Бесплатный фрагмент - Фуре Ко

Пролог

Моя история может быть, покажется вам обыденной, хотя что сейчас можно назвать обыденным? Меня зовут Джеймс Гартен, и я хочу поделиться с вами этой историей. Не историей героя или гения, не избранного спасителя человечества. Историей обычного человека, вроде вас. Человека, который пил слишком крепкий кофе по утрам, проклинал пробки и мечтал о долгом отпуске где-нибудь без интернета. Человека, для которого самыми страшными новостями были падение биржи или скандал с политиком. Я был одним из миллионов винтиков в огромной, шумной, вечно спешащей машине под названием Цивилизация. Просыпался, работал, смотрел сериалы, ходил в бар по пятницам. Планировал будущее, которое казалось таким предсказуемым, как расписание автобуса. Будущее, где главными рисками были кредит под проценты или простуда в неподходящий момент. Но эта машина… она сломалась. Не заглохла, не поехала медленнее. Она взорвалась. И винтики разлетелись во все стороны, превратившись в осколки, которыми теперь можно порезаться до смерти. Я помню тот день. Нет, не день ноль, когда все началось — он приполз, как ядовитая змея под крыльцо, замаскированный под странные новости из глухих уголков мира, под панические слухи и отрывочные кадры в соцсетях, которые все спешили назвать фейком. Я помню день, когда иллюзия рухнула окончательно. День, когда моя обыденность треснула, как тонкий лед под ногами, и я провалился в ледяную, зловонную бездну нового мира. Мира, где законы биологии, морали и простого выживания переписывались кровью и гнилью. Помню запах. Боже, этот запах! Сладковато-приторный, как испорченное мясо, смешанный с медным привкусом крови и какой-то невыносимой химической вонью. Он висел в воздухе, пропитывал одежду, въедался в легкие. И звуки… Раньше это был гул города: гудки машин, разговоры, музыка из окон. Теперь — вой сирен, сливающийся в одну непрерывную ноту отчаяния, далекие (и не очень) крики, лязг металла, глухие удары… и этот мерзкий, влажный хрип, доносящийся из темных подворотен. Хрип, от которого стынет кровь и сжимается желудок. Я сижу сейчас в этом укрытии, слушая, как что-то тяжело волочится по асфальту снаружи, и пытаюсь собрать в голове осколки того, что было. Как мы могли не заметить? Как могли не поверить? И главное… как нам выжить в этом кошмаре, где вчерашний сосед, коллега, друг — может быть тем, кто сегодня захочет разорвать тебе лицо? Моя история — не учебник по выживанию. Не героическая сага. Это просто… правда. Моя правда. Правда человека, который вдруг понял, что все, что он знал, все, во что верил, превратилось в пыль. А на ее месте осталось только одно: Беги. Или умри.

Или стань одним из них.

Мир, который я знал, мертв. И теперь весь мир — это одно большое, гниющее кладбище, по которому бродят неупокоенные. Начинается моя история. История конца всего. Или, может быть, начало только самого страшного…

Глава 1

Пыль.

Не та едкая, серая пыль руин, которой пропитан мой мир сейчас. А другая — тонкая, золотистая, танцующая в лучах калифорнийского солнца, что пробивалось сквозь щели в мои дешевые пластиковые окна. Она оседала на краю старого дубового комода, подаренного кем-то из родни, чье имя я уже смутно помню, и на экране ноутбука, который я вчера забыл закрыть. Просыпаться под вой сирен или этот… хрип стало привычкой. Но тогда, всего неделю назад, мой будильник был самым громким звуком в моей маленькой квартирке в Сильвер-Лейк.

Бззззз! Бззззз!

Я вырубил его сонным движением руки, задев пустую пивную бутылку, стоявшую на тумбочке как памятник вчерашнему «расслабленному» вечеру перед телевизором. Она с глухим стуком покатилась по линолеуму, но не разбилась. Повезло. Вставать пришлось через силу. Пять с половиной часов сна — мой стандартный минимум в будни. Тело ворчало, голова была тяжелой, как после легкого похмелья, хотя пива было всего два. Просто возраст, Джеймс, просто возраст, — мысленно буркнул я себе, вытягиваясь так, что кости затрещали. Пахло квартирой. Не плохо, не хорошо. Просто… жизнью одинокого тридцатипятилетнего мужчины: нотами вчерашнего ужина (паста с тунцом из банки, если быть точным), пылью, дешевым освежителем воздуха с ароматом «Океанский бриз», который больше напоминал химическую атаку, и легким запахом немытой чашки в раковине. Я прошел по узкому коридорчику, минуя стопку нераспечатанной почты (счета, реклама, еще счета) и натыкаясь взглядом на постер какого-то забытого инди-фильма, криво висящего на стене. Ванная была крошечной, зеркало над раковиной — мутным от брызг и известкового налета. Я уставился на свое отражение: темные круги под глазами, щетина, которая уже делала лицо неопрятным, мокрые от сна темные волосы, торчащие в разные стороны. Джеймс Гартен — менеджер среднего звена в не самой захватывающей логистической компании. Лицо толпы. Ничем не примечательное. Идеально для того мира. Кофе. Священный ритуал. Старая капельная кофеварка, подаренная на новоселье лет пять назад, зашипела и заурчала, наполняя маленькую кухню терпким, бодрящим ароматом. Пока она работала, я механически включил телевизор на кухне. Утренние новости. Улыбающиеся ведущие. Спортивные сводки. Скандал с каким-то конгрессменом. Где-то далеко, в конце блока, мельком — пара секунд кадров: какие-то беспорядки в порту какого-то африканского города, название которого я не расслышал. Полицейские в щитах, толпа, дым. Ведущий что-то бодро сказал про «локальные трудности» и «принятие мер». Я зевнул, наливая себе большую кружку черного кофе. Еще одна проблема где-то там, на другом краю земли. Ничего нового под солнцем. Я добавил сахар — четыре ложки, вопреки всем рекомендациям диетологов. Сегодня точно был день, когда нужно баловать себя. Душ был коротким и функциональным. Горячая вода — редкая роскошь в моем старом доме. Я оделся на автомате: дешевые, но чистые темные брюки, белая рубашка (немного мятая, но прогладить ее означало опоздать), пиджак. Галстук? Нет, у нас в офисе «бизнес-кэжуал» трактовали очень широко. Главное — не шорты. Я закинул ноутбук в потертый рюкзак, сунул туда же бутерброд с арахисовым маслом (мой стандартный завтрак на бегу), ключи, кошелек. Последний взгляд на квартиру: хаос, который я называл домом. Убираться в выходные. Обязательно. Улица встретила меня стеной теплого, чуть спертого воздуха и гулом пробуждающегося Лос-Анджелеса. Мой район, Сильвер-Лейк, уже проснулся. Где-то завелась машина, захлопнулась дверь, кто-то крикнул приветствие через улицу. Пахло выхлопами, жареным кофе из кофейни на углу (гораздо более ароматным, чем мой домашний), и пылью — всегда пылью. Я направился к своей старой Хонде Сивик, терпеливо ждавшей у тротуара под слоем той же вездесущей пыли и пыльцой какого-то цветущего дерева. Последняя неделя мая. Казалось, сама планета, кажется, вздохнула с облегчением, что весна позади. Никаких предчувствий. Только мысль о том, что кондиционер в машине опять дует еле-еле. Дорога на работу в центр была, как всегда, адом. 101-е шоссе — река из металла и стекла, медленно текущая между бетонными берегами. Я влился в поток, включил радио. Там играли какую-то залихватскую поп-музыку, совершенно не соответствующую моему утреннему настроению. Я переключил на новостную волну. Опять что-то про тот порт в Африке. «Беспорядки усиливаются… сообщения о случаях необъяснимой агрессии… власти вводят карантинную зону… эксперты предполагают возможное действие нового наркотика или вируса…» Голос диктора звучал отстраненно-деловито. Я выслушал пару минут, покрутил ручку громкости вниз. Ерунда какая-то. Очередная страшилка для поднятия рейтингов. Слишком много их было в последнее время. Грипп-убийца. Птичий грипп. Свиной грипп. Все как-то рассосалось. Рассосется и это. Я переключился обратно на музыку, громче, чтобы заглушить гудки нетерпеливых водителей и собственные мысли о предстоящем дне. Парковка возле офисного здания на Уилшире — отдельный квест. Я, как обычно, десять минут кружил по уровням, пока не нашел место, где моя Хонда едва втиснулась между гигантским пикапом и новеньким BMW. Лифт до 15-го этажа был набит людьми, пахнущими дорогим парфюмом, кофе и утренней усталостью. Вежливое молчание, взгляды, уткнутые в телефоны. Я поймал свое отражение в полированной стали дверей — все тот же немного помятый, ничем не примечательный Джеймс Гартен. Часть механизма. Офис открытого типа встретил меня привычным гулом голосов, стуком клавиатур, жужжанием принтеров и запахом… офиса. Пыль, пластик, бумага, остатки чьего-то завтрака. Моя кабинка — одна из десятков, аккуратных клеток с невысокими перегородками. Я сбросил рюкзак, сел в кресло, которое уже давно требовало замены, и включил компьютер. На мониторе загружалась система, а я машинально потянулся за кружкой, чтобы налить кофе из общего кулера. Оно было таким же жидким и невкусным, как всегда.

— Гартен! — раздался резкий голос за спиной. Моя начальница, Тэмми, «Торнадо Тэмми», как мы ее называли за спиной, уже неслась по проходу, размахивая планшетом. — Отчет по вчерашним поставкам в Сан-Диего! Клиент нервничает! Где отчет?

— Доброе утро, Тэмми, — пробормотал я, делая глоток кофе. — Заканчиваю сводить данные. Через полчаса будет готов. — Через двадцать минут! — бросила она через плечо, уже исчезая в своем стеклянном «аквариуме». — И взгляни на эти аномалии по Чикаго! Что там творится? Транспортники ссылаются на какие-то «локальные перебои»!

Я вздохнул. Сан-Диего, Чикаго… Мир бизнеса, мир логистики, мир, где главными катастрофами были просроченные поставки и недовольные клиенты. Я открыл таблицы, погрузившись в мир цифр, графиков, e-mail переписок. Коллеги шутили, сплетничали о выходных, кто-то говорил о тех самых новостях из Африки с пренебрежительным смешком: «Очередной конец света? Да бросьте, медиа раздувают!». Я кивал, соглашаясь. Что еще можно было делать? Работать. Жить. Планировать, может быть, на эти выходные съездить на пляж в Санта-Монику. Поймать последние лучи «нормального» калифорнийского солнца. Если бы я знал, что это солнце скоро станет разъедать глаза над пустынными улицами, а слово «аномалия» приобретет совсем другой, жуткий смысл… Если бы я знал, что эта скучная рутина, этот пыльный офис, этот запах дешевого кофе — это последние крупицы рая, которые я так легкомысленно просыпал сквозь пальцы, как ту самую утреннюю пыль на комоде. Всего неделя. Семь дней до того, как мир содрогнется. До того, как «локальные перебои» станут нашим вечным состоянием. До дня ноль.

***

Цифры. Колонки. Сводные таблицы. Монитор мерцал тусклым светом, от которого к концу часа начинало рябить в глазах. Сан-Диего. Номера контейнеров, время прибытия, время разгрузки, отклонения от графика — все это сливалось в монотонную какофонию данных. Я вбивал последние поправки, чувствуя, как напряжение копится в основании черепа. Каждый клик мыши отдавался легкой болью в запястье — вечный спутник офисного планктона.

Тэмми требовала отчет через двадцать минут. У меня было девятнадцать. Последний взгляд на экран. Все ли сходится? Логистика — это как гигантский пазл, где одна потерянная деталька может обрушить всю картину. Или, в нашем случае, вызвать истерику у клиента и очередной разнос от Торнадо. Я проверил ключевые показатели: задержка по складу №3: 4 часа. Причина в системе — «локальная перегрузка терминала». Стандартная отписка. Ничего необычного. Хотя… в последние пару дней таких «локальных перегрузок» по стране, особенно в крупных хабах, стало чуть больше обычного. Но статистическая погрешность, наверное. Или сезонный всплеск. Я отмахнулся от мысли, как от назойливой мухи. Готово. Сохранить. Назвать файл по дурацкому корпоративному стандарту: «SD_Log_Rep_Q2WK4_Garten_J_vFINAL» — потому что предыдущие три версии почему-то не были достаточно «законченными». Открыл почту. Выбрал адрес Тэмми, адрес клиентского менеджера, адрес операционного отдела в Сан-Диего. Прикрепил файл. Пальцы привычно выстукали стандартный текст:

«Уважаемые коллеги, направляю актуальный отчет по поставкам в СД за вчерашний день. Основные отклонения связаны с локальной перегрузкой терминала №3 (задержка 4ч). Ожидается нормализация к концу рабочего дня. Готов ответить на вопросы. С уважением, Джеймс Гартен».

Я замер на секунду перед кнопкой «Отправить». Всегда этот миг небольшой неуверенности. Не забыл ли что? Не ошибся ли в цифре? Не прикрепил ли случайно вчерашнюю версию? Старая привычка перепроверять себя, выработанная годами под пристальным взглядом Тэмми. Вдох. Выдох. Щелчок. Электронное письмо унеслось в недра корпоративной сети. Словно гиря свалилась с плеч. Ну, не гиря, скорее небольшой, но неприятный груз. Теперь можно было сделать глоток того самого жидкого, уже остывшего кофе из кружки. Оно было горьким и безвкусным одновременно.

— Сдал? — раздался голос из соседней кабинки. Это был Карл, такой же координатор, мой негласный «сосед» по офисной тюрьме. Его лицо, немного обрюзгшее от постоянного недосыпа, выглянуло из-за перегородки.

— Сдал, — кивнул я, смакуя хоть и плохой, но все же кофе. — Тэмми в бешенстве из-за задержки в четыре часа.

— Ага, — фыркнул Карл, понизив голос. — У меня тут по Чикаго вообще веселуха. Транспортники там что-то ворчат про «внутренние беспорядки» и «ограничение передвижения». Типа, грузовик не может выехать со склада. Говорят, полиция какие-то районы перекрыла. Полный бред.

Я нахмурился. «Беспорядки»? «Ограничение передвижения»? Звучало уже серьезнее, чем «локальная перегрузка». Я вспомнил утренние новости, те мельком упомянутые беспорядки в Африке. Странное совпадение.

