18+
Эргархия: Ночная Группа

Объем: 246 бумажных стр.

Формат: epub, fb2, pdfRead, mobi

Подробнее

Предисловие к 1-му изданию

С Константином Вороном мы познакомились в Киеве в первой половине 80-х годов прошлого века. Он был в числе гостей, посещавших занятия в группе «Н», где мы занимались психической саморегуляцией.

В группу эту я попал несколько странным способом.

Во время очередного медосмотра в университетской поликлинике (я учился на втором курсе филфака Киевского университета) мы разговорились с врачом Галиной Н., энергичной дамой средних лет в хорошей физической форме. Разговор плавно перетек на тему паранормальных способностей. Неожиданно Галина спросила: «А ты хотел бы заниматься в группе, которая реально развивает эти способности?» Ощутив захватывающую дух возможность окунуться в неизвестное, я тут же согласился.

Группа «Н» находилась под традиционной «крышей» паранаучных эзотерических группировок того времени — НТО радиоэлектроники и связи имени А. С. Попова. Задачей, поставленной перед группой, было освоение методик подготовки операторов сложных систем. Под эту задачу, как я позднее начал понимать, составлялись отчеты, направляемые в советские надзорные инстанции, и выделялось некое мизерное финансирование. Конкретнее, речь шла об оптимизации процессов распознавания малозаметных (околопороговых) сигналов и оперативного реагирования на них в системах человеко-машинных интерфейсов. Занятия, несмотря на столь узко сформулированные цели, включали элементы самого широкого спектра разнообразных систем: йоги, цигун, боевых искусств, энергетического массажа, танца и даже обучения живописи. Но основными были техники работы с вниманием: его концентрации на определенных объектах и распределению (деконцентрации) по всему полю восприятия.

Мы занимались в полуподвальном помещении жилого дома. Оно было оборудовано под ЖЭКовский клуб. При взгляде на плакаты на стенах становилось ясно, что замысел устроителей заключался в создании ячейки, в которой жильцы повышали бы уровень политической грамотности и глубже пропитывались ценностями социалистической культуры. Наверняка устроители были бы шокированы, узнав, что подвал используется для повышения уровня грамотности парапсихологической.

Помещение находилось в центре города. Вела группу Галина. Название группы — «Н» — произошло, скорее всего, от первой буквы ее фамилии. Кроме Галины, с нами постоянно работало еще несколько инструкторов.

Инструкторы приглашали на занятия людей, якобы обладавших способностями к тонкому восприятию подпороговых сигналов и воздействий. С приглашенными мы должны были проводить различного рода психические интеракции. Среди гостей был и Константин. Некоторым из них, Константину в том числе, разрешалось даже вести отдельные занятия. Для меня, советского студента, неожиданно выяснилось, что в обществе существует весьма широкий круг людей, на практике занимающихся тем, о чем я урывками читал в замусоленных эзотерических самиздатовских переводах книг, написанных индусами или англичанами в конце XIX — начале XX века. Сформировалось целое Движение.

Деятельность этих людей не оставалась незамеченной окружающими. Не понимая сути и порой немного побаиваясь участников Движения, им придумывали разнообразные прозвища. Звучали названия: «эзотерики», «психонавты», «погруженцы», «йоги», «энергетики», «маги». Наиболее массовый и всем известный термин «экстрасенсы» непосредственно по отношению к участникам Движения почему-то не использовался. Внутри самого Движения тоже не было единого мнения, как все это назвать. Кроме психической саморегуляции, говорилось о практиках работы с энергией внимания. Применялись некоторые другие названия.

О том, что существовало еще одно тайное наименование для посвященных — Движение деев, или Эргархия, я узнал от Константина только много лет спустя.

Константин был лет на пять-семь старше меня, давно участвовал в Движении и знал многих его видных участников, чем я похвастаться не мог. Нас сблизил, с одной стороны, интерес к экзотическим магическим практикам, а с другой — стремление сохранить рационально-скептическое отношение к наблюдаемым явлениям.

Ранней осенью 2009 года я в очередной раз приехал в Москву. В столице было запланировано несколько дел. Среди них — встреча с Константином.

Мы не виделись около двадцати лет, но время от времени обменивались письмами по электронной почте. В одном из них Константин написал, что ему срочно нужно со мной повидаться. Встречу назначили у Института русского языка Российской академии наук на Волхонке, где я числился сотрудником.

Мы встретились у дверей Института русского языка.

С заговорщическим видом он сказал:

— Отлично, что ты нашелся. Есть дело.

И увлек меня в ближайшее кафе на Гоголевском бульваре, где я нередко сиживал с институтскими коллегами. Мы провели около часа, вспоминая общих знакомых и обсуждая ситуацию в Киеве. Напомню, в 2008–2009 годах Украину сотрясал экономический и политический кризис. Пусть и не чета нынешним событиям, но по тем временам он казался достаточно серьезным.

Затем Константин заявил:

— Теперь к делу. Я пишу тайную историю Движения деев сквозь призму своего собственного пути. Ты должен помочь мне сохранить и опубликовать ее, когда придет время.

