Бесплатный фрагмент - Фрагменты жизни

Благодарность

Искренне благодарен тем, кто на протяжении долгих лет пилил и толкал меня продолжать писать тексты, всех тех, кто лечил меня во времена приступов самозванства и хандры. Не всегда похвалой, порой и жестким словом, но чаще всего советом и убеждением.

Сейчас будет большой список имён людей кому я благодарен и признателен, всем тем, кто поддерживал меня с самых первых шагов на этой тропе начиная с юности и по сей день:

Илюха и Саня — со школьной скамьи и до сегодняшнего дня чувствую вашу поддержку.

Да, сейчас мы далеко друг от друга, но для доброй памяти нет расстояний.

Лёня Минц, друг и партнёр по сцене, где ты теперь?

Коллеги по учебе Антон Павлович Коломейцев (Тоша), Верочка Лофицкая, Александр Шишкин, Наташенька Данилова, Светлана Сампалова, Володя Баландин, Сергей Репников — мы были молоды, дерзки, отважны и счастливы.

Семья и друзья: Юля, Виталик, Варя, Ладушка, Глашенька, Максим, Симочка. Отдельное спасибо Оленьке и Асеньке. Также другая часть моей семьи, помогающая нам во всех начинаниях: Катя, Олег, Лешенька, Галинушка, Любаша.

Всех, кто меня поддерживает сейчас Ира, Дарина, Аня, Юра и Вика Роговы…

Коллеги-друзья по марафонам и творческим группам: Воля Липецкая, Юрий Ляшов, Мария Панова, Сонич Матик, Алена Воробьева, Александр Атмисов, Татьяна L. и многие другие.

Но основным человеком, чьё мнение в необходимости бумажных версий всех моих сборников было решающим, стала моя тетя, Любовь Андреевна Яковлева (Смолякова).

Иногда мне кажется, что мы знакомы всю жизнь, просто не встречались. Будто она слышит мои мысли сквозь строки, видит мои переживания и промахи, держит за руку, ведет новым свершениям. Поэтому отказать — невозможно.

Ещё раз благодарю всех, кто поддерживает меня на этом пути!

Начало дороги

Непрерывная кинолента рутины скучна. свершения, падения и успехи, редкими кадрами вспыхивают на экране. Поэтому автор выбрал из пережитого фрагменты и сложил из них книгу.

Эта книга не сборник любимых стихотворений, а скорее собрание воспоминаний, пережитых эмоций, событий или размышления о вероятном будущем.

В этой редакции произведения идут в хронологическом порядке — такого было пожелание первых читателей.

Путь по дороге стихов начался шестого апреля восемьдесят восьмого.

Слова вспыхнули на волне восхищения пейзажем, под звуки, гудевшие в сердце, как эхо только что закончившейся оперы:

Апрельский снег, нежнее белых роз,

Укутал вдруг дороги и дома,

Накрыв собою море грязных гроз,

Вселил надежду в светлое «вчера»…

Сперва редкими стихами. Потом больше и чаще, иногда, по несколько в день. Вплоть до письма из Литинститута с отказом. Спустя полгода родилось четверостишие, которое не смог продолжить:

Случилось так: без песен не могу,

Не думать рифмами претит моей природе.

Не подражая тем, кто нынче в моде

Лечу, не замечая, что бегу…

А недавно, специально для этой книги, написаны четыре строки, которые также не получили дальнейшего развития:

Крутится событий кинолента

Жизнь кипит скандалами бурля.

Я всего лишь вырезал фрагменты,

Чтоб найти среди толпы себя.

Какой будет эта книга? Какие из всего вороха больших и малых стихотворений включать? Редактировать или не публиковать откровенно слабые? Писать ли вступления, историю создания для выбранных? Ничего этого я не знал. Вопросы душили меня, но есть стихи, без которых этот сборник не имел смысла.. Они–самые любимые, самые памятные. Их мало, разные по объему, стилю, настроению, но они, путеводными звёздами, сопровождают меня.

От первых, почти всегда корявых и с претензией до тех, которые сегодня появляются осознанно. Пусть эта книга станет путешествием по моей жизни.

Точные даты не помню — фиксировать дату создания начал много лет спустя. Поэтому датировки очень приблизительные, плюс минус год. А первая тетрадка с лучшими на тот момент произведениями «ушла и не вернулась». Поэтому период с восемьдесят восьмого по девяностый представлен очень кратко.

Так случилось, что 1990—1992 было написано много бестолкового, но зато оторвался в 1993.

Осенью того года ушел из жизни папа и стихи кончились. Спустя несколько лет они начнут возвращаться трудно, со скрипом и другим настроем

6 апреля

Это стихотворение не лучшее и далеко не худшее из написанного мной. Единственная причина по которой оно здесь — это первое, осознанное стихотворение. Не сколоченные наспех стишки-складушки, а конкретные картинки, оформленные мысли.

