Бесплатный фрагмент - Фонарь у закрытого моста

Фонарь у закрытого моста
Фэнтези повесть о странствующем саде
Свет под настилом

Яков Рудин узнал о пропаже оранжереи от человека, который жаловался на мокрые ботинки.

До этого вечер складывался как положено. На Рыбной улице он заменил треснувшее стекло, у булочной снял с фонаря детскую варежку, а на площади постоял под липой, пережидая короткий дождь. В кармане лежала записка Лады: «К девяти. Не к десяти без пяти». Под запиской она нарисовала чашку с двумя ручками. Дочь собиралась показывать ему свои листы для художественной школы и заранее объяснила, что одной похвалы будет недостаточно.

Яков обещал прийти. В девять он обычно ещё обходил дальние улицы, но сегодня закончил бы раньше: фонари у моста не требовали ни зажигать, ни чистить. Мост закрыли неделю назад. На ограде висел щит, на настиле лежали вынутые доски, а у будки сторожа росла куча песка, которую кто-то упорно пытался принять за удобный проход.

— Не лезть туда, — сказал Яков прохожему с дорожным мешком.

— Да я с берега. — Человек поднял носок сапога. — По тропке к саду пошёл. А тропки нет. Обратно пришлось через лужу.

— Вечером там разливается.

— Там не лужа. Там весь сад ушёл.

Он говорил с досадой, словно сад отказался принять письмо. Яков посмотрел через реку. На другом берегу должны были светиться окна старой оранжереи: длинный стеклянный дом на кирпичном основании, прежде принадлежавший городской лечебнице, а теперь занятый растениями и их непонятно кем назначенным хранителем. Окна не светились. Впрочем, над Глушицей уже лежал туман.

Прохожий потоптался и ушёл к гостинице. Яков поднял воротник, достал рабочий фонарь и спустился к ограде. Он хотел проверить, не погас ли сигнальный огонь у входа на мост. Когда мост ремонтировали, его работа состояла именно в этом: освещать место, куда нельзя идти, а не прокладывать обход собственными ногами.

Сигнальный огонь горел. Щит стоял крепко, верёвка была на месте. Под ней лежал садовый башмак. Не сапог и не детская туфля, а мягкий башмак с круглым деревянным носком, весь в светлой земле.

Яков подцепил его носком своего ботинка, чтобы отодвинуть от воды. Башмак качнулся, и в глубине тумана загорелось жёлтое окно.

Оно оказалось ниже другого берега.

Яков не сразу это понял. Сначала он решил, что свет отражается. Потом рядом появилось второе окно, между ними — узкая дверь, а над дверью качнулась ветка с мелкими белыми цветами. Отражения должны были висеть вниз головой. Эта дверь стояла прямо. Её нижний край скользил мимо тёмной опоры моста.

За опорой проплывала оранжерея.

Не по воде: воды под нею Яков не видел. Она двигалась медленно, как тяжёлая телега, которую толкают изнутри. На стеклянной крыше перекатывались капли. Длинный виноградный побег тянулся впереди, то приподнимаясь, то приникая к невидимой земле.

Яков поднял рабочий фонарь. Окна померкли. Он опустил его — и снова различил дом.

— Не светите в стекло.

Женщина стояла возле будки, куда он только что смотрел. Невысокая, в длинном плаще, с корзиной у ног. Из корзины торчал горшок, завёрнутый в мешковину. Женщина тяжело дышала, но не казалась удивлённой ни туману, ни тому, что стеклянный дом куда-то идёт.

— Вы с той стороны? — спросил Яков.

— Была.

— Через мост не ходят.

— Я и не ходила через мост. Мне нужен башмак.

Яков кивнул на ограду. Она нагнулась, взяла находку и сжала её так, будто проверяла, цела ли внутри нога.

— Ваш?

— Феофанов. Он оставлял их у двери, когда шёл мыть руки.

— А теперь где он?

— Надеюсь, внутри.

Слова «надеюсь» Якову хватило, чтобы убрать фонарь от лица.

Женщина представилась Асей Терновой. Яков знал её фамилию по этикеткам на городской рассаде: «Тернова. Утреннее солнце. Не переливать». Сами растения он встречал чаще, чем садовницу. Ася годами работала в оранжерее, а продавать рассаду на площади поручала Феофану, который помнил все названия, но совершенно не умел назначать цену.

— Позвать людей? — спросил Яков.

— Пусть сначала узнают, куда идти.

Она вынула из плаща небольшой фонарь. Стекло в нём было янтарным, густым, с пузырьками воздуха. На оправе темнела рисованная ветка. Обычный огонь за таким стеклом должен был выглядеть слабее. Этот, напротив, вытянулся тонкой полосой и лёг на туман.