— Что за беспорядки? — спросил я, стараясь звучать просто заинтересованно, а не встревоженно.

— Да хрен их знает, — пожал плечами Карл. — Говорят, какая-то массовая драка или бунт в индустриальной зоне. Люди вели себя неадекватно, агрессивно. Копы все оцепили. Интернет в том районе, говорят, тупит. Странно все это. — Он понизил голос до шепота. — Слышал, в Нью-Йорке в метро тоже что-то было? Какой-то мужик кого-то укусил, как зверь, представляешь? Полиция скрутила. В новостях — тишина, но в твиттере уже мемасики лепят про зомби. — Он усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то неуверенное.

Зомби.

Слово повисло в воздухе между нашими кабинками, смешное и нелепое в этой обстановке флуоресцентных ламп и стука клавиатур. Карл явно сказал это для шутки, чтобы снять напряжение. Но оно почему-то не казалось смешным. Всплыли в памяти те самые обрывочные кадры из Африки, которые я видел утром: нечеткие фигуры, дергающиеся движения, что-то темное на лицах… и крики. Много криков.

— Бред какой-то, — сказал я, больше для себя, чем для Карла, стараясь отогнать навязчивые мысли. — Наверное, наркотики новые. Или массовая истерия. Бывает же. — Я сделал еще один глоток кофе. Оно казалось еще более противным.

— Ну да, — согласился Карл, уже возвращаясь к своему монитору. — Просто сегодня особенно много таких «аномалий» по стране. Как будто все сразу с цепи сорвались. Ладно, надо свой чикагский кошмар разгребать. Тэмми и на меня уже косо смотрит.

Я остался один со своими мыслями. Попытался сосредоточиться на следующей задаче — проверке инвойсов. Но цифры плясали перед глазами. «Локальная перегрузка»… «Внутренние беспорядки»… «Ограничение передвижения»… «Агрессивное поведение»… «Укусил как зверь»… И поверх всего — глупое, нелепое слово «зомби», которое Карл бросил шутя, но которое теперь засело в голове, как заноза. Я украдкой открыл вкладку браузера. Зашел на пару новостных агрегаторов. Главные новости — политика, спорт, светская хроника. Прокрутил вниз. В разделе «Происшествия» — ДТП, ограбления, пожар в старом доме. Ничего про Чикаго. Ничего про Нью-Йорк. Ничего про массовые беспорядки с неадекватной агрессией. Зашел в Твиттер. #Чикаго. Прокрутил ленту. Много обычного городского трэша, жалоб на погоду, рекламы. Но промелькнуло несколько твитов:

«Чет в центре запах гари и сирены орали полчаса назад. Что происходит? #Чикаго»

«Друг работает на складе возле порта. Пишет, что вокруг полицейские кордоны, никого не пускают и не выпускают. Говорит, внутри что-то серьезное, но молчок. #странно»

«Видела карету скорой, мчащуюся без огней и сирен. Странно. #ЛосАнджелес #СтранныеДни» И да, пара мемов с шагающими зомби и подписью «Когда понедельник» или «Чикаго после выходных». Ничего конкретного. Ничего подтвержденного. Океан шума, в котором тонули отдельные тревожные сигналы.

Вжжжж!

Вибрация телефона в кармане заставила меня вздрогнуть. Сообщение. Тэмми.

«Отчет принят. По Чикаго — разберись. Найди контакт в местной логистике, выясни реальную причину „беспорядков“ и сроки возобновления работы. К 15:00 жду обновленную оценку задержек по региону. Не подведи».

Я вздохнул. Еще один «пожар». Чикаго. Город, который сейчас, возможно, был на грани… чего? Чего именно? И почему никто не говорит об этом открыто? Почему только слухи, обрывки, шепот в кулуарах? Я закрыл вкладку с Твиттером. Вернулся к инвойсам. Цифры снова поплыли перед глазами, но теперь сквозь них проступало что-то другое. Тревога. Смутная, неоформленная, но упорная. Как та золотистая пыль в моей квартире, которая оседала везде, несмотря на все усилия. Только эта пыль была другой. Темной. Зловещей. Она витала в воздухе новостей, в недомолвках транспортных компаний, в шутках коллег о зомби, которые вдруг перестали казаться смешными.

Моя история обыденна? Да. Безнадежно, удушающе обыденна. Даже сейчас, когда где-то там, в больших городах, на другом конце страны и на другом конце света, начиналось что-то невообразимое, моей главной заботой оставался отчет Тэмми по задержкам в Чикаго. Я должен был найти контакт. Выяснить «реальную причину». Оценить влияние на график поставок. Как будто мир не стоял на краю пропасти, а просто переживал очередные «локальные перебои». Я набрал номер телефона регионального менеджера нашей транспортной компании в Чикаго. Долгие гудки. Никто не брал трубку. Пробовал другой номер. Тот же результат. Третий номер — мобильный диспетчера. Занято. Я оставил сообщение в корпоративном чате, отправил пару нервных сообщений.

И ждал. Ждал ответа, который, как я начинал подозревать, мог вообще не прийти. Или прийти в таком форме, что моя обыденная жизнь, с ее отчетами, Тэмми и офисным кофе, покажется мне последним, уютным, невероятно далеким раем. Кондиционер в офисе гудел, пытаясь бороться с нарастающей жарой калифорнийского дня. Но мне вдруг стало холодно. Холодно от незнания. Холодно от предчувствия, что этот скучный отчет по Сан-Диего был, возможно, последней нормальной задачей в моей жизни. Последним рубежом обыденности перед тем, как рухнет все.

***

Тиканье цифровых часов на мониторе казалось невыносимо громким. 13:47. До дедлайна Тэмми по Чикаго — чуть больше часа. А у меня — ноль информации. Ни ответа на письма, ни звонков обратно. Мобильные номера наших контрагентов в Чикаго либо не отвечали, либо были недоступны. Корпоративный чат повис в тишине. Эта цифровая тишина была хуже крика. Она означала, что что-то действительно не так. Система дала сбой там, где обычно работала как швейцарские часы. Я нервно постукивал карандашом по краю стола, глядя на пустые поля в таблице, где должны были быть цифры по Чикаго. «Внутренние беспорядки». «Ограничение передвижения». Слова Карла вертелись в голове. И вдруг я вспомнил — утром он упоминал друга! Того самого, который работал на складе возле чикагского порта, откуда и пришли первые тревожные вести. Я резко развернулся в кресле. Карл сидел, уткнувшись в свой экран, но по его сгорбленной позе и тому, как он яростно стучал по клавиатуре, было видно — у него тоже не клеится.

— Карл, — позвал я тихо, стараясь не привлекать внимание Торнадо Тэмми, чей кабинет был в прямой видимости. — Ты говорил про друга в Чикаго?

Карл медленно оторвался от монитора. Его лицо было усталым и напряженным.

— А? Да, Майк. Работает на складе «Глобал Лоджистикс» как раз в той зоне, про которую говорят.

— Я не могу ни до кого достучаться, — признался я, понизив голос до шепота. — Ни транспортники, ни наши логисты не отвечают. Тэмми требует ответ к трем. Может… может, у тебя есть его мобильный? Просто позвонить, спросить… что там вообще происходит? Хоть что-то понять.

Карл нахмурился, колеблясь. Видно было, что он не в восторге от идеи тревожить друга посреди рабочего дня, да еще и на фоне этих непоняток.

— Не знаю, Джеймс, — пробормотал он. — Сам не пробовал с утра. Он вчера вечером писал, что их фактически заблокировали на территории склада, копы никого не выпускают. Говорил, что внутри какое-то… напряжение. Что люди нервные. — Карл взглянул на стеклянную стену кабинета Тэмми, та была поглощена разговором по телефону. — Ладно. Но если он занят или не возьмет… — Он нацарапал цифры на клочке стикера и сунул его мне через перегородку.

Я взял стикер. Бумага была слегка влажной от пота его ладони. Номер с чикагским кодом. Мой собственный телефон вдруг показался тяжелым и чужим. Я вышел из кабинки, стараясь двигаться как можно незаметнее, и направился к небольшому закутку у лифтов — там иногда курили, но сейчас было пусто. Там было чуть тише, хотя гул офиса все равно проникал сквозь стену. Я набрал номер. Долгие гудки. Раз. Два. Три. Сердце почему-то колотилось сильнее, чем должно было при обычном рабочем звонке. Четыре. Пять… Я уже собирался положить трубку, когда на том конце щелкнуло. Связь установилась, но была… странной. Не тишина, а какой-то глухой, отдаленный фон. Как будто микрофон был прикрыт, а вокруг шумело.

— Алло? — произнес я неуверенно. — Майк?

На том конце молчали несколько секунд. Потом раздалось дыхание — прерывистое, частое, почти как у человека, который только что пробежал стометровку.

— Кто… кто это? — голос был хриплым, сдавленным. Не просто усталым — измотанным до предела. И очень тихим, как будто человек боялся, что его услышат.

— Это Джеймс Гартен, — поспешно представился я. — Я коллега Карла, из Лос-Анджелеса. Карл дал твой номер… Мы пытаемся понять, что происходит у вас там. С транспортом, со складом… У нас задержки, информация не поступает…

— Карл… — голос Майка оборвался. Послышались какие-то приглушенные звуки на его конце — неразборчивые крики где-то вдалеке, металлический лязг. — Слушай… здесь… здесь кошмар, — он выдохнул слово с такой силой отчаяния, что у меня похолодело внутри. — Нас закрыли. Копы… они не справляются. Это не беспорядки…

Он замолчал, дыхание снова участилось.

— Не беспорядки? — спросил я, прижимая телефон к уху, стараясь расслышать каждое слово сквозь плохую связь и далекий шум. — Что происходит, Майк?

— Люди… — он снова умолк, и в тишине я услышал отчетливый, леденящий душу звук — короткий, пронзительный крик, оборвавшийся так же внезапно, как и начался. Где-то совсем недалеко от Майка. Он всхлипнул в трубку. — Люди… они сходят с ума. Агрессивные. Их не остановить. Кричат что-то бессвязное… а потом… потом нападают. Кусаются, царапаются… как звери. А те, кого они кусают… — голос его сорвался. — Ох, че…!

На том конце раздался громкий удар — как будто что-то тяжелое упало или врезалось в дверь. Майк вскрикнул — коротко, испуганно.

— Майк! Ты где? Что случилось? — закричал я в трубку, забыв о том, что нахожусь в офисе.

— Скла… склад Б, подсобка… — его голос дрожал, слова путались. — Они ломятся… дверь не выдержит… Охранник… он… он их впустил, думал помочь, а они… они его… АААА! ОТСТАНЬ! ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ! — Его крик превратился в нечленораздельный вопль ужаса. Послышались дикие, животные рычащие звуки — не от Майка. Грохот. Еще один удар. Звон разбитого стекла. И потом — самый страшный звук. Нечеловеческий, протяжный стон, переходящий в хриплый вой. Совсем близко. И еще один… и еще… Они заполняли пространство вокруг.

— МАЙК! ОТВЕТЬ! — я орал в трубку, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

В ответ — только эти ужасающие звуки: рычание, хрипы, удары, треск ломаемого дерева или металла, и тот самый леденящий душу вой. Может, это был просто вой сирен, искаженный плохой связью? Но сирены не выли… И не было слышно выстрелов. Только примитивные, животные звуки насилия. И вдруг — резкий, оглушительный треск. Как будто телефон уронили или… разбили. Связь не прервалась сразу. Еще пару секунд я слышал этот кошмарный фон: рычание, хрипы, какие-то влажные, чавкающие звуки, от которых кровь стыла в жилах. И еще один звук — короткий, слабый стон, который мог принадлежать Майку. Или кому-то другому. Потом — резкий, высокий писк. И тишина. Мертвая тишина в трубке. Связь прервалась. Я стоял в закутке у лифтов, прижав к уху безмолвный телефон. Мои пальцы коченели. В ушах все еще стояли эти звуки: крик Майка, тот нечеловеческий вой, чавкающие звуки… Я чувствовал тошнотворный привкус страха во рту. Мой взгляд упал на стикер с номером Майка в моей дрожащей руке. Бумага была смята в мокрый от пота комок.

«Люди сходят с ума… Агрессивные… Их не остановить… Кусаются… Как звери… Те, кого кусают…»

Картина складывалась в жуткую, невозможную мозаику. Это было не «локальное волнение». Не «массовая драка». Не действие наркотиков, как я пытался себя убедить. Что-то другое. Что-то страшное, неконтролируемое, что уже вырвалось за пределы какого-то африканского порта и теперь бушевало в сердце Америки. И оно не просто «где-то там». Оно было здесь, в трубке телефона. Оно дышало, рычало и… ело. Я медленно вернулся к своей кабинке. Карл тут же обернулся, его лицо было бледным.

— Ну? — спросил он сдавленно. — Дозвонился? Что Майк сказал?

Я посмотрел на него. Что я мог сказать? Как описать то, что услышал? Как передать этот ужас, который не имел рационального объяснения? «Твой друг, возможно, только что был растерзан безумными каннибалами в подсобке склада Б»?

— Связь… была плохая, — выдавил я, опускаясь в кресло. Голос звучал чужим. — Он что-то говорил про то, что их заблокировали… Про какую-то агрессию… Потом связь прервалась. Резко.

— Агрессию? — Карл нахмурился. — Какую? Что он сказал конкретно?

— Он был напуган, Карл, — сказал я, глядя прямо на него, стараясь вложить в слова весь непередаваемый ужас того звонка. — Очень напуган. Кричал, чтобы кто-то отстал… Потом были крики… и странные звуки. Очень… плохие звуки. — Я замолчал, не в силах подобрать слов. Как описать неописуемое?

— Боже… — прошептал он, отворачиваясь к своему монитору. Но он уже не видел цифр. Его руки слегка дрожали.

Я посмотрел на часы. 14:03. До отчета Тэмми оставалось меньше часа. Монитор все так же требовал цифр по Чикаго. Но теперь эти цифры казались абсолютно бессмысленными. Как и отчеты, и поставки, и сам этот офис с его флуоресцентным светом и запахом дешевого кофе. Я сидел, уставившись в экран, но вместо таблиц видел подсобку склада Б где-то в Чикаго. Слышал тот вой. Чувствовал запах страха Майка сквозь плохую связь. Мир за окном, залитый калифорнийским солнцем, вдруг стал казаться хрупкой декорацией. И где-то из-под нее, из щелей в реальности, уже выползало что-то темное, голодное и непостижимое. Что я напишу Тэмми?

