электронная
270
печатная A5
499
18+
Фломастеры для Тициана

Бесплатный фрагмент - Фломастеры для Тициана


5
Объем:
212 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-1803-8
электронная
от 270
печатная A5
от 499

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Кенсл
чёрный антрацит

Но между тем бежит, бежит невозвратное время, пока мы, плененные любовью к предмету, задерживаемся на всех подробностях.

Публий Вергилий Марон

Алкоголика забанили свои же айтишники. Он асучил балалайку. А его, как чайника, забанили. Ещё и припечатали на арг баг. Он притёр на клаве слово «апро». Проковырял пальцами одной руки: «Контр плюс нум пять. Контр-икс. Контр-вэ. Контр-икс. Репит. Репит».

Потом скинул на балбеску кривой остаток и снёс всю оперу нафиг.

Так алкоголик начал очередную новую жизнь.

Пальцами другой руки поковырялся в зубах. Прошлёпал на кухню. Включил чайник. Глянул в окно. Голубь ходил по подоконнику и косил глазом. Вообще алкоголика когда-то в прошлой лаве как-то звали. На холодильнике висела записка «Миша, вынеси мусор! Мама».

Эта записка висела давно. Она изредка напоминала алкоголику имя и была хорошей напоминалкой о гравицапе. «Вынести мусор» на языке айтишников значило апгрейтить. Вот этим и занимался Миша с тех пор, как стал профессиональным алкоголиком.

Это кто-то сейчас подумал, что он стал алкоголиком, а он просто стал алкоголиком, то есть программистом. С алгола Миша начинал, да и чего только в его арсенале не было — и дильфятник, и паскуда, и другие говорилки-проги. Мама просила Мишу оставить эту то ли профессию, то ли увлечение. Деньги водились у Миши всегда, когда находился чайник на заказ новой проги или зловреда. Свобода жизненного пространства Миши добровольно заключилась рамками квартиры, сужаясь до светящегося квадрата мони.

Набулькав кипятка в кружку, Миша открыл холодильник, окинул взглядом пустые полки, закрыл холодильник. Мать жила отдельно и изредка появлялась у сына, груженая пакетами с продуктами. Подумал:

— Надо заполнить банку…

Прошлёпал из кухни в комнату. В углу мигал красным глазом безголовый. Алкоголик достал с полки балбеску, снял с неё блин и засунул его в рот банки. Он гордился брендовой сборкой своей банки. И жизни без неё не мыслил. Его давно уже не интересовали бродилки после того, как освоил брут-форс. Теперь же, после апгрейта с бутика он поставил банку на загруз и подвинул к себе бяку.

Вешалка бяки была лёгкая — всего несколько сотен гектар — и её приспособа годилась только для инэта, и на выкидыше висели визжалка и скан, который часто глючил, но пока его слепо было на что-то менять — не нашлось нужной лопаты. Да и голова бяки пока варила. Алкоголик вешал на выкидыше уже не одну девицу.

Раздался телефонный звонок:

— Миша! Мишенька, сынок… Я не смогу тебе привезти продукты, я в больнице. Ты не смог бы приехать? Запиши адрес…

— А?! Больница?

— Адрес запиши.

— Диктуй.

Алкоголик набрал адрес в строке состояния. Вывалился егор. Алкоголик сделал ещё одну попытку, потом ещё, и ещё, и ещё … Надпись ошибки была идентична. Алкоголик перешёл в другую вкладку. Открыл мануал и стал набирать адрес на языке алгола. «Error, Error» — вопила машина и красными буквами кричала на плаге.

Через три дня снова зазвонил телефон:

— Квартира Старченко? Михаил Старченко?

Алкоголик слушал голос в трубке и сводил брови, силясь понять произносимые на другом конце провода слова.

— Михаил, ваша мать сегодня ночью умерла.

Посмотрел на свой комп, потом на бяку — всё работало:

— Ты свои зигзаги задвинь! Моя мать работает исправно, я её три дня как апгрейтил.

— Ты! Урод! Ты понимаешь — матери нет!

Алкоголик нахмурил брови и выдавил из себя:

— Не бзди. Нажми капу «cancel» и апгрейти. Всё, кенсл.

Conditio Sine Qua Non
синь

Чтобы по бледным заревам искусства

Узнали жизни гибельной пожар!

А. Блок

Ник, или по-простому — Колька, занимался паркуром уже два года. Он стремился к рекордам французского покорителя небоскрёбов Алена Робера. Но пока его личным рекордом стала стена девятиэтажного дома, на краю крыши которого он сейчас сидел и всматривался в цвета заката.

— Отец говорит, что в закате можно утонуть и стать для всех чужим…

Но Ник был уверен, что художественному мышлению отца не хватало рациональности. Куда важнее постулат «здесь и сейчас». А закат — он там, далеко, не дотронешься…

Отец, как художник, постоянно твердил:

— Закат — это же итог не только одного дня… это момент соединения земли и неба, это катарсис, это по латыни — сonditio sine qua non — непременное условие миллиардов лет — с цивилизациями и племенами, с наскальными рисунками и росписью капелл, с архитектурными сооружениями первых веков истории и покорением космоса…

Отец мог часами рассуждать о закатах. Колька же всё чаще отмечал для себя, что отец находится в каком-то своём мире. Нет, его, конечно, интересовала успеваемость сына, когда он учился в школе. И вместе с мамой Кольки — такой же, как отец, фанатки своей профессии преподавателя архитектурного университета, они, как большинство советских семей, летом возили маленького сына по городам-героям, ходили в походы, где у костра пели умные песни под гитару, рассуждали о Бродском и Галиче, или делились впечатлениями о каких-нибудь манкуртах или архипелагах, а потом пекли в горячей золе картошку и загадывали желания, глядя на падающие звёзды.

— А я? — думал Колька, — Что такое «я» в этом всём? Для чего я?

Он искал ответы, и всё больше натыкался на новые вопросы:

— Что меня может удивить? Я нащупываю пальцами рук камни, по которым меня тянет вверх. Я преодолеваю боль и страх. Я ставлю цель и добиваюсь результата… Может, я тоже чьё-то непременное условие… Но почему так пусто внутри? Почему нет удовлетворённости?..

Ник поправил фонарик на лбу, поискал взглядом по сторонам какой-нибудь мелкий предмет, ничего не нашёл, потом порылся в карманах, достал монету, лёг грудью на самый край крыши, и бросил монету вниз. Рассмотреть падение в деталях не получилось из-за темноты. Но там, внизу огни движения вечернего города то разбегались, то соединялись. В окнах дома напротив люди, или их тени, поодиночке или не одни — разговаривали, ругались, обнимались. И все — добрые, лживые или грустные — включали и выключали свет, не подозревая, что за ними кто-то наблюдает.

Ник перевернулся на спину: «Прожит ещё один день, но ни как у Джойса — это не целый, а всего лишь один день, — думал Ник, — И закат его ничего не вобрал в себя из моей жизни. И звёзды молчат, и не движутся. Только, вон, спутник летит. А я между небом и землёй посередине…».

Там, внизу, Ник превращался в Николая Владимировича Родина. Он ещё в школе начал комплексовать по поводу старомодного имени. И фамилия его у всех вызывала сначала вопрос: — Как-как твоя фамилия? — а потом усмешку.

Фамилия «Родин» встречалась не часто. Думая о происхождении её, Колька выстраивал цепочку размышлений так: если с фамилией Иванов имели причастность к Ивану, то предок Родин должен был иметь какие-то исключительные заслуги перед Родиной. Но какие? Да и к слову «Родина» его сверстники, уже не знающие ни комсомола, ни пионерии, относились, как к моветону. Даже смысл слов «защитить Родину» стал чем-то чужеродным, относящемся разве к великой войне сороковых. Родину уже давно не защищали. Ею не гордились. Её поминали только всуе, когда мелькали сводки новостей о помощи малым зарубежным государствам в восстановлении экономики. Мальчишки «косили» от служения Родине в армии. Чуть округлившиеся в формах девицы ассоциировали её с панелью. А взрослые — целыми семействами покидали её, примеряя на себя более тёплое именование «историческая». И Родина ушла. Ушла на второй план, в туман, став чем-то колючим, далёким и маленьким.

В возрасте познания себя Колька во всём чувствовал свою архаичность. Уже у всех одноклассников появились дома компьютеры, а Колькины родители, как из прошлого века вывалились, заявляя, что компьютеры — это источник зла, который лишает человека эстетики. Так говорил отец. Но компьютер вскоре дома появился, и его игры-стрелялки, не менее, чем на год, выкинули Кольку из реального мира.

Когда же игры надоели, Николай взял псевдоним «Ник», стал проникать в сферы Интернета, и чувствовать себя частью огромного мира.

А после окончания школы, уже на втором курсе института, Ник стал искать новые ощущения, но ни паровозик с марихуаной, ни приятные знакомства и ночи с клёвыми девчонками не давали какой-то особенной остроты, которую Ник ощущал кончиками пальцев, а найти не мог. И однажды утром он решил:

— Пойду и сдамся в военкомат. А чё?! Отслужу в армии, а там, глядишь, и смысл жизни найдётся…

Родители эту затею не одобрили, но препятствовать не смогли. Возмущённая мама нервно перемещалась по комнатам хрущёвки, одновременно взбивая веничком гоголь-моголь, и сокрушалась: — Как можно повзрослевшему балбесу, стремящемуся к обретению внутренней свободы, внушить, что в армию идти в наши дни — безумство?!

Сокурсник Лёвка сказал почти то же самое, что Ник покалеченный на всю голову, и что мир во всём мире уже давно был, а армия — это придаток политических интриг. Но Ник был твёрд в своих намерениях. И солнечным весенним утром вместе с такими же поисковиками жизненных сентенций его отправили в учебку, а оттуда на Кавказ.

Смелые решения чаще приходят в дурную голову — к такому выводу Ник пришёл после пятого боя. Когда уже страх поулёгся. Когда впервые, совсем рядом, увидел разорванное гранатой человеческое мясо. Когда захотелось написать письмо домой.

А после армии он долго сидел напротив постаревшего отца и пытался расслышать его ностальгические воспоминания:

— Знаешь, Колька, ты молодец, что вот так — взял и пошёл служить. Я-то был в мореходке, целых три года в океане ходил. Нет, ну с перерывами, конечно… Что ты, в наше время откосить от армии было просто невозможно! …А у тебя во взгляде что-то изменилось. Дай-ка, я твой портрет нарисую. Пока Набросок сделаю…

— Ты, как обычно, угольком?

— Да, привычек не меняю… Мой сокурсник, вон, наброски чем поподя делает, даже фломастерами. А я не понимаю этого — как же, обман какой-то… это же искусство: перенести мгновение, запечатлеть минуту, час. Представляю, если бы мой любимый Тициан писал фломастерами…

Они смеялись. Отец рисовал сына, и рассказывал о себе: о приёме в октябрята и пионеры. О чернильных ручках и школьных портфелях, на которых было удобно кататься зимой с горки. О дубовых партах, на крышках которых перочинным ножичком он выцарапывал свои инициалы и имя одноклассницы с косичками, в которую был влюблён. О тетрадке в косую линейку, в которой писал заветную фразу — «Ленин и теперь живее всех живых». И потом отец спрашивал:

— А ты помнишь, Колька, как тебя в первом классе спросили — кто такой Ленин? А у нас тогда у всех в домашних библиотеках стояли одинаковые наборы книг, ну, такие беленькие, на корешках с буквами «КС», или коричневые — полное собрание сочинений Горького, или красные тома Пушкина, и такие же тёмно-красные Ленина. Ну, ты и брякнул, что Ленин — это сказочник.