Под мостом проступили ступени.

Они шли не к воде и не к настилу. Начинались у мокрой травы за будкой, делали полукруг вокруг опоры и уходили туда, где только что находилась дверь оранжереи. Дом уже продвинулся дальше. Последние ступени растворялись в сером.

Яков шагнул к первой.

Ася поймала его за рукав.

— Сначала посмотрите, чем они заканчиваются.

— Домом.

— Сейчас — туманом. Дом ушёл вперёд.

— Вы можете светить дальше?

Она повернула фонарь. Ступени разъехались перед глазами Якова, словно кто-то потянул их за разные концы. Он отступил. Ася медленно вернула ветку на оправе в прежнее положение. Первая ступень снова стала широкой и ровной.

— Не так быстро, — сказала она уже себе.

Яков услышал в её голосе усталость. Усталость была убедительнее любых объяснений. Человек, который знает странную дорогу, тоже может торопиться и промахнуться.

— Дайте мне корзину.

— Там земля.

— Тем лучше. Из земли ничего не выльется.

Она передала корзину, оставив себе фонарь и башмак. Яков поставил груз у будки, где его можно было найти, потом достал мел и написал на дверце: «На настил не входить. У ограды никого нет». Подумав, добавил свою фамилию. Это не объясняло, куда он собирается. Но хотя бы не приглашало прохожих следовать за ним.

Ася всё смотрела на окна.

— Она редко уходит так рано, — сказала садовница.

— Кто?

— Оранжерея.

Яков посмотрел на мешковину вокруг горшка, на мокрый деревянный башмак, на светлую лестницу. За двадцать лет обходов он привык считать улицу неподвижной вещью. Если фонарь вчера стоял у аптеки, сегодня его следовало искать там же. Дом, который мог решить иначе, казался ему прежде всего плохо закреплённым домом.

— Её нужно остановить.

— Сначала нужно попасть внутрь.

— С канатом было бы проще.

Ася подняла голову.

— Если бы её можно было удержать канатом, она бы никуда не ушла.

По мостовому щиту застучали капли. За рекой надолго зазвенел колокольчик: Феофан вешал его на дверь, чтобы слышать посетителей из дальнего отделения. Яков помнил этот звук. Колокольчик звенел и тогда, когда внутрь заходил человек, и тогда, когда ветер качал дверь. Сейчас узнать, что именно произошло, с берега было невозможно.

Яков свернул записку Лады так, чтобы она не промокла.

— Я пойду с вами. Но сначала покажите, куда ставить ногу.

Ася присела к горшку. Под мешковиной росла маленькая ива. Женщина поправила землю у её корней, затем поставила фонарь возле ствола. Свет дрогнул и вытянулся к ступеням.

На этот раз последняя ступень появилась вместе с площадкой. Над площадкой показалась зелёная деревянная рама, а за нею — дверь стеклянного дома. Оранжерея ещё двигалась, но лестница теперь поворачивала вслед за ней, сохраняя между ними узкую светлую полосу.

Яков не стал считать ступени. Считая, он смотрел бы под ноги и потерял дверь из виду. Он дождался, пока Ася поднимется на первую, и только тогда последовал за ней.

Туман оказался холоднее, чем у реки. Зато первая ступень выдержала его вес.

Ступени на воде

Со второй ступени мост стал похож на рисунок, который кто-то начал стирать. Ограда ещё была видна, но щит висел отдельно от неё, а фонарь у входа превратился в красноватую точку. Яков остановился. Он мог поднять ногу и шагнуть выше. Вернуться тоже мог. В первый раз за весь вечер ему понадобилось выбрать между этими простыми движениями.

Ася ждала на повороте.

— Здесь не вода? — спросил он.

Она постучала каблуком. Раздался сухой звук.

— Для нас сейчас не вода. Но если сойти с лестницы, проверять будет некому.

— Сойти я не собираюсь.

— Я тоже говорила это, когда впервые шла.

Она держала фонарь перед собой, рисованной веткой к площадке. В свободной руке всё ещё был башмак. Яков подумал, что проще было бы сунуть его в карман, но не стал советовать. По крайней мере одну вещь в этом тумане садовница знала лучше него: зачем она несёт сюда чужой башмак.

За их спинами у ивы проступил светлый край нижней ступени. Яков посмотрел на оставленную корзину. Мешковина на горшке шевелилась от ветра, который сюда уже не доходил.

— Корзина нас держит?

— Не корзина. Корни. Фонарю нужны живые края дороги.

Ася осторожно подвинула руку вверх, освещая порог. По краю площадки тянулись толстые тёмные корешки. Яков принял их за старые верёвки, пока один не обвился вокруг зеленоватого выступа рамы.