«Уважаемая Тэмми, в связи с неконтролируемой вспышкой людской агрессии в районе чикагского порта, ожидаются значительные задержки по всем поставкам. Сроки нормализации неизвестны. Возможно, никогда»?

Я сглотнул ком в горле. Мои пальцы зависли над клавиатурой. Обыденность требовала отчета. А реальность, настоящая, жуткая реальность, только что прорвавшаяся в мою жизнь через телефонную трубку, кричала о чем-то совершенно ином. О начале чего-то невообразимого. Кондиционер все так же гудел, но воздух в офисе стал тяжелым, спертым. Тишина между кабинками, обычно заполненная стуком клавиатур и негромкими разговорами, теперь казалась зловещей. Я чувствовал на себе взгляд Карла — растерянный, испуганный. Мы больше не перебрасывались шутками. Мы молчали. И в этой тишине звуки того звонка — крики, рычание, тот последний жуткий стон — звучали в моей голове громче любого офисного шума. Мне нужно было что-то написать Тэмми. Но единственные слова, которые крутились в голове, были слова Майка, вырванные из контекста:

«Здесь кошмар».

***

14:18. Цифры на мониторе плясали перед глазами, сливаясь в бессмысленный серый фон. Таблица по Чикаго оставалась пустой, как мои мысли после того звонка. Звуки — рычание, хрипы, тот последний стон Майка — эхом отдавались в черепе, заглушая гул офиса. Я чувствовал липкий холод пота на спине, ладони были влажными, несмотря на прохладу от кондиционера. Тэмми требовала ответа. Игнорировать ее было нельзя. Торнадо не прощала проваленных дедлайнов. Но что я мог ей сказать? Правду? Ту самую, от которой стыла кровь?

«Тэмми, только что говорил с человеком в Чикаго. Его, вероятно, съели живьем в подсобке склада. Поэтому цифр нет»?

Нет. Так нельзя. Меня сочтут сумасшедшим. Или паникером. Или тем и другим сразу. Карл украдкой поглядывал на меня из-за перегородки, его лицо все еще был бледным. Он тоже слышал мою сторону разговора. Он знал, что там что-то чудовищное. Но даже он, казалось, не готов был принять масштаб. Его взгляд говорил: «Скажи ей что-нибудь. Что угодно. Но не это».

Я глубоко вдохнул, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли. Нужны были слова. Слова из старого мира, которые могли хоть как-то описать новый, чудовищный. Слова, которые Тэмми могла бы понять и принять. Слова, не вызывающие немедленного вызова службы психологической помощи. «Критическая ситуация с безопасностью». Да, это звучало официально. Страшно, но в рамках приемлемого. «Полная потеря связи с объектом». Факт. «Сообщения о массовых беспорядках с применением крайнего насилия». Тоже факт, хотя и смягченный. «Временная невозможность оценки ситуации и сроков». Абсолютная правда. «Рекомендую приостановить все операции с регионом до выяснения обстоятельств». Вот это было уже смело. Но необходимо. Я нацарапал эти пункты на чистом листе бумаги — опора для дрожащих мыслей. Мои пальцы не слушались, буквы выходили корявыми. Каждое слово казалось предательством по отношению к тому, что я действительно слышал. Оно стирало крики Майка, заменяя их сухими бюрократическими терминами. Но другого выхода не было. Мир Тэмми говорил на этом языке. Я поднялся. Ноги были ватными. Проход между кабинками внезапно показался очень длинным. Каждый шаг отдавался гулко в моих ушах. Я чувствовал взгляды коллег, погруженных в свои мониторы — Сьюзан печатала отчет, Дэйв спорил по телефону о спецификациях, кто-то смеялся у кофемашины. Обычный рабочий день. Они не знали. Они не слышали тот ад в трубке. Их мир еще существовал. Мой — уже трещал по швам. Дверь кабинета Тэмми была открыта. Она сидела за своим огромным стеклянным столом, уткнувшись в монитор, ее лицо было напряжено в привычной гримасе концентрации и легкого раздражения. Я постучал костяшками пальцев в дверной косяк. Звук получился слабым, неуверенным.

— Джеймс? — она подняла взгляд, брови сведены к переносице. — Отчет по Чикаго? У меня совещание через сорок минут, мне нужны цифры.

Ее тон был резким, деловым. В нем не было ни тени тревоги, только привычное нетерпение. Этот контраст между ее озабоченностью графиком поставок и той бездной ужаса, которую я только что ощутил, был почти невыносим.

— Тэмми, — начал я, входя и закрывая за собой дверь не до конца. Воздух в кабинете был прохладнее, но не приносил облегчения. — Ситуация… ситуация в Чикаго крайне сложная. Я не смог получить точных данных.

— Крайне сложная? — она откинулась на спинку кресла, скрестив руки. Ее взгляд стал оценивающим, подозрительным. — Что это значит, Джеймс? «Локальные перебои» уже прошли? Карл говорил что-то про беспорядки.

Я почувствовал, как комок подкатывает к горлу. Карл. Он знал. Его имя прозвучало как обвинение. Я посмотрел на свои записи, на те жалкие, причесанные фразы.

— Связь с нашими контрагентами в Чикаго полностью потеряна, — сказал я, стараясь говорить ровно, глядя ей в глаза. — Мобильные телефоны не отвечают или недоступны. Корпоративные каналы молчат. Я… я попытался связаться через сторонний источник, человека, работающего на месте, на складе в зоне инцидента.

Тэмми нахмурилась сильнее.

— И?

Я сделал паузу, собираясь с духом. Как передать панику Майка, не вызвав панику здесь?

— Связь была очень плохая. Но он подтвердил, что район вокруг склада оцеплен полицией. Никого не впускают и не выпускают. Он… он говорил о серьезных беспорядках внутри. Очень серьезных. С применением… крайнего насилия. — Я вынул смятый стикер с номером Майка. — Звонок прервался внезапно. На фоне были слышны… крики. Много криков. И… и странные звуки. Очень тревожные.

Я не решился сказать «рычание» или «чавканье». «Странные звуки» — это был мой предел.

Тэмми помолчала несколько секунд, ее пальцы постукивали по стеклянной столешнице. Ее лицо не выражало страха. Скорее раздражение, смешанное с недоверием.

— Крайнее насилие. Странные звуки. Крики. — Она повторила мои слова с ледяной четкостью. — И это все, Джеймс? Никакой конкретики? Ни цифр? Ни сроков? Ни четкого понимания масштаба этих… «беспорядков»? Что это, бунт? Террористический акт? Массовая драка футбольных фанатов?

Ее сарказм был как пощечина. Она не верила. Или не хотела верить. Для нее это была очередная помеха в работе, которую нужно было устранить, а не признак конца света.

— Тэмми, — я наклонился вперед, опираясь руками о край стола, стараясь вложить в голос всю серьезность, которую мог. — Я слышал это. Этот человек… его звали Майк… он был в ужасе. Настоящем, животном ужасе. Он кричал, чтобы кто-то отстал… Потом связь прервалась. Это не похоже на обычные беспорядки. Это что-то… другое. Что-то неконтролируемое. Я… я настоятельно рекомендую приостановить все операции с Чикаго. И, возможно, с другими крупными хабами, где сегодня были аномалии. Пока мы не поймем, что происходит.

Тэмми взглянула на меня долгим, испытующим взглядом. Ее глаза сканировали мое лицо, ища признаки паники, истерии или, что хуже всего, некомпетентности. Я видел, как в ее голове крутятся шестеренки: «Гартен всегда был адекватен… но сейчас он выглядит помятым, бледным… Может, переутомился? Стресс? Или этот его источник — ненадежный тип, накрутивший его?»

— Приостановить операции, — она произнесла медленно, с явным неодобрением. — Джеймс, ты понимаешь, что это значит? Срыв контрактов. Штрафы. Потеря клиентов. Миллионы долларов убытков. Из-за каких-то неподтвержденных слухов о «странных звуках»?

— Это не слухи! — вырвалось у меня громче, чем я планировал. Я видел, как Карл замер у своей кабинки, услышав мой возглас. — Я слышал это! Там люди… они… — Я запнулся. Сказать «кусаются как звери»? «Нападают друг на друга»?

— Люди что, Джеймс? — Тэмми подняла бровь, ее тон стал опасным. — Люди ведут себя неадекватно? Это случается. Особенно в стрессовых ситуациях. Может, там утечка газа? Или, как говорят в новостях, действие какого-то наркотика? Полиция разберется. Наша задача — обеспечить выполнение обязательств перед клиентами. Или найти способ их выполнить, несмотря на «аномалии».

Она подчеркнула последнее слово, явно намекая на мои предыдущие попытки списать все на статистическую погрешность. Ирония ситуации была горькой.

— Но как я могу оценить влияние, если нет связи? Если нет информации? — спросил я, чувствуя, как слабеют мои аргументы под напором ее прагматизма и неверия.

— Найди способ, — отрезала Тэмми. Ее взгляд снова приковался к монитору. Разговор был окончен. — Используй последние доступные данные. Экстраполируй. Предположи худший сценарий в рамках разумного. Но мне нужны цифры к трем, Джеймс. Цифры. Не страшилки. — Она сделала жест рукой, отпуская меня. — И пришли мне контакты этого твоего… источника. Майка. Я попробую через корпоративные каналы дозвониться или получить комментарий от их руководства. Может, они знают больше.

Она уже отвернулась, погружаясь в свои документы. Мир бизнеса, мир цифр и графиков, вновь поглотил ее, как непроницаемый кокон. Мои слова о криках и странных звуках разбились об этот кокон, не оставив и царапины. Я стоял посреди ее кабинета, чувствуя себя идиотом. И предателем. Предателем Майка, чьи последние крики я только что превратил в «неподтвержденные слухи». Предателем самого себя, своей собственной паники, которую не смог донести.

— Хорошо, Тэмми, — пробормотал я. — Будут цифры.

Я вышел, оставив дверь приоткрытой. Возвращаясь к своей кабинке, я чувствовал на себе взгляды. Карл смотрел с немым вопросом. Сьюзан бросила любопытный взгляд. Дэйв даже не отвлекся от своего звонка. Мир продолжал вращаться.

Я сел за стол. Монитор все так же показывал пустую таблицу по Чикаго. «Предположи худший сценарий в рамках разумного», — сказала Тэмми. Что было «разумным» в мире, где люди, возможно, начали пожирать друг друга? Как экстраполировать задержки на основе звуков каннибализма? Я машинально открыл последний доступный отчет по чикагскому хабу. Цифры. Графики. Все зеленое, стабильное. Мир, которого больше не существовало. Я начал вбивать цифры, увеличивая задержки в разы, добавляя красные маркеры «Критично». Мои пальцы двигались автоматически, пока разум был где-то далеко. В Чикаго. На складе Б. В подсобке, где оборвался крик Майка. Я отправил Тэмми фальшивый отчет и контакт Майка, зная, что дозвониться туда больше невозможно. Зная, что цифры — ложь. Зная, что «разумный худший сценарий» был смехотворно оптимистичным. Кондиционер гудел. Клавиатуры стучали. Телефоны звонили. Офис жил своей жизнью. Но для меня его звуки теперь заглушались другим шумом — нарастающим гулом приближающегося апокалипсиса, который начался не с рева взрывов, а с хриплого дыхания в телефонной трубке и равнодушного щелчка клавиш, вбивающих лживые цифры в отчет о конце света.

***

Щелчок.

Звук отправки электронного письма с фальшивыми цифрами по Чикаго прозвучал как приговор. Я отправил Тэмми и контакт Майка, зная, что это пустая формальность. Мгновение спустя в моем почтовом ящике появился новое сообщение. От Тэмми.

Тема: «Отчет по Чикаго».

Сердце екнуло. Я открыл его, ожидая новой порции сарказма или требований переделать.

«Джеймс, цифры приняты. Спасибо. Крайне пессимистичный сценарий, но в текущей ситуации, видимо, реалистичный. Продолжайте мониторить ситуацию. Постарайтесь наладить связь с контрагентами завтра первым делом. И держите меня в курсе по поводу этого источника — Майка. Если узнаете что-то новое — сразу пишите».

Я прочитал письмо дважды. Спасибо. Она поблагодарила меня за отчет, основанный на кошмаре, который я слышал в трубке. За цифры, вырванные из воздуха отчаяния. Она приняла ложь за реалистичный пессимизм. Эта банальная благодарность, эта абсолютная неспособность понять суть происходящего, была почти страшнее криков Майка. Система проглотила ужас, переварила его в строки таблицы и деловое спасибо. И двигалась дальше. Рабочий день подошел к концу с леденящим душу спокойствием. Люди выключали компьютеры, шутили о планах на вечер, обсуждали, куда пойти выпить. Карл избегал моего взгляда, быстро собравшись и уйдя, не попрощавшись. Его лицо было каменным. Я оставался одним из последних, сидя в своей кабинке и уставившись в темный экран монитора, где отражалось мое собственное бледное, растерянное лицо. Гул офиса сменился тишиной, прерываемой лишь далеким звонком уборщицы и жужжанием потухающих серверов.

Дорога домой была сюрреалистичной. Вечерний Лос-Анджелес дышал теплом и жизнью. Закат окрашивал небо в нежные оттенки розового и оранжевого. Люди спешили по своим делам: кто-то в спортзал, кто-то на свидание, кто-то просто домой, к семье и ужину. Музыка лилась из машин, смех доносился с открытых террас кафе. Этот мир — яркий, шумный, самоуверенный — казался теперь хрупкой картинкой, нарисованной на тонком льду. И где-то внизу, под этим льдом, уже копошилось нечто темное и голодное, готовое прорваться наружу. Я заперся в своей квартире. Знакомый запах пыли, немытой посуды и старой мебели, обычно такой нейтральный, теперь казался запахом тления. Запахом конца. Я не стал включать свет. Сумерки сгущались в комнате, превращая знакомые очертания в зловещие тени. Единственным источником света стал экран ноутбука, брошенный вчера на диване. Я рухнул на диван, открыл крышку. Синий свет экрана резал глаза. Первым делом — новости. Крупные порталы. Ничего. Главные новости — политические скандалы, успехи местной баскетбольной команды, прогноз погоды на завтра (солнечно, +25). Ни слова о Чикаго. Ни намека на внутренние беспорядки или ограничение передвижения. Как будто города с таким названием не существовало. Соцсети. Твиттер. #Чикаго. Я вбил хэштег с дрожащими пальцами. Лента обновилась. Но что-то было не так. Утром еще мелькали тревожные, пусть и расплывчатые, твиты. Теперь… Теперь лента была удивительно чистой. Много обычного городского трэша, рекламы, мемов (но уже без зомби-подтекста). Пара твитов о пробках, пара — о предстоящем концерте. И все. Я начал копать глубже. Вспомнил конкретные аккаунты, которые утром ретвитнул или отметил как тревожные. Один — заблокирован. Сообщение: Аккаунт приостановлен за распространение непроверенной информации. Другой — пуст. Все твиты удалены. Третий — последний твит был 8 часов назад: «Ребята, тут такое творится, словами не передать! Надеюсь, скоро все уладят…».

