Бесплатный фрагмент - Фарфоровая маска

ГЛАВА I. ДЖОАН ШЕРИДАН ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Одно из деревенских такси, жалкое, неказистое создание с громко дребезжащими крыльями, с подпрыгиваниями неслось по сельскому шоссе и с рискованной резкостью свернуло на подъездную аллею, по обеим сторонам которой росли огромные ореховые деревья, образовывавшие зеленый туннель, ведущий к большому дому в дальнем конце. Несмотря на свой значительный возраст, это был великолепный дом, осовремененный зелеными полосатыми навесами и соляриями. Такси было тяжело нагружено багажом. Внутри сидела единственная пассажирка, девушка лет двадцати одного или двух, с привлекательным лицом и выразительными темными глазами, которые сейчас сияли от нетерпения, пока она наклонялась к дверце подпрыгивающей машины. Одна тонкая рука в перчатке лежала на защелке.

Маленький автомобиль с заносом остановился под старомодным портиком, когда водитель так резко нажал на тормоза, что его пассажирку сильно бросило вперед, сбив набекрень шляпку. Но даже это не смогло стереть ее счастливую, полную ожидания улыбку; она даже не потрудилась поправить шляпку. Девушка открыла дверь и выскочила прежде, чем водитель успел выступить в роли лакея.

— Надеюсь, не сильно вас тряхнуло, леди, но вы ж просили поторапливаться, вот я и поддал газку, — сказал он с широкой ухмылкой, обнажившей два заметно отсутствующих зуба. — Славная машинка, а? Пятый сезон-то бегает.

Девушка кивнула и протянула ему долларовую купюру.

— Не беспокойтесь о сумках, — сказала она ему. — Просто оставьте их где-нибудь, я попрошу Бейтса занести.

Она резво взбежала по коротким ступеням от подъездной дорожки к широкой веранде, полукругом огибавшей дом с двух сторон. Вход был за поворотом; она внезапно замерла при виде незнакомой молодой женщины, которая спала, откинувшись в гамаке-диване. Мгновение она удивленно смотрела на нее, гадая, кто это. Гостьи-женщины в Гринакрсе были редкостью.

«Какая она красивая!» — пробормотала девушка, не отрывая взгляда от мягкого, овального лица спящей, увенчанного бронзовыми волосами. — «Интересно, кто это?» Она смягчила шаг и продолжила путь по веранде ко входу.

Едва она вошла в холл, как ее заметил Бейтс и бросился к ней своей особой, шаркающей походкой, а его тонкое, пергаментное лицо сморщилось в широкой улыбке.

— Благослови Господь, это же мисс Джоан! — воскликнул он.

— О, «папочка» Бейтс! — воскликнула она. — Как же чудесно снова оказаться дома! Самое лучшее в любом отъезде — это возвращение. Всего-то месяц с небольшим, а показалось — целый год!

Бейтс был дворецким у Гилморов, но служил в семье с тех пор, как Джоан была ребенком, и в этот момент воодушевления от возвращения домой было совершенно естественно, что она использовала старое ласковое обращение. Бейтс, сложив руки на груди, продолжал с нежностью и гордостью улыбаться.

— Ну и ну! — усмехнулся он. — Вот уж миссис Гилмор обрадуется вашему возвращению, мисс Джоан! И удивится тоже; она не ждала вас раньше завтрашнего дня.

— Корабль причалил на день раньше, — объяснила она, — и я не стала телеграфировать. Где мама?

— Она поднялась наверх меньше получаса назад. Ваши сумки, мисс Джоан?

— Снаружи, Бейтс; я сказала таксисту выгрузить их куда попало. Отнесите их сразу наверх, пожалуйста, Бейтс; там есть кое-какие вещицы, что я купила за границей, и про вас я тоже не забыла.

Бейтс посерьезнел.

— Ваша комната… — начал он, но внезапно оборвал фразу, выглядя крайне неловко.

Джоан в своем волнении ничего не заметила.

— Ну конечно, моя комната! — весело воскликнула она, устремляясь к лестнице и перепрыгивая через две ступеньки за раз. Бейтс смотрел ей вслед, печально качая головой, и его худые плечи содрогнулись от скорбного вздоха.

— Бедная мисс Джоан! — пробормотал он. — Для нее это будет ужасный удар; у меня не хватило духу ей сказать. Да еще и ее комната! — Он вышел на веранду за багажом.

Добравшись до верхнего холла, Джоан быстро направилась в левое крыло дома, где у ее матери были личная гостиная, спальня и ванная. Быстрым жестом она распахнула дверь и, с нетерпением протянув руки, буквально набросилась на маленькую седовласую женщину, сидевшую у окна с книгой.

— Мамочка!

Прежде чем миссис Гилмор успела подняться, девушка налетела на нее, как вихрь радости, осыпая поцелуями и чуть не задушив в объятиях.

— Я… я не ждала тебя раньше завтрашнего дня, дорогая, — выдохнула миссис Гилмор. — Почему ты не дала телеграмму, чтобы мы встретили тебя на станции? Боже, дитя, дай мне вздохнуть!

— О, ведь так гораздо приятнее делать сюрпризы, — рассмеялась Джоан. — Как ты?

— У нас все были здоровы.

Джоан села на подлокотник кресла и крепко прижала к себе мать.

— Так чудесно снова быть дома, — счастливо пробормотала она. — Это была замечательная поездка, мое первое морское путешествие, и Шарпы были ко мне просто восхитительны — всю южную Францию на машине, — но нет на всем свете места лучше, чем Гринакрс. Как у Кирка продвигается новый роман? Он скучал по своему самому суровому критику?

Тревожный, полуиспуганный взгляд появился на лице миссис Гилмор.

— Кирклан, — медленно ответила она, и в ее голосе прозвучала зловещая нотка, — почти не писал в течение… в течение последних трех недель. От него этого и нельзя было ожидать, поскольку…

Пальцы Джоан сжались на руке матери.

— Мама! Что-то… что-то случилось с Кирком! Он болен?

— Нет, дорогая, Кирклан совершенно здоров, но он… — Голос миссис Гилмор снова оборвался.

— Почему ты не говоришь мне? Твой тон меня пугает. Что случилось с Кирком?

— От писателя трудно ожидать плодотворной работы, Джоан, когда… когда у него медовый месяц, — едва слышно закончила миссис Гилмор. Она почувствовала, как пальцы девушки, все еще лежавшие на ее руке, задрожали и похолодели.

Лицо Джоан стало мертвенно-бледным, а в темных глазах появилась ошеломленная пустота.

— Его… его медовый месяц? — прошептала она. — Ты хочешь сказать… О, ты не можешь иметь в виду, что Кирк женился?

Миссис Гилмор кивнула.

— Да, он женился — примерно через десять дней после твоего отъезда. Это стало для всех нас сюрпризом — шоком. Мы узнали об этом, только когда он привел ее домой.

Джоан тщетно пыталась сдержать эмоции, скрыть, что эта новость стала для нее ужасным ударом.

— Но… но я и не подозревала, что Кирк кем-то даже интересуется.

— Никто из нас не подозревал. Похоже, он безумно влюбился в нее почти с первого взгляда; они поженились, кажется, через неделю после их первой встречи. Я не могу понять, как мужчина может так сломя голову бросаться в брак, хотя она и хорошенькая.

Мысли Джоан вернулись к красивой женщине, которую она видела спящей в гамаке на веранде.

— Она… она сейчас здесь? Значит, та… та женщина, которую я видела внизу, — жена Кирка? Жена Кирка? — Она неуверенно рассмеялась. — Мне так трудно в это поверить — все так внезапно. Да, она хорошенькая; не просто хорошенькая — красивая.

Она медленно подошла к окну и застыла там, отвернувшись от комнаты, пытаясь скрыть лицо от глаз матери. Но миссис Гилмор не обманулась; она давно знала и боялась, что эта ситуация принесет лишь несчастье.

Хотя Джоан была дочерью миссис Гилмор, она все еще носила фамилию своего отца — Шеридан. Ее мать, овдовев, вышла замуж за Пейтона Гилмора, свою детскую любовь, который и сам ранее был женат. Пейтон Гилмор был известным нью-йоркским адвокатом. Те, у кого хорошая память, могут вспомнить, что он упал замертво в переполненном зале суда во время знаменитого процесса по делу об убийстве, защищая жизнь своего клиента. Остался сын, Кирклан Гилмор, которому на момент смерти отца было всего двенадцать лет, и воспитание Кирклана легло на плечи его мачехи. Две семьи, слившиеся в одну, долгое время жили в живописном загородном поместье Гринакрс в штате Нью-Йорк без трений и раздоров.

Джоан и Кирклан всегда прекрасно ладили, и когда после попытки заняться юриспруденцией Кирклан обратился к писательству, именно Джоан больше всех сочувствовала его неудачам и радовалась его успехам. Понимая, что именно искусные штрихи Джоан способствовали огромному успеху его романа «Пристанище негодяя», Кирклан подарил своей сводной сестре поездку за границу.

Молчание стало таким долгим, таким мучительным, что миссис Гилмор почувствовала, что нужно что-то сказать.

— Ее зовут, — пробормотала она, — Хелен. Хелен Бэнтон до замужества с Киркланом.

— Он… он кажется… очень влюбленным в нее, мама?

— Очень влюблен в нее, — ответила миссис Гилмор, и Джоан вздрогнула.

— Я… я надеюсь, он будет очень счастлив, — приглушенным голосом сказала последняя.

Миссис Гилмор медленно покачала головой.

— Боюсь, что не будет, моя дорогая. Красивого лица недостаточно, чтобы сделать мужчину счастливым. «Жениться в спешке — раскаиваться на досуге». Это старая поговорка, но она верна, как и большинство старых поговорок. Кирклан совершил ошибку, ужасную ошибку.

— Мне кажется, она тебе не нравится, мама.

— Мои симпатии или антипатии тут ни при чем. У них мало общих вкусов; она уже сыта по горло Гринакрсом, а ты знаешь, как Кирклан любит здесь бывать. Она не интересуется его работой, а ты знаешь, как сильно он нуждается в сочувствии, в поддержке. Он не из тех, кто может пробиваться в одиночку; жена, которая ему нужна…

— Мама, не надо! Кем она была — как он с ней познакомился?

— Она работала на какой-то незначительной должности у издателей Кирклана, — ответила миссис Гилмор. — А что до того, кто она такая — я не знаю. Да, я не знаю. Думаю, даже Кирклан ничего о ней не знает. Я не считаю хорошим знаком, когда девушка скрывает свою семью. Кирклан говорит: «Я женился на девушке, которую люблю, а не на родословном древе».

Джоан снова вздрогнула, потому что это была строчка, которую она написала в успешном романе Кирклана.

— Если… если они влюблены друг в друга, мама, полагаю, это все, что имеет значение.

— Он влюблен в нее, но они не влюблены друг в друга, а такие односторонние романы всегда заканчиваются катастрофой. Я не могу избавиться от чувства, что она разобьет ему жизнь.

— Она… она лучше бы не смела! — прошептала Джоан, сжав кулаки. — Давай больше не будем об этом говорить, пожалуйста. Я пойду в свою комнату и разберу вещи. Я… я вернусь через некоторое время, мама. — Ее тон был усталым, безжизненным.

Миссис Гилмор бросила на дочь еще один быстрый взгляд, готовясь нанести второй удар.

— Думаю, ты будешь скучать по своей старой комнате, Джоан; ты всегда так ее любила, с этим видом на реку.

Изумленная, сбитая с толку, девушка отвернулась от окна.

— Скучать по своей старой комнате? Мама, что… что ты имеешь в виду?

— Кирклан велел перенести твои вещи в восточное крыло, дорогая. Он пытался ей объяснить, но…

— Вещи перенесли — из моей комнаты! — воскликнула Джоан. — Кирклан это сделал? Он… он пытался ей объяснить? Ты хочешь сказать, что та женщина…

— Это не вина Кирклана, Джоан; он изо всех сил пытался ее урезонить, но его жена такая своевольная. Это, конечно, лучшая комната в доме, и я полагаю, она почувствовала, что имеет на нее право, как новая хозяйка Гринакрса. Поместье — собственность Кирклана.

— Та… та женщина — в моей комнате! — В голосе Джоан прозвучало сдавленное рыдание. — О, как она посмела? И Кирк позволил ей это сделать.

— Ты не понимаешь, какая она своевольная, — поспешно объяснила миссис Гилмор. — Она из тех, кто требует, кто берет то, что хочет. Кирклан пытался этого избежать, но, полагаю, мужчине трудно в чем-либо отказать своей новобрачной. У Кирклана смежная комната, отдельная спальня. Это, кажется, сейчас модно. Она велела прорубить дверной проем; плотники закончили работу вчера. Я знала, что ты будешь недовольна, уступив свою комнату.

— Конечно, я недовольна! — вспыхнула Джоан. — Она не имеет права… — Она запнулась, а затем горько добавила: — Нет, полагаю, я неправа; дом принадлежит Кирку, и у нее было право — на все. Я пойду разбирать вещи, там есть несколько сувениров, которые я привезла…

Это было лишь предлогом, чтобы уйти, остаться одной. Не закончив фразу, она убежала. Мгновение спустя она была уже в восточном крыле, куда ее личные вещи были изгнаны узурпаторшей. Кто-то — без сомнения, Кирк — пытался повесить ее картины в том же порядке, в каком они висели в любимой комнате, которая так долго была ее. Была предпринята попытка сделать все по-старому, но это было не то; это никогда не будет тем же самым. Здесь она чувствовала себя чужой, почти как гость в гостинице. Ничто никогда не будет прежним — теперь.

Бейтс уже принес ее сумки, и они были сложены аккуратной стопкой на полу, но Джоан не двигалась, чтобы распаковать их. Это было лишь предлогом. Она, спотыкаясь, подошла к кровати и бросилась на нее, отдавшись потоку слез.

— Я так его люблю! — рыдала она. — Этого бы никогда не случилось, если бы я не уехала. Я знаю, этого бы не случилось. Никакая другая женщина не имеет на него права, когда я так сильно его люблю.

Вскоре она взяла себя в руки, безвольно подошла к окну и, отдернув занавески, выглянула наружу. Отсюда она не видела даже отблеска Таппан-Зи, где Гудзон расширяется на добрых три мили. В своей старой комнате, свернувшись калачиком на подоконнике, с мягкими подушками за спиной, она могла смотреть через воду на суровые склоны Палисейдс, живописно возвышающиеся на берегу Нью-Джерси, — и мечтать.