Отец смеялся, и в сотый раз пересказывал истории своего детства…

Теперь же, спустя десять лет после армии, после того отцовского портрета, Ник лежал на крыше дома и искал смысл жизни.

Раздался телефонный звонок. Мобильник с сенсорным экраном высветил имя — Эля.

— Да!? — Ник прижал к уху мобилу, — Соскучилась? Обязательно сейчас? Может?… Эль… у меня сейчас зарядка кончится, ну, говори быстрее…

В телефонной трубке голосок почти пропел:

— Это очень важно, и именно сейчас… Приезжай ко мне… Я, то есть… мы… тебя ждём.

— Мы? Кто это — «мы»?… — Ник не успел договорить, экран погас, связь оборвалась.

Ник положил телефон в карман, прищурившись, посмотрел на небо.

— Гости к ней, что ли, приехали? Чего так поздно? Мы!?

Отношения Эли и Ника развивались уже несколько лет и никак не могли придти к логическому итогу. Уже у всех сверстников давно прошли свадьбы, периоды памперсов, сосок и первых шагов. Ник и Эля жили периодами вместе, потому что им так было удобно. Уже остались позади нравоучения и возмущения родителей:

— Как вы можете так безответственно относиться друг к другу? Вот, в наше время…

— Пап, не начинай! — обрывал Ник, — Когда мы почувствуем, что созрели, тогда всё и будет.

Годы шли, а «всё» никак не проявляло себя. И даже не мучили вопросы — что с этим делать, как дальше жить? Потому что был вопрос поважнее — зачем всё это?

И вдруг Ника как током прошибло:

— Мы?!…Неужели?!

Он подскочил, ошеломлённый догадкой, покачнулся от головокружительной мысли:

— Элька забеременела?!

Они давно жили, но этого не происходило. Отец говорил:

— Когда дано будет, тогда этот дар и снизойдёт. Это же как закат, подобный итогу, катарсису, и он всегда вовремя, и всегда неожиданно, у самого края…

Откуда ни возьмись, прямо на Ника вылетела летучая мышь. Ник не удержался. Его качнуло в сторону, он попытался перенести тяжесть на одну крепко стоящую ногу, но руки уже проделали несколько оборотов, загребая воздух, у которого не оказалось опоры. Взгляд поймал свет ярко вспыхнувшей звезды, и соединил небо и землю.

Conditio sine qua non* (лат.) — непpеменное yсловие

Главная роль
фуксия

— Не, ты не подумай, что я тебя лечу… Я не шарю в этом сам ни фига. Но вот ты и я — нам хорошо вместе… Просто подумалось — вот бы главную роль сыграть…

Из разговора подростков на улице

Вика слонялась по улицам уже часа два. Она любила пялиться в витрины магазинов, разглядывать чужую застеклённую роскошь, мысленно примеряя на себя наряды с уставившихся на неё манекенов.

— Чё вылупилась? — читалось по губам девицы с биркой на груди «Менеджер Алина», стоящей по ту сторону стекла.

Вика в ответ вытягивала шею, открывала рот, изображала косоглазие, поправляла наушник в ухе и плелась дальше.

Бутсы на ногах ступали всей подошвой, даже немного вставая на внешнее ребро. Мать дома, видя стоптанную обувь, постоянно ругалась:

— Сколько можно тебе говорить — ходи, как люди… Не-ет! Жвачку в рот, руки в карманы, на спине горб — то ли от рюкзака, то ли уже сам вырос. А походка!? Девочка, а ходишь, как слон! Топ-топ… — и мать изображала что-то несусветное, не стыкующееся с её пониманием походки.

Вика и не слушала эти привычные трёпки. Она смотрела на мать в упор, а потом — уже как по заученному сценарию — опускала виноватые глаза в пол.

Матери становилось жаль дочь. Она начинала вздыхать по своей неустроенной жизни и жалеть, что не вышла замуж за одноклассника отличника Геннадия, которого в классе терпеть не могли, и она сама звала его за глаза– Крокодил:

— Вот жизнь-то была бы…

А Вика думала:

— Вот вырасту, и у меня не будет детей! Нафиг нищету плодить…

Нагулявшись по городу, она тащила себя домой — в животе уже урчало, и надо было что-нибудь закинуть в желудок.

Уже у самой двери подъезда столкнулась с Ахатом с этажа выше.

— Хай! — Ахат поднял руку с растопыренной ладошкой.

— Хай! — Вика стукнула кулаком в центр ладони Ахата.

Они всегда так приветствовали друг друга, уже одиннадцать лет.

— Ты еэнтэ на сколько написала? — потягивая слова, и держась за косяк двери, спросил Ахат.

— А мне пофиг! — прожевала слова вместе с жвачкой Вика.

— А у меня, прикинь… — Ахат высунул из уха один наушник, — Предки пошли, забашляли кому надо, говорят, типа, надо в кипу поступать.

Вика присвистнула и даже вытащила оба наушника.

— А ты чё?

— А чё я? — Ахат тоже жеманно вытащил второй наушник, — Против предков не попрёшь… Ну ладно, пока! У нас сёдня тусняк на главной, туда Зигзаг подкатит.

— Да ты чё?!.. Не, меня уже не отпустят.

— А ты и не ходи домой, пойдём сразу?

— Ну, если ты греешь, тогда пойду, а то у меня карман пустой!

— Базара нет! — Ахат снова поднял руку с растопыренной ладошкой, и Вика ткнула в неё кулаком.

И они поплелись переваливающимися походками вместе. Точнее — Ахат спереди, а Вика за ним. Положено так было по правилам — девчонка не имеет права идти наравне, только сзади, тем более сейчас, в положении Вики, когда она понимала, что полностью сегодня зависит от желаний Ахата.

Зигзаг был известной персоной для всей округи. Он уже два года назад закончил школу и учился в высшей престижке. Все девчонки висли на нём, как значки на кожаной куртке. Зигзаг всегда прикатывал на мотике. За плечами его возвышался кофр от гитары. И последнее было главным аргументом авторитета Зигзага.

Когда он играл и пел, Вика улетала мыслями куда-то далеко-далеко. Она даже и не понимала — где это она. А может, это была и не она…

Голубое, розовое что-то или одуванчиковое, или как лёгкая занавеска в открытом окне, качающаяся от ветра… Как будто она в кино, которое снимают про неё. А может не про неё?! Ей должно быть противно даже думать о голубом и розовом… У них в тусовке все только в чёрном или коричневом… Да и вообще на такую тему думать тоже западло. Но хорошо-то как…

— Будешь? — Вика очнулась, её кто-то ткнул в плечо.

Ахат протягивал ей банку с энергетиком. Вика на автомате взяла банку и присосалась.

— Ммм, класс! — в животе хоть что-то появилось за весь день.

Мать на работу уходила ни свет ни заря. А Вика вставала впритык, чтобы успеть в школу. Последнее время она дала слово матери, что не будет пропускать занятия, чтобы не платить штрафы за пропуски, которые ввели ещё в прошлом году. Последний раз Вика нагуляла на двадцать тысяч, а это ого-го для их домашнего бюджета. Мать предупредила, что из-за штрафов не купит ей айпад или смартфон ко дню рождения. А Вика очень хотела компактный комп. Уже у всех в классе были. А у неё старое стационарное барахло дома — и глючило постоянно. Одна радость была — телефон с эмпэтришкой.

Энергетик быстро ударил в голову, стало весело. А тут ещё Ахат дал затянуться какой-то фигнёй… Зигзаг играл… Девки выгибались… Ахат притянул Вику, усадил на колени и потащился рукой под куртку… Зигзаг играл… Девки выгибались… Ахат нащупал упругий Викин сосок и начал его выкручивать… Зигзаг играл… Девки выгибались…

— Пойдём в подъезд, — промусолил Ахат Вике.

Они встали и поплелись. Он спереди. Она чуть сзади. Так положено…

Картонка
церуллиум

Ветер швырял по двору картонку. Она силилась взлететь. Медленно набирала разгон, задевая асфальт и подпрыгивая до уровня мусорных баков. Потом она грузно шлёпалась, переворачивалась, вставала на ребро, замирала, на несколько секунд зависнув на грани отрыва от земли, и, теряя равновесие, сваливалась набок, потом плашмя таранила своё тело по кругу двора, то тяжело подпрыгивая, то вновь падая, то взлетая.

Наблюдательным пунктом за жизнью картонки Сашка выбрал паребрик, отгораживающий проезжую часть двора от газона.

— Иди ко мне… иди ко мне… — шептал Сашка, маня к себе картонку.

Сашка хотел бы полететь с этой картонкой. Его взгляд жадно следил за каждым её движением. Он вытягивал голову и даже растопыривал пальцы, представляя, что он уже почти схватил её. Потом подскакивал. Бежал… Будто дразня Сашку, картонка в который раз успокоилась и прилегла. Новый порыв ветра дал ей сил и снова понёс по двору. Сашка бежал вдогонку. Он почти поймал её, но запнулся о свой же плащ, большой не по размеру, и неуклюже распластался. А картонка оставила завиток в воздухе, плюхнулась оземь и замерла.

Когда он упал, услышал совсем недалеко громкий хохот. Местная поцанва показывала в сторону Сашки пальцами и держалась за животы.

— Дебил! Дебил… — кричали они, тыча в сторону Сашки.

Сашка, поднимаясь, стал отряхиваться. Он улыбнулся сжатыми губами, то и дело пожимая плечами, как бы извиняясь. Подростки ещё немного похохотали, но вскоре отвлеклись на свои дела.

Каждый день Сашка дежурил во дворе около мусорных баков. Сегодня он проснулся позже обычного — ночь выдалась холодной, потому уснул только под утро. Подвал, в котором он жил вместе с Петровичем, Нинкой и Хриплым, вчера закрыли на дезинфекцию.

Петрович говорил, что надо бы попроситься к друганам кварталом выше и сегодня обещал принести от них решение. А ещё говорил, что надо бы, если те дадут согласие, проставиться — так положено: поллитра и закуска первой свежести.

Сашка бомжевал уже не помнил сколько — лет или месяцев. Он много чего не помнил.