И тишина. Я попробовал написать ему в личку. Сообщение не доставлялось. Аккаунт недоступен. Фейсбук. Группы по Чикаго. В крупных городских пабликах — тишина. Модераторы явно вычистили все тревожные посты. В маленьких, локальных группах — проблески. Пост от какой-то женщины в группе района возле порта: «Кто-нибудь знает, что случилось на складах? Муж не выходит на связь 5 часов, телефон не доступен. Полиция не комментирует». Под постом — пара комментариев: «У нас тоже сын там работает, молчит», «Говорят, какая-то авария, всех эвакуировали». Никаких подробностей. Никакой паники. Только тихая, сдержанная тревога родственников. Я зашел на реддит. Субреддит r/Chicago. Обычные темы: фото города, вопросы туристов, жалобы на мэрскую администрацию. Потом я нашел то, что искал: тред с невзрачным названием «Странные слухи сегодня?» Создан час назад. Всего несколько комментариев, глубоко в минусах по карме:

> User_Shadow23: «Чё за херня творится возле порта? Друг с фуры звонил, сказал копы в полном доспехе, никого не пускают, а оттуда крики доносились… нечеловеческие. Потом связь пропала.»

> Ответ: «Наркотики, чувак. Или хорроры пересмотрел. Расслабься.»

> User_SilentWitness: «Работаю в скорой. Сегодня несколько вызовов в тот район. Диспетчер говорил про „массовые инциденты с агрессивным поведением“. Код красный. Потом вызовы отменили. Связь с бригадами пропала. Что-то не так…»

> Ответ: «Источник: доверяй мне, бро. Иди спать.»

> User_PanicAtTheDisco (пост удален модератором): «ЭТО НАЧАЛОСЬ! ОНИ ЗДЕСЬ! УЕЗЖАЙТЕ ИЗ ГОРОДА ПОКА НЕ ПОЗДНО! СМОТРИТЕ ВИДЕО [ссылка удалена] — ТАМ ВИДНО КАК ОНИ…»

Ссылка была мертва. Видео удалено. Сам пост стерт. Модераторский комментарий: «Распространение паники и неподтвержденной информации недопустимо. Пост удален. Аккаунт забанен на 7 дней.»

Я обновил страницу. Тред исчез. Стерт полностью.

Отчаяние накатывало волной. Информационный вакуум. Цензура. Активное замалчивание. Все, что пробивалось наружу, стиралось, блокировалось, высмеивалось или тонуло в океане обыденности. Неподтвержденная информация. Паника. Наркотики. Массовая истерия. Я открыл YouTube. Поиск: «Чикаго порт сегодня». Видео с новостных каналов — репортажи про новые инвестиции в портовую инфраструктуру, снятые неделю назад. Любительские ролики — видосы с вечеринок, котики, туристические обзоры. Потом я нашел одно, залитое 3 часа назад с аккаунта-однодневки. Заголовок: «WTF Chicago???» Качество ужасное, снято на трясущуюся камеру телефона из окна высокого здания где-то вдалеке от порта. Видны столбы дыма в районе складов, проблески синих огней полицейских машин, перекрытые дороги. И главное — звук. Далекий, но узнаваемый. Непрерывный вой сирен, сливающийся в одну тональность. И под ним — другой звук. Глухой, нарастающий гул. Как рев толпы. Но не скандирующей, не кричащей лозунги. А… рычащей. Хриплой, нечеловеческой какофонией, которая даже сквозь плохой микрофон телефона обжигала душу. Видео прервалось на 45-й секунде. Аккаунт удален. Видео недоступно. Я откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. В ушах стоял тот рычащий гул с видео, смешиваясь с криками Майка из памяти. Темнота в комнате была теперь абсолютной, кроме мертвенного синего свечения экрана ноутбука. Он был пуст. Окно браузера сияло белизной поисковой строки. Все пути к информации были перекрыты, стерты, высмеяны. Я был один. Совершенно один в своей маленькой квартире посреди огромного, спящего города. С одним лишь знанием, выжженным в мозгу звуками насилия и смерти. Знанием, которое никто не хотел услышать. Знанием, которое не имело имени, только жуткие симптомы: агрессия, укусы… и последующее молчание. Я вышел на балкон. Ночь Лос-Анджелеса сияла миллионами огней. Гул машин на далекой трассе был похож на дыхание гигантского, ничего не подозревающего зверя. Где-то там, за горизонтом, горел Чикаго. Не в прямом смысле (хотя дым на том видео…), но горел хаосом, который уже невозможно было скрыть. И эта болезнь, эта тень, ползла. Ползла по проводам, по дорогам, по рейсам авиакомпаний, которые еще сегодня утром доставляли грузы из зоны инцидента. Ползла в виде аномалий, локальных перебоев, странных звуков. Я вдруг понял, что Тэмми никогда не дозвонится до Майка. И, возможно, завтра утром она не дозвонится и до меня. Потому что оно уже здесь. Не в Чикаго. Здесь. В этом городе. В этом воздухе. В этой тревожной тишине, что повисла над сияющим Лос-Анджелесом. Оно просто еще не показало свое лицо. Но оно дышало где-то рядом. За углом. В темном переулке. В тихом кашле соседа за стеной. Я стоял на балконе, вглядываясь в ночь, и слушал. Слушал гул города, пытаясь уловить в нем знакомый хрип, тот самый вой. И ждал. Ждал, когда эта красивая, ядовитая иллюзия под названием нормальная жизнь окончательно лопнет, как мыльный пузырь, обнажив гниющую плоть нового мира. Где-то далеко, на другом конце города, завыла сирена скорой помощи. Звук был резким, пронзительным, не похожим на обычные ночные сигналы. Она завыла один раз, второй… и замолкла. Резко. Как будто ее… перекрыли. Я вздрогнул. Холодный пот выступил на спине. Это было начало. Тихий, почти незаметный первый шепот бури. Здесь. В Лос-Анджелесе. Я зашел внутрь и наглухо закрыл дверь балкона. Задвинул замок. Старый, ненадежный замок. Он не спасет. Я это знал. Информации больше не искал. Она была бесполезна. Все, что мне нужно было знать, я уже знал. Осталось только ждать. И готовиться. Но к чему? К чему готовиться, когда враг не имеет лица и имени? Я остался стоять посреди темной комнаты, прислушиваясь к тишине за окном, которая теперь казалась самой громкой угрозой из всех.

Глава 2

Сон был беспокойным, проваливающимся в кошмары, сотканные из хриплого дыхания в трубке, леденящего воя и чавкающих звуков. Я проснулся не от будильника, а от резкого, пронзительного крика где-то на улице. Он оборвался так же внезапно, как и вчерашний крик Майка. Сердце бешено заколотилось, я вскочил с дивана и рванул к окну. Утро в Сильвер-Лейке. Солнце. Птицы. Никакой паники. Никаких бегущих толп. Только мусоровоз грохотал в переулке, а пара соседей выгуливала собаку. Крик? Может, сон? Или пьяный человек? Я выдохнул, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя липкую слабость и ощущение нереальности происходящего. Я включил старый телевизор на кухне, пока варил кофе. Местные новости. Улыбающаяся ведущая с безупречным макияжем.

«…и главной темой утра, конечно же, остается ситуация в Чикаго, — вещал ее сладкий голос. — Как мы уже сообщали, вчера вечером в районе промышленной зоны порта произошли масштабные беспорядки, предположительно, связанные с утечкой промышленных химикатов, вызвавших массовое недомогание и неадекватное поведение у части населения. Столкновения с полицией привели к локальным возгораниям. Пожарным удалось взять огонь под контроль к утру. Власти ввели временный карантин в зоне инцидента для ликвидации последствий утечки и оценки ущерба. Количество пострадавших уточняется. Жителям прилегающих районов рекомендуется оставаться дома и следовать инструкциям экстренных служб. Губернатор заверил, что ситуация стабилизирована, и нет причин для паники…»

Кадры. Дым над знакомыми складами (но не такой густой, как на том удаленном видео). Полицейские кордоны. Зарешеченные автобусы, увозящие людей в неизвестном направлении — эвакуированных для медицинского осмотра, как пояснил голос за кадром. Никаких неадекватных людей. Никаких следов того ужаса. Только аккуратный, стерильный хаос, упакованный в формат двухминутного новостного сюжета с успокаивающими комментариями эксперта по химической безопасности. Я стоял с кружкой кофе в руке, чувствуя, как гнев смешивается с холодным ужасом. Утечка химикатов. Массовое недомогание. Локальные возгорания. Ложь. Наглая, отполированная до блеска ложь. Они знали. Они точно знали, что это не химикаты. Иначе не было бы этих зарешеченных автобусов, этого тотального карантина, этого информационного вакуума. Они скрывали. Стригли реальность под гребенку разумного сценария. Кружка дрожала в моей руке. Мысли метались. Оно здесь. Уже. Вчерашняя сирена… тот крик на улице… Я посмотрел на свои руки. Обычные руки офисного работника. Не способные ни на что, кроме стука по клавиатуре. Что я мог сделать? Пойти на работу? Сидеть в офисе, пока этот карантин не прорвется, как гнойник, прямо здесь, на Уилшир? Нет. Не сегодня.

Идея возникла внезапно, ясная и неоспоримая, как приговор. Она шла из самого подвала сознания, из того первобытного инстинкта, который проснулся вчера и замер в ожидании. Оружие. Я никогда не владел оружием. Не интересовался им. Пистолет был для меня атрибутом полицейских сериалов или криминальных хроник. Но сейчас он был единственной вещью, которая казалась хоть сколько-нибудь реальной в этом трещащем по швам мире. Защита. Пусть иллюзорная. Пусть последняя. Я оделся на автомате — те же брюки, рубашка, пиджак. Рюкзак. Но сегодня в нем не было ноутбука. Сегодня в нем должно было лежать нечто иное. Я вышел. Воздух был свеж, но в нем висела едва уловимая нотка гари. Откуда? От вчерашних пожаров в Чикаго? Или уже от чего-то здесь? Я втянул носом — запах слабый, далекий, но он был. Я не пошел к машине. Я пошел пешком, но не в сторону офиса. В Сильвер-Лейке, в паре кварталов от моего дома, был небольшой оружейный магазин. «Лос-Анджелес Армз». Я проходил мимо него сотни раз, не обращая внимания. Сегодня его вывеска горела в моих глазах как маяк в тумане. Дверь открылась с негромким звонком колокольчика. Внутри пахло маслом, металлом и чистящим средством. Прохладно. Полки ломились от коробок с патронами, стеллажи — от винтовок. За прилавком стоял мужчина лет шестидесяти, с седой щетиной и внимательными, как у ястреба, глазами. Он чистил ствол дробовика.

— Чем могу помочь? — спросил он нейтрально, оценивая мой деловой вид.

Я почувствовал себя идиотом. Офисный планктон, пришедший за пистолетом. Но отступать было некуда.

— Мне нужен пистолет, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Надежный. Простой. И патроны к нему.

Старик (его бейдж гласил «Бен») отложил ствол.

— Опыт обращения есть?

— Нет, — честно признался я.

— Для чего? Дом, самооборона? — Его взгляд стал чуть жестче.

— Да, — ответил я. Правда, но не вся. Самооборона от чего? От соседа? От бывшего коллеги? От того, во что они могли превратиться?

Бен кивнул, словно понял больше, чем я сказал. Может, видел что-то в моих глазах — тот самый немой ужас.

— Для новичка, для дома… Глок 19. «Точка 40». Надежен как молоток, прост в обращении, мало что может сломаться. — Он достал из-под прилавка черный, угловатый, неказистый на вид пистолет. — Берешь, целишься, жмешь на спуск. Без предохранителя в привычном смысле, только на спусковом крючке. Не палишь себе в ногу по неосторожности — и ладно. Он быстро объяснил основы: как зарядить магазин, как зарядить патрон в патронник, как снять с предохранителя спускового крючка. Я слушал, впитывая каждое слово, каждое движение его натруженных пальцев. Это было как изучение языка выживания на чужой, враждебной планете.

— Бумаги? — спросил Бен, когда я кивнул, что понял минимум для старта.

Я протянул водительские права и второй документ. Он заполнил форму 4473. Вопросы. «Не состоите ли вы в розыске?» Нет. «Не были ли осуждены за преступление, караемое лишением свободы на срок свыше года?» Нет. «Не являетесь ли вы незаконным мигрантом?» Нет. «Не страдаете ли психическими заболеваниями?» Я колебался на долю секунды. Слышу ли я крики из Чикаго? Верю ли, что мир рушится? — «Нет».

Пока Бен пробивал мой чек через федеральную систему NICS (проверка на криминальное прошлое), я купил три коробки патронов и простую кобуру на пояс. Сумма на экране кассового аппарата заставила меня вздрогнуть. Месячная зарплата. На вероятный апокалипсис. Но деньги уже казались абстракцией, жетонами из умирающей игры. Ожидание результатов проверки заняло вечность. Я стоял, глядя на витрину с ножами и тактическими фонарями, чувствуя, как под пиджаком на спине выступает холодный пот. Что, если система даст сбой? Что, если меня заберут прямо здесь за попытку купить оружие в нестабильном состоянии? Бен молча перекладывал бумаги. В магазине было тихо. Слишком тихо. Наконец, телефон на столе у Бена пискнул. Он взглянул на экран, кивнул.