А теперь в той другой комнате — ее комнате — будет жена Кирклана! Возможно, другая женщина и Кирклан будут сидеть на ее любимом подоконнике, обнявшись; мысль об этом заставила кровь застучать в висках Джоан, заставила красный туман застлать ей глаза.

Внизу по газону двигалась фигура, грациозная фигура в белой спортивной юбке. Даже на таком расстоянии бронзовые волосы женщины поблескивали в ярком солнечном свете. Джоан смотрела вниз, сжимая руки так, что ногти глубоко впивались в ладони.

— Она забрала две вещи, которые я любила больше всего! — яростно прошептала она. — Я ненавижу ее! Ничего не могу с собой поделать, я ее ненавижу!

ГЛАВА II. УБОГИЙ ДОМ

Пережитком эпохи лошадей и экипажей была конюшня Гилморов, с жилыми помещениями для ныне вышедших из употребления кучера и лакея. Кирклан Гилмор, чтобы обрести больше уединения и тишины, чем мог предложить дом, переоборудовал конюшню в студию, и именно здесь он занимался своим творчеством. Успех в любом деле требует упорного труда, и писательство — не исключение. Будучи успешным романистом, он был трудягой, но вот уже несколько недель, за исключением мимолетного любопытного визита Хелен, которая была откровенно разочарована незатейливостью мастерской своего мужа, место это было заперто. Рукопись нового романа, которую с нетерпением ждали его издатели, лежала нетронутой и незаконченной.

Прошло два дня после возвращения Джоан. Как и было заведено с момента ее приезда в Гринакрс в качестве новобрачной, новая миссис Гилмор завтракала в своей комнате, куда ей подавали поднос, и сидела она за маленьким столиком у окна, откуда открывался столь любимый Джоан Шеридан вид на Таппан-Зи.

Оборки и кружева шли новой хозяйке Гринакрса, и она представляла собой соблазнительное зрелище: свободные, ниспадающие рукава ее утреннего пеньюара спадали с ее точеных рук, когда она подносила ко рту кофейную чашку. Утро — самое суровое испытание для женской красоты, и Хелен Гилмор, всего через двадцать минут после пробуждения, хотя было уже половина десятого, была, без сомнения, красивой женщиной. Ей могло быть двадцать три; могло быть и двадцать семь, ибо она принадлежала к тому типу, что долго сохраняет молодость. Однако сейчас в ее голубых глазах застыло выражение задумчивого недовольства, которое не подобает новобрачной, чей медовый месяц длится всего три короткие недели.

В дверь, ведущую в коридор, постучали, и в ответ на раздраженное: — Да, войдите, — Бейтс, дворецкий, переступил порог своей шаркающей походкой.

— Почта для вас, мадам, — сказал Бейтс, протягивая ей серебряный поднос. Верхний конверт был явно рекламной листовкой, которая полностью скрывала тот, что лежал под ним, и Хелен презрительным взглядом отмахнулась от подноса.

— Вам следовало бы знать, что не стоит беспокоить меня подобными вещами, — коротко бросила она, — унесите это.

— Здесь также есть письмо, личное письмо, — чопорно ответил Бейтс, отодвигая оскорбительную рекламу и открывая взору маленький, дешевый конверт, довольно заляпанный и адресованный карандашом, неровным, корявым почерком, будто рука, что писала его, едва овладела грамотой. Почтовый штемпель указывал на Нью-Йорк.

Довольно странное, неказистое послание, можно было бы подумать, для хозяйки Гринакрса. Бейтс пристально посмотрел, заметив, какое поразительное воздействие вид письма произвел на миссис Гилмор. Ее кофейная чашка, замершая на мгновение в воздухе, со стуком опустилась на блюдце, а пальцы, быстро потянувшиеся за конвертом, заметно дрожали. Ее лицо побелело, а в глазах появилось выражение, которое было, без сомнения, тревогой, а может быть, и страхом. Усилием воли она взяла себя в руки.

— Наверное, от моего маленького племянника, — сказала она, очевидно, пытаясь объяснить заляпанный вид и грубость почерка. Но Бейтса, который двигался к двери с дежурным бормотанием, это не обмануло.

— Ха, маленький племянник! — проворчал он, спускаясь по коридору. — Это писал мужчина. Бедный мистер Кирклан! Боюсь, его обманули — и сильно обманули.

Когда дворецкий ушел, Хелен Гилмор ослабила самоконтроль, и на ее лицо вернулся испуганный, затравленный взгляд. Несколько раз она перевернула конверт в своих дрожащих руках, оттягивая момент, когда придется его вскрыть.

— Он выследил меня! — прошептала она. — Он знает.

После еще одного мгновения колебаний она вскрыла конверт и извлекла листок бумаги. Ее глаза быстро пробежали по каракулям. Письмо начиналось с обращения «Дорогая миссис Гилмор», и последние два слова были подчеркнуты, словно в этом «миссис Гилмор» таилась скрытая насмешка.

Хочу поговорить с тобой по одному делу. Если не хочешь, чтобы я приехал туда, лучше приезжай сама. Позвони к Джо, и он скажет, где я.

Подписи не было, но она и без подписи знала, кто отправитель; она знала это слишком хорошо. Ее руки сжались, сминая бумагу между пальцами.

— О, какой же я была дурой, решившись на это! — горько воскликнула она. — Он будет преследовать меня, как преследовал раньше. Я… я думала, что избавилась от него навсегда. Я думала, он был…

В коридоре послышались шаги, быстрые шаги, которые она научилась узнавать за последние три недели. Она поспешно сунула скомканное письмо и конверт в лиф своего утреннего пеньюара и, когда дверь открылась, заставила себя улыбнуться.

— Доброе утро, дорогой, — приветствовала она мужа. — Твоя ленивая жена как раз заканчивает завтрак. А ты выглядишь так, будто уже несколько часов на ногах, и, должно быть, куда-то собираешься!

Кирклан Гилмор, одетый в серый деловой костюм вместо белых фланелевых брюк, блейзера и парусиновых оксфордов, которые он носил по утрам дома, нетерпеливо пересек комнату и наклонился, чтобы поцеловать губы, покорно подставленные ему.

Гилмор был темноволос, в то время как его жена — блондинкой. Он был строен, и в его глазах было что-то от мечтательности поэта — черные глаза, которые загорались ярким светом, когда он испытывал сильные эмоции, будь то личные переживания или чувства персонажей, которых он переносил на бумагу и вдыхал в них жизнь. Он сел рядом с узким столиком и нежно коснулся пальцами тыльной стороны руки жены, пожирая ее влюбленным взглядом.

— Ты даже не представляешь, как ты прекрасна, Хелен! Если бы я только мог перенести тебя в книгу — такой, какая ты есть. Но боюсь, получился бы сборник стихов, а стихи не становятся бестселлерами. Ты… ты самое прекрасное создание из всех, что когда-либо жили!

Несмотря на волнение, которое она едва могла скрыть, Хелен покраснела, и ее глаза засияли от удовольствия. Ей нравилось, когда ее называли красивой. Это была единственная история, которая ей никогда не надоедала.

— Спасибо, Кирклан; очень мило с твоей стороны говорить это, особенно утром. Почему ты в уличной одежде? Ты куда-то едешь?

— Да, к несчастью. Мой издатель-рабовладелец решил прервать наш медовый месяц. Утром от него пришла телеграмма с приказом приехать в город и встретиться с ним. Я знаю, что это значит: он взбодрит меня и отправит обратно за работу. Что ж, нельзя винить за это Атчинсона; я обещал ему новую книгу к зимней публикации. Слава богу, она на две трети закончена. Я подумал, может, съездим в Нью-Йорк вместе; на машине, понимаешь. Потом будет обед с Атчинсоном.

Хелен сумела изобразить томность и скуку.

— Обед с этим старым занудой, Атчинсоном? Меня это не привлекает; но не думаешь ли ты, что мы могли бы уехать, пока ты заканчиваешь книгу? Это займет у тебя недели, а то и месяцы, а значит, мне придется торчать в этой дыре, слоняться без дела в одиночестве, пока ты будешь часами заперт в этой старой конюшне. Я бы хотела уехать, Кирклан.

Кирклан погладил руку жены.

— Я бы тоже хотел, Хелен, но я привык здесь к определенному укладу, и перемена обычно очень плохо сказывается на моей работе. Теперь мне нужно вгрызться в нее со всей силы. «Дыра»? Я думал, тебе нравится Гринакрс.

— Нет, не нравится. Я его ненавижу. О, только не начинай твердить про «пейзажи»; пейзажи хороши для разнообразия, но я ими сыта по горло. Кроме как глазеть по окрестностям, здесь нечего делать, кроме как вставать, есть, а потом снова ложиться спать. Не понимаю, почему бы нам не поехать, скажем, в Атлантик-Сити, пока ты заканчиваешь книгу.

— О, полно! — мягко упрекнул Гилмор. — Ты просто встала сегодня не с той ноги. Уехать нам совершенно невозможно. Теперь, когда вернулась Джоан, тебе не будет одиноко. Джоан — неиссякаемый источник веселья. Лучший друг на свете. И это напоминает мне, что я должен попросить ее помочь мне разобраться с шестнадцатой главой. Там чего-то не хватает, и я всегда могу рассчитывать, что Джоан добавит именно тот, нужный штрих.

Хелен рассмеялась, но невесело.

— Да, — сказала она с ноткой сарказма, — из твоей сводной сестры и меня получились бы отличные подруги — как же! Ей стоит больших усилий быть просто вежливой. Иногда мне кажется, что она меня просто ненавидит!

— Это чепуха, Хелен. Джоан тебя ненавидит? Как нелепо! Джоан в жизни никого не ненавидела.

— Это не нелепо! — вспыхнула Хелен; она была из тех людей, которые всегда вспыхивают, когда им противоречат. Она не терпела возражений, даже словесных. — Говорю тебе, мисс Шеридан меня люто не переносит.

— Возможно, она немного обижена — временно, — признал Гилмор. — Жаль, что мы не оставили комнату в покое до ее возвращения. Наверное, это не совсем правильно — выселять ее, пока она была в отъезде.

— Все в этом доме смотрят на меня как на… как на чужачку, — продолжала Хелен. — Даже слуги — я чувствую их враждебность ко мне. Не понимаю, почему я должна… терпеть такое обращение.

— Постарайся смотреть на вещи спокойнее, — успокоил Гилмор. — Естественно, поначалу тебе все кажется странным. И моя мачеха, и Джоан — замечательные, Хелен, настоящие мать и сестра для меня. Ты их очень полюбишь; пожалуйста, Хелен, ради меня, постарайся.

— И ты собираешься позволить им жить с нами постоянно? — горько потребовала она.

Кирклан Гилмор выглядел неловко, несчастно; это была первая трещина в их отношениях. Он обнаруживал, что его жена, в конце концов, не была идеальной женщиной. Это болезненное осознание для новоиспеченного мужа.

— Н-ну, — медленно произнес он, — я об этом не думал. Это был дом моей мачехи почти двадцать лет, и, хотя юридически он принадлежит мне, я бы и не подумал выставить ее на улицу. — Он на мгновение замолчал, и в его голосе прозвучала нотка тоски. — Это всегда был и мой дом, Хелен. Для меня нет места лучше Гринакрса; я… я бы хотел, чтобы ты действительно постаралась быть здесь счастливой.

Хелен не ответила тем сочувственным пониманием, на которое он надеялся, и Кирклан, конечно, не мог знать, что полученное всего несколько минут назад письмо наполнило ее отчаянным желанием бежать от угрожавшей ей опасности.

— Ты… ты не… увезешь меня отсюда? — упорствовала она.

— Хелен, ты не представляешь, как мне трудно отказать тебе в любом желании. Видит бог, я хочу сделать тебя счастливой, но разве ты не понимаешь, что мы должны быть практичными? Моя студия здесь; моя библиотека здесь; и именно здесь я всегда делал свою лучшую работу. По крайней мере, подожди, пока книга не будет закончена, а потом, если тебе все еще не понравится Гринакрс, мы… мы посмотрим, что можно сделать. — Несмотря на его примирительный тон, в голосе прозвучала нотка твердости, и Хелен, пожав своими красивыми плечами, временно отложила эту тему.

— Ты не поедешь со мной в город? — спросил Гилмор. — Это будет смена обстановки, и я думаю, поездка на машине доставит тебе удовольствие.

Хелен быстро сообразила и приняла решение. Она действительно хотела поехать в Нью-Йорк, но, разумеется, не с мужем; она должна была предотвратить любую попытку безымянного отправителя того письма встретиться с ней в Гринакрсе. Чем скорее, тем лучше.

— Почему бы тебе не поехать на поезде, Кирклан, а мне не взять машину? — предложила она. — Я бы хотела переправиться на пароме через реку в Найак и проехать в сторону Такседо.

Гилмор тотчас согласился.

— Может, возьмешь с собой Джоан? — предложил он. — Ты обязательно ее полюбишь, как только пройдет первая неловкость; право, ты и не представляешь, какая она замечательная.

Хелен покачала головой.

— Нет, — отказалась она, — сегодня я бы предпочла побыть одна. — И это была чистая правда.

Гилмор взглянул на часы и подошел к жене для прощального объятия; он впервые покидал ее, даже на поездку в Нью-Йорк, и, безумно влюбленный в Хелен, находил эту перспективу удручающей.

— Будь осторожна за рулем, — предупредил он. — Держись проселочных дорог и подальше от пробок; ты ведь еще новичок, знаешь ли. Мне как раз успеть на поезд в десять тридцать.

Несмотря на свое решение тайно съездить в город, Хелен и не думала рисковать, сунувшись в плотное и опасное движение Нью-Йорка. Ее план состоял в том, чтобы доехать на машине до Уайт-Плейнс, а там сесть на пригородный электропоезд «Бостон и Вестчестер». Таким образом, рассуждала она, она избежит Центрального вокзала и возможности вернуться на том же поезде, что и ее муж.

Как же часто самые хитрые планы идут прахом!