…Были времена– он был просто Саша. После техникума его величали Александром. Как-то он поехал с друзьями на отдых — отмечали чей-то первый день работы. Бухла набрали вперемежку — и водяру, и девчонкам вино, и даже было три бутылки коньяка. У Саши не было ещё тогда девушки. А среди поехавших отдохнуть подружек оказалась одна Ольга свободная. Саша и решил, что это его шанс. Уже в дороге, пока ехали на рейсовом автобусе, все начали поднимать градусы настроения, и по прибытии на место всё как-то странно стало развиваться. Кто-то кому-то что-то сказал не то, началась драка. Потом откуда-то нож появился, и дрались уже не просто до первой крови, а насмерть. Смерть пришла, как к себе домой. Двоих парней из пятерых забрала и девчонку эту — Ольгу. Ольга ещё дышала, когда скорая откуда-то взялась. А потом посмотрела так жалостливо на Сашку, только и произнесла: — Сашка…

Сашка больше ничего не помнил. Менты сгребли. Очнулся в камере на полу в вонючей луже. Голова разламывалась, тело всё гудело. Мокрая одежда хоть как-то защищала от холода, но дрожь не унималась. Вызвали в допросную. А Сашка ничего не помнит — драка вся урывками, документов нет, телефона нет, адреса не помнит. Перед глазами только лицо девушки, и она зовёт-зовёт: — Сашка… Сашка…

Потом его определили на больничную койку. Сколько он там провалялся — тоже с трудом понимал. А после дознаний, комиссий угодил в больницу с решётками. Там и таблетками, и уколами пичкали. Когда приходил в себя — голова была, как пустое ведро, и если откуда-то возникал шум, внутри этого ведра лопались пузырьки со звуком хлопушек. Из ушей начала течь грязно-жёлтая жижа, а потом наступила глухая тишина. Ходили и выходили люди. У них шевелились губы, хмурились брови. А Сашка слышал только один-единственный голос внутри: — Сашка… Сашка… На какое-то время отпускала боль и можно было жить только с этим голосом в обнимку. Сашка отворачивался к стене, ковырял пальцем зелёную краску, слушал голос внутри себя, и засыпал.

А вскоре его стали водить на процедуры. Пышнотелая врачиха с круглым зеркальным блином на колпаке, сильной рукой запрокидывала Сашке голову и через нос вводила тонкий металлический стержень, на конце которого пристраивали шприц. Сашке на бумажке написали, что нужно беспрестанно говорить «ку-ку, ку-ку, ку-ку…», пока через стержень вливали тёплую жидкость. Через месяц слух стал восстанавливаться, но всё равно всё слышалось, как через трубу. Немного помогли процедуры-вдувалки — когда та же врачиха приставляла к уху какой-то аппарат и требовала произносить теперь уже не «ку-ку», а «па-ра-ход», и на «ход» вдувала в ухо воздух. Сашка, что есть сил, терпел боль. Но в компенсацию своим неудобствам стырил из кабинета блокнот и ручку. Две исписанные непонятным почерком страницы вырвал и выбросил, а на остальных рисовал сражения кораблей и самолётов.

Днём Сашка обычно, забравшись в угол кровати, поджав ноги, выводил рисунок очередного боя. Когда он увлекался — его сражения начинали громко жужжать, рычать, греметь, взрываться, рушиться. Сашка, подобно утке, вытягивал верхнюю губу и, сквозь сцепленные зубы вырывалось: — Ввж-ж…

Соседи по палате терпели Сашку с трудом, но у каждого были свои причуды, поэтому заточение в виде принудительного лечения делило сожительские условия поровну на всех.

Сосед слева был совсем нежилец. Его постоянно мучил кашель, особенно если он засыпал на спине. Приступы кашля длились долго, надрывно и нудно. Если больной «заходился» до синевы, приходили санитар и медбрат, ставили совсем ослабленному соседу укол, и тот вскоре успокаивался. Но это был самый приятный исход. Если же кашель раздирал стены палаты ночью — медбрат и санитар спали в процедурном кабинете, и их мог поднять только приход дежурного врача из соседнего отделения.

Тучный сосед справа ворочался на скрипящей растянутыми пружинами кровати, потом с трудом усаживался на провисшей под грузом собственной туши сетке, вперившись злым взглядом куда-то вглубь палаты. Но глубь палаты не обращала ни на кого внимания, кашляя и хрипя, или жужжа крыльями Сашкиных самолётов.

А потом Сашку отпустили. Сколько прошло времени — год или пять, Сашка не знал. Он стоял около ворот больницы в какой-то странной одежде — в высоких ботинках на шнуровке, широких и коротких джинсах, подвязанных в поясе бинтом, вязаной кофте с широким воротом, и в чёрном выцветшем, не по размеру огромном плаще без пуговиц. Полы плаща почти тащились по земле. Но без плаща было бы холодно — уже март на дворе, но погода ещё не баловала теплом. Ему собрали с собой немного вещей на сменку и продуктов. Сердобольная нянечка положила в пакетик три крашеных яичка и булочку с изюмом — остатки накануне прошедшей пасхи. Она же и вязаную кофту надела на Сашку, приговаривая:

— Одёжа-то собсем хлипкая. Ты не смотри, что кофта женская, зато в тепле…

На улице пахло незнакомыми запахами. Серые тощие ветки деревьев уже напряглись и вот-вот уже, только пригреет солнышко, прощёлкнутся первые листочки. Сашка задрал голову, втягивая в себя весенний воздух.

Сашку держал за руку медбрат, которому дано было предписание — доставить освобождённого после принудительного лечения по назначенному адресу.

Поговаривали, что нашлась Сашкина мать, но она от горя слегла совсем. А позже куда-то пропала — ни слуху, ни духу. Но зато теперь было понятно, что Сашке есть куда притулиться. Вот и должен был медбрат отвезти его по месту жительства.

Пока медбрат препирался с дежурным по поводу машины, Сашка разглядывал самолёт, летящий по небу. Он прищуривал то один, то другой глаз и пытался пальцами ухватить самолётик. Медбрат резко одёрнул Сашку:

— Пойдём на остановку, друг мой Витёк обещал подкинуть… Куда я с тобой на общественном транспорте?

— М-м… — промычал Сашка и улыбнулся.

Ждали машину уже около часа. Медбрат нервничал. Потом усадил Сашку на скамью остановки, вложил в руки пакет и наказал:

— Сиди и не шевелись! Я щас сбегаю, позвоню и потороплю Витька. А ты сиди! Смотри мне! — и на всякий случай пригрозил кулаком.

Сашка вцепился обеими руками в ручки пакета и боялся пошевельнуться.

Медбрат ушёл.

Минут через десять подъехал автобус и выглянувшая из него голова скрипучим голосом прокричала: — Прямо, до вокзала! Через старую площадь и базар!…

Голова покрутилась в разные стороны, потом у головы появились плечо, рука и нога, а голос её продолжал скрипеть:

— Прямо!…До вокзала… Эй, ты едешь?

Сашка понял, что голова обращается к нему. От переполнившей его радости, что к нему кто-то обратился, Сашка разулыбался и пошёл навстречу голосу. Запрыгнул в автобус, и тот, зашуршав двигателем, качнувшись рывком, и повалив всех стоявших в салоне, рванул с места.

Сашка не стал проходить в глубь автобуса, он уставился в окно, за которым передвигались дома, люди, машины, деревья. Так он доехал до конечной остановки, и обернулся на уже знакомый скрипящий голос:

— Эй, брат, конечная, плати за проезд.

Сашка не понимал — что от него требует скрипящий голос. Он улыбался и кивал головой.

— Плати и выходи! — скрипел голос.

— Чё, не видишь, он полоумный, — толкаясь на выходе, проговорил кто-то.

Скрипящий голос начал громко кричать, хватая Сашку за ворот плаща:

— Ты, урод, плати, тебе говорю!

Сашка сжался, закрываясь руками и пакетом и ожидая удара. Удар последовал — по шее. Скрипящий голос схватил Сашку за ворот, развернул к выходу лицом, и с силой пнул. Сашка вылетел на асфальт. Но быстро подскочил и побежал вперёд — вслед за своими непослушными ногами. Он бежал и бежал, пока не выдохся. Забежал в какой-то закуток между жилыми домами и там уже затаился в углу пристройки к подъезду. Здесь же Сашка и заночевал. Ночью засосало в желудке, и он достал из пакета расплющенные от падения крашеные яички. Очистил от осколков одно и тут увидел, что из-за угла вырулили на него два сверкающих в темноте глаза.

— Мя-я… — послышался тоненький просящий писк.

— Мя-я… — писк осторожно подошёл ближе.

Сашка протянул руку с кусочками еды. Писк подошёл совсем близко, но с руки брать не стал. Сашка стряхнул разломанное яичко рядом на развёрнутый пакет. Писк накинулся на пищу и в момент уничтожил желток, а белок не тронул.

— Мне? — поднял брови Сашка и показал пальцами на белую яичную мякоть.

Писк посмотрел на Сашку и начал вылизывать шерсть. После скромной трапезы Сашка свернул остатки булочки в пакете и спрятал запазуху. Поглубже укутался в плащ и уснул. Уже под утро, когда сильно затекли ноги, но вытянуть их не представлялось возможности — становилось зябко — Сашка обнаружил, что Писк, свернувшись клубочком, спал около, мурлыча откуда-то изнутри беспрерывно звучащим моторчиком.

На следующий день Сашка бродил по улицам и разглядывал проходящих людей, уже подставляющих тёплому весеннему солнцу открытые плечи и руки.

Ближе к сумеркам ноги привели Сашку ко вчерашнему подъезду. Он сел поудобнее в углу, поджав коленки, спрятав перекрёстно руки в вытянутые из под плаща рукава кофты. И снова откуда-то появился Писк. Он выгнул спину, потом вытянул, потягиваясь, заднюю лапу и смачно зевнул. Сашка взглядом следил за движением кота, а тот — за Сашкиным взглядом. Осторожно Писк подошёл ближе и, как и вчера, ткнулся в Сашкину ногу лбом, потёрся о плащ боком, выпрашивая поглаживания, провернулся вокруг себя несколько раз, задрав хвост, потом свернулся калачиком и заполнил окружающее пространство звуками своего внутреннего моторчика.

Так стало повторяться каждый вечер. Днём Сашка бродил по окрестностям, выискивал около баков во дворе остатки съестного. А вечером возвращался в свой угол.

Однажды, во время дождя, Сашка слонялся по двору в поисках укрытия, и заметил открытую в подъезд дверь, а за ней и открытую дверь в подвал, откуда тянуло теплом от больших труб, обложенных жёлто-коричневой ватой и блестящей серебристой обёрткой. Здесь же были разбросаны разные вещи — детский велосипед, старая тумбочка, листы крагиуса и даже старая подушка. Сашка наступил на крагиус и из-под него выскочил взъерошенный Писк. Он, было, кинулся удирать, но остановился, оглянулся на Сашку, сел, вытянул заднюю лапу и начал вылизываться, давая понять, что Сашку он не боится нисколечко. С этого момента Сашка и Писк зажили, как люди.

Пронеслось лето, наступила осень, а за ней пришли холода. Писк оказался беременным. Когда должны были появиться котята — никому не было известно.

Сашка скрывался от людей, понимая, что его могут отсюда выгнать. И чтобы его никто не обнаружил, сложил листы картона так, чтобы за ними можно было прятаться. Самым сложным оказалось — проникнуть в подъезд с домофонной дверью. Выручали маленькие дети, которые иногда подставляли камень, и проход был обеспечен. Но порой дверь никто не открывал, и Сашке приходилось ночевать на улице. Писк-то был мелкий и у него был свой потайной ход — через небольшое отверстие.

Главное — нельзя было показываться жителям подъезда на глаза, ну, чтобы они не разозлились и не выгнали Сашку, который прятался в подвале за листами крагиуса, когда кто-нибудь заходил с фонариком, чтобы выбросить очередную ненадобу. А когда, с приходом холодов, пузо у Писка стало уже заметным многим жителям подъезда, самые болящие начали его подкармливать. Кое-что от еды Писка перепадало и Сашке.

Однажды Сашка услышал разговор:

— Ну, и вонь у нас в подъезде…

— Это всё кошка. Выгнать её надо…

— Куда её выгонишь? Во двор — на снег?