— Чисто. Поздравляю. Теперь вы законный владелец огнестрельного оружия. — Он протянул мне пистолет в пластиковом кейсе, патроны и чек. — Не забывайте про безопасность. Тренируйтесь, если будет возможность. И да пребудет с вами Господь. — В его голосе прозвучала необычная для такого места нота… сочувствия? Предостережения?

Я сунул кейс с Глоком, патроны и кобуру в рюкзак. Он стал непривычно тяжелым. Весом новой реальности. Я вышел на улицу. Солнце било в глаза. Мир продолжал жить своей жизнью. Люди шли на работу, смеялись, пили кофе на летних верандах. Никто не знал, что у этого бледного парня в рюкзаке лежит инструмент убийства. Последний аргумент против наступающего мрака. Дорога в офис была похожа на прогулку по тонкому льду. Каждый громкий звук — гудок машины, крик ребенка — заставлял меня вздрагивать. Я ловил взгляды прохожих, пытаясь угадать: этот сонно идет? Или в его глазах уже мерцает та самая нечеловеческая пустота? Запах гари был чуть сильнее, особенно возле дорог. Как будто где-то недалеко что-то горело, но дыма видно не было. Офисное здание на Уилшир встретило меня знакомым холодком кондиционеров и запахом чистящих средств. Лифт. Знакомые лица коллег. Приглушенные разговоры.

— Слышал про Чикаго? Химия, блин, — сказал кто-то за моей спиной.

— Да ну, опять эти страшилки. Наверняка просто бунт на расовой почве раздули.

— Тэмми уже нервничает, говорит, поставки встали колом…

Я прошел к своей кабинке. Карл уже сидел за своим столом. Он поднял на меня взгляд. Не приветственный. Испытывающий. Глаза красные, будто не спал. Я кивнул ему, ничего не говоря. Он кивнул в ответ. В этом молчаливом кивке было больше понимания, чем во всех словах. Он знает. Знает и боится. Я поставил рюкзак под стол. Тяжелый. С металлическим холодком внутри. Я сел. Монитор включился, показав рабочий стол, почту. Десяток писем от Тэмми с пометкой — Срочно! и темой Чикаго. Запросы на обновление данных, на поиск альтернативных маршрутов. Как будто вчера ничего не случилось. Как будто Майка не…

Я открыл ящик стола. Туда, где обычно лежали ручки и блокноты, я поставил кейс с Глоком. Он вошел плотно. Ящик закрылся с тихим щелчком. Теперь он был здесь. Со мной. Мой последний довод. Моя ложка для лодки в океане дерьма. Я не стал открывать письма Тэмми. Я не стал включать отчеты. Я просто сидел. Смотрел на экран, но не видел его. Я слушал. Слушал гул офиса. Стук клавиатур. Смех у кофемашины. Звонок телефона у Сьюзан. Голос Тэмми, доносящийся из кабинета — резкий, требовательный. Обычный рабочий день. Я ждал, зная, что будет. И от этого ожидание было в тысячу раз страшнее.

***

Четыре дня. Четыре мучительно долгих дня, прожитых в странной, зыбкой реальности. Офис вернулся к своему привычному ритму: стук клавиатур, гул принтеров, запах дешевого кофе и вечное недовольство Тэмми. Чикаго? Страшная история, утечка химикатов под контролем, карантин будет снят в ближайшие дни — такую версию тиражировали все новостные каналы. И люди поверили. Или предпочли поверить. Сидя в своей кабинке, я наблюдал, как тревога растворяется в рутине. Коллеги снова шутили, сплетничали, жаловались на пробки и планировали выходные. Сан-Диего, Сиэтл, Бостон — снова стали точками на карте логистики, а не потенциальными очагами ада. Карл избегал разговоров о том звонке, погрузившись с головой в работу. Его лицо потеряло землистый оттенок, но в глазах, когда он думал, что никто не видит, оставалась тень того ужаса. Мы обменивались краткими взглядами — молчаливыми вопросами и такими же молчаливыми, неуверенными ответами. Это правда закончилось? Или просто затишье? Но я не мог забыть. Не мог. Звуки из той трубки — рычание, хрипы, тот последний стон Майка — были моим постоянным саундтреком. Они звучали в гудении кондиционера, в шуме лифта, в чьем-то резком смехе. Каждое утро я проверял ящик стола. Холодный металл кейса, шершавый пластик рукоятки Глока под пальцами — это был единственный якорь в море лжи. Три коробки патронов лежали рядом, тяжелые и безмолвные. Я не тренировался. Не было времени, не было места. Но я держал пистолет в руках каждый день, запоминая его вес, ощущая предохранитель на спусковом крючке. Моя тайная молитва. Офисная жизнь шла своим чередом. Я выполнял свои обязанности на автомате. Отчеты, письма, звонки. Цифры снова обрели видимость смысла. Но я был лишь оболочкой. Человеком, играющим роль Джеймса Гартена, координатора по логистике. Настоящий Джеймс сидел где-то внутри, сжавшись в комок страха, и слушал. Слушал тишину, разрывавшуюся криками в его голове. На четвертый день, после обеда, я не выдержал. Я подловил Карла у кофемашины, пока вокруг никого не было. Шум агрегата создавал приглушенный фон.

— Карл, — начал я тихо, наливая себе мутную жидкость, именуемую кофе. — Ты… ты ничего не слышал? Про Майка?

Карл вздрогнул, чуть не уронив свою кружку. Его глаза метнулись по сторонам, потом уставились на меня.

— Черт, Джеймс, — прошептал он. — Не начинай. Все уже забыли. Успокоились.

— Но ты же слышал! — настаивал я, понижая голос до шепота. — Ты слышал мою сторону разговора! Эти звуки… Карл, это не химия! Никакая химия так не действует!

— А как действует?! — в голосе прорвался страх и раздражение. — Скажи мне! Ты знаешь?! Потому что я не знаю! Я не спал трое суток, перерыл весь интернет! Ничего! Только официальные бредни про химикаты и пару конспирологических форумов с бредом про биолаборатории! Майк… — он сглотнул. — Никакой информации. Ни в соцсетях, ни через знакомых. Как сквозь землю провалился. Или… или его просто увезли в больницу. На обследование. После химической атаки.

Он говорил это, но сам не верил. Я видел это по его глазам.

— Химическая атака не заканчивается рычащими людьми и… и теми звуками, что были на фоне, — настаивал я. — Ты сам говорил про укусы в Нью-Йорке! Про агрессию! Это распространяется, Карл. Не может не распространяться.

Карл закрыл глаза на секунду, его лицо исказила гримаса боли.

— И что?! — почти крикнул он шепотом. — Что мы можем сделать?! Пойти к Тэмми и сказать: «Босс, тут зомби апокалипсис начинается, мы все умрем, давайте закроем офис»? Нас вышвырнут вон или вызовут санитаров! Жизнь… жизнь продолжается, Джеймс. Работа продолжается. Может… может нам просто показалось? Стресс, переутомление… — Он умолк, отводя взгляд. Он пытался убедить не меня, а себя. Вернуться в удобную ложь.

Наши глаза встретились. В его взгляде была мольба: Оставь меня в покое. Дай мне забыть. Я понял. Карл сломался. Его защита — отрицание. Он выбрал ложь системы, потому что правда была невыносима. Я кивнул, не в силах ничего добавить. Мы выпили свой кофе молча, стоя рядом, но разделенные пропастью. Он — в мире отчетов и дедлайнов. Я — в мире хрипов и холодной стали в ящике стола. Вернувшись к кабинкам, мы застали необычное оживление. Тэмми стояла посреди опенспейса, ее лицо сияло редкой решимостью, граничащей с фанатизмом. Вокруг нее столпились несколько старших менеджеров.

— Внимание всем! — ее голос перекрыл офисный гул. — Только что пришло обновление из Чикаго. Карантинные меры сняты досрочно! Зона инцидента признана безопасной. Но хаос в логистике колоссальный. Наши ключевые клиенты там на грани срыва контрактов из-за задержек. Ситуация требует немедленного личного вмешательства на месте!

Она сделала драматическую паузу, окидывая всех властным взглядом. — Поэтому я приняла решение. Я лечу в Чикаго. Сегодня вечером. Сама возьму ситуацию под личный контроль, наведу порядок в работе местных партнеров и верну поток поставок в норму. На месте пробуду три-четыре дня. Максимум.

В офисе повисло изумленное молчание. Поехать? Сама? В тот самый Чикаго, о котором еще недавно ходили жуткие слухи? Карл побледнел как полотно, его взгляд метнулся ко мне, полный немого ужаса. Я почувствовал, как холодная волна прокатилась по спине. Она едет туда. Прямо в пасть…

— Тэмми, — осторожно начал кто-то из менеджеров. — Может, стоит подождать окончательных отчетов? Или отправить кого-то из местных…

— Нет времени ждать! — отрезала Тэмми. — Клиенты теряют терпение. Убытки растут. Только личное присутствие и давление могут переломить ситуацию. Я уже забронировала билеты и отель. — Она выпрямилась, излучая деловую уверенность, которая сейчас казалась леденяще безумной. — Пока меня не будет, старшим по операциям назначается… — Ее взгляд скользнул по лицам и остановился на мне. — …Джеймс Гартен. Он хорошо знаком с текущими проблемами по Чикаго. Джеймс, ты справишься? Будешь координировать отчетность, держать руку на пульсе по всем текущим проектам. Важные решения — через меня, по почте или звонку. Я буду на связи.

Все взгляды устремились на меня. Удивление. Легкая зависть (повышение, хоть и временное?). Карл смотрел с таким выражением, будто мне только что вынесли смертный приговор. Или назначили смотрителем на тонущем корабле.

Я открыл рот, чтобы сказать… Что? Тэмми, не летите! Там не химия! Там мертвецы ходят! Там Майка растерзали! Слова застряли в горле, превратившись в ком. Я видел ее взгляд — решительный, нетерпеливый, абсолютно слепой к любой реальности, кроме цифр убытков и графиков поставок. Она бы не поверила. Сочла бы за панику. За саботаж.

— Да, Тэмми, — выдавил я, заставляя себя кивнуть. — Я справлюсь.

— Отлично! — Она сияла. — Я знала, что могу на тебя положиться. Готовь мне все последние данные по чикагскому хабу. И отчет по потенциальным рискам на других направлениях — на всякий случай. Улетаю в 19:00.

Она развернулась и быстрым шагом направилась в свой кабинет, оставив за собой шлейф растерянности и восхищенного шепота коллег. Настоящий лидер! Вот это поступок! Надеюсь, там правда все спокойно…

Я медленно опустился в свое кресло. Руки дрожали. Я смотрел на закрытую дверь кабинета Тэмми, представляя, как она собирает чемодан, как садится в такси до аэропорта, как проходит регистрацию на рейс в Чикаго. В город, который был безопасен. В город, где, как я знал, ждала не логистическая проблема, а пасть ада.

Карл подошел к моей кабинке. Он был бледен.

— Она же… она же не вернется, да? — прошептал он, его голос срывался.

Я посмотрел на него, потом на ящик стола, где лежал Глок. Потом снова на дверь кабинета Тэмми.

— Нет, — тихо ответил я. — Не вернется.

И в этот момент я понял, что конец света не наступил четыре дня назад. Он наступил только что. Сейчас. С решением Тэмми сесть в самолет. Ее отъезд был последним актом старого мира — мира, где можно было навести порядок, взять под контроль, устранить аномалии. Мира, который уже умер, но еще не понял этого. Теперь я был старшим. Старшим на тонущем корабле под названием Лос-Анджелес, пока капитан плыл прямиком в эпицентр шторма. Мои обязанности? Координировать отчетность. Держать руку на пульсе. Пока настоящий пульс города — тот, что начинал биться все тревожнее в виде отдаленных сирен, редких, но все чаще мелькающих в новостях сообщений о странных случаях агрессии в других городах, и того самого сладковато-гнилостного запаха, который я начал улавливать даже здесь, на 15-м этаже. Я открыл ящик стола. Не до конца, лишь на щелку. Достал коробку с патронами. Тяжелая. Металлическая. Реальная. Единственная реальность в этом мире лжи и самоубийственных решений. Я положил ее на колени под столом. Просто чтобы чувствовать ее вес. Рабочий день еще не закончился. Нужно было готовить данные для Тэмми. Риски на других направлениях… О, их будет предостаточно. Начиналось самое страшное задание в моей жизни: притворяться, что все в порядке, пока мир рушится за окном. И ждать. Ждать, когда хрип из Чикаго докатится и до этого офиса, заглушив навсегда стук клавиатур и требовательный голос Тэмми в телефонной трубке. Она уезжала в ад. А нам оставалось лишь слушать предсмертный свист системы.

***

Утро началось с пустоты. Кофейная банка в моей кухне зияла дном, как высохший колодец. Ирония не ускользнула от меня: в преддверии апокалипсиса закончился кофе — последний бастион рутины. Без него я чувствовал себя голым, лишенным даже этого жалкого щита против нарастающего хаоса. Решение пришло автоматически: кафе на углу. Всего пять минут пешком. Небольшой риск в еще тихом утреннем городе. Но город уже не был тихим. Едва я вышел из дома, меня накрыл гул тревоги. Сирены. Много сирен. Не привычный вой одной скорой или полицейской машины, а непрерывная, перекрывающаяся какофония, доносящаяся со всех сторон. Красные и синие огни мелькали на перекрестках, создавая жутковатое световое шоу в утренних сумерках. Воздух, обычно наполненный запахом выхлопов и цветущих жакаранд, теперь нес едкую ноту гари — не далекой, как раньше, а близкой, витающей между домами. И еще что-то… сладковатое, приторное, едва уловимое. Знакомое по кошмарам и тому звонку. Запах гниющего мяса. Я шел, сжимаясь внутри. Каждый прохожий казался потенциальной угрозой. Человек, кашляющий в платок? Пьяный, шатающийся от усталости после ночной смены? Или… оно? Я ловил взгляды — в них читалась та же тревога, та же растерянность. Никто не улыбался. Нормальность трещала по швам, как тонкий лед. Кафе было открыто, но атмосфера висела тяжелая, как свинцовое одеяло. Бариста, обычно улыбчивая Мария, делала заказы с каменным лицом. Очередь нервно переминалась с ноги на ногу. Телевизор над стойкой показывал утренние новости. Тот же ведущий, та же сладковатая ложь: Последствия локального возгорания в промышленной зоне полностью ликвидированы… Отдельные случаи недомогания населения связывают с остаточными явлениями после инцидента с химикатами… Власти призывают сохранять спокойствие и следовать инструкциям…

— Большой черный кофе, крепкий, — сказал я Марии, голос звучал хрипло. Она кивнула, не глядя.