После неохотного прощания — неохотного со стороны Кирклана — он спустился вниз с мыслью попросить Джоан отвезти его на станцию и пригнать машину домой, но Джоан нигде не было видно, так что ему пришлось обратиться к Биллингсу, который ухаживал за садом и в крайнем случае мог сесть за руль. Биллингс был молчаливым, неразговорчивым малым, и это молчание как нельзя лучше соответствовало настроению Гилмора.

Поведение Хелен беспокоило его; ее недовольство тревожило. Внезапно ему пришло в голову, что за два дня с момента возвращения Джоан он видел свою сводную сестру только за ужином и несколько минут после. Размышляя об этом, он задался вопросом, была ли Джоан такой же веселой, как обычно; не избегала ли она его намеренно.

Гилмор чувствовал себя виноватым за то, что отнял у Джоан комнату, но жене, с которой прожил всего несколько дней, трудно отказать, а Хелен фактически потребовала этого. Ему и в голову не приходило, что может быть какая-то другая, более глубокая и важная причина поведения Джоан — что она боялась, пока не пройдет первый шок, невольно выдать ему свое сердце. Он решил, что по возвращении поговорит с Джоан и даст ей понять, как ему жаль из-за комнаты.

Через несколько минут после того, как Биллингс высадил его на станции, с севера подошел поезд, и Гилмор сел в вагон. Всю сорокапятиминутную поездку до Нью-Йорка он оставался в подавленной задумчивости.

«Пожалуй, Хелен и вправду скучновато в Гринакрсе, а будет еще скучнее, когда мне придется запереться со своей работой. Надо бы пригласить кого-нибудь в гости, полагаю, чтобы немного ее развлечь. Посмотрю, кого удастся собрать на следующие выходные».

Это решение принесло ему облегчение, так как автоматически решало проблему недовольства жены сельской жизнью.

Прибыв на Центральный вокзал, Гилмор взял такси до офиса своих издателей и менее чем через полчаса уже совещался с Атчинсоном по поводу незаконченного романа. Последний был человеком деятельным, словоохотливым энтузиастом, и их разговор затянулся до часу с лишним. Он прочел копию того, что было написано, и чувствовал, что роман обещает иметь больший успех, чем «Пристанище негодяя».

— Мы решили попробовать с этой вашей книгой иллюстрации, — объяснял Атчинсон. — Я выбрал Виктора Сарбеллу для этой работы. Сарбелла рисует великолепные картины — лица, полные жизни и характера. Он из тех, кто горит своим делом. Наполовину итальянец, знаете ли, хотя его мать была американкой. Вы с ним встречались, конечно?

Гилмор кивнул.

— Да, я знаю Сарбеллу; интересный малый; и, слушайте, это наводит меня на мысль. Я как раз думал пригласить кого-нибудь в Гринакрс. Хелен там немного одиноко. Не будет ли хорошей идеей пригласить Сарбеллу?

Атчинсон просиял.

— Это прекрасно! Он сможет вместе с вами выбрать несколько драматических сцен и проникнуться духом ваших персонажей. Он чертовски медленно работает, и я не хочу рисковать, испортив рисунки спешкой. Давайте позвоним ему прямо сейчас и уладим этот вопрос.

Слово стало делом: издатель потянулся за телефоном и попросил оператора внутренней АТС в приемной соединить его с квартирой Виктора Сарбеллы. Через несколько минут дело было улажено, и Атчинсон взглянул на часы.

— Фу! — присвистнул он. — Половина второго, старина; нам бы поторопиться и перекусить. Кстати об итальянцах, как насчет одного из тех итальянских обедов? Я постоянно открываю новые места, где можно поесть, и наткнулся на великолепный маленький ресторанчик, где еда необыкновенно хороша, пусть и расположение не ахти — в верхних Сороковых.

Кирклан Гилмор безразлично согласился.

— Мне подойдет почти все, — сказал он.

Они вышли из здания издательства, и, под почти непрерывную и не всегда по делу болтовню Атчинсона, двинулись в путь.

— Может, прогуляемся пешком? — предложил Гилмор, — может, аппетит разыграется.

— Я за! — сердечно согласился Атчинсон, — всего-то дюжина кварталов. — Как же много зависит от мелочей! Приближаясь к Восьмой авеню, они шли по этой дешевой и убогой улице, в близость которой к претенциозному Бродвею трудно было поверить. Настойчивый голос Атчинсона резко оборвался, его рука схватила романиста за локоть.

— Эй! — воскликнул он. — А вон там не миссис Гилмор?

— Вы имеете в виду мою жену? О, это невозможно. Где?

Но он посмотрел слишком поздно. Женщина, которую видел Атчинсон, исчезла, быстро скрывшись в одном из тех грязных, уродливых подъездов, прежде чем он успел ее даже разглядеть.

— Готов поклясться, что это была миссис Гилмор, — пробормотал издатель, с недоумением уставившись на вывеску через дорогу, которая гласила: «Меблированные комнаты. Цены от 3 долларов в неделю». Поскольку Хелен проработала в издательстве два месяца, он был уверен, что не ошибся.

— Это смешно! — фыркнул писатель. — Она взяла машину и поехала в Такседо. Кроме того, что бы Хелен делала в таком районе?

Атчинсон, чувствуя себя очень неловко, задавался тем же вопросом.

— Хм! — проворчал он. — Должно быть, я ошибся; да, без сомнения, я ошибся. Кто-то, похожий на нее.

Но это была дружеская дипломатия; он хорошо ее разглядел и был совершенно уверен, что не ошибся. Женщина, которая поспешно, почти украдкой, скрылась в дешевом, грязном доходном доме, была женой Кирклана Гилмора!

ГЛАВА III. ХЕЛЕН ОТВЕЧАЕТ НА ПИСЬМО

Совершенно не подозревая, что за ней наблюдают, Хелен Гилмор украдкой скользнула в темный, затхлый вестибюль уродливого дома. В воздухе стояли те неприятные запахи, что скапливаются в ветшающем здании, — запах, говорящий о запустении.

Открытие второй двери автоматически привело в действие звонок — неприятное дребезжание, заставившее женщину вздрогнуть и сжать губы, подавляя нервный вздох, подступивший к горлу. Когда она закрыла дверь, звон прекратился.

После минутного ожидания по истертым ковровым ступеням спустилась неопрятная, похожая на каргу женщина с растрепанными седыми волосами и плечами профессионального борца в их мускулистой ширине. Лицо неряхи оставалось в тени, пока она не достигла подножия лестницы. При виде его Хелен инстинктивно отступила на шаг; она подумала, что никогда не видела такого ужасного лица. Пара узких красных глаз оглядела ее с ног до головы с оценивающим, наглым любопытством.

— Возможно… возможно, я ошиблась, — пробормотала Хелен. — Я думала, это правильный номер; я… я хотела видеть Дона Хаскинса.

— Не ошиблась, — последовал ответ хриплым гортанным голосом. — Он наверху. Сказал, что ждет гостей. Похоже, ты и есть та самая шикарная сестрица, про которую он мне рассказывал.

— Д-да, — едва слышно ответила Хелен.

— Проходи, дорогая; третий этаж, дверь в конце коридора, та, что с пробитой филенкой, куда копы вломились. Они думали, раз заперто, то там Терри Муни, а его там не было. — Ее голос сорвался на приступ квохчущего смеха. — Нет, его там не было; он был… в другом месте.

Направляясь к лестнице, Хелен обернулась, положив руку на древние перила.

— Значит, Дона ищут… копы?

— Спроси его, — хмыкнула женщина с лицом-горгульей, — спроси его. Еще как ищут, дорогая.

Хелен с трепетом поднялась по лестнице, нащупала в темном коридоре второй пролет, который был узким и, если возможно, еще грязнее первого. Здесь доски были расшатаны и громко стучали под ее шагами. Добравшись до третьего этажа, лучик солнца слабо пробился сквозь запыленное световое окно и косо упал на дверь с разбитой филенкой, теперь заделанной какими-то неокрашенными дощечками, оторванными от случайного ящика.

Обитатель комнаты услышал ее приближение — только глухой мог бы не заметить грохота расшатанных ступеней, — ибо дверь осторожно приоткрылась, и из расширяющейся щели выглянуло изможденное, небритое лицо. Пара тонких губ скривилась в неприятной, злорадной и торжествующей ухмылке.

— Так… так ты пришла, значит? — прохрипел мужчина и резко рассмеялся. — Я так и думал. Надо отдать тебе должное, ума-то хватило. Быстро, а? Письмо только вчера отправил. — Он отступил, освобождая ей дорогу. Его глаза, твердые и блестящие, следили за ней со взглядом ядовитой ненависти, в котором, однако, сквозило и восхищение, словно ее красота все еще волновала его.

Комната была маленькой, темной и душной, и в ней стоял мерзкий запах прокисшего спиртного, тошнотворно смешивающийся с вонью застарелого табачного дыма. Стояла узкая, растрепанная кровать, с которой давно облезла белая краска, стул со сломанной спинкой, на котором покоилась бутылка самодельного виски, что старая карга внизу продавала по десять долларов за кварту.

— Зачем ты послал за мной, Дон? — потребовала Хелен. Она была явно напугана. Глядя на него, она с трудом верила, что этот изможденный человек был тем же, кого она когда-то знала как «Щеголя Дона». Дон был красив — когда-то.

Дон Хаскинс поставил бутылку на пол и с саркастической учтивостью указал ей на стул.

— Присаживайтесь, миссис Хаскинс, — усмехнулся он и сам устроился на краю кровати. Хелен поежилась, ее пальцы нервно перебирали друг друга. Мгновение он сидел, уставившись на нее.

— Внешность у тебя все та же, — густо пробормотал он. — Кажется… кажется, я никогда не перестану сходить по тебе с ума, Хелен… даже… даже когда ненавижу тебя. — Его грязная рука потянулась к ней; его прикосновение могло бы быть нежным, но от ее содрогания и отшатывания его глаза снова вспыхнули, и его пальцы сжали ее белое запястье так, что она вскрикнула от боли.

— Ты всегда считала, что слишком хороша для своих, — прорычал он. — Теперь, когда ты у меня в руках, и я могу закрутить гайки, мне бы следовало упечь тебя за решетку; вот что мне следовало бы с тобой сделать. После того, что ты со мной сделала…

— Я ничего тебе не сделала, Дон. Зачем ты послал за мной? Ты сказал той женщине внизу, что я…

— Ага, это была хорошая отмазка, сказать «Восьмой авеню Энни», что у меня есть богатая сестра, которая за меня поручится. Понимаешь? Тридцать баксов в неделю я должен отдавать этой хапуге за то, что она прячет меня в этой комнате, и десять долларов за бутылку этого крысиного яда, который она зовет виски. Я должен ей уже сотню, и она не даст мне смыться, пока я не заплачу. Если я не заплачу — что ж, Энни это устроит, слив копам наводку, где меня можно найти. Понимаешь? Вот почему я послал за тобой — чтобы выручить меня. — Он язвительно ухмыльнулся. — Когда парень в беде, разве не самое естественное в мире, что он обращается к… к своей жене.

Хелен вздрогнула.

— Я не твоя жена! — воскликнула она. — Ты знаешь, что нет. Я никогда не была твоей женой!

— Закон говорит иначе, — возразил Дон Хаскинс. — Ты вышла за меня, не так ли?

— Да, — горько признала Хелен, — я вышла за тебя. Ты мне нравился, и когда ты попал в ту беду, я… я думала, что люблю тебя. Это была лишь жалость. Ты так торопил меня с этим, чтобы мне не пришлось свидетельствовать против тебя — жена не может быть принуждена свидетельствовать против своего мужа. Еще до того, как ты вышел из тюрьмы, я знала, что совершила ошибку.

Это возрождение старых и горьких воспоминаний исказило лицо Дона Хаскинса гневом.

— Ты лжешь! — проскрежетал он. — Когда ты говоришь, что я женился на тебе, чтобы не сесть в тюрьму, ты лжешь. Я женился на тебе, потому что сходил по тебе с ума. Ты тоже ко мне хорошо относилась, пока… пока не встретила того другого и не втрескалась в него. Но когда я вышел из тюрьмы, я это прекратил, будь уверена.

— Да, ты это прекратил, — задыхаясь, произнесла Хелен. — Я любила его — каждым ударом своего сердца. Ты… ты лишил меня единственного шанса быть счастливой. Ты… о, зачем ты вытаскиваешь всех этих призраков передо мной? Это то, что я всегда пытаюсь забыть. Я спасла тебя от двадцатилетнего срока, а ты преследуешь меня, преследуешь с тех пор. Вот… вот твоя благодарность!

— А ну, прекрати эту болтовню. Я в отчаянии. Копы ищут меня; мне нужно сделать ноги, и мне нужны деньги.

— О, понятно, тебе нужны деньги, — кивнула Хелен, шаря в сумочке. — Ты сказал, сто долларов…

Дон Хаскинс презрительно усмехнулся.

— Я сказал, что столько я должен Энни, но мне нужно больше, гораздо больше. Да, я знаю, что ты при деньгах. Я знаю, что ты вышла за парня, у которого они есть. Я на тебя все нарыл, понимаешь.

— Как…

— Думала, ты хитрая, да? Не так уж и сложно было на тебя выйти. Когда я поехал на Запад с Киганом и попался на деле, ради которого мы туда и отправились, в Чикаго, ты думала, я сел надолго, и ты от меня избавилась. Ты сменила имя, прикинулась работающей девушкой и подцепила выгодную партию — вышла замуж за парня, который пишет, Кирклана Гилмора.

— Но прокурор там со мной договорился; я слил ему кое-какую информацию, которая ему была нужна, и он устроил мне условно-досрочное. Понимаешь? Я вернулся, ищу тебя. Мэдж все знала, и я заставил ее рассказать. Никогда не доверяй друзьям, детка; это мой девиз.

— Значит, Мэдж тебе рассказала?

— Ей пришлось; я бы из нее душу вытряс, если бы она не рассказала.

— Я… я полагаю, прошлое — это то, что никогда не умирает, — прошептала Хелен. — Я была дурой, думая, что мне это сойдет с рук. Я… я была дурой, что рискнула.

— Я не собираюсь мешать тебе с этим, — проворчал Дон, — по крайней мере, я не буду… при условии…

— Не ходи вокруг да около, Дон; переходи к делу. При условии — чего?

— Я перейду к делу достаточно быстро. Мне нужно быть практичным, я должен был бы заставить тебя помучиться, но я в плохом положении. Мне нужна тысяча баксов, и нужна быстро.