— А может сдать её в приют какой-нибудь?

— Кто ж её сдавать-то будет?

— Ну, у нас же есть старший по подъезду — пусть он и занимается!

— Да, ладно, пусть родит, а там видно будет…

После этого и пришёл хрустящий болоньевой курткой с фонариком. Посветил, посветил, а Писк на него, как собака кинулся — защищал свою территорию. А он — этот хрустящий — говорит:

— Ты прости, что тебя к себе взять не могу… У нас таких трое… Ты вот на — покушай, тебе сейчас надо хорошо питаться, — и поставил красивую красную чашку, полную всяких вкусных кусочков.

Потом, на следующий день, другие шаги были — лёгкие, и появилась большая коробка, и ещё кусочки прибавились. Сашка с Писком лакомились, и даже наедались. А кусочки стали приносить каждый день — утром и вечером. Утром — Хрустящий, а вечером — Лёгкая.

Жители подъезда всё больше ругались, что подъезд провонял. А тётка, которая махала тряпкой по полу, как-то устроила крик. Она кричала: — Не буду больше полы мыть! За такие копейки-то! Надоело мне эту вонь терпеть!

И ещё подслушал Сашка:

— Слышь… ты, добродетель, чё подкармливаешь кошку? Если жалко — ну, и забрал бы себе! — говорил противный, скрипучий, как хлопающая на ветру дверь, голос.

— А ты чего на меня наезжаешь? Вот ты возьми и забери… — это говорил тот, что приходил — Хрустящий с вкусными кусочками.

— Вот не подкармливал бы, она бы давно отсюда сбежала. А теперь она ещё и беременная… — зло отвечал Скрипучий.

— От меня что ли?! Слушай, иди отсюда, воспитывай свою шантрапу.

— Это ты кого шантрапой назвал? Да я тебе…

Сашка закрыл поплотнее уши, чтобы больше не слышать, что происходит там, за подвальной дверью.

А на улице уже встали морозы, да такие, что Сашке в его плащике было уже не по сезону шастать по двору. И одного раза хватило, чтобы Сашка заболел. В бреду маялся несколько дней за своей ширмой. Писк грел Сашку, как мог, притаскивал ему хрустящие кусочки. Через какое-то долгое время Сашке стало немного легче, но слабость была такая, что он не мог вставать. И как-то утром услышал подозрительное шебуршание сначала за дверью, а потом и совсем рядом.

— Давай, по углам свети, я вдоль стены уже насыпал, — говорил противный голос.

— А ты хорошо заправил корм? А то вдруг не поможет! — сказал другой незнакомый голос.

— Да, нормально! Мне сказали — что даже нескольких кусочков хватит, чтобы эта тварь отравилась… Фу… хорошо, что хоть противогаз одел.

К вечеру Писк не пришёл греть Сашку. И утром не пришёл.

Сашка, ещё совсем слабый, на ощупь стал пробираться к выходу. Около двери он нащупал руками что-то липкое, и, щупая дальше, обнаружил уже охладевший комочек. Это был Писк. Сашка почувствовал, как у него из живота потянулся наружу стон. Сашка облокотился о стену и столько так сидел и выл — не помнил.

Дверь в подвал резко распахнулась, и на пороге оказалось чудище. У него не было лица, а были большие круглые очки, и вместо рта — железная коробка. Сашка испугался, закричал и рванулся вперёд — прямо на чудище.

— Ах, ты, собака… Пригрелся здесь… Так это от тебя вонь… — как в бочку, страшно кричал противный, как хлопающая дверь, голос.

Дверь на улицу распахнулась, и мощные руки Скрипучего вытолкали Сашку.

Город, по которому побрёл Сашка, состоял из зданий, улиц, людей и… Сашки. Вот только у улиц были люди, у домов были люди, и даже у людей были люди — большие и маленькие. А у Сашки никого не было. Он был чем-то чужим и для этих улиц, и для зданий, и для людей.

Сашка, кутаясь в плащик, пошёл на манящий запах. Невысокого роста мужчина нёс от машины к небольшому домику на огромном деревянном лотке вкусно пахнущие кирпичики хлеба. Сашка встал, как вкопанный, наслаждаясь запахом. В животе урчало от голода.

Мужчина бросил косой взгляд, отнёс ещё один лоток. А когда вернулся, протянул булку хлеба Сашке. Сашка, скрюченными от холода руками взял хлеб, поднёс его к лицу и заплакал.

— Эй! Тощий! — услышал Сашка хриплый голос и обернулся, — Это моя кормушка…

Сашка прижал булку к себе, отступил назад и остановился. Отломил сколько смог, а остальное протянул Хриплому.

Хриплый сощурился, откашлялся, кряхтя и хромая, подошёл ближе:

— Откель ты такой взялся?! И-и — тощий!

Хриплый не взял отломанный ломоть. Хитро посмотрел на Сашку и мотнул головой. Развернулся, опираясь на палку и пошёл куда-то за дом. Сашка стоял и смотрел ему вслед. Хриплый обернулся:

— Ну, чё встал? Айда за мной!

Хриплый привёл Сашку к своим. Своими он называл Петровича и Нинку. Хриплого все называли Батя. Но Сашка мало говорил, и для него Батя оставался Хриплым — таким, каким он его впервые услышал.

Подвал, в котором они расположились, был уставлен шкафами, перегородками. Какие-то шкафы были перевёрнуты и на них лежала куча тряпья, матрацы, подушки. Но главное, здесь было тепло.

Сашка прошёл поближе к трубе и, скрючившись, сел, отогревая руки.

Нинка сразу начала суетиться. Она порылась в сумках, достала из них всякую всячину — и замёршие кусочки из банок, и всякую другую всякость со шкурками и без.

— Петлович, — скосила взгляд беззубая Нинка в сторону третьего обитателя, — У тебя зе есть! Я видеда! Дотавай, не тылься!

Петрович хмыкнул, чего-то пробурчал и достал бутылку, наполовину заполненную прозрачной жидкостью. Нинка подолом протёрла посуду и пододвинула к накрытому столу ящик, указывая Сашке — сесть.

Сашка нерешительно подсел, достал из-за пазухи остаток булки хлеба — тот, что он не съел по дороге и припрятал на чёрный день. Но здесь, он почувствовал — надо поделиться.

Всё это время Хриплый сидел, как царь, в низеньком кресле и докуривал окурок. Там, на верху, он был в перчатках. А здесь снял только одну и Сашка увидел, что одна рука у него ненастоящая. Сашка положил обе половинки хлеба на стол, присел на ящик и Петрович протянул ему кружку с жидкостью. Сашка отхлебнул, горло обожгло, но тепло покатилось внутри за грудью, и у Сашки на лице появилась улыбка.

— Как тебя звать-то? — принимая из рук Петровича свою норму горячительного напитка, спросил Хриплый.

Сашка улыбнулся, пожал плечами, но заплетающимся языком проговорил:

— Са-ашка…

Так началась новая жизнь Сашки. Днём он вместе с новыми друзьями ходил к хлебному магазину или дежурил во дворе. Нинка собирала остатки еды из мусорного бака — рядом с домом, в подвале которого они разместились. Петрович днём уходил по своим делам и всегда возвращался с новым горячительным напитком. А однажды Нинка устроила праздник и подарила Сашке тёплое одеяло. Ничего, что одеяло было маленькое, но зато на нём были нарисованы самолётики. Сашка, как увидел эти самолётики — припал к ним щекой, разглядывал близко, водил по ним пальцем и, как ребёнок, радовался обновке.

Петрович как-то настороженно воспринял приход Сашки:

— У-у! Нахлебник! — ворчал он вечерами на Сашку, который приходил с пустыми руками.

А Нинка усаживалась около Сашки, гладила его по голове и причитала: — Не лугай его, он ма-аленький…, — и подкармливала то конфеткой, то печенюшкой.

Только Хриплый никак не реагировал на Сашкины неудачи. А однажды, когда Петрович допил свою норму и уснул, рассказал о его непростой судьбе.

— Ты на Петровича зуб не точи… Хотя ты добрый, Сашок, у тебя зуб — молочный ещё… Петрович у нас — человек! Он был когда-то ого-го! И звали его Игорь Петрович! Он мастер был по каратэ… А как пришли годы тяжёлые — его и скрутили. Посадили его ироды. Он из тюряги когда вернулся, а жена бывшая уже с другим схлестнулась. Ну, он и того… жену чуть было не порешил, а она его в психушку сдала. А когда он вышел — ни квартиры, ни жены — говорят, в другой город уехала. Вот он и стал промышлять — сначала на базаре жил, а потом его оттуда местные попёрли. А потом он в теплотрассе обжился и даже туда книжек натащил. Но как-то уснул и свечку не затушил, али цигарку — и пожар случился. Мы вот с Нинкой тогда его и вытащили из пожара. И вот мы вместе — семья.

Сашка слушал Хриплого и всё пытался вспомнить — а он-то сам откуда… Нет, не получалось! Только голос: — Сашка… Сашка…

Сжился он со своими приятелями, со своей семьёй. Петрович каждый вечер ругался, что Сашка ничего не добыл. Хриплый как-то принёс старый изодранный полушубок и отдал его Сашке. С тех пор Нинка стала брать Сашку с собой на баки, искать продукты.

Зима начала киснуть, стекая ручьями в котомку земли, и всё больше оголяя мусор на детских площадках и тротуары.

Где-то во дворе завыла собака. Петрович вздрогнул и проснулся:

— Развылась… Не к добру это. Вот у нас прошлой зимой Хилый помер. Помнишь, Нинка?

Нинка кивнула головой. Петрович стал искать — что бы ещё выпить. Он опрокидывал в кружку пустые бутылки горлышком вниз:

— Говорят, даже собаки плакали, когда его ели…

— Фу на тебя, фу на тебя… — замахала руками в воздухе Нинка, — Злой ты, Петловить! Вот я знаю, что дауно-дауно люди были птисами и умели летать… как самолёты… угу…

Сашка услышал слово «самолёт» и уставился на Нинку внимательным взглядом. А Нинка покивала головой и добавила:

— И вот када у них все пелья выпали, они пелестали летать… Да!

…Картонка всё ещё летала по двору. Ветер подбрасывал её и отпускал. А когда подбросил в очередной раз — Сашка поднял глаза в небо и увидел самолёт. Настоящий самолёт летел, рассекая голубые просторы, махал крыльями. Сашка впялился в небо, приложив ладошку к бровям, и долго смотрел вдаль, пока точка совсем не растворилась далеко-далеко. Ветер почти прекратился, и картонка лежала совсем рядом. Сашка поднял её, прижал к себе и поплёлся к дому.

У дома его встретила Нинка:

— Саска… помоги вытаскать сумки. Сёдни на улисэ занотюем. Там у них эти — санпидстанция, дихлофос сыплют.

Сашка помог Нинке вытащить баулы, спрятали всё это в кустах подальше от глаз людей, там же соорудили приспособление для стола. А тут уже и Петрович пришёл, и Хриплый. Когда совсем стемнело, Хриплый развёл костёр. Сашка лёг на своё одеяло с самолётиками, обнял картонку и уставился в звёздное небо.