— Вода на них не действует?

— Я не знаю, сколько воды здесь. Я знаю, где дорога. Это не одно и то же.

Он опять посмотрел на красную точку у мостовой ограды. Теперь она находилась гораздо левее. Будто лестница, дом и они сами медленно отходили от берега.

— Мы успеем обратно?

— Если туман останется. К утру дороги обычно закрываются. Растения никуда не исчезают, но выйти по этим ступеням уже нельзя.

— А Феофан знал, что дом уйдёт?

— Дом умеет уходить. Сегодня мы не собирались его выпускать.

— Значит, что-то сломалось.

Ася посмотрела на него через плечо.

— Возможно. Но не всё, что происходит без нашего разрешения, сломано.

На повороте лестница разделилась. Одни ступени поднимались к двери, другие тянулись вдоль моста к тёмному пятну, где Яков ожидал увидеть старый парк. Он много раз проходил парк насквозь. За его дальней калиткой начиналась городская площадь, и оттуда до дома было семь минут. В обычном мире это был удобный короткий путь.

Теперь от него осталось пять светлых ступеней.

— Туда ближе, — сказал Яков.

Ася не повернула фонарь.

— Посмотрите за пятую.

За пятой не было ничего. Не тумана, в котором скрывался следующий поворот, а резкого среза: ступень кончалась так, словно доску перепилили. На торце висел мокрый корень. Его конец был светлым, неживым на вид.

Яков вытянул руку, собираясь подсветить срез своим фонарём.

— Ваше стекло ничего не покажет, — сказала Ася.

— Свет есть свет.

— Тогда покажите мне дверь.

Он поднял фонарь. Свет лёг на рукав, на башмак в её руке, на пустую серую глубину. Ступени под ногами не пропали: Ася продолжала держать свой огонь. Но его собственный свет не прибавил к ним ни одного края.

Он погасил рабочий фонарь, чтобы не мешал смотреть.

— Почему дорога оборвана?

— Пока не знаю. В последний раз мы проходили здесь весной. Парк тогда ещё не переделывали.

Яков вспомнил, как в августе на площадь вывозили корни старых кустов. Он обходил телеги, защищая чистые стекла от поднятой ими пыли. Потом у парка появилась новая каменная терраса. На открытии стоял оркестр, и Яков приносил туда два дополнительных фонаря. Ему запомнилось, что край террасы наконец перестал осыпаться после дождя.

Он посмотрел на обрезанный корень.

— Там вынули землю.

— Всю?

— Я не видел, что под террасой осталось.

— Значит, пока мы знаем только, что отсюда дальше не пройти.

Ася шагнула к верхней площадке. Яков двинулся за ней и невольно задел плечом её руку. Фонарь наклонился. Ступень под его пяткой будто сдвинулась в сторону.

Он ухватился за зелёную раму.

— Стойте, — сказала Ася. — Не переставляйте ногу.

Она выровняла оправу, глядя на ветку. Площадка снова легла под его подошвой. Яков отпускал раму пальцы за пальцем. Руки у него были липкими от растительного сока.

— Можно я понесу фонарь?

— Вы знаете, куда его держать?

— Сейчас — на дверь.

— Сейчас да.

Она передала ему башмак, а не фонарь. Яков хотел возразить, но башмак оказался тёплым. Не нагретым, скорее недавно снятым с ноги. Он уже мог представить Феофана, который босиком бежит между рядами и злится, что забыл обувь у двери.

Дом остановился. Или остановились они: красную точку у моста Яков больше не видел, и сравнить было не с чем. Виноградный побег свисал с площадки, не касаясь ступеней.

У двери лежали два плоских камня. На одном стоял горшок с розмарином. Другой был пуст, но на его краю осталась круглая полоса земли.

Ася наклонилась.

— Вот этого не было.

— Горшка?

— Пустого места.

Изнутри донёсся стук. Три раза, затем ещё один, слабее. Яков взялся за ручку, но дверь не поддалась.

— Феофан! — крикнула Ася. — Это я!

Внутри что-то тяжёлое протащили по плиткам. За стеклом возникло серое пятно, из него — нос и один глаз. Феофан приложил ладонь к створке.

— Не тяните! Там кадка!

Он исчез. Пятно за стеклом снова распалось на ветви. Кадка стукнула о порог, и только тогда дверь открылась на ширину ладони.

Из щели пахнуло мокрой землёй и яблоками. Яков просунул башмак. Старик взял его, посмотрел на Асю, потом на фонарь в её руке.

— Ива осталась внизу?

— Да.