Хелен пристально посмотрела на него.

— У меня нет тысячи долларов, Дон, но если двести чем-то помогут… — Ее пальцы легли на застежку сумочки.

— Если у тебя нет тысячи, тогда достань ее — у того богатого мужа, за которого ты уцепилась.

— Но он не богат. Ты не понимаешь. У него есть дом, автомобиль, и он хорошо живет, но он не богат. Я сомневаюсь, что у него много денег, кроме гонораров за книгу. Я… я не знаю, как я могла бы попросить у него тысячу долларов, не дав ему какого-то объяснения, и я не знаю, что я могла бы ему сказать.

— Он не богат? — скептически переспросил Дон. — Слушай, что ты мне тут втираешь? Если он не богат, зачем ты за него вышла — и рисковала сесть за двоемужество? Втрескалась в парня, а?

Хелен покачала головой.

— Н-нет, — пролепетала она. — Я в него не «втрескалась». Хотела бы я, видит бог, чтобы я за него не выходила — теперь. — Ее губы дрогнули. — Я… я полагаю, это выглядело как шанс стать порядочной. Я слышала, что у тебя неприятности в Чикаго, что тебя посадили надолго. Я занялась машинописью после того, как кабаре Тиллистона закрылось; я сменила имя и устроилась на работу в издательство.

— Ага, я все это узнал от Мэдж.

— О, какой смысл продолжать? Мне не нравится работать; никогда не нравилось. Я встретила Гилмора. Он был без ума от меня — и до сих пор. Это казалось таким прекрасным шансом, жена известного романиста. Интересно, что он сделает, если когда-нибудь узнает правду? Может… может… он убьет меня!

— А ну, кончай эту чушь, — прорычал Дон Хаскинс. — Разговоры мне не помогут; мне нужна та тысяча баксов — и быстро. Мне светит долгий срок на нарах — или хуже, — если я не свалю из города, прежде чем копы меня повяжут.

— Я участвовал в ограблении склада. Дело оказалось пшиком — ни десятидолларовой купюры на троих. Одного из парней повязали, и я знаю, что он трус, как Пятая авеню шириной. Копам не придется даже дубинкой по голове его стукнуть, как он расколется. Мне нужно свалить из города, оставить все позади, потому что, — его голос понизился до низкого, хриплого шепота, — потому что сторожа кокнули, понимаешь! Это… это светит электрический стул, если «Итальяшка Майк» сдаст нас двоих.

— У парня нет ни шанса слинять из города в наши дни, если у него нет денег. Я на мели. Я получу от тебя эту тысячу, или…

— Говори, Дон.

Глаза мужчины сузились.

— Или я напишу записку Гилмору, сообщу ему, что у его жены два мужа, и что если он возьмет такси до Боро-Холла в Бруклине и посмотрит записи о брачных лицензиях за десятое октября тысяча девятьсот шестнадцатого года…

— Ты… ты не сделаешь этого со мной, Дон? — Лицо Хелен было смертельно бледным. — Ты, неблагодарная крыса…

— Если я крыса, то это ты сделала меня крысой! — проскрежетал мужчина. — Когда я вышел из тюрьмы в тот раз и обнаружил, что ты меня бросила и таскаешься с тем щеголем с итальянским именем, это пустило меня по наклонной. Если бы я мог добраться до тебя в ту первую ночь… — Его руки метнулись к ней, вытянутые пальцы судорожно подергивались, приближаясь к ее горлу. Со сдавленным криком Хелен вскинула руки, защищаясь.

— Не надо! Не надо! Не смотри на меня так. Я постараюсь достать тысячу долларов, но я не знаю, что… что я ему скажу.

— Это уже тебе решать, какие песни и пляски ты ему устроишь, — прорычал он. — Главное — достань их. Либо так, либо… А теперь выкладывай те двести, о которых ты говорила; это немного поможет.

Пальцы Хелен дрожали, когда она потянулась в сумочку за пачкой купюр.

— Даже если я дам тебе тысячу долларов, я полагаю, я всегда буду в твоей власти — что ты всегда будешь возвращаться за добавкой, что ты будешь преследовать меня, шантажировать…

Хаскинс не давал никаких обещаний на этот счет; он жадно выхватил деньги из ее руки и нетерпеливо пересчитал. Десяти долларов не хватало до двухсот.

— Когда я получу остальное? — потребовал он. — Я не могу долго ждать; небезопасно… оставаться здесь с Восьмой авеню Энни.

Хелен быстро сообразила.

— Сегодня… сегодня понедельник, — сказала она. — Возможно, я смогу достать их к среде. Если я вообще смогу их достать, то, полагаю, к тому времени смогу. Ты… ты дашь мне время до среды?

— У тебя нет драгоценностей, которые можно заложить, чтобы раздобыть деньжат? — поинтересовался Дон.

— Он… он заметит их отсутствие, тех немногих, что есть. Лучше я попробую получить деньги от него — если смогу.

Губы Хаскинса неприятно скривились.

— Лучше постарайся, — угрожающе проворчал он. — Ладно, я даю тебе до среды, но если к тому времени ты не раскошелишься, я заявлюсь в то шикарное место, где, я слышал, ты живешь, — и заберу свое.

ГЛАВА IV. «ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ?»

Возвращаясь из Нью-Йорка пятичасовым поездом, Кирклан Гилмор с минуту постоял на платформе станции, оглядывая вереницу собравшихся автомобилей, в которых заботливые жены встречали своих работающих в городе мужей. Он чувствовал себя разочарованным и обиженным, что Хелен не приехала за ним, тем более что это была его первая отлучка.

Затем ему пришло в голову, что она, возможно, еще не вернулась со своей поездки за реку; проселочные дороги могли увлечь ее дальше объявленного пункта назначения — Такседо. Тревожная морщинка пролегла у него между бровей, когда его воображение подкинуло неприятную возможность: поскольку Хелен была новичком за рулем, могла произойти авария. Ужасающая картина столкновения, его прекрасная жена искалечена, порезана, истекает кровью, предстала перед ним, но он с содроганием отогнал ее.

«Полагаю, все любящие мужья много зря беспокоятся», — сказал он себе. — «Я бы не вынес ее потери».

Гилмор ни на мгновение не поверил, что это была Хелен, кого Атчинсон видел на улице в Нью-Йорке; он считал это шуткой над издателем и собирался от души посмеяться, поддразнивая жену ее «двойником».

Деревня Ардли была маленькой, и, поскольку ее окружали люди, владеющие собственными загородными домами и автомобилями, спрос на услуги такси был невелик. Всего было три развалюхи, но Гилмор так долго мешкал, что последняя была занята и уже тронулась, когда он пересек платформу, направляясь к ней.

Если не считать, что это могло задержать его встречу с Хелен, он не почувствовал досады по этому поводу; от деревни до Гринакрса было всего две мили, и он часто по собственному желанию проходил этот путь пешком. Это была великолепная, живописная прогулка, которая для него никогда не теряла своего очарования.

Неся свой кожаный портфель с рукописью, он бодро зашагал, выбрав грунтовую дорогу вместо асфальтированного шоссе; это не только открывало более живописный вид, но и экономило ему почти четверть мили. Он торопился, ибо, как ни старался, не мог отделаться от беспокойства за Хелен и ее благополучное возвращение.

Дорога шла по гребню холма, так что, находясь еще на некотором расстоянии от дома, он смог разглядеть подъездную аллею в просвете между деревьями и с облегчением вздохнул, увидев машину. Его беспокойство было совершенно напрасным; его жена была дома.

Приближаясь к самому дому, он увидел на газоне Джоан, обучавшую трюкам нового щенка колли, и она была так поглощена этим занятием, что не услышала хруста его ботинок на гравии.

— Привет, Джоан! — весело позвал он.

Девушка, стоявшая на коленях в траве, отпустила лапы щенка и повернулась к нему, поникшие поля ее шляпы скрывали выражение, которое могло быть в ее темных глазах.

— Привет, Кирк, — ответила она, поднимаясь на ноги.

— Вижу, Хелен вернулась. Я немного волновался за нее — она ведь новичок за рулем.

— Да, она дома, — кивнула Джоан. — Она приехала минут пять назад; думаю, ты найдешь ее, она переодевается к ужину. — Она попыталась коротко и довольно успешно рассмеяться. — Не буду тебя задерживать, Кирк; знаю, ты, должно быть, соскучился по ней после целого дня разлуки.

Гилмор на мгновение замялся.

— Послушай, Джоан, — запротестовал он, — мне кажется, ты пытаешься от меня отделаться. Почему-то у меня такое чувство, что ты избегаешь меня с тех пор, как вернулась из поездки. Ты мне ничего о ней не рассказала.

— Я… я не думала, что тебе захочется беспокоиться; все твое время принадлежит Хелен. Я же поблагодарила тебя за это чудесное удовольствие, не так ли? Я уверена, что собиралась.

— Благодарить не за что, Джоан; ты это заслужила — и даже больше. Атчинсон сегодня как раз упоминал некоторые отрывки из «Пристанища негодяя», и, видит бог, большинство из них были твоими!

— Очень мило с твоей стороны говорить это, Кирк, — безжизненно пробормотала она; он никогда не узнает — не должен узнать, — каким трудом любви это было. Наступила неловкая пауза, во время которой Гилмор теребил цепочку от часов, а Джоан наклонилась, чтобы нежно потрепать щенка за уши.

— Пожалуй, мне следует сказать еще кое-что, — неуверенно начал он. — Я чувствую себя ужасно виноватым за то, что Хелен заняла твою комнату. Я не виню тебя за то, что ты обижена. Я сделал все возможное, чтобы она поняла, но…

— Давай не будем об этом, Кирк. Дом принадлежит тебе; это было твое полное право. Я привыкну к своим новым комнатам, и все будет в порядке, Кирк, — совершенно в порядке.

Странно, что Гилмор, чьи книги считались содержащими тонкий анализ человеческих эмоций, не уловил дрожи в ее голосе, нотки пафоса, когда она пыталась скрыть свои истинные чувства под небрежным, деловым тоном. Но он не уловил и почувствовал облегчение от того, что она так хорошо держится.

— Это так похоже на тебя, Джоан, — тепло сказал он, — принимать все так стойко, и я бы хотел, чтобы ты постаралась сделать пребывание Хелен здесь как можно более приятным. Она все еще чувствует себя чужой и, полагаю, чрезмерно чувствительна. Это только между нами, пойми, но у нее сложилось впечатление, что к ней враждебно относятся, даже слуги. Конечно, это смешно; невозможно не любить Хелен. Она ведь замечательная, не так ли?

Джоан не смогла заставить себя произнести вежливую ложь, но Гилмор продолжал, не обращая внимания на ее молчание.

— Последние три недели я проводил в медовом месяце, Джоан, но мне нужно снова впрягаться в работу — очень удачное сравнение, поскольку моя студия — это переоборудованная конюшня — и спешить с завершением книги. Мне придется запереться и работать.

— Что ж, боюсь, Хелен станет совсем одиноко, если кто-нибудь не позаботится о ее развлечении. Атчинсон договорился с Виктором Сарбеллой — ты, конечно, помнишь, как мы встречались с Сарбеллой в городе, — чтобы тот нарисовал иллюстрации к моей будущей книге, и он приедет завтра на несколько дней. У него будет время для отдыха, пока я работаю, и я бы хотел, чтобы ты позаботилась о том, чтобы Хелен было как можно веселее.

— Отчасти это эгоизм, я не хочу, чтобы деревенская жизнь наскучила Хелен; мне нужно, чтобы она была довольна Гринакрсом, иначе она утащит меня из этого старого места в город.

Губы Джоан сжались. Кирк, конечно, не знал, о чем он ее просит.

— Тебе лучше пойти к Хелен, — сказала она.

И когда Гилмор ушел, быстрым шагом направляясь к дому, Джоан Шеридан опустилась на колени в траву, крепко обняв щенка колли, единственное живое существо, которому она позволила бы увидеть слезы, теперь заливавшие ее темные глаза.

— О, Лэдди, мальчик, — прошептала она в одно из вопросительно поднятых ушей, — так трудно притворяться… так трудно! О, как я ненавижу эту женщину… как я ее ненавижу! Я и не знала, что во мне столько ненависти.

Кирклан Гилмор вошел в дом и направился прямо наверх. Мгновение спустя он уже стучал в дверь комнаты своей жены и, после ее приглушенного ответа с другой стороны, вошел.

Хелен не переодевалась к ужину, как он ожидал. Она сидела у окна в апатичной, задумчивой позе и даже не сняла шляпку. Ее приветствие не было тем спонтанным взрывом радости, которого он так ждал после их первой, пусть и недолгой, разлуки.

— Привет, Кирклан, — безжизненно произнесла она. — Как дела в Нью-Йорке? Жарко было, да?

Гилмор нетерпеливо поцеловал ее, но обнаружил, что она еще более неотзывчива, чем обычно.

— Не так уж и жарко, — ответил он, — но влажность была удушающей. Что случилось, Хелен? Ты выглядишь совершенно расстроенной.

— Просто устала, наверное, — сказала она. — Вождение машины — это напряжение для нервов.

— Да, для новичка это так; не стоит предпринимать такие долгие поездки, пока не привыкнешь к рулю. Были какие-нибудь проблемы?

— У меня заглох мотор на холме, но я просто поставила на ручной тормоз и завела стартером. Ты ведь так и говорил делать в подобных случаях.

— Молодец, Хелен. Честно говоря, я за тебя сильно волновался. Если бы с тобой что-нибудь случилось, моя дорогая… — Его голос прервался, дрожа от волнения, и он нежно коснулся пальцами пряди бронзовых волос, выбившейся из-под полей ее шляпки.

Когда мужчина в благодушном настроении, это лучшее время для жены просить то, что она хочет. Хелен это поняла и решила не откладывать дело о необходимой тысяче долларов. И она потянулась и взяла его руку в свою.

— Кирклан, — сказала она, — я… я кое о чем беспокоюсь. Мне стыдно обращаться к тебе с этим, но…

На лице Гилмора появилось выражение тревоги, пока он ждал продолжения.

— О, Кирклан, мне… мне так… так стыдно. Это деньги.

Он быстро, с облегчением рассмеялся.