— Мне сегодня подфартило, — начал хвастаться Петрович, он всегда любил прихвастнуть, когда выпьет, — Иду я, значит, ну там, по проспекту около речки, а около мене, прикинь, Батя, тачка крутая тормозит. Окошко-то открылось, а оттуда окликают меня… Игорь Петрович, говорят, это вы? Ну, я остановился. И узнать не могу… Да меня ж много кто знает! Ну, я и говорю ему, мол, ежли признал, одолжи, говорю, стольник. А он мне вот это протягивает.

Петрович достал из внутреннего кармана свёрнутый зелёный рулон.

— Сунул в руки, сказал «ос!» и уехал. Он думает, что Петровича можно вот так купить! Да я эти зелёные, — у Петровича задрожал голос и затряслись руки, — Я эти зелёные… — и он кинул рулон в костёр.

Нинка встрепенулась:

— Ты тё? Сдулел? Это з миллион! — и полезла руками в костёр.

— Не трожь! — заверещал Петрович неистовым голосом.

— От дулень! От дулень! — причитала Нинка, и утирала нос.

Посидели в тишине. Послушали хруст костра и далёкие чьи-то разговоры. Крик женщины:

— Лёшка! Домо-оой!

— Ща, мам, ещё немного поиграю!

— Домой, сказала!…

Потом Нинка как бы опомнилась:

— Саска! Тё ты не ес?

— Отстань, баба, от него, — взъерепенился Петрович, — он сёдни ничё не заработал. Я видел, как он дурака валял, за картонкой гонялся! И теперь, ишь, обнял её, лежит, в небе чего-то рассматривает… Поэт… Картонку-то надо бы сжечь, а то костёр потухнет…

Петрович потянулся к Сашке и потащил картонку на себя. Сашкина рука неестественно отпала в сторону. Петрович отпрянул:

— Никак помер?…

Нинка встрепенулась, упала на карачки и подползла к Сашке:

— Саска… Саска-аааа, — завыла она, — Помёл Саска-ааа…

Хриплый докурил окурок, поплевал на пальцы.

— Говорят, кто помрёт с открытыми глазами — тот с собой ещё кого-то уведёт… — глядя на смотрящего в небо Сашку, сказал Петрович, и отвернулся.

— Саска-ааа… — выла Нинка.

— А вот ежли кто с открытым ртом помрёт, значит, душа его вампиром будет, — продолжал рассуждать Петрович, и поднял глаза в небо…

Хриплый поднялся с места, подошёл к Сашке, наклонился. Теперь он был перед Сашкой вместо неба. Хриплый вздохнул глубоко:

— Да, не-е… дышит он… вон и моргнул дажа…

Одной рукой Сашка прижимал к себе картонку…, и виделись ему корабли, самолёты и летающая на ветру картонка.

Коза
сепия

— Лен, чуть не забыл– вечером пойдём козу забирать, — уходя на работу, уже у порога сказал Семён.

— Какую ещё козу? — пролепетала удивлённая молодая жена, но дверь захлопнулась, и только слышно было, как во дворе залаял Бим, приветствуя хозяина.

Лена опустилась на табурет и медленно повела глазами против часовой стрелки от входной двери. Ведро помойное не вынес. Веник надо бы новый наломать. В умывальнике воду всю выхлюпал и не долил. Печку пора подбелить, закоптилась около дышла — хоть лето, а иногда подтапливаем, чтоб вода горячая была…

Ситцевая занавеска на дверном проёме в комнату слегка всколыхнулась — потягиваясь, из-за неё вышел кот, сел, выгнув басовым ключом спину, посмотрел на Лену, потом важно вытянул заднюю ногу и начал вылизывать шерсть…

— Господи, о такой ли я жизни мечтала… — подумала Лена.

Она достала глубокую металлическую чашку, налила в неё горячей воды, намылила тряпку хозяйственным мылом и принялась за мытьё посуды.

В памяти всплыл день, когда Семён первый раз проводил Лену домой из школы. Лена жила в пятаках — так назывался микрорайон многоэтажек.

Молодой городок разрастался медленно — в год сдавали один многоэтажный дом. Переехавшие в пятаки горожане, оценив прелести комфорта, чувствовали себя свободными счастливыми гражданами заботливого советского государства. Но бо/льшая часть маленького городка продолжала вести натуральное хозяйство и не стремилась к неведомому.

— Ой, чё там делать-то, в этой клетке, — судачили в очереди гастронома обитательницы своих домов.

— Ни воздухом не подышать, ни ягодку в огороде сорвать, ни бельё развесить…

— Ой, бабы, мы как-то пришли в гости в пятак к Антоновым, а моему приспичило в тувалет, и он мне как начал трындеть — пойдём, да пойдём домой. Я ему: — Чё, мол, такое, только что ж пришли. А он говорит — невмоготу, мол, по большой нужде…

— И чё? — прыснули слушающие.

— Чё-чё! Вот и я ему говорю — иди да сходи, вон же у их тувалет с бочком сливным. А он мне, слышь, чё говорит: — А ежли мне пёрнуть захочется, это что ж все слышать будут?

Бабы в голос заржали. Лена, стоя в очереди, сторонилась вступать в разговоры. Делала вид, что рассматривает что-нибудь, например плакат по разделке туши говядины, который изучила уже вдоль и поперёк. Зачем ей было знать — что такое окорок или грудинка, если мясо в гастрономе продавалось морожеными кусками, и не известно было — кости тебе попадутся или мякоть. Да и мясо-то покупали только те, кто не держали свой скот и курей. В основном — заезжие из пятаков. А остальные выстраивались в очередь за дефицитом — селёдкой тихоокеанской, колбасой, или шоколадными пряниками.

Очередь была еженедельным ритуалом. К четвергу начиналось лёгкое шевеление среди самостроевцев — так называли тех, кто жил в собственных домах. Занимали очередь с ночи. В потёмках около магазина обязательно стояли двое крайних и дожидались следующего. Утром в очереди собиралась вся самостройка. Те, кому надо было на работу — присылали либо своих детей, либо, пенсионеров, или умоляли очередь — не забыть, что тут занимала, скажем, Клавдия, а сами бежали на работу и примерно высчитывали время — в котором часу отпроситься.

Здесь же, в очереди, можно было обсудить последние новости, намыть косточки ненавистникам, поругать начальство, собес и прочих властителей.

Отец Лены был военным и по назначению попал в этот небольшой городок, в нескольких километрах от которого располагалась артиллерийская часть. Мама Лены — как хвостик — всю жизнь ездила за мужем по гарнизонам, и её не удивлял уже ни климат, ни новые условия жизни. Она любила повторять:

— Главное не то, где ты живёшь, главное — как ты живёшь.

Она умела обустроить семейное гнёздышко, сделать его уютным — благо позволяла зарплата военного офицера.

Когда семья перебралась на новое место, Лена пошла в десятый класс. Она никогда не отличалась ни чем выдающимся — просто была хорошисткой, просто читала приключенческие книжки, просто жила. Нет, она конечно мечтала об алых парусах, о необычном приключении на необитаемом острове и представляла себя чайкой Ливингстон, а ещё она любила смотреть индийские фильмы и навзрыд плакала, когда сын неожиданно узнавал своего отца или брата…

Перед выпускным Семён объяснился Лене в любви и сказал, что любить её будет до гроба. Лена разрыдалась и прошептала:

— А звезду мне с неба достанешь?

Семён прижал Лену к себе и, прощупывая под кофточкой застёжку на бюстгальтере, сказал:

— Конечно, достану…

Свадьбу сыграли шумно, по-самостроевски. Лена была красивой невестой. Отец по-военному чётко оттарабанил подготовленную речь. Мама улыбалась, вытирая слёзы и повторяя:

— Главное не то, где ты живёшь, главное — как…

Родители Семёна — закоренелые жители самостроя, подарили молодым небольшой домик. А главное — у домика было всё для ведения хозяйства: шесть соток земли, хозяйственная сарайка, загон для коровы, птичник, летняя кухня с русской печкой и банька.

Наутро после свадьбы молодые пошли смотреть домик. Высокий забор скрывал уютный зацементированный двор. К небольшой веранде вели три деревянных, покрашенных оранжевой краской, широких ступени. С верандочки было видно всё хозяйство — вдоль и поперёк.

Семён открыл входную дверь, провёл рукой по дверным петлям, несколько раз поездил дверью туда-сюда и заключил:

— Хорошо-то как! — и шмыгнул внутрь дома.

Лена, как вкопанная, остановилась среди зацементированного двора.

— Чего стала, как не своя? — вспенил тишину голос свекрови, — Проходь, проходь! Глянь, какая летняя кухонка! На порог половичку кинь из резины, а у нутре — самотканку. Ой, а здеся-то — аюшки…

Она чего-то говорила-говорила. Лена присела на скамеечку и посмотрела на небо:

— Как же мне это всё обживать?

Свекровь уже вышла из летней кухни, ссыпая набранный в совок мусор в бросовое корыто:

— Чё расселась-то? Давай, иди, направляй на стол, начинай хозяйничать…

Прошло два года. Дитё завести не получалось. Уже два раза были выкидыши. Лена, и до свадьбы, щупленькая, стала ещё тоще. Свекровь уже в открытую сетовала на невестку:

— От, беда-то, ни мяса, ни кожи, чахоточная какая-то досталась нашему Сёмке…

Вечером Семён пришёл домой:

— Лен, ты где? — крикнул молодой муж с порога.

Лена, свернувшись клубочком на диване, спала.

— Ленка! Чего ты не собралась ещё? Ну, я ж говорил, как приду, за козой пойдём!

— Сёма, зачем нам коза?

— Мне сказали, что козье молоко очень полезное. Будешь пить, и здоровье появится.

— Сёма, я ж с ней не умею…

— Все когда-то не умеют, а потом научаются…

— Сём! Не научусь я… не по мне это…

— Дура ты, Ленка! Все бабы одинаковые! Все умеют, а она не научится! Посмотрика-сь!

Лена отвернулась к стене и закрыла лицо руками.

Семён прошёл в комнату, сдёрнул покрывало с Лены:

— А, ну, вставай! Разлеглась! Пошли, тебе сказал!

Лена повернулась, села, посмотрела Семёну в глаза и покачала отрицательно головой.

— Ты чё, со мной в игры решила играть? А, ну, вставай, я тебе сказал! Не зли меня!

Лена подтянула ноги и прижалась к стене.

— Я не понял?! Ты, чё, схлопотать решила?

Семён выставил вперед подбородок и замахнулся ладонью. Лена закрыла глаза.

— Неужели ударит?! Как же так, — думала она, закрыв глаза– он меня не понимает…

— Быстро встала, оделась и пошла! — приказным тоном выговорил Семён.

Лена закрыла лицо руками, слёзы хлынули.

— Чё выпендриваешься, коза драная! Думаешь, на тебе свет сошёлся! Ты чё не понимаешь, что на хрен мне такая баба сдалась, которая ни в жизни, ни в постели ни чё не умеет…

— Сёма, ты же говорил, что любишь?!

— Ой-ой-ой, придумала! Любишь-не любишь, плюнешь-поцелуешь! Да нужна-то ты мне больно! Неплодивая!

Лена соскочила с дивана и хотела выбежать из дома, но Семён сильной рукой ухватил Лену за ткань халата на спине, притянул к себе, а другой рукой ударил между лопаток. Лену отшвырнуло на пол, и головой она ударилась о косяк двери.