— Хорошо. Не надо её сюда. Пусть пока будет дорога назад.

Он отошёл от двери. Ася повернулась к Якову.

— Теперь вы подержите. Ветку — сюда, прямо на порог. Я отодвину кадку.

Яков принял янтарный фонарь двумя руками. Огонь казался совсем маленьким. Чтобы идти по лестнице, не понадобилось большого пламени; понадобилось всё время смотреть, куда ложится свет.

Ася боком протиснулась в щель. Феофан упёрся в кадку плечом. Яков стоял снаружи, удерживая ветку на оправе напротив розмарина, и услышал, как за его спиной скрипит первая ступень. Он не оглянулся. По звуку нельзя было определить, исчезает она или выдерживает свой новый поворот.

Кадка наконец сдвинулась. Ася показала ему ладонь: можно.

Он вошёл, не опуская фонаря. За порогом стеклянная стена была покрыта водой, а между растениями уходила вдаль сухая дорожка. В конце её темнела ещё одна дверь. Сквозь её стекло светился берег, которого Яков никогда не видел с городского моста.

Дом который выбирает берег

Феофан поставил башмак на пол и не надел его. Сначала он пересчитал плоские деревянные таблички на кадке, мешавшей двери. Затем потрогал ствол, как трогают плечо человека, которого только что сильно толкнули.

— Корни целы, — сказал он.

— А вы? — спросила Ася.

— Пока тоже.

У старика на щеке был зелёный след, на рукаве — разорванная петля. Яков оглядел проход. Он представлял оранжерею большим пустым помещением, в котором растения стоят по краям. Внутри она оказалась тесной. Листья сходились над головой, верёвки для вьющихся побегов пересекали дорожку, и в каждом месте, куда хотелось поставить фонарь, уже находился горшок.

— Дайте сюда, — сказал Феофан.

Яков отдал ему свой погашенный рабочий фонарь. Старик повесил его на крюк возле двери. Янтарный остался у Якова: Ася освобождала из-под кадки придавленную лозу.

— Когда вы тронулись? — спросил он.

— Я сидел у дальней стены. Пил чай. Потом пол поехал.

— Вы пытались остановить?

— Я пытался не разбить чайник.

Старик показал мокрую скамью. Возле неё лежали два целых стакана и крышка, от которой тянулся узкий коричневый след. Яков подумал, что чайник, скорее всего, удалось спасти. Для дома, который внезапно отправился в дорогу, потери пока были небольшими.

— Почему у порога нет горшка? — спросила Ася.

Феофан провёл ладонью по лицу.

— Переставил утром. Корням тесно стало.

— Куда?

— К дальней двери. Там больше света.

— И вы направили туда лампу? — спросила Ася.

— Хотел посмотреть, достали ли корни до порога. Как пришёл туман, куст потянулся наружу. Я убрал лампу, но она уже шла.

Ася выпрямилась так быстро, что задела головой листья.

— Вы же знаете, что это дорожный куст.

— Знаю. Я его и пересадил, потому что знаю.

Феофан произнёс это без вызова. Он смотрел на кадку, а не на Асю. Якову захотелось сказать, что сейчас не время спорить о горшках. Но пустой круг земли у порога был первым понятным изменением, которое они нашли. Заменить разговор предположением о сломанном доме означало бы снова вернуться к берегу, ничего не узнав.

Он перевёл свет к дальней двери.

Лоза под ногами двинулась.

Яков отступил. Кадка заскребла по плиткам, виноградный побег у входа подтянулся внутрь, и вверху тихо звякнули стёкла. Не резко: дом словно сделал осторожный шаг.

— Не водите огнём, — сказала Ася.

Яков вернул фонарь к ближайшему порогу. Скрежет прекратился не сразу. По плиткам прошла ещё одна складка лозы, потом всё затихло.

— Это из-за света?

— Из-за того, куда вы его держите. Дорожный куст может сам тронуть её с места, когда приходит туман. А направленный свет ведёт к живому порогу, если дорога цела. Для этого годится и обычная лампа. Только увидеть путь через её стекло нельзя.

— Тогда повернём её обратно.

— Посмотрите за вход.

Он посмотрел. Лестница по-прежнему начиналась у порога, но ближе к повороту распадалась на тонкие полосы. На обычном берегу маленькая ива стояла в корзине. Между ней и домом светилась дорога для ног, узкая и крутая. Оранжерея не могла развернуться на ней, как телега на площадке.

— Она не по той дороге вышла? — спросил Яков.

Ася покачала головой.

— Я принесла иву для нас. Этого достаточно, чтобы вернуться самим. Для дома нужен настоящий береговой порог, с корнями в земле.

— В парке был такой.

— Был.