Пока кофе капал в бумажный стаканчик, я стоял у окна, наблюдая за улицей. Мимо с ревом пронеслась еще одна полицейская машина, без сирены, но на бешеной скорости. Потом — фургон с надписью Департамент Здравоохранения. И вот оно. Скорая. Она мчалась, визжа сиреной, но… задние двери были распахнуты настежь, болтались на ходу как сломанные крылья. Внутри, в мерцающем свете салона, я увидел сцену, от которой кровь застыла в жилах.

Двое медиков в разорванных, забрызганных чем-то темным халатах яростно боролись с человеком на носилках. Но это была не обычная борьба. Пациент — мужчина в окровавленной рубашке — не просто метался. Он извивался, как змея, издавая хриплые, булькающие звуки. Его горло… Боже, его горло было разорвано. Не порез, не рана — а именно разорвано, как будто изнутри. Ярко-алая кровь, смешанная с каким-то темным, почти черным вязким веществом, хлестала из этой ужасной раны с каждым его судорожным движением, заливая медиков, пол, стены салона. Один из медиков отчаянно пытался прижать окровавленную тряпку к месту кровотечения, но рука пациента с нечеловеческой силой отшвырнула его в сторону. Второй медик вскрикнул, пытаясь удержать дергающиеся конечности. Сквозь хрипы и вой сирены я уловил обрывок крика одного из них: …не останавливается! Держи его! Он…! И тут скорая, не сбавляя скорости, влетела за угол, оставив после себя только рев мотора и пятна темной жидкости на асфальте. Я стоял, вцепившись в подоконник, кофейный стакан в руке казался невероятно тяжелым. Запах кофе смешивался с въевшимся в ноздри призраком крови и гнили. Разорвано изнутри… Нечеловеческая сила… Слова Майка эхом отозвались в голове: Те, кого они кусают… Это было оно. Здесь. На улицах Лос-Анджелеса. Не скрытое за кордонами Чикаго, а здесь, на углу моей улицы, в проносящейся мимо карете скорой помощи.

— Ваш кофе, — сухо сказала Мария, пододвигая стакан. Ее глаза были пустыми. Она тоже видела. Все в кафе видели. Но никто не произнес ни слова. Тишина была громче крика. Я схватил стакан, не в силах произнести спасибо, и выбежал на улицу.

Дорога в офис превратилась в кошмар наяву. Каждый шаг давался с трудом. Каждый звук — предвестник конца. Я чувствовал вес Глока в рюкзаке, его холодный металл, прижатый к спине, был единственным утешением. Доберись до офиса. Спрячься там. Там стены. Там… Карл? Но что мог Карл? Подойдя к знакомому офисному зданию, я ожидал увидеть обычную утреннюю суету. Вместо этого передо мной предстала картина из научно-фантастического фильма. У входа стояли полицейские машины с мигалками. Тротуар перегородили лентой с надписью НЕ ПЕРЕСЕКАТЬ. И люди. Люди в стерильных белых костюмах биозащиты. С капюшонами, масками, очками и респираторами. Они были повсюду: на входе, в холле, возле лифтов. Их пластиковые костюмы шуршали при каждом движении, создавая жуткий, нечеловеческий звуковой фон. Они что-то опрыскивали из распылителей, брали мазки с дверных ручек, разговаривали друг с другом глухими голосами через маски. Мое сердце остановилось. Они знают. Они пришли сюда. Оно уже здесь? Я попытался пройти, но один из белых призраков поднял руку в резиновой перчатке.

— Остановитесь. Здание закрыто на карантин по предписанию Департамента Здравоохранения. Проводится срочная санитарная обработка и проверка на возможное заражение химикатами.

— Химикатами? — мой голос прозвучал хрипло. — Я работаю здесь! Я старший по операциям! Что случилось?

Человек в костюме (на груди у него была бирка «Инспектор ДОЗ») посмотрел на меня через щиток очков. Его глаза были невидимы за затемненным стеклом.

— Гартен? Джеймс Гартен? — спросил он, сверяясь с планшетом. Голос был безразличным, как у робота.

— Да! Это я!

— Вас ждут внутри. Следуйте за мной. Вам будет предоставлен костюм и инструкции. В здании выявлен потенциальный контакт с опасным агентом. Производим забор проб и профилактическую дезинфекцию.

Потенциальный контакт. Слова повисли в воздухе. Кто? Карл? Сьюзан? Кто-то еще? Агент. Не химикат. Агент. Биологический термин. Меня провели через кордон. Внутри холл был похож на лазарет. Больше людей в костюмах. Запах резкий, химический, перебивающий все остальные — хлорка или что-то похожее. Коллеги? Их не было видно. Вероятно, заперты в своих отделах или конференц-зале. Мне сунули в руки сверток с белым костюмом, респиратором и очками.

— Одевайтесь. Быстро, — приказал инспектор. — Затем пройдете в конференц-зал на инструктаж. Вы, как старший на месте, будете координировать взаимодействие персонала с нами. Помогать с составлением списков контактов, обеспечивать доступ ко всем помещениям.

Я стоял, сжимая пластиковый сверток. Старший. Координировать. Списки контактов. Доступ к помещениям. Бред. Полный, абсолютный бред. Они не искали химикаты. Они искали это. Болезнь. Заражение. И использовали меня, чтобы легче было контролировать стадо — моих коллег. Чтобы мы сами помогли им найти и изолировать первых носителей. До того, как они… проснутся. Я посмотрел на свой рюкзак, где лежал Глок. На сверток с костюмом биозащиты, который был не защитой, а саваном в этой игре. На, людей в белом, чьи истинные намерения были скрыты за пластиком и бюрократией. На дверь конференц-зала, за которой, возможно, уже сидел кто-то с потухшим взглядом и необъяснимым кашлем. Моя роль старшего свелась к самому жуткому заданию: быть палачом или надзирателем для своих же людей в первые часы конца света.

День в офисе прошел в странной, сюрреалистичной полудреме. Люди в белых костюмах ушли ближе к обеду, забрав пробы, развесив таблички Помещение обработано и оставив после себя стойкий химический запах, который въелся в ковровое покрытие и стены. Они ничего не нашли? Или просто не нашли пока? Коллеги вышли из конференц-зала бледные, напуганные, но с облегчением. Просто перестраховка, Противные химикаты эти, Слава богу, обошлось. Тэмми прислала короткий мейл из Чикаго: Прибыла. Ситуация хуже ожидаемого. Работаю. Держу в курсе. Никаких деталей. Только холодная строчка, которая звучала как эпитафия. Я играл свою роль старшего. Координировал. Отвечал на вопросы. Успокаивал. Внутри все сжималось в ледяной комок. Каждый кашель, каждый чих за соседней перегородкой заставлял меня вздрагивать и мысленно хвататься за рукоять Глока, лежащего в ящике. Инстинкт кричал: Беги! Разум шептал: Куда? Домой? А что там? И рутина, эта страшная инерция нормальности, держала меня за столом до самого конца рабочего дня.

Когда я наконец вырвался на улицу, солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в ядовито-оранжевые и багровые тона. Воздух был густым, тяжелым от все той же смеси гари, химии и теперь уже явственной, назойливой сладковатой гнили. Сирены выли непрерывно, сливаясь в один безумный, пронзительный гул, от которого звенело в ушах. Город дышал паникой. Машину я нашел на парковке, целую, но покрытую тонким слоем серой сажи, как пеплом после извержения. Дорога домой, обычный час пик с его методичным ползанием, превратилась в преддверие ада. Пробка была монолитной, но не из-за количества машин, а из-за хаоса. Люди ехали по встречным, тротуарам, газонам. Сигналили без перерыва, не пытаясь что-то добиться, просто выплескивая животный страх. В окнах соседних авто мелькали искаженные гримасы — плач, крик, молитва. Я вжался в свое кресло, костяшки пальцев побелели от хватки руля. Рюкзак с Глоком лежал на пассажирском сиденье. Молчаливый свидетель. Мое единственное утешение и обвинение. Почему я не ушел раньше? Почему? Впереди, на перекрестке, внезапно взметнулся черный дым. Не просто выхлоп — настоящее пламя, охватившее кузов перевернутого фургона. Крики. Не просто крики — визг. Пронзительный, нечеловеческий. Люди выскакивали из машин поблизости, не зная, бежать к месту аварии или от него. Я увидел фигуру, вывалившуюся из горящего фургона. Она была объята пламенем, но не каталась по земле, не пыталась сбить огонь. Она… шаталась. Шла неуклюже, раскинув руки, из горла вырывался тот самый хриплый, булькающий вой, который я слышал в трубке и в скорой. Оно. Первое явное оно в поле моего зрения. Толпа у перекрестка замерла на секунду, оцепенев от ужаса. Потом кто-то рванулся помогать. Женщина с огнетушителем. Мужчина с курткой в руках. Они подбежали к горящей фигуре. И тогда оно повернулось. Огонь пожирал одежду, волосы, но не мешал двигаться. С обугленной руки сорвался кусок кожи, но костяная лапа вцепилась в руку женщины с огнетушителем. Не схватила — впилась. Когтями? Зубами? Я не разглядел. Только увидел фонтан алой крови, брызнувшей на асфальт, и услышал ее крик — уже не сострадания, а чистого, первобытного ужаса и боли. Мужчина с курткой отпрянул, но споткнулся. Горящая фигура навалилась на него. Не тушила пламя его одеждой — кусала. Рыча. Хрипя. Изрыгая черный дым и алую пену. Этого было достаточно. Как будто невидимая плотина рухнула. Крики ужаса прорвались из десятков глоток. Машины рванули с места, не глядя на светофоры, на встречку, на пешеходов. Удар. Еще удар. Лязг металла. Звон бьющегося стекла. Сигнализации взвыли в унисон с сиренами. Моя машина дернулась вперед, подхваченная волной паники. Я давил на газ, рулил инстинктивно, избегая столкновений, которые происходили в сантиметрах. В боковое зеркало мелькнула сцена: человек выпал из разбитой машины, хромая. К нему подбежала девушка, вероятно, пассажирка. Она наклонилась помочь. Из-за горящего фургона выползла другая фигура. Не горящая. Но… кривая. Одна рука висела плетью, голова была неестественно запрокинута, изо рта струилась черная слюна. Она не шла — ковыляла, но с жуткой целеустремленностью, прямо к девушке, склонившейся над пострадавшим. Девушка обернулась слишком поздно. Оно прыгнуло. Не как человек. Как паук. И вцепилось ей в спину. Мою машину резко тряхнуло — кто-то врезался сзади. Я ударился головой. В глазах потемнело. Когда зрение вернулось, я увидел, что впереди образовалась непроходимая стена из сплетенных бамперов и кричащих людей. Движение вперед умерло. Я рванул ручку двери — заблокировано. Центральный замок! Я бешено нажал кнопку разблокировки. Щелчок. В этот момент в лобовое стекло с грохотом шлепнулось что-то тяжелое и мокрое. Кровь. Густая, темная. Я вскрикнул. На капоте оказался мужчина. Вернее, то, что от него осталось. Его лицо было обезображено — нос сломан, один глаз отсутствовал, из рваной раны на щеке торчали осколки зубов. Но он был жив. Или не мертв. Его единственный глаз, мутный, заполненный кровью, уставился на меня с тупым, ненасытным голодом. Он открыл рот — кровавая пасть с обломками зубов — и издал тот самый, леденящий душу, влажный хрип. Потом начал бить кулаком по стеклу. Тук. Тук. ТУК. Не сильно. Но с пугающей настойчивостью. За ним появилась вторая фигура — женщина в разорванном деловом костюме, с неестественно вывернутой ногой. Она присоединилась к нему, царапая стекло обломками ногтей. Адреналин ударил в виски. Ярко, болезненно. Страх не исчез — он стал топливом. Рюкзак. Пистолет. Я рванул молнию рюкзака, вытащил кейс. Пальцы дрожали, не слушались. Тук-ТУК-ТУК! Стекло треснуло паутинкой прямо перед моим лицом. Хрипы за стеклом стали громче. Я выдернул Глок из кобуры в кейсе. Холодный, тяжелый, реальный. Снял предохранитель со спускового крючка, как учил Бен. Берешь, целишься, жмешь.

Я не целился. Не было времени. Протянул руку с пистолетом в сторону лобового стекла, туда, где была кровавая морда. Отвернулся. Нажал на спуск. Грохот. Оглушительный, в замкнутом пространстве салона. Звон разбитого стекла. Визг. Не мой. Его. Я открыл глаза. Лобовое стекло было разбито в дребезги. Тот… человек… отлетел назад, дергаясь. В его плече зияла дыра, из которой хлестала темная, почти черная кровь. Но он не упал. Он зарычал, попытался снова подняться на капот. Женщина с вывернутой ногой полезла через разбитое стекло прямо в салон! Я вжался в сиденье, дико выстрелил еще раз, почти не глядя. Пуля ударила ей в грудь. Она дернулась, но не остановилась. Ее окровавленная рука с обломанными ногтями потянулась ко мне через руль. Запах. Сладковатый, гнилостный, как в скорой. Как в трубке Майка. Запах смерти. Инстинкт самосохранения пересилил паралич. Я рванул ручку двери и вывалился наружу, на асфальт, залитый кровью, маслом и осколками стекла. Пистолет был все еще в руке. Я споткнулся, упал на колени. Крики, выстрелы (не мои!), рев моторов, вой сирен и этот всепроникающий, нечеловеческий хрип — все слилось в один оглушительный кошмарный гул. Я поднял голову. Дорога была кладбищем машин. Некоторые горели, выбрасывая черные клубы едкого дыма. Повсюду бегали люди. Одни — в панике, с дикими глазами, сталкивая друг друга. Другие… другие — ковыляли, ползли, бросались на первых с нечеловеческой силой и рвали их зубами и руками. Я увидел, как молодой парень отбивался от троих таких… людей… бейсбольной битой. Разбил одному череп — тот упал, но двое других вцепились в него, повалили. Крики смешались с чавкающими звуками. Я увидел полицейского — он стрелял в приближающуюся к нему толпу из десятка хрипящих фигур. Его выстрелы выкашивали первых, но следующие просто шли по телам павших, не останавливаясь. Потом его сбили с ног. Его крик оборвался рычанием навалившихся на него тел. Небо пылало закатом, как будто и сам город горел. Багровый свет отбрасывал длинные, искаженные тени этого кошмара. Воздух был пропитан гарью, кровью, порохом и той сладковатой вонью разложения. Звуки… Боже, звуки. Это был оркестр безумия, где крики агонии смешивались с хрипами охотников, выстрелами, взрывами, гудками машин и непрекращающимся воем сирен. Я вскочил на ноги. Дом? Дом был где-то там, через этот ад. Бессмысленно. Офис? Крепость из стекла и фальшивой безопасности. Ловушка. Я прижался спиной к своей покалеченной машине, сканируя ужас вокруг. Пистолет дрожал в моей руке. Сколько патронов осталось? В спешке я не вставил новый магазин. Может, два? Три? Беги. Или умри. Эти слова прозвучали в голове с леденящей ясностью. Это не было метафорой. Это был единственный выбор. Здесь и сейчас. Я рванулся с места, не в сторону дома, не в сторону офиса. Просто отсюда. В узкий переулок между двумя горящими зданиями. Кричащий хаос главной дороги немного приглушился, но эхо ужаса преследовало меня: выстрелы, крики, и все тот же, все ближе, зловещий, коллективный хрип, нарастающий, как прибой перед цунами. Я бежал, спотыкаясь о мусорные баки, не разбирая дороги, чувствуя, как холодный пот смешивается с копотью на лице, а сердце колотится, пытаясь вырваться из груди. Пистолет был моей единственной нитью к реальности в этом погрузившемся во мрак безумии.