— И твоей гордости не позволяет попросить у мужа немного денег на покупки. Раз уж ты так считаешь, я полагаю, нам лучше договориться о регулярном содержании. Без сомнения, ты бы хотела иметь свой собственный небольшой банковский счет. Я буду с тобой настолько щедр, насколько смогу, дорогая, но, как я говорил тебе до нашей свадьбы, я не какой-нибудь там капиталист-миллионер. Гонорары от последней книги поступают сейчас довольно регулярно, хотя мы надеемся, что они будут еще больше. Продажи, кажется, растут. Ты уже думала о какой-то конкретной сумме? Не стесняйся, милая; если это будет больше, чем я смогу себе позволить, мне придется тебе так и сказать.

— Мне… мне так много всего нужно, Кирклан; иногда мужчина не понимает женского гардероба. Я боялась, ты подумаешь, что я расточительна, и я не хочу быть для тебя обузой. — Ей пришла в голову мысль выдумать какой-нибудь старый долг, но его предложение о содержании, казалось, облегчало задачу.

— Сколько ты хочешь, Хелен? Назови сумму, и, если у меня она есть, она твоя. — Затем, поскольку она все еще, казалось, колебалась, он предложил цифру, которая, по его мнению, была щедрой. — Допустим, я положу пятьсот долларов на счет в деревенском банке для начала? К тому времени, как ты их потратишь, у меня появятся еще деньги.

— Я… я бы хотела тысячу долларов, Кирклан. Это кажется большой суммой? Конечно, мне не придется просить у тебя еще… о, довольно долгое время.

Гилмор не был недоволен ею, но был раздосадован, потому что на его собственном банковском счете было на триста долларов меньше, чем тысяча.

— Конечно, счета в магазинах! — сказал он. — У меня есть кредитные счета в нескольких магазинах в Нью-Йорке, и ты можешь покупать, что хочешь, и записывать на мой счет. Дело в том, дорогая, что у меня нет тысячи наличными. Мы, писатели, не очень хорошие финансисты, и я живу довольно скромно. Но кредит у меня хороший.

Хелен прикусила губу.

— Я бы предпочла не брать в долг, Кирклан. Если бы было так же удобно дать мне наличные…

— Я дам тебе их в пятницу, — согласился он, — я напишу записку Атчинсону и попрошу его сделать мне аванс. Издательство выписывает чеки по четвергам.

— Кирклан, — пробормотала она, вынужденная попробовать новую тактику, — я должна сказать тебе правду. Мне нужны деньги к среде. О, я знаю, это ужасно, просить тебя платить мои старые долги, но я так боюсь… боюсь, что меня засудят, что я…

Гилмор ободряюще похлопал ее по плечу. Если бы он задумался, то мог бы счесть странным, что девушка в том скромном положении, в котором он ее нашел, умудрилась влезть в долги на тысячу долларов, но именно Хелен, а не он, осознала эту возможную нестыковку и поспешила добавить с той легкостью, какой может достичь даже плохой лжец в момент отчаяния:

— Это… это были деньги, которые я заняла на болезнь сестры. Мне пришлось подписать несколько векселей, и…

— Ты получишь деньги, Хелен, но правда всегда лучше с самого начала, дорогая. Я хочу, чтобы мы всегда были откровенны друг с другом. Я хочу, чтобы ты чувствовала, что можешь прийти ко мне со всем. В конце концов, ложь — самое бесполезное, что есть на свете. Тебе следовало бы сказать мне точную правду с самого начала. Я свяжусь с Атчинсоном по телефону завтра и все устрою. Ты получишь деньги завтра вечером, но ты никогда не должна мне лгать, дорогая, ни при каких обстоятельствах. Ложь — это одно из тех вещей, которые мне трудно простить.

Его тон был таким мягким, его согласие на просьбу таким быстрым, а его вера в нее такой безоговорочной, что Хелен была тронута. Ей подумалось, что она, может быть, почти сможет его полюбить; импульсивно она прикоснулась губами к тыльной стороне его руки.

— Это так мило с твоей стороны, Кирклан; ты… ты никогда не узнаешь, какой груз ты снял с моих плеч. Ты… ты очень сильно меня любишь.

— Больше всего на свете, Хелен! — хрипло ответил он.

Наступила тишина, для Гилмора — восторженная тишина, в которой он чувствовал себя ближе к жене, чем когда-либо прежде. Казалось, между ними внезапно возникла новая связь.

— Что Атчинсон думает о новой книге? — спросила она его вскоре. — Думает ли он, что она будет иметь такой же успех, как последняя?

— Да, даже больший. Он в восторге, даже для Атчинсона. — Его губы разошлись в улыбке. — Кстати об Атчинсоне, это мне кое-что напомнило. Он пытался убедить меня, что видел тебя сегодня днем в Нью-Йорке — входящей в какой-то дешевый притон за углом от Восьмой авеню.

С испуганным вздохом рука Хелен отдернулась от его ласкового прикосновения и, сжавшись в кулак, поднеслась ко рту. Ее глаза расширились от чего-то, что было больше, чем просто удивление или недоумение. Ее взгляд был прикован к его лицу с зачарованным выражением, а улыбка, которую она попыталась изобразить, была лишь жалкой гримасой.

— Что ты, Кирклан! В… в Нью-Йорке? Как глупо! Ты же прекрасно знаешь, что я поехала на машине в Такседо.

Кровь Кирклана Гилмора внезапно застыла в жилах; его глаза больше не улыбались.

— Великий Боже! — прошептал он. — Это правда. Атчинсон был прав. Хелен, ты солгала мне; ты…

— Нет! — воскликнула она в отчаянном порыве отрицания. — Клянусь тебе…

— Я вижу вину на твоем лице. Теперь я знаю; я знаю, что ты была той женщиной, которую Атчинсон видел сегодня днем в Нью-Йорке. Что это значит, Хелен? Эта ложь, этот обман — что это значит?

Хелен истерически рассмеялась.

— Не… не будь таким трагичным… из-за пустяков. Я не была в Нью-Йорке; ты меня просто напугал, вот и все. Пожалуйста, не будь таким глупым. Атчинсон ошибся; кто-то, похожий на меня, возможно.

Но, как бы ему ни хотелось верить ей, Кирклан Гилмор не мог убедить себя; ее лицо выдало ее. Кровь стучала у него в висках, и он чувствовал, что тайна, сомнения, подозрения непременно сведут его с ума.

ГЛАВА V. ВИКТОР САРБЕЛЛА

Следующее утро, после бессонной ночи, застало Гилмора изможденным и с ввалившимися глазами. Бывали моменты, когда настойчивые отрицания жены почти убеждали его, что все это — ужасная ошибка; ибо красивая женщина в слезах может быть весьма правдоподобна в своем притворстве; а затем, когда он изо всех сил старался ей верить, перед ним с фотографической ясностью вставала память о ее испуганном лице, о внезапном, виноватом ужасе в ее глазах, и доверчивость рассыпалась в прах.

Он встал за несколько часов до остальной части дома, хотя кухарка уже проснулась и сварила ему чашку кофе, которую он машинально проглотил, а затем сбежал в уединение своей студии, думая, что сможет снять напряжение, забывшись в работе.

Это, конечно, было нелепо; не было никакой возможности отвлечься, когда в его мозгу царил такой неистовый хаос. Лист за листом он клал перед собой, чтобы изложить свои мысли, но вместо гладких предложений, льющихся из-под его пера, он обнаруживал, что выводит бессмысленные линии. Он оставил всякую попытку творить и попытался править, сглаживать шероховатости в рукописи там, где он остановился три недели назад, но в его нынешнем состоянии духа все места были шероховатыми, просто нагромождением слов. Он с такой силой швырнул перо, что погнул золотой кончик, и брызги чернил разлетелись по столу. Затем он вскочил на ноги и начал метаться по комнате, как зверь в клетке.

— Я должен знать правду! — простонал он. — Думаю, я смог бы простить ей что угодно, но этот обман сводит меня с ума! Что могло привести ее в то место — что она скрывает от меня? Причина, по которой она хотела тысячу долларов, — возможно, это тоже была ложь.

Внезапно до него дошло, как мало он знает о жизни Хелен; ничего, кроме того, что она соизволила ему рассказать, а этого было немного. Она редко говорила о своей семье, и то лишь туманно, неопределенно. У него сложилось впечатление, что ее родители умерли, когда она была ребенком, и что ее воспитывала какая-то туманная, неопределенная тетушка.

Любовь Гилмора к жене была настолько слепой и всепоглощающей, такой стремительной, что ему и в голову не приходило взвешивать эти вещи. Он любил ее саму по себе, и этого было достаточно.

До самого полудня он оставался запертым в студии, и никто не приходил его беспокоить. Наконец, он больше не мог выносить гнет четырех стен; день был жаркий, а он забыл открыть окна; воздух был удушливым. И он выскочил из переоборудованной конюшни и бросился, почти не разбирая дороги, через поля — пытаясь думать, думать!

Таким образом, он пропустил приезд Виктора Сарбеллы, своего гостя-художника; на самом деле, он и забыл, что Сарбелла должен приехать. Было четверть пятого, когда одно из деревенских такси свернуло в Гринакрс, прошмыгнуло по подъездной аллее и, остановившись под портиком, высадило Виктора Сарбеллу и его сумки у длинной, прохладной веранды.

Не нужно было слышать имя, чтобы быть уверенным в итальянской крови Сарбеллы, ибо от своего флорентийского отца он унаследовал жгучие черные глаза и оттенок кожи, присущий этой горячей южной расе. Это был красивый, крепко сложенный мужчина, приближающийся к сорока. Его руки, когда он расплачивался с водителем, оказались длиннопалыми, сужающимися к кончикам — такими, какие и должны быть у художника.

С гудком клаксона такси отъехало, и Виктор Сарбелла огляделся, его черные глаза загорелись одобрительным огоньком. Художник в нем был восхищен очарованием Гринакрса.

— У моего друга, — размышлял он, — очень красивый дом; и красивая жена, как мне сказали.

Привлеченный приездом такси, Бейтс, дворецкий, прошаркал на веранду, а за ним следовала Джоан Шеридан. Джоан встречала его на литературном вечере в Нью-Йорке прошлой зимой и, конечно, помнила его; Виктор Сарбелла был не из тех, кого легко забыть. Она встретила его с протянутой рукой.

— Добро пожаловать в Гринакрс, мистер Сарбелла. Кирк сказал мне вчера вечером, что вы приедете. Я не видела Кирка все утро, но, полагаю, он в студии. Вы не видели его, Бейтс?

— Весь день не видел, мисс Джоан; как вы и говорите, возможно, в студии.

Джоан кивнула.

— Я найду его, Бейтс, а вы пока занесите сумки мистера Сарбеллы. Он теряет счет времени, когда по-настоящему погружается в работу, а ему нужно наверстать три потерянные недели.

— Естественно, мой бедный друг берется за перо, как, говорят, раб, бичами гонимый в свою темницу, — рассмеялся он. Хотя он провел много лет в Америке со своей матерью, которая после смерти его отца-итальянца поселилась в Нью-Йорке, в произношении некоторых слов у него был легкий иностранный акцент. Он получил образование во Флоренции и каждую зиму возвращался туда на два-три месяца. — Скажите, мисс Шеридан, правда ли, что его новая жена так прекрасна, как мне говорили?

Джоан кивнула.

— Да, она красива, очень красивая женщина. А теперь я побегу искать Кирка. Он будет очень смущен, что не встретил вас. Вы будете делать иллюстрации к новой книге. Это замечательно. Я всегда восхищалась вашими рисунками; столько страсти в ваших картинах.

Сарбелла, поклонившись, пробормотал благодарность за комплимент и повернулся, чтобы последовать за дворецким в дом и наверх, на второй этаж. Через несколько минут он уже распаковывал свои сумки, пока Бейтс набирал для него ванну.

— В котором часу ужин, Бейтс?

— В четверть седьмого, мистер Сарбелла.

— Сейчас почти половина пятого, — сказал художник, взглянув на часы. — Все, я полагаю, переодеваются к ужину.

— О, разумеется, сэр.

— Тогда я бы хотел, чтобы вы отгладили мой смокинг, Бейтс; он сильно помят. Я никогда не умел хорошо паковать вещи. Можете сказать мистеру Гилмору, что я не спущусь до шести. Нет смысла переодеваться дважды.

— Совершенно верно, — кивнул Бейтс и, приняв смокинг, прошаркал из комнаты.

Сарбелла быстро окунулся в ванну с теплой водой, закончил бодрящим холодным душем и, накинув легкий халат, придвинул стул к окну и закурил. Его мысли, очевидно, приняли неприятный оборот, ибо глаза его горячо заблестели, а мышцы напряглись так, что пальцы смяли горящую сигарету, и ее огненный кончик зачадил, испуская запах на ворсе ковра у его ног.

— Сегодня девятое, — улыбнулся он вполголоса, — послезавтра был бы его двадцать третий день рождения — двадцать третий день рождения Андреа! Если бы я только мог найти ее, ту женщину, я бы убил ее своими собственными руками! Будь она проклята Небесами! Она…

Напряженный монолог ненависти был прерван стуком в дверь; Сарбелла вздрогнул и крикнул:

— Да, войдите.

Кирклан Гилмор, все еще с изможденным лицом и налитыми кровью глазами, вошел в комнату со сбивчивыми словами извинений.

— Вы можете простить мою невежливость, Виктор? — воскликнул он. — Я должен был быть здесь, чтобы встретить вас. Наверное, вы думаете, что я за хозяин, когда…

— Пуф! Плевать на вашу невежливость, мой добрый друг! — со смехом и щелчком пальцев прервал его Сарбелла. — Мы художники, вы и я; вы — художник пера, а я — художник кисти. Так что мы понимаем друг друга. Я и не подумал об этом. Но, мой друг, что с вами случилось? У вас лицо больного человека.

Гилмор прерывисто рассмеялся.

— Ничего, Виктор, ничего. Плохо спал ночью, вот и все. — Хотя их дружба была теплой, она никогда не достигала степени близости; и ни одному другу на свете Кирклан Гилмор не доверил бы правду. — Выпьем по коктейлю перед ужином, и это вернет меня к жизни.

Сарбелла был уверен, что это уловка, и очень неуклюжая; сквозь глаза Гилмора он видел душу в муках. Но он сделал вид, что принял объяснение.

— Прекрасная новая жена, она не должна видеть вас таким. Это ее огорчит.

Губы Гилмора сжались, и он поспешно сменил тему.