Одно четверостишие убрал — в нём больше эмоционального сора, чем поэтических образов. Всё остальное оставил без правок.

Наивные, примитивные. но это начало дороги. Моей дороги, по которой продолжаю идти.

Апрельский снег нежнее белых роз

Укутал вдруг дороги и дома,

Закрыв собою море грязных гроз,

Вселил надежду в светлое «вчера».

— — — — — — — — — — — — — — — — —

Смеётся паяц над разбитой любовью,

Мир масок ширится и растёт.

Пусть сердце полыхает кровью:

Оно не вечно — всё умрёт.

Всё, кроме серой массы, умирает.

Посредственность — царица всех времён.

Апрельский снег, конечно же растает,

Как море незначительных имён

1988

Ночная гроза

Странно, что помню это стихотворение и время его написания. Но всё случилось примерно так. Переступив служебный порог театра, во мне проснулась тяга к чтению. Читалось всё подряд, от Шекспира до Ионеску и Майриника. Стали открытием первые пьесы Гумилева, поэмы Есенина и Маяковского. Также проглотил Мастера с Маргаритой.

И надо было такому случиться, что выпал у меня выходной день в деревне под Можайском. Лес, поле и огромная береза возле калитки. Ночная гроза разбудила меня, чтобы насладиться этим невероятным представлением.

Ох уж эта бесконечная гроза!

Небесное сражение в разгаре.

Стекает по стеклу дождливая слеза

Под гулкий грохот в поднебесном зале.

Вот снова молния сверкнула за окном,

По возрастающей, раскатисто и сухо

Ночную темноту ножом разрезал гром

Надрывисто-гудящей точкой звука.

А завтра утром тишь и благодать.

И город смыв ручьями грязь и сор,

Быть может, Солнцу сможет рассказать

О чем смиренно думал до сих пор.

Но до рассвета два часа. Гроза

Сменилась ласковым сопением дождя.

Ночные чистые и ясные глаза

Опять в неведомую даль зовут меня.

1988

Про водку

Одно из первых мест трудовой деятельности музыкальный театр в должности рабочего сцены. Творческая атмосфера, актеры, распевающиеся за сценой, музыканты, художники, костюмеры, бутафоры, осветители — множество специальностей, о которых я даже не догадывался.

Естественно, алкогольная тема была острой и практически ежедневной.

Не оправдывая и не призывая мне вдруг захотелось описать причины и точки зрения коллег по цеху. А спустя месяц песенка уже гуляла по театру. Хоть я и не помню точного года её написания.

Ах, почему б нам не налить стаканчик водки?

У нас уже давно засохли глотки.

Нам надоело говорить,

Решать вопрос пить иль не пить.

Ну почему б нам не налить стаканчик водки?

Нам всё равно зарплаты не прибавят,

А хозрасчёт бумагами задавят.

Мы слишком много говорим

И слишком дорого едим.

Так отчего же нам друзья не выпить водки?

И ничего, что горькая такая.

И ничего, что очень дорогая.

Вино и пиво это дрянь,

Все водку хлещут, кто ни глянь.

Так почему же нам не булькнуть в стопки?

Кто в люксе едет, кто трясется в общем.

Нет, на судьбу мы на свою не ропщем.

Кто не успел, тот опоздал,

Ведь жизнь похожа на вокзал

Так почему же нам друзья не выпить водки?

июнь-август 1988 (?)

Разговор со старой книгой

Белая мантия. Лик на иконе.

Я без понятия, где я и кто я.

Кто будет рядом, когда будет Утро,

И как остаться свободным и мудрым.

Что надо делать, если ты болен

Бредом событий, тоской колоколен

Звоном трамваев, хозяйством и ленью,

Легкой прогулкой по поколеньям?

«Не сотвори ни кумира, ни Бога,

И ничего, в этом Мире не трогай.

Не прикасайся ни к людям, ни к травам

И не желай ни покоя, ни славы.

Но наблюдай, созерцай и не думай…

Старые правила — новые люди.

Люди — большие, странные дети —

Самые странные дети на свете…»

Я перед книгой замер в поклоне.

Белая мантия — лик на иконе.

1989

Прогулка

Вы ничего не заметили? Нет?

Сегодня была прекрасная ночь!

Один шалопай от безделья и бед

Повесил скелет свой и вылетел прочь.

Какая досада, что ночью вы спали!

Ведь он, без скелета, не ведал преград,

И звезды мигали ему, шалопаю,

А он прошвырнулся и сразу назад.