Я бежал, пока хватало дыхания, пока ноги не стали ватными, пока страх не превратился в ледяную пустоту в груди. Город горел у меня за спиной, его багровое зарево подсвечивало низкие тучи, превращая ночь в инфернальный полумрак. Я споткнулся о бордюр, едва не уронив пистолет. Передо мной стоял старый пикап. Дверь водителя была распахнута. На сиденье — темное пятно, похожее на высохшую кровь. Никого. Владелец либо бежал, либо стал частью хаоса. Я не думал. Не размышлял о морали. Инстинкт выживания заглушил все. Я ввалился внутрь, швырнул рюкзак с оставшимися патронами на пассажирское сиденье, выстрелил в потолок — проверка, не заклинило ли. Грохот оглушил в тесной кабине. Осечки не было. Я выдернул ключ, вставил обратно, повернул. Двигатель взревел с первого раза, как уставший зверь. Спасибо, старый владелец. Я не поехал по обычным улицам — они были кладбищем металла и пламени. Я рванул вниз, к океану. Набережная, пляж. Здесь было больше пространства, меньше машин. И больше… всего. Люди метались по песку, как муравьи из разоренного муравейника. Одни бежали к воде, словно океан мог спасти. Другие — те, кто уже не бежал, а ковылял или полз — тянулись за ними. Хрип, знакомый до боли, висел над плеском волн. Я давил на газ. Пикап рычал, взбивая песок и гальку. Первое препятствие. Человек в разорванном купальнике, с неестественно вывернутой рукой, бросился на капот. Я не свернул. Не успел. Не захотел. Мягкий удар. Тело шлепнулось на капот, лицом в лобовое стекло, оставив кровавый отпечаток, затем скатилось под колеса. Хруст. Не громкий. Как ветка. Я не смотрел в зеркало. Просто давил на газ сильнее. Мир сузился до полосы песка перед капотом, освещенной фарами. Все остальное — крики справа, слева, сзади, всплески в воде, фигуры, выбегающие из темноты навстречу — было размытым фоном. Мозг отключился. Я был на автопилоте. Руки мертвой хваткой сжимали руль. Нога давила педаль газа в пол. Глаза фиксировали только то, что мешало движению вперед. Все, что попадало в свет фар и не успевало отскочить, встречалось стальным бампером и колесами. Тук. Фигура в деловом костюме. Бух. Женщина, тянущая за руку ребенка (живого? мертвого? я не видел лица, только движение). Хруст. Что-то низкое, ползущее. Звуки ударов смешивались с хриплым ревом двигателя и моим собственным прерывистым дыханием. Запах в кабине был чудовищным: бензин, горячее масло, песчаная пыль и поднимающийся из вентиляции сладковато-гнилостный смрад, принесенный с улицы. Я не знал, сколько времени прошло. Может, минуты. Может, час. Пикап вынырнул с пляжа на прибрежное шоссе, ведущее на север, из города. И тут я увидел его. То, что осталось от окончательного оцепления. Это была не просто линия полицейских машин. Это была крепостная стена из хаоса и отчаяния. Грузовики с прицепами, перевернутые автобусы, бетонные блоки — все было сдвинуто, разбито, разворочено. Кое-где еще тлели костры из обломков. Брошенная военная техника — БТР с открытым люком, пустой — стоял как немой свидетель провала. Повсюду валялись тела. Много в камуфляже. Солдаты. Полицейские. Медики в разорванных защитных костюмах. Они лежали в неестественных позах, некоторые — с оружием в окоченевших руках, окруженные десятками трупов тех, кого они пытались остановить. Пустые гильзы блестели на асфальте, как зловещий дождь. Воздух здесь был пропитан не только гарью и смертью, но и едкой вонью сожженной резины, расплавленного пластика и… пороха. Много пороха. Оцепление было не просто прорвано. Оно было сметено. Как карточный домик под напором цунами. Остался лишь узкий, извилистый проход между горами исковерканного металла и бетона, протоптанный или протараненный теми, кто бежал раньше. Или теми, кто гнал их перед собой. Я замедлил ход, маневрируя между обломками. Колеса пикапа хрустели осколками стекла, скрежетали по искореженному металлу. Я проезжал мимо лиц. Застывших в последнем крике. В ужасе. В пустоте. Лиц солдат, не старше двадцати. Лиц детей в разбитых машинах. Мир сузился до этого коридора смерти. Я не дышал. Просто сжимал руль, боясь зацепить что-то, что остановит пикап здесь, среди этого паноптикума поражения.

И вот — свобода. Вернее, ее иллюзия. Пикап выкатился из ада оцепления на относительно чистый асфальт дороги, ведущей в пригороды. Город остался позади, его зарево и дым все еще висели над горизонтом, но здесь… здесь было тихо. Слишком тихо после какофонии. Воздух, хоть и с примесью дыма, был чище. Нет сплошной стены огня. Нет сплошного хора криков и хрипов. Дорога была пустынна, если не считать нескольких брошенных машин, съехавших в кювет или стоящих с открытыми дверями. Я проехал мимо первых особняков, скрытых за ухоженными газонами и высокими заборами. Ни огоньков в окнах. Ни движения. Только редкие визги сигнализаций, разбуженных, вероятно, далекими взрывами. Брошенная коляска на тротуаре. Распахнутая дверь гаража, из которого виднелся хвост дорогого седана. Тишина была звенящей, напряженной. Не мирной. Вымершей. Я сбавил газ почти до минимума. Двигатель пикапа тарахтел громче, чем казалось возможным в этой гробовой тишине. Мои руки дрожали на руле. Я вдруг осознал, как громко стучит мое сердце. Как болит голова от адреналина и нехватки кислорода. Как пахнет внутри кабины — кровью, чужим потом, страхом и мной. Я посмотрел на себя в зеркало заднего вида. Лицо было покрыто копотью, кровью (не моей?), песком. Глаза — огромные, безумные, с расширенными зрачками, смотрели на меня, как глаза незнакомца. Зверя. Я проехал еще пару кварталов. Надо было остановиться. Осмотреться. Понять, что делать. Убедиться, что за мной никто не идет. Я свернул в тихий переулок, остановил пикап, в тени между уличными фонарями. Заглушил двигатель. Тишина обрушилась, оглушительная, тяжелая. Только тихий треск остывающего мотора и… ничего. Ни ветра. Ни сверчков. Ни лая собак. Абсолютная, мертвая тишина пригорода после апокалипсиса. Я опустил голову на руль. Дрожь охватила все тело. Не страх. Не холод. Шок. Отчаяние. Осознание всего увиденного. Всего содеянного на пляже. Пятна крови на руле, на моих руках. Они казались яркими, обжигающими в тусклом свете, пробивающемся сквозь грязное лобовое стекло. Я вылез из машины. Ноги подкосились. Я оперся о горячий капот, глотнул ночного воздуха. Он был прохладнее городского, но все равно нес в себе шлейф гари и… чего-то еще. Слабой нотки гнили? Или это въелось в меня? Внезапный шорох. Где-то в кустах за забором соседнего дома. Я замер. Рука инстинктивно потянулась к Глоку за поясом. Сердце снова забилось как бешеное. Тишина — обманчива. Ад остался позади, но он не исчез. Он был здесь. В этой тишине. В этих темных окнах. В этом шорохе. Он просто сменил форму. Из оглушительного рева — на зловещий шепот. Из толпы хрипящих — на одинокого, медленного, но не менее неумолимого преследователя. Я стоял, прижавшись спиной к пикапу, сканируя темноту, пальцы сжимали рукоять пистолета. Океанский ветерок донес до меня новый звук: отдаленный, одинокий, но отчетливый… хрип. Шел он из-за угла дома в конце улицы? Или это эхо Лос-Анджелеса звучало у меня в голове? Неважно. Покой был иллюзией. Бегство продолжалось.

Глава 3

Тридцать дней. Тридцать оборотов выжженного солнцем ада. Время потеряло смысл, растеклось вязкой, зловонной массой между восходами и закатами, одинаково беспощадными. Лос-Анджелес был далеко позади, погребенный под клубами давно погасшего, но все еще висящего в воздухе дыма. Но его тень, его смрадное дыхание, настигли меня и здесь, в некогда респектабельных пригородах, превратившихся в выжженный некрополь под калифорнийским солнцем.

Жара.

Она была не просто погодой. Она была палачом. Беспощадное, белое солнце висело в безоблачном небе, выжигая последние следы зелени, превращая газоны в выцветшую, колючую пыль. Асфальт дорог плавился под ногами, липкой черной пастой прилипая к истончившимся подошвам моих кроссовок, найденных в брошенном гараже. Воздух дрожал, искажая силуэты брошенных особняков, делая их похожими на размытые миражи. Каждый шаг требовал усилий, как движение в густом сиропе. Пот не тек ручьями — его не осталось. Он выходил скудными, солеными каплями, мгновенно впитываемыми иссушенной кожей, покрытой слоем грязи, загара и застарелой копоти. Шляпа из газеты, скрученная на скорую руку, почти не спасала. Голова гудела от перегрева, мысли путались, спутываясь в один навязчивый клубок: вода. Если жара была палачом, то запах был пыткой. Он висел в воздухе плотной, невыносимой пеленой, проникал в поры, въедался в одежду, в волосы, в самое нутро. Это был не один запах, а чудовищный коктейль распада: Сладковато-приторный гнилостный дух: Сотни тел, оставленных под открытым небом. Трупы в машинах, на лужайках, в разбитых витринах. Они раздулись в первые недели, лопнули, истекли черной жижей, а теперь медленно усыхали под солнцем, но не переставали смердеть. Мухи — триумфаторы апокалипсиса — тучами вились над этим пиром, их гудение было постоянным, назойливым саундтреком смерти. Кислая вонь экскрементов и мочи: Канализация давно не работала. Туалеты в брошенных домах превратились в зловонные ямы. Углы, подвалы, аллеи — все было помечено звериными метками отчаяния и других, давно ушедших или погибших выживших. Запах гари: уже не свежий, а старый, въевшийся, смешанный с гарью пластика и химикатов из сгоревших домов и машин. Как пепелище, остывшее, но не прощённое. Пыль стояла столбом. Она забивала нос, рот, лезла в глаза. Пыль от высохшей земли, от облупившейся краски, от рассыпающихся стен. Пыль, смешанная с пеплом. И под всем этим — слабый, но неистребимый запах страха. Звериный, первобытный. Я шел. Просто шел. Не к цели — цели не было. Просто шел. От особенно густого облака мух. От особенно мерзкого пятна на асфальте, где месяц назад кто-то (что-то?) было разорвано. От воспоминаний о последних патронах, потраченных неделю назад на отчаянную схватку у супермаркета, оказавшегося ловушкой. Теперь у меня за поясом, рядом с пустой кобурой Глока, торчала рукоятка ржавого тесака, найденного в чьем-то гараже. Жалкое оружие против того, что могло выйти из-за угла. Но символ. Символ моего падения с уровня законопослушного владельца пистолета до уровня падальщика с ножом.

Жажда.

Она была хуже голода. Хуже страха перед мертвецами. Она выжигала меня изнутри. Горло было наждачной бумагой. Язык — сухим комком кожи во рту. Губы потрескались, кровоточили. Каждый глоток воздуха обжигал. Я искал. Каждый дом, каждый гараж, каждый намек на колодец или бассейн. Большинство бассейнов превратились в зеленые, зловонные болотца, кишащие личинками. Краны были мертвы. Пластиковые бутылки, валявшиеся повсюду, были пусты или содержали лишь грязный осадок на дне. Я высасывал влагу из мякоти кактусов, найденных в чьем-то заброшенном саду — горькую, едкую, но хоть что-то. Вылизывал утреннюю росу с листьев сорняков, пробившихся сквозь трещины в асфальте. Это было унизительно. Вчера я нашел полбанки теплого, липкого энергетика под сиденьем разбитой машины. Выпил залпом, не глядя на плесень по краям. Потом меня вырвало желчью. Но на час жажда отступила.

Голод.

Постоянный, ноющий спутник. Живот втянулся, ребра проступили под грязной, пропитанной потом и пылью футболкой (еще одна находка, на два размера больше). Мышцы ослабевали, превращаясь в веревки. Я рылся в помойках, давно разграбленных и кишащих тараканами. Консервы — редкая удача, добытая ценой риска залезть в темный подвал или кухню, где могло притаиться оно. Чаще — жалкие крохи: заплесневелые сухари, пачка соли, пустая банка из-под арахисового масла, которую я вылизывал до блеска. Я ловил ящериц — быстрых, юрких. Поймав, убивал ударом камня, жадно разрывал сырое мясо зубами. Оно было горьким, с земляным привкусом. Я жевал жесткие побеги каких-то растений. Иногда находил фрукты на заброшенных деревьях — сухие, сморщенные, червивые. Съедал вместе с червями. Белок есть белок. Мысли о нормальной еде — пицца, паста, даже офисный кофе — вызывали не ностальгию, а почти безумную ярость и слюну, которой уже не было.