— Завтра, Виктор, мы засядем и обсудим иллюстрации, которые вы будете делать. У меня есть пара идей, но сейчас мне нужно спешить и одеваться к ужину. Бейтс вам сказал? В четверть седьмого? Когда оденетесь, спускайтесь; коктейли будут на веранде. Я, возможно, спущусь раньше вас; я одеваюсь со скоростью пожарного.

И он резко выскочил из комнаты. Виктор Сарбелла посмотрел на закрытую дверь и медленно покачал головой.

— Ах! — пробормотал он. — Плохо спал ночью, говорит он. Боюсь, это нечто, что не лечится так просто. Это была трагедия, что я видел на его лице, — трагедия. У всех нас свои трагедии; у меня тоже была своя. Бедный Андреа, он был так молод, чтобы умирать. И наша мать… — Он сморгнул влагу, застилавшую глаза, и сбросил халат из шелкового крепа, начиная одеваться. Прежде чем он закончил, дворецкий вернулся со свежеотглаженным смокингом, произнес несколько вежливых банальностей и удалился.

Сарбелла выкурил еще одну сигарету, а затем спустился на веранду, где обнаружил, что Гилмор опередил его, выглядя немного менее бледным, чем несколько минут назад. Но румянец на щеках писателя был явно искусственным, вызванным, без сомнения, глотком-другим из бутылки спиртного, с которой он смешивал коктейли. Мужчина прилагал неимоверные усилия, чтобы скрыть истинное состояние своих чувств, и имел при этом лишь весьма умеренный успех.

— Дамы сейчас спустятся, — сказал Гилмор, взбалтывая коктейльный шейкер. — Джоан говорит, что видела вас, когда вы приехали. Джоан — большая поклонница вашего творчества; она в восторге, что вы будете делать рисунки к книге. Она, вероятно, поможет вам выбрать несколько самых драматичных моментов; она знает рукопись от и до. А вот и моя мать; я слышу, как она идет по холлу.

Виктор Сарбелла повернулся, чтобы поприветствовать миссис Гилмор, мачеху Кирклана, с которой он раньше не встречался.

— Мама, это мистер Сарбелла. Дальнейшие представления излишни, Виктор, потому что она все о вас слышала.

Когда Сарбелла склонился над ее рукой, к ним присоединилась Джоан.

— Думаю, можно разливать по бокалам, Кирк, — сказала она, взглянув на поднос. — Хелен шла прямо за мной, когда я спускалась по лестнице. Знаете, мистер Сарбелла, мы ужасно пунктуальны в отношении ужина. В наши дни слуги нас здорово дисциплинируют!

Сетчатая дверь на веранду снова открылась, и Хелен Гилмор вышла тихо, почти безразлично.

Кирклан наполнял последний бокал.

— Виктор, я хочу, чтобы вы познакомились с моей женой; Хелен, это мистер Сарбелла — художник, знаете ли, — сказал он. — Возможно, я забыл вам сказать, что его ждали.

Наступила пауза.

Вежливая, формальная улыбка на губах художника была смыта приливной волной эмоций — удивления, неверия, ужаса, — которая сделала его лицо белым и застывшим; в его глазах вспыхнул обжигающий огонь ненависти, который, поскольку он стоял спиной к остальным, видела только Хелен.

При упоминании его имени Хелен остановилась, ее собственные черты стали мертвенно-бледными; но она быстро подавила испуганный вздох, подступивший к ее белому горлу, и неимоверным усилием сумела взять себя в руки. Однако ее волнение не ускользнуло ни от ее мужа, ни от Джоан; они оба почувствовали, каким драматическим потрясением стала для нее эта встреча.

Сарбелла удивительно совладал со своими эмоциями, а ведь он происходил из народа по своей сути эмоционального. И хотя он не смог скрыть бледности своего лица, он все же сумел скрыть ту первую вспышку ненависти, что вспыхнула в его глазах. Однако он не решался довериться своему языку. Молча он поклонился.

Дрожащая рука Кирклана Гилмора расплескала последний коктейль по всему подносу.

— Возможно… возможно, вы… встречались раньше? — предложил он, встревоженный тем, что было очевидной попыткой скрыть взаимное узнавание.

— Нет, — ответил Виктор Сарбелла, его голос, несмотря на все усилия, был хриплым, — мы с миссис Гилмор никогда не встречались до этого момента. Это обстоятельство, о котором я очень сожалею.

— Мистер Сарбелла, — произнесла Хелен с почти истерической ноткой в голосе, — совершенно незнакомый мне человек. Имя меня напугало. Такое необычное имя, а у меня когда-то был… друг, который…

— Ужин подан! — объявил Бейтс. Он сказал это достаточно тихо, но это прерывание прозвучало, как удар грома.

— Что ж, выпьем! — воскликнула Джоан, поднимая свой бокал с коктейлем. — Вы долго будете искать что-то подобное, мистер Сарбелла; это из старых запасов, которые отец Кирка держал в подвале — о, много-много лет назад. — Это помогло разрядить напряжение. — За новую книгу — пусть она будет иметь огромный успех!

— Великие боги! — произнес Сарбелла под нос, механически поднимая свой бокал. — Это она — та женщина! Я нашел ее здесь, жену… моего друга. Милосердные небеса, его жена!

ГЛАВА VI. В СТУДИИ

Ничто не может быть столь унылым, как притворное веселье, ничто столь безрадостным, как пустой, бессодержательный смех. После той поразительной встречи Виктора Сарбеллы и Хелен Гилмор, когда оба они боролись за самообладание, все пятеро на веранде выпили тост, предложенный Джоан в попытке спасти положение. Джоан, конечно, не могла знать, в чем дело, но она чувствовала зловещий ход событий. Она видела выражение застывшего ужаса на лице Хелен, видела, как вздулись и напряглись мышцы под плечами идеально сидящего смокинга Сарбеллы, и, хотя она не видела его лица, было легко догадаться, что и он испытал сильное потрясение.

— Я не пробовал лучшего коктейля с моей последней поездки за границу, — воскликнул художник, заставив себя улыбнуться. На самом деле, он проглотил напиток машинально, почти не ощутив его вкуса.

— А теперь ужинать! — воскликнула Джоан, полностью взяв командование на себя. Положив руку на плечо Сарбеллы, она повела его в дом, в большую, старомодную столовую.

Кирклан Гилмор с видимым усилием взял себя в руки; его первым порывом было броситься вперед, прямо взглянуть в лицо жене и другу и сурово потребовать: «Что это значит? Отвечайте мне! Что это значит?» Но хорошее воспитание требовало сдержанности; его обязанности хозяина требовали имитации естественности. С каким-то странным ментальным отклонением он задался вопросом, как бы он заставил одного из персонажей своих книг вести себя в подобной ситуации.

Через мгновение-другое пятеро уже сидели за обеденным столом. Даже миссис Гилмор, которую природа не наделила большой проницательностью, ощущала напряжение, понимала, что что-то ужасно не так, и она, бедная, доброжелательная душа, делала все только хуже, бросая беспокойные, вопросительные взгляды по столу в нервном замешательстве.

Виктор Сарбелла сумел держаться с довольно похвальным изяществом, чего нельзя было сказать о Хелен Гилмор, которая неуклюже путалась в столовых приборах и ни разу не подняла глаз ни на мужа, ни на остальных. Румянец на ее щеках делал бледность просто ужасающей.

Глаза Кирклана Гилмора, слегка прищуренные и блестевшие ярче, чем следовало, бросали быстрые, странные взгляды то на жену, то на гостя. Возможно, было вполне естественно, что его ум пришел к одному выводу — о существовавшей ранее связи между этими двумя. Его друг и его жена! Вилка для салата задрожала в его руке. Снова и снова он подавлял порыв вскочить на ноги, выкрикивая требование, которое пронзительно звучало в его мозгу: «Что между вами?»

Только настойчивая дипломатия Джоан удерживала их в относительном равновесии; она болтала почти без умолку. Но ужин был совершенно ужасным, и к его концу нервы всех пятерых были на пределе.

Сердце Джоан сжималось от страдания, которое она видела на лице Кирклана, и ее охватила усилившаяся ненависть к женщине, завоевавшей мужчину, которого она любила.

«Она разрушит его жизнь! — сказала она про себя. — Я знаю это, знаю! Она убивает его, убивает его душу! Если она это сделает, я…» Мысль, пришедшая ей в голову, напугала ее, ибо она не знала, что в ней столько первобытной страсти.

В тот момент, когда несчастливый ужин подошел к концу, Хелен Гилмор пробормотала что-то почти бессвязное о головной боли и убежала наверх, в свою комнату. Другая миссис Гилмор тоже исчезла из виду, все еще недоумевая, что же могло случиться. Джоан была склонна остаться, но Кирклан очень ясно дал понять, что ее присутствие нежелательно.

— Уходи, Джоан, если не возражаешь, — сказал он прерывистым, напряженным голосом. — Мы с Сарбеллой… — стоило отметить, что он перестал называть его более сердечным и привычным именем Виктор, — собираемся… обсудить кое-что. Пойдем со мной в студию, Сарбелла; рукопись книги там.

Виктор Сарбелла не обманывался, полагая, что Гилмор имеет в виду обсуждение нового романа, и, хотя он и страшился того, что, как он был уверен, должно было стать допросом, он не видел, как мог бы отказаться.

— Хорошо, — согласился он с кивком, потянувшись за портсигаром. Молча двое мужчин вышли из дома и пересекли газон в сгущающихся сумерках, направляясь к студии. Ни слова не было сказано, когда они вошли в здание и поднялись по лестнице в рабочую комнату писателя наверху. Кирклан Гилмор включил свет, и они встали друг против друга у стола, заваленного страницами рукописи. Сарбелла оставался спокоен, но другой не сдержался, и все его тело затряслось, как у человека в приступе озноба.

— Ну, выкладывай… правду! — прохрипел он, почти сдавленным рыданием в голосе.

Виктор Сарбелла затянулся сигаретой так глубоко, что горящий край табачной трубки почти коснулся его губ; в то же время он потянулся за новой, постучал ею по тыльной стороне ладони, а затем прикурил от огарка старой. Тонкая струйка дыма медленно выплыла из его приоткрытых губ.

— Что именно ты имеешь в виду? — уклонился он от ответа.

— Не увиливай, Сарбелла! — хрипло закричал Гилмор. — Я на грани. Мои нервы натянуты, как струны рояля; если что-то лопнет…

— В этом-то и дело, Кирклан, — успокаивающе прервал его Сарбелла. — Ты нервничаешь и расстроен из-за чего-то; вот в чем дело. Ты был расстроен, когда я тебя впервые увидел, и я…

— Это не имеет к делу никакого отношения, Сарбелла. Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Я видел Хелен — мою жену — видел ее лицо, когда представлял вас на веранде. Представлял вас! — Его голос сорвался на визг. — Думаю, ты знаешь ее лучше, чем я; я видел…

— Кирклан, — снова прервал Сарбелла, — вот здесь ты абсолютно неправ. Даю тебе мое торжественное слово чести, мою клятву джентльмена, что до этого вечера я никогда не видел мисс Гилмор.

— Клятва джентльмена! — издевательски фыркнул Гилмор. — Ты из тех, кто солжет как джентльмен. Человек, я говорю тебе, что я видел — ее лицо! Хелен, моя жена, боялась тебя. Почему она тебя боялась? Почему ее лицо так побледнело? Почему она выглядела так, будто вот-вот упадет в обморок?

— Она сказала, — гладко ответил Сарбелла, — что это из-за имени — что она когда-то знала кого-то по имени Сарбелла. Почему это не может быть правдой!

— Может, но это не так. Сарбелла, ты что-то от меня скрываешь, и я должен знать правду. — Его руки были сжаты в кулаки, а глаза горели ревностью. — Разве не правда, что ты когда-то был в нее влюблен?

Резкий, безрадостный смех, такой смех, который неприятно слышать, вырвался из уст Сарбеллы.

— Влюблен в нее? Великий Боже, нет — тысячу раз нет! Я… — Он оборвал себя на полуслове, едва не сказав слишком много, не выдав правду в одном восклицании страстной, горячей ненависти. — Я говорю тебе снова, Кирклан, что мы с твоей женой никогда не встречались до этого вечера. Это все, что я могу сказать; можешь принять это или нет.

Сарбелла замолчал, словно подавившись еще одним словом.

Грудь его вздымалась, губы подергивались, Кирклан Гилмор тяжело оперся на стол, вглядываясь в глаза этого другого человека, которого он считал своим другом. Внезапно он выпрямился и бросился к двери, повернув ключ в замке; быстро он обернулся и встал лицом к Виктору Сарбелле.

— Принять или нет, а? — задыхался он. — А что, если я не приму? Что, если я скажу тебе, что ты не выйдешь из этой комнаты, пока не скажешь мне то, что я хочу знать? Что ты скрываешь от меня? — Его голос сорвался. — Я… я больше не могу выносить эту ложь, эти увертки, этот обман. Ты дал мне слово, что сказал правду, что никогда не видел Хелен до сегодняшнего дня. Я не знаю, верить этому или нет. Но, если это правда, ты знаешь что-то… что-то о ней. Во имя Небес, человек, скажи мне! Кто она? Я спрашиваю тебя — что она такое?

Виктор Сарбелла медленно покачал головой.

— Она твоя жена, — ответил он, словно это могло объяснить, почему он должен хранить молчание, но Гилмор не хотел с этим мириться.

— Да, — простонал он, — она моя жена, но кем она была, чем она была до… до того, как стала моей женой? Думаю, ты знаешь. — Его плечи сотряслись от сухого рыдания. — Сарбелла, разве ты не видишь, что это со мной делает — что это сводит меня с ума?

Голова Сарбеллы снова описала печальный отрицательный жест.

— Мне жаль, Кирклан, — сказал он, — поверь мне, Кирклан, я твой друг, и мне жаль, но я ничего не могу тебе сказать. Успокойся насчет своих страхов о… — его губы скривились в горькой улыбке, — о какой-либо романтической привязанности между нами. Что угодно, только не это!

Кирклан Гилмор сделал шаг вперед; в следующее мгновение он бросился на Сарбеллу, и, хотя он был слабее, последний был застигнут врасплох и отшатнулся в кресло.