Взбешенный Семён начал бить Лену ногами — по животу, по ляжкам. И, когда она обмякла на полу, он, тяжело выдувая воздух из ноздрей, немного постоял с сжатыми кулаками, вышел в кухню, зачерпнул ковшиком воду из ведра, выпил большими глотками и вышел за дверь.

Когда Лена пришла в себя, уже смеркалось. Всё тело болело. С дивана слышался храп мужа. Лена с трудом поднялась, доковыляла до двери, вышла во двор. К перилам веранды была привязана коза. Около козы стоял таз с водой и лежала охапка сена.

Лена спустилась на одну ступеньку, потом еще на одну и присела на нижней. Коза замерла, разглядывая Лену одним глазом и перестав жевать. Лена посмотрела на звёзды. Съёжилась от ночной прохлады. Тело как-то само закачалось в стороны, и из глубины живота потянулся долгий-долгий стон. Лена уронила голову на колени:

— Как же так?! Как же так…

Коза подошла ближе к Лене, обнюхала волосы и стала тыкаться мокрыми губами в руку. Лена подняла голову. Коза посмотрела на Лену в упор, скосила нижнюю губу и шершавым языком лизнула щёку.

Конфетки
киноварь

Одни считали Валентину слишком доброй, другие крутили пальцем у виска. А Валька с каждой пенсии покупала конфетки-карамельки, пряники, и раздавала детишкам во дворе. Дотемна сидела она на лавочке у подъезда и, завидев ещё вдалеке какого мальчонку или девчонку, чуть не бежала навстречу ему, и рассовывала сладости по карманам.

Детишки любили эти дни. Они уже знали — когда выдают пенсию, и старались не пропустить щедрых угощений, или, как говорили более старшие — «халявы».

Халява длилась дня два-три. Потом наступало затишье до следующей пенсии.

— Ты бы, Валентина, не тратилась на ерунду-то, — наставляла её соседка Нина, — Ведь живёшь-то с хлеба на воду, да и вон сколько сейчас за квартиру надо платить, а у тебя и в зиме-то курточка на рыбьем меху…

— Ниночка, да ты не переживай, — оправдывалась слабеньким голосом Валька и тоненько смеялась, как будто голос её колыхался паутинкой на ветру, — Мне одной-то много ли надо?! Да и дочка моя с мужем вечно, как приедут в гости — понавезут всего, что девать некуда…

— Ой-й! Чё такое говоришь?! Давно они у тебя были?! — цокала и отворачивалась соседка, пряча сердобольные слёзы.

— Да давеча вон, в прошлом месяце приезжали мои золотинушки…

Соседка вздыхала, качала головой, глядя на Валентину, как на полоумную, да и спешила по делам.

А как приезжала дочка Вальки, соседка весь свой трепет, как есть, выкладывала ей — Рите.

— Нина Алексеевна, а вы ничего такого за мамой не замечали? — выдержав паузу, но как бы невзначай, спрашивала Рита.

— Ты о чём, Риточка? — заглядывала в лицо соседка, стараясь разглядеть в глазах вопроса дополнительные смыслы.

— Да я так… А у вас такие цветочки симпатичные!…это как их — крокусы? — переводила разговор на другую тему Рита.

— А ты надолго, али погостить на часок-другой? — спрашивала Нина, направляя на стол варенье к чаю.

— До вечера побуду. Завтра же на работу. Ладно уже, побегу я… Я ж маме сказала, что на минутку к вам, а сама…

— Да я ж чай нагрела, стакан-то хоть выпей…

— Не-е, тёть Нин, побегу. Спасибо вам. Вы, если что — звоните мне…

Рита совала под сахарницу денежку, и опускала глаза.

— Ой, да ну что ты, Риточка, мы ж как родные… — произносила второпях Нина и направлялась первой в прихожую, поворачивая ключ в двери, — А по вечеру, так может ко мне вместе с маменькой-то приходите, я пирожков настряпаю.

Рита для приличия кивала головой и исчезала за дверью.

А дома мать хлопотала у плиты и, рассовывая продукты и вещи по полочкам и шкафам, приговаривала:

— Вот зачем столько всего навезла? Куда я это всё дену… А чего Серёжа не приехал?

Это она спрашивала больше для порядку. Зять не любил навещать тёщу. С Ритой жили они уже десять лет. Серёжа оказался прирождённым бизнесменом. А ещё повезло ему, как говорила Рита. Его отец при Союзе был комсомольским шишкой. А как всё развалилось — вовремя подсуетился, и при перестройке сумел-таки хороший куш у себя оставить. С этого и достаток пошёл. И это же стало подпорой для образования сына. А после женитьбы они с Ритой благоустроили своё гнёздышко, по заграницам много ездили. Рита тогда всё говорила: — Не переживай, мам, вот накопим много денег, тогда и о ребёночке подумаем.

Не нравилась такая политика Валентине, но встревать в дела молодых она не смела. Глядела на взрослую дочку, и внутри еле стон сдерживала. Благоговейный такой стон, жалобливый, который она испускала ночами в подушку. А в дни пенсии торопилась накупить сладостей побольше, да раздать всем детям в округе, как будто вину свою за дочкино детство заглаживая. И всё чаще вспоминала, как в восьмидесятых…

Риточке было около пяти лет. Валентина «по собственному» ушла с завода. Не платили совсем. Рабочие места сокращались, жильё обесценилось. Люди бросали квартиры и уезжали — кто куда мог, по средствам: кто на историческую родину, а кто в область. У Валентины выбор был небольшой — либо под сокращение, либо по собственному. Да и перспектива отъезда– только в ближайший город. Квартиру пробовала продать — не получилось. А совсем за бесценок — так её итак займут. Собрала нехитрые пожитки, и с маленькой Ритой уехала в областной центр. Только там и было — к кому. Старые родственники встретили хорошо. В первый же вечер закатили вечеринку по поводу встречи. Пётр — сродный брат — с открытой душой приветил сестру. Аньке — жене своей представил Валентину, как полагается — с хвалебными речами, вспоминая, как в детстве он её на каникулах от всех защищал. На кухне усадил Валентину на табурет, одним махом сдвинул с края стола грязную посуду и продолжил:

— А чё! Правильно, что свалила из этой своей дыры! Здесь мы — городские, не то, что там у вас…

— Ты б за хлебом-то сбегал, — встряла в разговор обесцвеченная Анька, поставив руки в боки.

— Цыц, белая! — прикрикнул подвыпивший Пётр, — Ты, эт… Валька, располагайся. У нас всё-таки не хоромы, но три комнаты аж… А чё?! Вместо того, чтоб квартирантов пускать — лучше ж своих… Свои-то не облапошат! Анька, а ты гостям поллитру ставь! Дорогим гостям ни чё не жалко!

Анька шмыгнула носом и громко крикнула — куда-то вглубь квартиры:

— Ирка! Слышь, чё папаня умудрил? У нас теперь в твоей комнате квартиранты поселются!

— А ты вот Ирку в магазин и пошли! А то ишь, выросла лоботряска, сама нахлебница, а уже пузо на нос лезет.

— Мы ненадолго, только переночевать… — лепетала Валентина.

— Я сказал — так и будет, — ударил кулаком по столу Пётр.

Рита с испугу вжалась в мать.

К утру гулянка немного поутихла. Набежали какие-то друзья, дальние родственники… И всем Пётр радостно объявлял, что сестра приехала и за это надо выпить.

— А помнишь, как я тебя Валька-палька звал?! — наливал очередную стопку Пётр, обнимал Валентину за плечи и растягивал узкие губы в худосочной улыбке, оголяя два золотых зуба…

А на следующий день нашёлся ещё повод, потом ещё, и ещё…

Потыкалась-помыкалась Валентина в поисках квартиры. Да не тут-то было. Какой-то замкнутый круг: чтобы платить за квартиру– нужна работа, а чтобы найти работу, надо где-то жить, а ещё лучше иметь прописку. Попробовала в дворничихи — одно место нашлось, но временно, пока основная работница была на бюллетене.

И однажды увидела на подъезде объявление, что опрятная домохозяйка нужна. И приписка пониже — «без детей». Валентина работы не боялась, и готовить любила. Скрыть решила, что у неё дочка. Договорилась-то у знакомой дворничихи оставлять, а уж, коли некуда, так к Петру и его Аньке. Рита слезьми заливалась — как идти туда не хотела. Но выхода не было.

Перекрестилась Валентина, и соврала, что нет детей у неё. Хозяева взяли Валентину на испытательный срок. Огласили список работ и попросили приготовить на пробу её кулинарных способностей борщ. Экзаменовку Валентина выдержала с отличием.

«А чего ж не приготовить-то было…», — думала она, — «из таких-то свежих продуктов…».

А вскоре оказалось, что хозяева раз в месяц на неделю уезжают за границу за шмотками, а у них собака — овчарка Рик, которую выгуливать требуется. Потому и жить целую неделю надо в квартире. Валентина нарадоваться не могла — и деньги появились, и хоть ненадолго, а пожить они могут с Риточкой, как люди. Валентина всё подыскивала съёмную квартиру подешевле. Но куда там: цены так скакали, что в голове уже бродили очень опасные мысли — зачем же жизнь-то такая нужна…

Так, с горем пополам, год прошёл. Риту нужно было в первый класс определять. Валентина получила расчёт за июль. А тут хозяева квартиры привезли из-за границы новый товар, а там и формы школьные, и колготы для девочек, и банты белые-белые капроновые и в сеточку.

Ольга, хозяйка квартиры, заметила, как Валентина не может отвести взгляда от вещей.

— Валь, а ты помоги мне рассортировать одежду по размерам…

Валентина охотно согласилась, и в какой-то момент не сдержала подкативший ком к горлу и разрыдалась.

— Чего ж вы, Валюш? Чего так расстроились? Да, у всё у вас будет хорошо. Или мы чем обидели?

Валентина мотала головой, и навзрыд еле вытащила из себя застрявшее: — Дочка у меня …Риточка…

Ольга присела рядом:

— А чего молчала? Где она? Сколько ей лет?

— Шесть… В школу пора, — и ещё пуще разрыдалась Валентина, — Дак, вы ж писали, чтоб без детей…

— Валя… Вы и так для нас всё с душой делаете… Я уже вас как за родную считаю… Чего молчала? Успокойся…

Ольга приобняла Валентину.

— Мы вечером с Павлом обсудим всё… Ну, перестаньте… У нас-то своих детей не может быть — проблемы у меня… Паша потому, ну, так сказать, травмировать не хочет…

Валентина стала успокаиваться.

— Ой, простите меня… Чего я со своими тяготами…

А вечером они решение приняли, что помогут Вале с Ритой снимать квартиру. И ещё Ольга спросила размеры Риты и на следующий день вручила огромную сумку одежды. Там, среди всего-всего были и школьная форма с фартуками — белым и чёрным, и гольфы, и колготы, и банты, и беленькие туфельки с золотистыми застёжками. Радостная Валентина, с сумкой в обнимку, вечером не бежала даже, а летела радовать свою доченьку.

Рита в этот день была у Петра с Анной. Гудежи у них поумерились после того, как Ирка родила. Но разве что реже немного стали. Рита уже и с ребёнком нянчиться научилась. А как Ирка бросила грудью кормить, так по ночам пропадать стала. Пётр с Анькой в загуле вечном, а ребятёнок — чёрненький такой, совсем не русских кровей — под присмотром то маленькой Риты, то по ночам на Валентине.