Одиночество.

Оно было почти физической болью. Тишина пригорода была не мирной, а гнетущей. Только ветер, шуршащий мусором по асфальту, гудение мух, да редкие, леденящие душу звуки: скрип незапертой ставни, грохот чего-то падающего внутри пустого дома, и… хрип. Всегда этот хрип. Иногда близкий, заставлявший сжимать рукоять тесака и замирать, сливаясь с тенью. Иногда далекий, доносящийся с соседней улицы. Постоянное напоминание, что я не один. Но мои соседи были хуже одиночества. Я шел по главной улице какого-то пригородного района. Вывески магазинов выцвели, витрины были выбиты, внутри — пустота и мрак. На перекрестке стоял перевернутый школьный автобус. Из-под него торчала маленькая, высохшая рука в ярком браслетике. Я обошел его стороной, не глядя. Смотреть было нельзя. Смотреть — значит помнить. Помнить — значит сойти с ума. Внезапно мое внимание привлекло движение. Не хрипящее, ковыляющее. Быстрое, юркое. Кошка. Грязная, худая до костей, с вылезшей шерстью на боках. Она несла в зубах что-то мелкое и темное — мышь? Она метнулась под припаркованный (брошенный) фургон. Еда. Живая еда. Инстинкт сработал быстрее мысли. Я рванулся вперед, забыв про усталость, про жажду, про осторожность. Тесак в руке. Я упал на колени, заглядывая под фургон в полумрак. Кошка шипела, прижимая добычу, ее глаза светились зеленым огнем в темноте. В этот момент я услышал другой звук. Не хрип… Плач. Слабый, жалобный. Человеческий. Ребенка. Я замер. Сердце, казалось, остановилось, а потом заколотилось с бешеной силой. Я медленно поднял голову. Звук шел из разбитой витрины бывшего кафе через дорогу. В полумраке внутри я различил движение. Маленькая фигурка, сидящая на корточках среди обломков стульев. Она плакала. Не рыдала — тихо скулила, как раненый щенок. Живой. Слово ударило в мозг, как ток. Живой человек. Ребенок. После месяца ада, одиночества, трупов и ходячих кошмаров… Жизнь.

Я встал, забыв про кошку, про тесак, который выпал из ослабевших пальцев и со звоном упал на асфальт. Я сделал шаг к кафе. Потом еще один. Надежда, дикая, невероятная, болезненная, зажглась в моей иссушенной груди. Может… может не все потеряно? Может… Фигурка в витрине пошевелилась. Повернулась к свету. И я увидел это.

Лицо было землисто-серым, с темными, запекшимися подтеками вокруг рта и глаз. Глаза… они были мутными, как у мертвой рыбы, но в них горел тусклый, нечеловеческий огонек голода. Рот был полуоткрыт, из него стекала черная слюна на разорванную, грязную майку. Руки, маленькие, с тонкими пальцами, были покрыты темными струпьями и свежей кровью — вероятно, от того, чем она (оно?) только что «завтракало» в углу кафе. Это не был живой ребенок. Это был маленький ходячий труп. Его звук был не плачем, а… хрипом. Тонким, детским, отчего еще более жутким. Я отпрянул, наткнувшись на бампер брошенной машины. Надежда сгорела за секунду, оставив пепелище еще более глубокого отчаяния и леденящего ужаса. Даже дети. Даже они не были спасены. Маленькое чудовище, услышав шум, повернуло голову в мою сторону. Его мутные глаза зафиксировались на мне. Хриплый плач оборвался. Оно открыло рот шире, обнажив мелкие, острые, неестественно белые зубки. И издало звук — не крик, не рык. Что-то среднее — пронзительный, голодный визг. Я не стал ждать. Я развернулся и побежал. Не думая, не глядя по сторонам. Просто бежал. От этого визга. От этого маленького мертвеца. От жара. От вони. От жажды. От голода. От самого себя. Бежал по вымершей улице пригорода, где единственными обитателями были мухи, тени прошлого и ненасытные мертвецы, оставляя позади упавший тесак и последнюю искру иллюзии о спасении. Бежал. Пока легкие не загорелись огнем, а ноги не превратились в свинцовые колоды. Споткнулся о вывороченную плитку тротуара, рухнул на колени в пыль, что пахла пеплом и чем-то давно умершим. Плач того… ребенка… все еще звенел в ушах, смешиваясь с гудением мух и собственным хриплым пыхтением. Не плач. Хрип. Всегда этот проклятый хрип. Даже у детей. Особенно у детей. Рука инстинктивно полезла за пояс, нащупала лишь пустую кобуру и шов рваных джинс. Тесак остался там, на асфальте, возле того фургона. Глупо. Смертельно глупо. Я сидел на корточках, прислонившись к обугленному остову какого-то внедорожника, и пытался втянуть в себя хоть немного воздуха, который не обжигал бы горло. Жажда. Боже, эта жажда. Она выедала мозг, превращала мысли в вязкую, мутную кашу. В голове мелькали обрывки: зеленая жижа в бассейне… теплая плесень в банке… крохотные капли росы на колючем листе… Ничего. Все выпито, все вылизано. Город выжжен, пригород выпит до дна. И тут до меня донеслись голоса. Сначала я подумал, что это галлюцинация. Еще один подарок от обезвоживания и вечного страха. Но нет. Голоса. Человеческие. Не хриплые, не булькающие. Живые. Грубые, смеющиеся, полные… чего? Злорадства? Силы? Я подполз к углу обгоревшего особняка, из-за которого доносился шум. Осторожно, как тень, заглянул. Двор. Когда-то ухоженный, с чахлой пальмой в центре и каменным фонтаном, давно высохшим. Теперь — помойка. И посреди нее — они. Трое. Мужчины. Не такие доходяги, как я. Крепкие, в относительно целой одежде — камуфляжные штаны, темные футболки, на одном кожаная куртка, несмотря на жару. У двоих — длинные монтировки, тяжелые, с оранжевой краской на рукоятках. У третьего, самого крупного, с бритым черепом и змеиной татуировкой на шее, висел на ремне мачете. Настоящий, широкий, с темным пятном на лезвии, которое могло быть ржавчиной, а могло быть… чем-то другим. Их жертва. Девушка. Лет двадцати пяти, наверное. Худая, как и все, но не сломленная. Темные волосы, собранные в беспорядочный хвост, лицо в грязи и синяках. Одежда — рваные джинсы, растянутая серая кофта — висела на ней мешком. Она стояла спиной к сухому фонтану, прижавшись к холодному камню. В руке сжимала обломок кирпича. Глаза — огромные, темные, полные не страха, а ярости. Живой, человеческой ярости. Это и бросилось в глаза. Она не плакала. Не молила о пощаде. Сжимала кирпич и смотрела на них, как загнанная волчица.

— Ну что, сладкая? — гаркнул бритый мужик, поглаживая рукоять мачете. Его голос был густым, сытым. От этого стало еще гаже. — Думаешь, кирпичик тебе поможет? От Микки с Деймоном?

Один из парней с монтировкой, тощий, с крысиным лицом, хихикнул, похабно дернув бедрами. Второй, коренастый, с лицом боксера-неудачника, просто ухмылялся, перебрасывая свою монтировку с руки на руку. Звук металла о ладонь был громким, звонким в мертвой тишине двора. Девушка плюнула. Прямо к ногам бритого мужика. Плевок был почти сухим.

— Идите к черту, ублюдки, — ее голос сорвался, но был твердым. Хриплым от жажды, но не сломленным. — Ваша очередь придет. Они вас найдут.

Бритый засмеялся. Звук был похож на лязг цепи.

— Они? Эти ходячие огрызки? Мы их как щенков замочим! — Он сделал шаг вперед. — Твоя очередь пришла. Отдавай рюкзак. Или… — он многозначительно провел пальцем по лезвию мачете, — будем резать. Вырежем кусочек, посмотрим, не спрятала ли там чего.

Один из них щелкнул монтировкой по ладони.

— А потом все равно порежем. Но помедленнее. Смакуя.

Я смотрел из-за угла. Сердце колотилось где-то в горле, сухо и больно. Часть меня, та, что выживала месяц в аду, шептала: Иди мимо. Спрячься. У них оружие. У тебя ничего. Они сытые. Ты — доходяга. Она — уже труп. Не твоя война. Выживай. Просто выживай. Я видел ее глаза. Эти полные ненависти, но живые глаза. Не мутные. Не пустые. В них горел огонь, который уже потух во мне. Огонь, который они — эти твари с монтировками — хотели затоптать в грязь, прежде чем отправить ее на тот свет или…

И вдруг это случилось. Без мысли. Без плана. На чистой, животной ярости. Ярости на них. На этот мир. На себя. На мертвецов. На жажду. На все. На ярости, которая копилась месяц и нашла выход. Я не закричал. Не предупредил. Я просто рванул из-за угла. Не бежал — полетел, подгоняемый последними каплями адреналина в иссохшем теле. Пыль взметнулась из-под моих стоптанных кроссовок. Первым заметил меня коренастый парень. Он только начал поворачиваться, его туповатое лицо исказилось удивлением. Его монтировка была опущена. Я врезался в него плечом, как таран, всей своей тощей, но разогнавшейся массой. Мы рухнули на плитку. Воздух вырвался из его легких со свистом. Я услышал хруст — может, ребро, может, плитка. Неважно. Я вцепился пальцами ему в лицо, рванул вниз, ударил затылком о камень. Раз. Он застонал. Два. Он обмяк. Монтировка вывалилась из его руки с глухим лязгом. Шок. Они замерли. Бритый и тот, что рядом с ним ошалело смотрели на меня, на их товарища, раскинувшегося на земле. Девушка у фонтана тоже смотрела, широко раскрыв глаза.

— Сука! — взревел бритый мужик, первым придя в себя. Он достал мачете из ножен. Лезвие блеснуло в солнце. — Я тебя…

Но я уже не стоял на месте. Я рванулся не к нему, а к его напарнику напротив. Моя рука схватила холодный, шершавый металл. Тяжело. Ох, как тяжело после месяца голода. Но я поднял монтировку. Второй мужик был быстр. Но я был ближе к земле, к его ногам. Я не стал целиться в голову. Я врезал монтировкой ему в колено. Со всего размаха. Со всей ненависти. Хруст. Звук был ужасающе громким, сочным. Как ломается зеленая ветка. Он вскрикнул — нечеловечески, пронзительно — и рухнул, хватаясь за ногу, которая теперь смотрела в неестественную сторону. Он завыл, катаясь по пыли. Бритый мужик с мачете был уже в двух шагах. Его лицо было багровым от ярости. Мачете свистнуло в воздухе. Я едва успел отпрыгнуть назад. Лезвие просвистело в сантиметре от моей груди, разрезая воздух. Я почувствовал дуновение ветра.

— Я тебя порву, бомж! — зарычал он, делая новый замах. Широкий, мощный. На отсечение.

У меня не было времени думать. Только реагировать. Я не стал отступать. Я рванул навстречу, в его мертвую зону, под опускающееся лезвие. Монтировка в моей руке была не для удара. Она была копьем. Я ткнул ее тупым концом вперед, вложив в толчок весь вес, всю ярость, весь страх. Тупой конец монтировки врезался ему чуть ниже солнечного сплетения. Не проткнул — ударил с силой. Уууфф! Воздух вырвался из него, как из проколотого мяча. Он согнулся пополам, глаза полезли на лоб от боли и неожиданности. Мачете выпало из ослабевшей руки, звякнув о плитку. Я не дал ему опомниться. Ярость. Чистая, белая ярость. Я поднял монтировку над головой. Тяжело. Руки дрожали. Но я поднял. И опустил. Со всей силы. Тупым концом. На его согнутую спину, чуть ниже шеи. Тух-х! Глухой, кошмарный звук. Он рухнул лицом в пыль. Захрипел. Задрожал. Я стоял над ним, монтировка в руке, тяжелая как грех. Дышал как загнанный зверь. Горло горело огнем. В висках стучало. Руки и ноги тряслись от напряжения и истощения. Один из них все еще выл, дергаясь рядом. Другой лежал без движения. Я поднял взгляд. На девушку. Она стояла у фонтана, все еще сжимая свой кирпич. Ее глаза, полные ярости секунду назад, теперь смотрели на меня с ужасом. Чистым, первобытным ужасом. Как на монстра. Хуже, чем на тех троих. Я посмотрел на монтировку в своей руке. На кровь и волосы, прилипшие к тупому концу. На бритое тело, подергивающееся в пыли. Что я наделал? Мысль пронзила мозг, холодная и ясная. Я не защищал. Я убивал. С жестокостью, которой не было даже у мертвецов. Я стал… кем? Один из них? Только живой? Живой и дикий? Ярость ушла, как вода в песок. Оставила пустоту. Дрожь. И все ту же, вечную, выжигающую душу жажду. Я бросил монтировку. Она грохнулась рядом с телом бритого мужика. Звук заставил девушку вздрогнуть. Она сделала шаг назад, прижимаясь к фонтану. Я хотел что-то сказать. Объяснить? Извиниться? За что? За то, что не дал им ее изнасиловать и убить? Слова застряли в пересохшем горле. Только хрип. Я повернулся. Не к ней. От нее. И пошел. Просто пошел. Мимо вывших, ползающих, лежащих. Вон из этого двора. В пыль. В жару. В вечное, ненасытное горло жажды. За спиной остались стоны, запах крови (свежей, человеческой) и взгляд девушки, полный ужаса. Не благодарности. Ужаса. Передо мной.

***

Последнее, что я помнил перед тем, как мир уплыл в черноту — пыль на губах. Горячая, мелкая, въедливая. И этот крик. Женский. Не крик ужаса, а что-то резкое, зовущее. Эй! Эй, ты! Или стой! Не разобрал. Потом земля ушла из-под ног. Вернее, я ушел из-под самого себя. Коленки подкосились, как подрубленные, и все — мгла. Без снов. Без боли. Просто… отключка. Тело сдалось после месяца выжимания по капле, после адреналинового взрыва во дворе, после той животной ярости, что выплеснулась через край вместе с кровью тех ублюдков. Пустота была благом.