— Ты скажешь мне, что знаешь, и скажешь сейчас, или я тебя убью! — проскрежетал он. — Скажи мне, пока я не задушил тебя. — Его пальцы сжались на горле художника, и Сарбелле пришлось отбиваться, чтобы вырваться. Неимоверным усилием мышц он отбросил Гилмора, и романист, пошатнувшись, потерял равновесие и тяжело рухнул на пол.

Он лежал совершенно неподвижно.

Виктор Сарбелла стоял над ним, с жалостью глядя вниз.

— Мне жаль тебя, Кирклан, — хрипло произнес он, — да, мне жаль… очень жаль. — Он подошел к двери, отпер ее ключом и обернулся, как раз когда Гилмор пытался подняться. — Я не могу больше оставаться твоим гостем, Кирклан. О, я не имею в виду только это. — Его пальцы коснулись порванного воротника, смятой манишки его фрачной рубашки. — Но я останусь до завтра. Мы не можем забывать, что у нас есть обязательства перед издателями. Да, я подожду до завтра; посмотри, сможешь ли ты собраться с силами, чтобы все обсудить.

Гилмор не подал вида, что слышал, и Виктор Сарбелла вышел из студии и спустился по старым деревянным ступеням конюшни. Когда дверь закрылась, Кирклан Гилмор медленно поднялся на ноги и подошел к креслу у стола. Как ревматический старик с протестующими суставами, он опустился в кресло, его тело обмякло и повалилось вперед, пока он не лег на стол, уткнувшись лицом в руки. Он лежал так, его чувства были оцепенелы, почти как у мертвого, долгое время.

ГЛАВА VII. ПОБЕГ

Ни на мгновение Дон Хаскинс не сомневался, что Хелен Гилмор — юридически Хелен Хаскинс, по милости нерасторгнутых уз законного брака, заключенного ранее, — «раскошелится» на тысячу долларов, которую он потребовал в качестве цены за свое молчание. Она не посмеет отказаться; двоемужество — преступление, сурово караемое в штате Нью-Йорк.

С тысячей долларов в кармане он чувствовал, что его побег обеспечен, ведь тысяча долларов позволит ему оставить за спиной большое расстояние. И вот, сидя в убогой, захудалой комнатке на третьем этаже в сомнительном прибежище Энни с Восьмой авеню для преследуемых законом людей, способных заплатить за ее покровительство, он строил планы. Его манили разные стороны света; Калифорния его интриговала, но он склонялся и к Кубе, и даже более близкая Флорида манила живописными пальмами перед его мысленным взором. Он подумывал и о Южной Америке, но был достаточно умен, чтобы понимать, что для такой поездки придется столкнуться с опасностями получения паспорта. Паспорт не так-то просто получить человеку с сомнительной репутацией, как у Дона Хаскинса, поэтому он вычеркнул Южную Америку из своего списка.

В понедельник днем Хелен заходила к Энни с Восьмой авеню, оставив в счет долга сто девяносто долларов; сейчас сгущались сумерки вторника, и Дон был так уверен, что рассвет следующего дня принесет остаток тысячи, что уже составлял вполне определенные планы по быстрому исчезновению из города.

Он отпустил бороду; это должно было помочь. Возможно, это не обманет глаз сыщика, который его хорошо знает — а таких было много, — но это существенно повышало его шансы. Копы, поскольку на его счету не было ни одного удачного дела, не ожидали, что он будет при деньгах. Следовало, рассуждал он, сделать то, чего от него не ждут; поэтому на пятьдесят из ста девяноста долларов, полученных от Хелен — предварительно уменьшенных на ровную сотню, которую он был должен своей старой карге-покровительнице, — он послал Энни по секонд-хендам Восьмой авеню собрать гардероб, джентльменский гардероб, по разумным ценам.

— Ничего броского, — предупредил он, — приличного вида, но без этих шмоток как у завсегдатая ипподрома, поняла.

И вот Энни с Восьмой авеню отправилась по магазинам одежды, где запятнанные, старые вещи отчищали губкой, отглаживали и рекламировали как «Совсем новые». Правда, Энни взяла свою долю за эту услугу; к костюму из синего сержа, за который она заплатила двенадцать долларов девяносто пять центов, она прикрепила ценник с надписью двадцать четыре доллара девяносто пять центов и, как и следовало ожидать, положила разницу в свой вместительный и вечно голодный карман.

Кажется, существует какая-то настырная судьба, имеющая привычку посылать полицейских мимо определенного места в определенный момент. Это случается постоянно, о чем свидетельствует почти ежедневный просмотр утренней газеты. Когда Энни с Восьмой авеню была занята покупкой наряда для побега Дона Хаскинса, детектив-сержант Джон Генри Тиш прошел мимо двери темного, мрачного и несколько пахучего заведения Абрамсона «Одежда: покупка и продажа» и случайно заглянул внутрь.

Детектив-сержант Тиш, возможно, был не таким уж хорошим детективом, как он о себе думал, но у него был хороший послужной список арестов и обвинительных приговоров; когда он брал кого-то, из этого обычно что-то выходило. Его недавно перевели в этот район, на окраину старого Тендерлойна, и он был не так хорошо знаком с местностью, как мог бы быть. Но он знал Энни с Восьмой авеню; он видел ее в суде Джефферсон-Маркет не так уж много месяцев назад, и лицо-горгулья Энни, с узкими красными глазами, ее выпуклые, мускулистые плечи нелегко было забыть.

— Хм! — проворчал сержант Тиш. — Старая карга покупает кому-то новые шмотки — то есть шмотки, которые когда-то были новыми. Похоже, в этом что-то есть.

И вот, вместо того чтобы продолжить свой путь по Восьмой авеню, он задержался у загроможденного заведения мистера Абрамсона, делая вид, что его интересует клетчатый костюм, занимавший центральное место в витрине. «Не отличить от нового», — гласила карточка. «Выгодная покупка за $22,69». Мистер Абрамсон, видите ли, был большим приверженцем психологии нечетного цента.

Энни с Восьмой авеню, шагающая своей развязной, боуэрской походкой, со свертком под мышкой, не оглянулась. Если бы она это сделала, то увидела бы сержанта Тиша, невысокого, упитанного мужчину, не очень похожего на обычных легавых, который потерял интерес к клетчатому костюму и последовал за ней на благоразумном и незаметном расстоянии.

Однако, когда Энни свернула к своему жилищу, где укрывала злодеев, за углом второго квартала, сержант Тиш ускорил шаг и оказался прямо за ней, когда она вошла в вестибюль. Возможно, звон автоматического колокольчика заглушил для нее звук шагов детектива, ибо, обернувшись, она увидела Тиша, хитро ухмыляющегося, его нога была выставлена вперед, чтобы помешать двери внезапно захлопнуться перед его носом. Он не собирался оказаться снаружи, глядя внутрь.

— Эй! — прорычала Энни. — Что за игры? — Как ни были остры ее красные, узкие глаза, она не разглядела в круглом, толстом лице человека в штатском клейма полицейского управления.

Сержант Тиш продолжал ухмыляться, но это не была ухмылка, вызывающая заразительное веселье или даже добродушие.

— Для кого ты купила новые шмотки? — потребовал он. — Я хочу кое-что об этом узнать. Поняла?

Энни с Восьмой авеню поняла его; в голосе мужчины звучала властность.

— А тебе-то что? — потребовала она с притворным негодованием. — Разве леди не имеет права…

— Кончай базар! — прервал детектив Тиш. — Я тебя знаю, и я тебя насквозь вижу. Когда птичка посылает тебя покупать ей одежду, она либо калека, либо жулик, а если бы она была таким уж калекой, думаю, ей бы одежда не понадобилась. — Он усмехнулся, оценив собственную остроту. — Так что не пытайся меня разводить. Убери руку с двери.

Энни часто бросала вызов закону, но никогда не делала этого открыто. Когда коп говорил открыть дверь, она быстро ее открывала.

— Я ничего плохого не сделала, — запротестовала она с нелепым притворством невинности. — Нет ведь ничего плохого в том, чтобы оказать услугу постояльцу. Правда, ведь нет? Он сказал мне пойти и купить их…

— Где этот парень? — прервал сержант Тиш. — Пожалуй, я его осмотрю. Скорее всего, это какая-то птичка, которую ищут, пытается свалить из города. Да?

— Я не знаю, — пробормотала Энни, — я ничего о нем не знаю. Я сдаю ему комнату; он платит за аренду. Я бедная леди, пытаюсь честно зарабатывать на жизнь, вот я кто.

— Это двойная ложь, — фыркнул сержант Тиш. — Ты не леди, и ты в жизни не заработала ни одного честного гроша. Веди, ты; я собираюсь осмотреть этого парня и, скорее всего, прокатить его бесплатно.

Женщина колебалась, ибо оказалась в щекотливом положении. Внезапность визита детектива не дала ей никакой возможности предупредить Дона Хаскинса, который ждал в мерзкой маленькой комнатке на третьем этаже свой новый гардероб.

На лестнице, ведущей на верхний этаж, было спрятано очень хитроумное приспособление, которое за шесть лет укрывательства разыскиваемых за плату людей ни разу не было обнаружено полицией. Две ступеньки, простым механическим действием, можно было поднять вверх в проем, достаточно большой, чтобы пропустить тело человека. Под ним было пространство, достаточное для размещения нескольких человек, затем ступеньки опускались на место, выглядя совершенно невинно. Но Хаскинсу не раскрыли секрета лестницы на третий этаж, и теперь не было возможности поделиться с ним этим запоздалым знанием.

— Я сейчас поднимусь и скажу мистеру Смиту, чтобы он спустился, — сказала старая карга.

— Слушай, — усмехнулся сержант Тиш, — я что, на дурака похож? Честно, ты думаешь, я на это поведусь? — Его разозлило, что она так низко ценит его интеллект. — На каком этаже, говоришь? — Он расстегнул пальто, которое довольно плотно сидело на его объемистом животе, обеспечивая более свободный доступ к его полицейскому автоматическому пистолету, пристегнутому под мышкой.

Энни с Восьмой авеню не зря прожила в преступном мире; она знала повадки копов. Она знала, например, что первое же явное движение, которое она сделает, чтобы защитить своего хорошо платящего постояльца, приведет ее в тюрьму по обвинению в пособничестве преступнику. Она хотела помочь Хаскинсу, но не из сентиментальных побуждений, а потому что рассчитывала получить еще денег от «шикарной сестры» Дона, как она считала Хелен Гилмор.

— Я не говорила, на каком этаже, офицер, — пробормотала она, — но говорю сейчас. Он на третьем. Я не защищаю никого, кто нечист на руку. — Она попыталась изобразить добродетель. — Я ничего не знаю, кроме того, что он мне наплел, что его кличка — гм — Смит.

— Веди, — приказал сержант Тиш. — И ни слова от тебя. Поняла? Со мной фокусы не пройдут; попробуешь — и отправишься в участок. Если думаешь, что я шучу, попробуй. — Очевидно, Тиша нисколько не обманула ее поза невинности. — Ты поднимешься по лестнице, как будто несешь ему его новые шмотки. Скажешь: «Вот ваша одежда, мистер». Думаю, мы не будем использовать эту историю со Смитом. Его зовут не Смит, и ты это знаешь.

— Да, офицер, — согласилась Энни с Восьмой авеню.

— Не так громко с этим «офицером», — предупредил Тиш. — Поумерь мощь своих легких, ты. А теперь, пошли.

Он указал на сверток, который она только что принесла от Абрамсона, и она послушно подняла его, начав подниматься по сырым, затхлым ступеням. Детектив последовал за ней, ступая на удивление легко для такого тучного человека. Они достигли площадки второго этажа и прошли за поворот в коридоре к следующему пролету. Надежды для Дона Хаскинса больше не было.

Когда они достигли верха, тускло освещенного грязным световым окном, сержант Тиш пригнулся так, чтобы его голова и плечи были скрыты громоздкой фигурой Энни с Восьмой авеню и ее свертками. Туфли женщины громко застучали, и Хаскинс подошел к двери с пробитой, залатанной филенкой, его небритое лицо выглянуло наружу.

— Принесла, значит? — проворчал он. — Спорим, костюмчик дрянь.

Энни с Восьмой авеню не пыталась его предупредить; это могло означать стрельбу, а она не хотела стрельбы в своем доме.

— Костюм хороший, — пробормотала она хриплым гортанным голосом. — Он стоил…

— Руки вверх, — взревел сержант Тиш, выхватив пистолет и выпрямившись во весь рост, нацелив оружие на теперь уже широко открытую дверь. — Вверх, или я в тебе дырку сделаю.

Руки Дона Хаскинса взметнулись вверх; иначе он был бы дураком. Его губы скривились, издав злобное рычание.

— Подставила меня, — сказал он. — Взяла мои денежки и вызвала копов. Будь ты проклята, я…

— Заткнись! — хрипло прошептала Энни, ее собственное лицо побледнело.

Сержант Тиш радостно ухмыльнулся; он начинал понимать, что это была удача — так случайно заглянуть в витрину магазина подержанной одежды Абрамсона. Он все время чувствовал, конечно, что женщина лжет, что она прячет мужчину. А мужчины не прячутся, если их не ищут. Это мог быть крупный улов. Он сделал еще один шаг вперед и пристально вгляделся в лицо своей добычи.

— С ходу не назову, но, думаю, парни из Бертильона его быстро опознают. — Он загнал Хаскинса в душную, грязную комнатку под дулом пистолета и потянулся в карман своего пальто за всегда готовой парой наручников.

— Вытягивай ласты, — приказал он. — Я надену на тебя эти браслеты, а потом мы поговорим.

Зная, что пистолет нацелен ему в живот, и что любой дурак может стрелять прямо из автомата, Дон Хаскинс вытянул руки; наручники защелкнулись на его запястьях.

— За что взяли? — потребовал он с попыткой бравады. — У вас на меня ничего нет; я ничего не делал.

— Ну, во всяком случае, я думаю, ты уже сидел, — проницательно сказал сержант Тиш. — Как твое имя в центральном управлении?

Дон Хаскинс оставался угрюмо молчаливым, его глаза горели яростью, когда он смотрел на Энни с Восьмой авеню. Старуха уронила сверток от Абрамсона на пол и обеими руками откинула грязные седые волосы, спадавшие на ее грязное лицо.