С порога Валентина сразу к Рите:

— Девочка моя, айда чего покажу…

Она доставала из сумки вещи и наблюдала за глазами своего счастливого ребёнка.

— Мама, а это всё мне? А что Русланчику?

Валентина посмотрела на спящего малыша и слёзы накатились:

— Мы ему потом как-нибудь…

Рита стала примерять одежду, кружилась по комнате, напяливая на себя сразу несколько вещей. И когда мама достала туфельки, Рита не удержалась, схватила их и побежала хвастать обновками перед тётей Аней и дядей Петей.

Вернулась она, поджавшая губы:

— Тёть Аня сказала, что ты разбогатела и на всякую дрянь деньги транжиришь…

А наутро, складывая подарки, Валентина не досчиталась нескольких вещей.

— Может, среди тряпья где-то не разглядела, — подумала она.

— Я… мы, — начала она свою подготовленную для брата речь, — Спасибо вам, родные. Вот я вам деньги оставляю. Съезжаем мы.

— Как — съезжаете? — Пётр вытянул из рук Валентины пачку денег, тут же начал пересчитывать, — Мы же уже сжились, пообвыкли… Да и разве так съезжают — надо проставиться по правилам, а потом… чёт вы так спешно?

— Да ещё чемодан-то проверить надо… — расчёсывая залежавшиеся волосы, вставила Анька, кося на чемодан и сумку с обновками, — Как бы чего лишнего не прихватила…

— Да как ты можешь? — сжала зубы Валентина.

— Ладно-ладно… нам делить нечего. Ты бы вот нас, бедных пожалела, — продолжил брат, — Мы к тебе от всей души — и кров дали, и своё родное доверили! Чё ж ты с нами, сестра, не по-человечески?! Давай-давай, иди в комнату, ставь чемодан на место, вечером придёшь, и всё обговорим…

Валентина повиновалась, да и в комнате уже во всю плакал Русланчик, а Ирка дрыхла непробудным сном. Валентина унесла в комнату вещи, взяла на руки Руслана и стала укачивать. Мальчонка посмотрел на неё чёрными бусинами глаз, уткнулся в шею и замолчал.

— Ты, Риточка, присмотри ещё сегодня за Русланчиком. А вечером я приду с работы… там видно будет.

А вечером у Петра вечерял гость. Страшный такой, низенький качок, в наколках на пальцах, и с бегающими маленькими глазами.

— Валентина! Дело есть, — сразу с порога выпалил Пётр, — Вот, познакомсь — друган мой лепший — Николай. Ты присаживайся, Валь, вот тебе стопочка… ай, брось свои «не буду», за хорошее дело…

И рассказали они о планах. Ограбить решили её хозяев. Говорили, что, мол, буржуи они. Несколько точек держат, зажирели мол.

Валентина встала, попятилась назад, мотая головой.

— Петя, так нельзя, Петя…

— А чё «нельзя-то»? Колбасу нашу жрёшь? А это я её купила! — еле ворочая словами, выговорила Анька, подняв от стола голову и пытаясь удержать её на тонкой качающейся шее.

— Хм, она её купила! — наливая стакан воды, завозмущалась Ирка, — Вещи ваши загнала, вот и накупила жратвы и водяры… Хоть бы молока взяла внуку!

Валентина бросилась в комнату. Зареванная Рита сидела у кроватки Руслана.

— Мам, они мою форму забрали, вот только туфельки остались, потому что на мне были, а тётьаня не увидела их… — Рита закрыла лицо руками.

— Одевайся! — Валентина похватала, что попалось под руку из разбросанных вещей из открытого чемодана, и потянула Риту в коридор.

— Куда?! — перегородил дорогу Пётр, а за ним, раскручивая на пальце ключ от входной двери, стоял Николай.

— Теперь будешь делать то, что я скажу! — как пригвоздил к стене Николай.

— Адреса нашего у них нет. Так? Завтра по моим подсчётам они сваливают из хаты, да и наши накурлыкали, что завтра у них только продавцы остаются. Так что это наш, как говорится, шанс! — выложил Пётр…

На следующее утро Ольга поглядывала на часы и нервно покусывала губу:

— Где же Валентина? И вчера без спросу не пришла… Может заболела?

— Оль, ну, у неё же есть ключ… Давай уже, выходим, ещё не хватало на рейс опоздать… — утвердительно произнёс Павел.

Закрывая дверь, Ольга обернулась и вздохнула:

— Не спокойно как-то на душе… Может, всё-таки она заболела?

— Оля! Я тебя прошу — не переживай. Рику мы корма много насыпали, вода для питья в ванной в тазу — если что. Да и летим-то всего на три дня. Ну, давай-давай…

В такси Ольга смотрела по сторонам, как будто выглядывая знакомую фигуру Валентины.

Пётр и Николай выждали, когда хозяева отъедут, и поднялись к квартире. Николай открыл дверной замок ключами, которые силой забрали у Валентины. Пётр, озираясь жадными глазами, стал шарить по квартире, вытащил из подмышки припасённые клетчатые баулы. Они по-хозяйски пошли по комнатам и стали двигать ящиками и дверцами шкафов.

Рик спокойно проковылял из ванной, где он лежал на своём коврике и уверенно расположился в коридоре, загородив входную дверь.

Наполнив вещами баулы, Пётр и Николай направились к выходу.

Рик поднял голову и грозно зарычал…

Рейс по техническим условиям отложили сначала на два часа, потом на четыре. Ольга, уже вконец изнервничавшаяся, настояла, что нужно сдать билеты и вернуться домой.

Подъезжая к подъезду, они увидели хромающего низкорослого мужчину, с искаженным от боли лицом, придерживающего одной рукой порванную штанину, а другой волокущего огромную тяжёлую порванную сумку.

И уже у распахнутой двери квартиры, услышав грозное рычание и лай собаки, увидели лежащего на полу лицом вниз вора, и сложившего на него массивные лапы Рика.

Милиция приехала, как обычно — не сразу. Через задержанного Петра нашли и Николая, и пьяную Аньку, и запертую в комнате с Русланчиком и Ритой Валентину.

Потом разбирательства, суд. Валентине тоже вначале выдвинули обвинение в соучастии, и грозило это и сроком, и лишением родительских прав.

Риту поместили в приёмник-распределитель.

Но судья попался честный и адвокат непьющий. Полное наказание с лишением свободы было назначено всей пьющей кампании — и брату Петру и жене его Аньке, и Николаю. Валентине же было дано предписание — в месячный срок найти прописку, иначе всё могло навсегда закончиться лишением родительских прав, как это произошло с малолетней мамашей Иркой. Квартиру за долги конфисковали. Ирку поселили в комнате швейного общежития. А над Валентиной и Ритой взяли поручительство Ольга с Павлом.

Вот, казалось бы, и вся история, если бы не… туфельки, которые Валентине пришлось продать, чтобы заплатить госпошлину за участие в суде. Когда она оплачивала квитанцию, кассир выдала ей сдачу — один рубль двенадцать копеек. Валентина, собираясь поехать на свидание к дочери, зашла в магазин. Денег оставалось на автобус в один конец. Оставшиеся копейки Валентина протянула продавцу бакалеи и попросила взвесить на них конфетки. Продавщица хмыкнула, положила на весы пять конфет, и презрительно посмотрела на Валентину.

Рита пошла в свой первый класс в приёмнике-распределителе. На ногах её были ботинки чуть больше размера ноги.

Валентина смогла забрать дочь уже в конце первой четверти. Маленькая, худая, в безобразно подвязанной юбке, белой мальчишечьей рубашке, вязаной кофте и несуразных ботинках, Рита стояла на крыльце приёмника и не решалась подойти к матери.

Валентина раскрыла объятья, потом, как будто спохватившись, вынула из кармана куртки горстку конфеток, протянула открытую ладонь дочери, и заплакала.

Портрет Тициана
тициан

У лжи не может быть красивого лица, его искажает внутренняя грязь, вымарывая вначале неуверенными штрихами. Ещё в зародыше она тянет за собой шлейф внешней добродетели, а после обрастает коростой.

Спонтанная, подсознательная, она стратегически выверена, подобно тактике военных действий. Любая война — это большая ложь.

Свирепствующая чума лжи умеет огородиться объяснениями и причинами. И становясь бессознательной, она наносит масштабные удары по привычкам людей, и даже целых народов. И что в сравнение с ней невинная ложь ребёнка…

Екатерина Витальевна проработала двадцать пять лет в школе. Преподавая литературу, она верила, что её предмет учит человека взаимоотношениям. Как, впрочем, и любой вид искусства — живопись, музыка. Она размышляла так: «Если физика, математика, химия, биология дают основы физической и материальной жизни, то на искусство возложены огромные обязанности — оно должно стать связующим звеном человека с другим человеком, в каком бы времени он не находился: в нашем веке или тысячи лет назад».

— Катя, ты идеалистка! — как-то не выдержала философствований Екатерины её подруга Рита, когда однажды они, как обычно, дожидаясь звонка на урок, дискутировали в учительской.

Рита работала в этой же школе учителем химии. Её стаж был немного меньше. Да в её планы и не входило задерживаться здесь — так, ещё годик-другой, пока муж не встанет крепко на ноги в бизнесе, и она сможет уйти с работы насовсем — в домохозяйки. Вон, её приятельница, с которой они в больничке познакомились, когда аборт делали, — вся из себя, и день у неё так загружен — «мама пой гимн»! Она и в телешоу принимает участие, и даже книжку свою написала о светских львицах… Рита относила себя к реалистам, которые не хватают звёзд с неба и живут, как она любила говорить — в реальном мире, с баблом.

— Твоё правдолюбство, — говорила полушёпотом Рита, чтобы не втягивать в свои разговоры находящихся здесь же учителей, — заткнула бы ты куда подальше… Посуди сама — кто сейчас живёт нормально? Вот, то-то и оно — только те, кто умеют вовремя подсуетиться, где-то слукавить, кому-то подсластить… Вот — ты?! Как ты можешь жить на свои заработанные гроши?

Екатерина возмущенно сжала губы, нервно играя желваками и быстро перебирая в голове литературные примеры удачливых честных персонажей. Но аргументировано честным для неё в этот момент нарисовался в воображении только Пьер Безухов.

— Ну, знаешь, Рита! Если всё в жизни мерить благополучием, основанным на обмане, то вскоре человечество погрязнет во лжи…

— Ой-ёй-ёй… посмотри-ка на эту искательницу справедливости! Ты сама-то слышишь, что говоришь?! Да возьми любое произведение искусств… Ну вот, хотя бы этот портрет, — она указала на одну из картин, — Тициан… «Се человек»… И что, се человек? За что поплатился, за что распяли? Так и ты… Всю жизнь в школе оттарабанила, а что у тебя за душой-то: ни семьи, ни ребёнка, одна комната только с кучей книжной пыли.

— Рита! Как ты можешь?! Это, это..! И вообще… — Екатерина разнервничалась, пряча глаза и будто боясь сказать сейчас подруге то, что их расставит навсегда друг от друга на расстояние ямы, — Ты… ты… И это, — она указала на тициановский шедевр, невесть сколько лет висящий в учительской, — Не портрет!

Екатерина поджала губы, многозначительно помахала в воздухе указательным пальцем и отвернулась от подруги.

— Ещё скажи, что это святое, дорогая моя, — Рита перешла на шёпот, — Это твоя родина, которая тебе всё это предоставила.