Как жаль, что такие короткие ночи,

Досадно, что есть твой скелет на Земле…

Слетать бы с ним вместе, вот так, между прочим,

И прокатиться меж звезд на Луне…

1989

Непонимание

Был такой период, когда мне не хватало слов для доводов. Споры, особенно с руководителями, от которых зависит твоё будущее, твоя самооценка, твоё мировоззрение. Тогда я очень явственно прочувствовал на себе роль ягненка из басни Крылова: ты виноват лишь в том, что хочется мне кушать.

Вполне вероятно и я, в чем-то, был не прав. Но старательно выполняя все задания, честно выкладываясь на все сто процентов, мне указали на дверь. Вопросы и просьбы о разъяснениях упирались в молчаливое презрение.

Впоследствии, видя подобное отношение со стороны начальства назвал директора одного заведения культуры, в лицо «козлом» и был уволен в течении следующего дня — ну здесь, хотя бы заслуженно. Жаль конечно: работа была хорошая, интересные люди встречались. Но всё это случится потом, а тогда, в марте, в течение десяти минут мне стало жутко больно, обидно и холодно. Казалось, что ни одна горячая печка не сможет отогреть меня.

Доводы разума перестали работать и мне осталось только писать стихи в ежедневнике.

Сразу три небольших стихотворения после беседы с руководством, за один вечер-ночь. Не рекорд, но близко.

***

Прошу — понять.

Не жалости прошу,

Не помощи, не снисхожденья.

Прошу — понять

Чем я живу, дышу,

Когда пишу, в моменты вдохновенья.

Поймите, вы, ведь это очень просто,

Взгляните без условностей и мер,

На жизнь мою, со множеством вопросов,

Что вмещаются, порой, в размер.

Прошу — понять!

Приказывать — не смею…

И не поняв вы гоните — долой!

Лишь об одном я в жизни сожалею,

Что не успел понять

Тех, кто ушел Домой.

***

Я хотел быть честным,

Но здесь, почему-то выбирают подлость.

Я мечтал о добром и чистом

Мне сказали, что это гордость.

Мое сердце рвалось вперед

Мне сказали, что это бред.

А когда я сказал: «Ухожу»

Говорили:

«Ты трус. Здесь препятствий нет».

А затем попытался кричать

И в ответ: «Ори, но тише»

А когда умолял понять —

Понял то, что никто не услышит.

Я решил просто жить и быть

Оказалось, что оскорбил.

Захотел обо всем забыть

И — уволен в мир снов и могил.

***

Порой, слегка похлопав по плечу,

Мне признаются, не скрывая фальши:

Мол, это, знаешь, слишком, чересчур,

Но в целом «ничего», работай дальше…

И я пишу, рву в клочья, вновь пишу

Мечтами заполняя трудодни,

Надеждой, что когда-нибудь найду

Грань чистоты….

март 1991

Помню

Одинокая станция. Одинокий закат

И с короткой дистанцией сигареты «Дукат».

Оторвавшись от пристани, затянув якоря,

Мой корабль загруженный улетел за моря.

Там, за снежными далями, там за пеклом дорог

Мы делились печалями, перезвоном тревог.

Не случайно мы встретились, а потом разошлись…

Две недели на вертеле с монограммою «Жизнь».

Непонятные встречи, над тропинкой Луна

И озябшие плечи в перекрестье окна.

Две  волшебных недели стали счастьем моим,

Жаль что глупость обиды погасила огни.

На пустынном перроне, утомленный тоской

Я мечтал о свободе приносящей покой.

Две недели, как молния, пролетев сквозь года

На заброшенной станции помогли мне тогда.

июнь-июль 1991

Горький кофе

Это стихотворение написано так давно, что сейчас трудно поверить в реальность той ситуации.

В тот вечер, после тяжёлой смены, вспомнив о пустом холодильнике зашёл в универсам возле дома. Это был единственный магазин, работавший до десяти вечера. Мне было не важно, что покупать — очень хотелось есть.

Но меня встретили абсолютно пустые витрины и, уставшая от безысходности, продавщица.

— Совсем-совсем ничего? — спросил я, также устало.

— Совсем, — с грустью ответила она, лишь добавила, — Кофе, мексиканский, пара пачек.

На том и сошлись. Так родились эти странные стихи со множеством «я». Стихи — воспоминание, стихи — откровение.

***

Мой горький кофе — принц и нищий…

Моей мечты туманный след.

Я не обидчивый излишне,

Но все же с гордостью — поэт.

В изломах строк я вижу небо,

В родных глазах печать потерь.

Везде и всюду — где бы ни был,

Я оставлял открытой дверь.

Гостей моих, порой нежданных,

Не выставлял я за порог.

И, с терпеливостью мне данной,

Я ждал других, насколько мог.

В неспешном времени разлуки,

Я, погибая от тоски,

Бросал измученные руки

На зашумевшие виски.

Я — был… Когда-то это было…

Я — жил, не помню точно как,

В пьянящем мареве порыва,