— Хочешь со мной в молчанку играть, а? — проворчал сержант Тиш, пожав своими мясистыми плечами, засовывая пистолет обратно в кобуру. На его пухлом лице играла улыбка, ибо он был очень доволен собой; одиночный захват — это то, чем коп наслаждается. И, если это окажется важным арестом — что ж, у Тиша было предчувствие, что это именно так, важный арест. — Как хочешь, Джон Доу; тебя быстро опознают, когда я доставлю тебя в центр.

Дон Хаскинс знал, как все безнадежно. Десять минут назад он приятно мечтал о Флориде, может быть, о Кубе, а теперь — Синг-Синг через тюрьму Томбс. Все зависело от того, раскололся ли «Итальяшка Майк», его подельник по ограблению склада, с чистой прибылью в десять долларов на троих. И он был уверен, что Итальяшка Майк раскололся. Сторожа склада кокнули, а это означало, что не только непосредственному убийце, но и Дону Хаскинсу, как участнику преступления, грозила смертная казнь.

Хаскинс думал быстро, отчаянно. Электрический стул! Тошнотворное видение его промелькнуло перед глазами и подстегнуло его мозг к хитрости, выходящей за рамки его обычных умственных способностей. Он отшатнулся к неопрятной койке.

— Дай сигарету, — густо пробормотал он, его нервы, казалось, сдавали. — Я буду говорить… скажу, кто я. Только… только дай сначала закурить.

Сержант Тиш и раньше видел таких.

— Конечно, — охотно согласился он и достал пачку своих. Дон поднял закованные в наручники руки и взял сигарету. Она дрожала между его пальцами, качалась между его подергивающимися губами. Детектив зажег спичку и поднес пылающий огонек к нему.

Хаскинс глубоко затянулся и, казалось, успокоился; его глаза поднялись, оценивая своего похитителя. Он с удовлетворением отметил, что был почти на голову выше Тиша. Даже тогда он нашел время удивиться, как тот умудрился попасть в полицию.

Тиш не торопил своего человека.

— Не спеши, — подбодрил он. — Спешить некуда; выкладывай, когда будешь готов.

Энни с Восьмой авеню прижалась к двери из коридора, заглядывая внутрь с ужасной ухмылкой, размышляя о том, что этот человек, которому она оказала услугу — за плату, конечно, — окажется трусливой крысой и «расколется». Он, вероятно, и на нее донесет; втянет ее в свою собственную сеть проблем. Таковы были некоторые из этих крыс; они не могли выдержать давления и не защищали своих друзей. Она пробормотала что-то, похожее на «отребье».

Мало ли Энни знала, что творилось в голове Дона Хаскинса. Дон никогда не был быстрым мыслителем, а злоупотребление самогонным виски не добавляло ему сообразительности, но сейчас его мозг работал на полную катушку. Он знал, что ему не поможет скрывать свою личность; сколько бы он ни лгал, в управлении найдется достаточно копов, чтобы его вспомнить. Более того, его фотография была в галерее преступников, его отпечатки пальцев в картотеке. Но он не собирался отправляться в это путешествие в управление. Отчаяние сделало его находчивым.

— Меня зовут Хаскинс, — пробормотал он. — Раньше меня звали Щеголь Дон, но у вас на меня ничего нет. Честно, у вас на меня ничего нет.

Сержант Тиш на мгновение нахмурился, а затем на его круглом, толстом лице расплылась довольная улыбка.

— Подумай еще раз, Хаскинс. На тебя есть общий ордер. Тебя ищут за убийство в Бронксе; я забыл детали, но тебя ищут, это точно. Да, еще как ищут.

Дон застонал. Его страхи оправдались; Итальяшка Майк раскололся. Закованный в наручники мужчина поднялся на ноги; его плечи вздымались, когда он глубоко затягивался уже наполовину выкуренной сигаретой. Он наполнил легкие до последнего кубического дюйма их объема. Он сделал шаг к детективу и, открыв рот, выдохнул облако дыма прямо в лицо Тишу.

Сержант Тиш, наполовину ослепленный, был застигнут совершенно врасплох; он отшатнулся и потянулся за пистолетом, но не успел. Закованные в наручники руки заключенного взметнулись вверх и вниз, металлические браслеты нанесли детективу оглушающий удар по голове сбоку. Колени последнего подогнулись, но он продолжал шарить в поисках пистолета, когда Хаскинс ударил снова, и на этот раз человек в штатском рухнул на пол, из края его скальпа хлынула кровь.

— Боже мой! — прошептала Энни с Восьмой авеню.

На мгновение Хаскинс проигнорировал ее, опустившись на колени рядом с телом своего похитителя и забрав полицейский автоматический пистолет; затем он начал обыскивать мужчину в поисках ключей от наручников.

— Сюда, — резко сказал он старой карге, — сними с меня эти проклятые штуки. Быстрее!

— Ты… ты его не кокнул? — сглотнула Энни, ее глаза вылезли из орбит.

— Не-а, — проворчал Дон. — Используй этот ключ, или я тебе устрою то же самое. А стоило бы, ты, грязная предательница. Сдала копам, да?

— Он видел, как я покупала одежду; он последовал за мной. Понимаешь? У меня не было шанса тебя предупредить. В хорошую же ты меня впутал передрягу, пришибив копа в моем доме. Меня за это упекут. — Она провернула ключ в замке, и наручники освободились.

— Надеюсь, получишь десять лет, — злобно сказал Хаскинс. — Давай сюда одежду. — Мгновение спустя он уже торопливо переодевался, сбрасывая неказистый костюм ради более приличных вещей, купленных Энни у Абрамсона. Его пальцы дрожали, и он успокоил нервы глотком из бутылки, стоявшей у кровати.

Энни с Восьмой авеню ломала свои грязные старые руки в муках ужаса. Она знала, что последует за этим, и месть обманутого детектива не была приятной перспективой. Если бы она осмелилась, она бы попыталась оправдаться, предотвратив побег Хаскинса, подняв тревогу, но Хаскинс был вооружен и при первом же ее движении, возможно, убил бы ее. Она прижалась к стене, хрипло рыдая от жалости к себе, проклиная человека, который послал Хаскинса к ней за защитой.

В спешке Хаскинс забыл кое-что очень важное; он забыл, что под грязным матрасом лежали сорок долларов, оставшиеся от ста девяноста, которые Хелен Гилмор дала ему вчера днем. Он не вспомнил об этом, пока не сбежал по двум пролетам лестницы и не вышел на улицу. Когда он осознал это поразительное упущение и обернулся, он увидел Энни, выбегающую из вестибюля, бегущую. Он понял. Она звала копов, пытаясь оправдаться. Он не осмелился вернуться за деньгами. Он повернул в противоположном направлении, идя быстрым шагом.

Бегство без доллара в кармане — проблема, но отчаяние разрубало и не такие гордиевы узлы. Восьмая авеню — улица не слишком освещенная, и над городом спустилась тьма. Из мрака вынырнуло такси, и после минутного колебания Хаскинс его окликнул; вопрос платы его не беспокоил — не с тем автоматом в кармане. Такси подъехало к обочине; это было хорошее новое такси, с блестящим, безупречным слоем синей краски.

— Мне нужно срочно в Йонкерс, — бодро произнес Дон. — У меня там важная встреча. Как быстро доберемся? — Йонкерс был приречным городом, граничащим с Нью-Йорком на севере.

— Час с четвертью, — ответил водитель, оценивающе оглядывая Хаскинса.

— О.К., — проворчал Хаскинс. — Поехали; езжай по Риверсайд-драйв всю дорогу. — Он залез внутрь, и они тронулись.

У Дона была особая причина выбрать маршрут по Риверсайд-драйв. Мимо Сто восемьдесят первой улицы Драйв извивается между рекой и высокими утесами, без домов по обе стороны. Ему требовалось тихое место для решения вопроса с оплатой. Они достигли места, называемого Точкой Вдохновения, когда беглый пассажир постучал по стеклу, отделявшему его от водительского сиденья.

— Тормози! — крикнул он.

Машина со скрежетом остановилась, и Хаскинс выскочил, громко ругаясь.

— Потерял кольцо — бриллиантовое кольцо — соскользнуло прямо с пальца. Этот камень стоил мне восемьсот баксов, — такова была его отговорка.

Водитель подозрительно уставился на него, ибо его пассажир не походил на человека, который мог бы владеть бриллиантовым кольцом за восемьсот долларов.

— А ну, что ты мне тут втираешь? — скептически проворчал он.

Хаскинс посмотрел вверх и вниз по Драйв. Ближайшая машина была на некотором расстоянии. Его рука скользнула в карман за автоматом, который он взял у сержанта Тиша. В то же мгновение он прыгнул вперед. Он не выстрелил, а злобно опустил рукоять оружия на голову парня. С хриплым, удушливым стоном последний рухнул в черное беспамятство, все еще сидя за рулем.

Приближающаяся машина пронеслась мимо; за ней последовала другая; и ни одна не замедлила своего быстрого бега. Не было причин, чтобы они что-то заметили. Дон Хаскинс вытащил обмякшее тело и отнес его подальше к обочине, где быстро обшарил карманы бесчувственного человека, забрав девятнадцать долларов тридцать пять центов наличными, хорошие часы и водительское удостоверение. Затем он надел шоферскую кепку и залез в такси; мгновение спустя он уже мчался на север — один. Он направлялся в единственное место, где был уверен, что найдет деньги и защиту — в Гринакрс.

ГЛАВА VIII. ЗАПУТАВШАЯСЯ В ПАУТИНЕ

Жена Кирклана Гилмора не была литературно одарена, у нее даже не было к этому никаких склонностей; никаких литературных квалификаций не требовалось для ее работы машинисткой в издательстве Атчинсона. Ее чтение было поверхностным, неглубоким, но у нее был гибкий ум, и она постоянно подхватывала поверхностные вещи, случайные остроумные шутки и цитаты, которые, если ее не подвергать серьезной проверке, могли сойти за знакомство с классикой.

Когда, ошеломленная появлением Виктора Сарбеллы в качестве гостя своего мужа, она сбежала в свою комнату, она осознала, что еще один призрак прошлого явился, чтобы преследовать и погубить ее. И в ее голове промелькнул обрывок старой цитаты:

О, какую запутанную паутину мы плетем,

Когда впервые начинаем обманывать.

Да, какую запутанную паутину она сплела — неразрывно запутавшись в спутанных нитях своего честолюбивого безумия. Как обстоятельства сговорились против нее.

— Какой же я была дурой, думая, что мне это сойдет с рук! — горько прошептала она. — Чем это кончится? И без Сарбеллы было достаточно плохо. Он… он! Словно призрак из могилы. Он расскажет моему мужу; конечно, расскажет, лучшей мести он и не пожелает. Этот взгляд в его глазах, как он меня ненавидит!

Она начала подумывать о побеге, даже сделала нерешительное, полусознательное движение, чтобы собрать кое-какие вещи, но поезда до утра не было, а мысль о том, чтобы вести машину, будучи новичком за рулем, в темную ночь ужасала ее. К тому же машина, вероятно, была в гараже, заперта; а у нее не было ключа. Казалось, ничего не оставалось, кроме как ждать.

Хелен была бы очень слепой, если бы не поняла, что Кирклан почувствовал что-то неладное в поразительной встрече между ней и Сарбеллой; и, пока тянулось время — восемь часов, девять, а затем десять, — она недоумевала, почему ее муж не ворвался наверх, чтобы с обвинениями бросить ей в лицо прошлое, выгнать ее из дома, возможно, убить!

«Конечно, он бы пришел, если бы знал», — сказала она себе. — «Разве Сарбелла ему не рассказал? Почему, он… он, должно быть, рассказал ему!» Это было выше ее понимания.

Устало она подошла к своему туалетному столику, сняла платье, которое было на ней за ужином, надела пеньюар с ниспадающими рукавами, очаровательно открытый у горла, и начала распускать свои великолепные бронзовые волосы, которые каскадом рассыпались по ее плечам.

Несмотря на уединенность Гринакрса, в доме было очень тихо, так тихо, что многочисленные звуки, всегда наполняющие загородную ночь, доносились через окно, усиленные ее напряженными, измученными нервами до крещендо.

— Что-то должно случиться. Почему это не может случиться сейчас и все закончиться! — простонала она. — Это напряжение, это ужасное напряжение! Я не могу этого вынести, не могу!

Нервно она подошла к окну и, отдернув занавески, высунулась, глядя в ночь. Будущее, ее будущее, было таким же — черным, непроницаемым, пустым, и она чувствовала, что рассвета никогда не будет — не для нее.

— Моя жизнь была сплошной трагедией, — горько сказала она себе. — Я думала, что смогу быть счастливой и порядочной. На мне проклятие; вот что это, проклятие. Мне было бы лучше умереть, но… я не хочу умирать.

Хелен, глядя в черную пустоту, не видела крадущейся фигуры, которая бесшумно двигалась сквозь кусты, беспокойно, украдкой кружа вокруг дома. Крадущийся мужчина уставился на освещенное окно, остановился, когда она высунулась через подоконник, обрамленная в открытом проеме светом, горевшим в комнате позади нее.

— Это она! — проворчал он, но, когда он подкрался ближе, намереваясь тихо позвать, она исчезла.

Дон Хаскинс бросил украденное такси в двух милях отсюда; осторожными расспросами он узнал местонахождение Гринакрса, прошел остаток пути пешком, и вот он здесь. Как связаться с Хелен, было непростой проблемой. Он подумывал зайти в деревню и позвонить ей, но у этого плана были свои минусы. Во-первых, он не хотел рисковать, появляясь в деревне; к тому же, звонить ей так поздно ночью могло быть плохой идеей. Его предварительная мысль была найти укрытие на просторной территории поместья, пока он не сможет с ней связаться. Он уже рассматривал конюшню как подходящее для этой цели место.

«Это ее комната», — сказал он себе, все еще глядя на освещенное окно. — «Вот если бы она была одна…» Он подкрался ближе к дому, чтобы лучше изучить ситуацию, и она ему очень понравилась. Окно комнаты Хелен выходило на крышу веранды, которая полукругом огибала дом с двух сторон.

Это могло быть рискованным делом, но отчаянный человек, которому грозит электрический стул, не останавливается, чтобы взвешивать такие незначительные риски. Он принял почти мгновенное решение. Он сел в траву и снял ботинки; связав шнурки, он повесил их себе на шею.

— Никогда не лазил по верандам, — пробормотал он, — но вроде не так уж и сложно.