— Я не хочу с тобой больше на эту тему… — Екатерина достала из-за рукава платочек, сняла очки и стала протирать стёкла.

— Да, ладно, Катька, не обижайся на меня… — по-свойски Рита поддела ладонью плечо Екатерины, — Ну, хватит… Тем более, накануне моего дня рождения! Мой решил мне устроить поход в ресторан…

— Ну, вот и хорошо! — дрожащим голосом, еле сдерживая слёзы, произнесла Катерина.

— Нет, ты не поняла! Он для всех нас устраивает банкет! Так что, подруга, вытаскивай из комода своё лучшее платье и завтра в девятнадцать ноль-ноль я жду тебя в «Рапсодии»!

— В «Рапсодии»?! — Катерина повернулась к подруге, — Там же цены…

— Ой, перестань! Это не твой вопрос…

Раздался звонок. Учителя, разбирая журналы, потянулись из учительской к выходу.

На уроке Екатерина Витальевна поприветствовала учеников, и, заходя издалека, но, считая важным — передать настроение дня, начала свой рассказ:

— Изображения пороков и недостатков общества — характерная черта всей классической литературы. Эта черта прослеживается в произведениях практически всех писателей девятнадцатого века. Произведение Гоголя «Нос», Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы», «История одного города», а затем и произведения Тургенева, Достоевского, графа Толстого, Гончарова обличают и раскрывают пагубные черты человека — трусость, лень, желание наживы…

— А можно вопрос? — поднял руку один из успешных учеников Олег Буц.

Екатерина Витальевна утвердительно кивнула головой.

— Вот вы говорите, что литература учит различать человеческие пороки, но мне кажется, что только за счёт пороков и происходит что-то в жизни. Если бы все вокруг были честные и добрые, то… — Олег замешкался, глядя на замерший класс, — ну, не знаю, что произошло бы, но вокруг вон только и держится всё на обманах…

— Дайте хоть один пример, — предложила Екатерина.

— Да хоть сколько… — с места выкрикнул непоседа и забияка класса Илья Кромкин и началось общее оживление.

— Тихо, тихо… — постучала по столу ручкой Екатерина, — Если вас так волнует эта тема, давайте обсудим, но только, разбирая примеры и давайте попробуем быть по возможности честными перед собой…

— Ну, вот, например, — продолжил Олег, — У моей сестры в институте, где она учится, студенты во время сессии, если не готовы — вкладывают в зачётку купюру — если хотят получить пятёрку, то кладут пять тысяч, ну а если денег только на тройку, то от двух с половиной… И преподаватель молча берёт деньги, и ставит оценку…

Екатерина Витальевна опешивши смотрела на ребят. Она слышала и раньше, ещё в бытность своего обучения в институте, что кто-то взятками получал оценки. Но это был единичный случай. А чтобы вот так — повально…

— Олег, — Екатерина перевела дух, — давайте по порядку. В основе любого поступка лежит первопричина. У нас два субъекта — человек дающий и человек берущий.

— Есть ещё кое-что — обстоятельства… — вклинился чей-то голос с задней парты, и по классу понёсся смешок.

— Подождите, — пытаясь удержать цепочку размышлений, остановила Екатерина, — Если связь между этими субъектами будет нарушена, значит, ситуация вырулит в другую сторону.

— Ну, да — вырулит неудом и вылетом из института… — не удержался ещё один ученик Марик Тлеубаев, — все берут, главное — сколько дать.

— Марик, ты готов давать? — обратился к нему Олег.

— А что тут такого? Я дам ему, а он потом даст мне… — ответил Марик.

— Ну, если у тебя отец занимает высокий пост, и у тебя всегда есть карманные деньги, тогда конечно, — вмешалась Зуля Ахметова.

— Да, при чём здесь мой отец?! — отпарировал Марик.

— А представь себе, что тебе не у кого взять деньги, чтобы отдать… — не отставал от Марика Олег.

— Стоп! — вмешалась Екатерина Витальевна, — Мы разбираем вопрос «давать» или «не давать», а вы уже сместили акцент — где взять, чтобы дать. Получается, что вопрос «не давать» у вас отпал автоматически? Почему?

Класс молчал. Олег поднял тяжёлый взгляд и тихо произнёс:

— Никто не любит конфликты. А правдолюбцы — источник конфликтов.

Олег сел на место. Екатерина Витальевна смотрела на ребят, и в голове пронёсся разговор с Ритой.

— Давайте поговорим об этом после. А сейчас — к теме урока… Достоевский, роман «Преступление и наказание».

Екатерина, показывая главного героя, пыталась вырулить на мотив поступка Родиона Раскольникова, раскрыть причину возникновения ситуации.

После урока ей на стол кто-то положил записку: «А я бы дал взятку, чтобы жить дальше без проблем».

Екатерина прочитала записку, закрыла лицо руками и заплакала.

Инвалид
гейнсборо

Инвалидскую книжку Леонид Иванович не хотел получать, размышляя так: «Справка об инвалидности — это какой-то залог временности. Ведь мне станет лучше, и инвалидность снимут. Зачем мне временная инвалидская книжка? Обойдусь справкой».

Инвалидом он стал случайно. Жил себе жил, работал инженером-преподавателем в институте электромеханики. Зарплата так себе. Семья… когда-то был женат, развёлся. Дочь уже давно выросла, вышла замуж и уехала жить в другую страну. Однажды, по приглашению дочери, он съездил в эту далёкую страну. Вернулся расстроенным. Там была какая-то другая жизнь, построенная на уважении человека. Маленькая зарубежная страна оберегала всевозможными социальными пакетами своих сограждан. Даже к людям безработным относились, как к категории больных, выплачивая пособия, на которое можно и пропитания полный холодильник иметь, и помощь медицинскую получить и книжку любимую купить, и даже к другу в соседнее государство съездить.

Леонид Иванович внезапно заболел. Обнаружили язву желудка. А во время операции поставили уже другой диагноз — рак. Потом закрутилась-завертелась какая-то обрушившаяся на него совсем иная жизнь — с больничными режимами, химиотерапией, ожиданиями и горстями лекарств. А потом сообщили, что необходимо получить инвалидность.

Друг говорил, подбадривая:

— Да, брось ты выдумывать эту свою болезнь! Какой ты инвалид? Представь, что у тебя ничего нет!

Леонид рад был бы представить, если бы не последствия химии. Для его сорокавосьмилетнего возраста услышать от врача фразу:

— Для вашего возраста это нормально, — было дикостью.

Неужели появление болей в костях, суставах — можно назвать нормой. Но, раз, лечащий врач так считает, как ей не верить — она же имеет опыт. Но боль становилась всё более явной. Особенно стал беспокоить позвоночник. С трудом придя на приём, Леонид Иванович высидел огромную очередь, и стал просить у врача какое-нибудь действенное обследование.

— Ну, что вы, Леонид Иванович, вы же понимаете, что это ваш возраст сказывается. По моему профилю у вас удалили опухоль, после курса химиотерапии анализы в пределах нормы. Обследование области желудка показывает, что всё чисто. Вы обратитесь со своими жалобами к своему терапевту. А я вам советую соблюдать диету и избегать переохлаждений…

Леонид Иванович еле доплёлся домой. Голова кружилась. Надо было бы поесть. Но в холодильнике на пустых полках было чистенько и светло от яркой лампочки. Леонид Иванович развёл кипятком прибережённый, как НЗ — кисель, остудил, выпил и лёг от бессилия немного перевести дух.

Ни на следующий день, ни через неделю Леонид не смог пойти к терапевту — сил не было. Друг Жанат принёс кое-какие продукты, рассказал о последних новостях в институте и о том, что на место Леонида взяли молоденькую аспирантку.

— Смазливенькая девчонка, шустрая, далеко пойдёт, но энергетическую диаграмму двигателя самостоятельно высчитывать не умеет…

— А ты сам-то, вспомни, когда её научился правильно считать?… — поддел Леонид.

— Ладно тебе… Я тут продуктов принёс. Ты звони, хорошо? А то я вечно замотаюсь в делах, а уже глядь — на часах ночь, и не хочу беспокоить — вдруг ты спишь…

Леониду так хотелось сказать: «Ты звони! Беспокой меня, я только так чувствую, что я нужен… ещё пока хоть кому-то нужен…».

Но неловко ему было рассказывать о своих проблемах. На следующий день Леонид пошёл в поликлинику. А там новые правила ввели — сначала нужно записаться на приём, и если номерков нет, то только — по записи на последующие дни. Повезло — номерок был на «десять пятнадцать». Но вот врача не было — ни в десять тридцать, ни в одиннадцать. Планёрка, говорят. О, это могущественное слово — планёрка! Терпеливое ожидание очереди стало понемногу перерастать в бурные обсуждения порядков:

— Да, сидят, поди, чаи гоняют! — возмутилась женщина, укутанная шалью в области спины.

— Ну, что вы так сразу, — возразила интеллигентная дама, поправив очки, — Может, у них консилиум, какой-нибудь неординарный пример разбирают…

— Ну, вот и разбирали бы в свободное от приёма время, здесь-то нас надо разбирать, а то уж и разбирать будет нечего…

— У меня вон, соседка, ей за восемьдесят уже… вызвала, значит, скорую, а те приехали и в больницу отказываются везти, говорят, что престарелых не возят. Врача, говорят, вызывайте. А на следующий день-то выходной — какого тут врача вызовешь. Ну, она и померла к вечеру воскресенья. Вот так!

А тут подошла молодая девушка, и, мимо очереди, — прямиком в кабинет. Тут на неё все своё внимание переключили. А она:

— Да мне только справку подписать! Я быстро!

— Какую справку! Мы тут сидьмя сидим уже битых два часа, а она, ишь, без очереди…

Леонид наблюдал за шебуршащей очередью и размышлял: «Одни бабы в очереди. Чего я тут делаю? Или мужики не могут позволить себе снизойти до стояния в очереди? А ежели приспичит? А у меня, вроде, отлегло… Пойду-ка я домой…».

Еле передвигая ногами, дошёл до дома, а там в почтовом ящике — квитанция о переводе денег, от дочери. Леонид прослезился, вспомнив, как с внучкой — Майей — они в последний приезд ходили в аквапарк, и там уж девчонка нарезвилась, скатываясь на водяных горках в бассейн. Ох, и визгу было… И, радости — ах, аж в животе щекотало, как будто бабочки там летали… Тогда он ещё работал и даже мог позволить себе оплатить это удовольствие для внучки. А теперь… На пособие по инвалидности ни то, что на квартплату не хватало, даже на еду. А тут и обувь промокать стала и куртка совсем прохудилась. Так что перевод от дочери ко времени.

На выходных решил он на ближайший рынок съездить.

— Возьмите, хорошая куртка — кожаная! Всего за двадцать тысяч, но я уступлю, — честно глядя в глаза, вещала продавщица отдела кожаных изделий, — Посмотрите, на плисе, тёпленькая! Да мы только для работников рынка такие привозим, а тут последняя осталась…

Прощупал её Леонид, швы просмотрел — аккуратненькие…

— Ай… была не была, давайте вашу куртку, дочь вот деньги выслала, чтобы я оделся…

Дома уже он стал рассматривать куртку пристальнее, спичками решил проверить кожу, и выяснилось — никакая это не кожа, а денег уйму отвалил. Обидно стало.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 270
печатная A5
от 499