— Но почему я? Я давно прекратил занятия и сейчас ничем, кроме написания научных статей, лингвистических экспертиз и переводов, не занимаюсь.

— Я не могу публиковаться под своим именем. Это очередная привязка к повседневности, а мне необходимо избегать их. Ты находишься у нас в запасе, и сейчас для тебя пришло время действовать.

Я недоуменно посмотрел на него.

Он подтвердил:

— Да, да. Те, кто вступил на путь деев, в отставку не выходят. Разве что у них бывает длительный отпуск, как у тебя. То, что ты больше не показываешься в наших кругах, можно считать скорее преимуществом, чем недостатком.

Представление о себе, как о бойце резервного отряда Движения деев, мне, разумеется, льстило, но казалось бесконечно далеким от действительности. По поводу привязок мне тут же пришла в голову строка из песни Бориса Гребенщикова с описанием обряда чод: «Идет йогин на кладбище отсекать привязанности».

Между тем Константин продолжал:

— И потом, ты большую часть времени живешь в Германии. У вас там спокойно. Ты сможешь без особых усилий сохранить рукописи и опубликовать их, когда придет время. Возможно, и с финансированием что-то организуешь. А со мной может произойти всякое.

«Ну вот, — подумал я, — наконец прозвучали более здравые аргументы».

— А когда, ты считаешь, придет время?

— Я должен пройти этап Двойки, а весь мир при этом переползет из Единицы в Двойку. Тогда и опубликуешь.

— Что еще за Двойка и Единица?

— Наберись терпения. Прочтешь первую часть истории и поймешь. Сейчас я пускаться в объяснения не буду.

Я был заинтригован и согласился. Сказал Константину, что нам нужно держать связь по телефону и электронной почте. Если он передумает и решит опубликовать историю раньше самостоятельно, он должен мне сообщить.

Он кивнул:

— Разумеется.

В потоке повседневных дел я начал потихоньку забывать о нашей беседе. И тут, по прошествии шести лет, Константин позвонил мне и объявил:

— Первая часть готова.

Вскоре после этого по электронной почте пришел сам текст. Выполняя обещание, я его публикую.

Рукопись выходит в основном в авторской редакции. Это почти документальное повествование в жанре, который можно было бы в духе нынешних тенденций назвать аугментированной реальностью.

Книга представляет единственную в своем роде историю Движения деев, или Эргархии, — доселе толком неизвестного общественности синтетического направления в рамках широкой отечественной традиции саморазвития.

Глазами непосредственного участника событий читатель будет наблюдать становление личности практикующего и, вероятно, сможет самостоятельно сделать первые шаги по пути Эргархии.

Книга является путеводителем по чрезвычайно эффективным практикам Движения деев. При последовательном выполнении они приводят к полному раскрытию волевого потенциала личности, ломают привычную картину окружающего мира, а также позволяют с достаточной степенью свободы влиять на окружение и изменять его в нужном направлении.

Ценность повествования — не только в точной передаче атмосферы Движения Эргархии, но и в детальном описании методов и приемов работы. В нем могут найти для себя много полезного все, кто стремится заглянуть за известные грани собственной психики. Например, еще раз убедиться, что какие-то упражнения они выполняют правильно, а какие-то практики, возможно, ни к чему не ведут. Все же необходимо предупредить: полномасштабные занятия без опытного инструктора категорически не рекомендуются.

Повествование основано на реальных событиях. Еще живые участники событий смогут узнать себя: кто-то легко, кто-то не очень. При этом присвоенные Константином псевдонимы вместо имен и фамилий делают такое узнавание практически невозможным для тех, кто в событиях не участвовал.

Если кратко рассмотреть культурно-философские корни описываемого пути, то, кроме очевидных параллелей с ритуалами славянского язычества (славяно-языческий привкус присутствует уже в самом названии «деи»), западной магией, арканологией, путем тольтеков, или нагуализмом, как он представлен, например, у Карлоса Кастанеды и его «школы», или в практиках индейцев уичоли, напрашивается и менее очевидная параллель с тибетской йогой — традицией шести йог Наропы. Во второй из этих йог йогин также взращивает в себе особое иллюзорное тело — отдаленный аналог Волевого Существа у Константина, которое затем используется для трансформации.


Леон Иванов

Мюнхен — Москва, июль 2015 года


Предисловие ко 2-му изданию

После выхода в свет первого издания книги «Ночная группа» Константин как в воду канул. Я начал беспокоиться, но от него ничего не было слышно.

Тем временем в мире все ярче начали проступать и укрепляться признаки наступления Времени Перемен, о котором писал Константин. Возникло четкое ощущение трещины между эпохами. Нагляднее всего этот раскол времен проявился в сфере политики и межгосударственных отношений. По прошествии первого десятка лет нового тысячелетия существующий уклад перешел в стадию тихого и поначалу мало заметного увядания. К середине второго десятилетия новой эпохи процессы распада ускорились. Вследствие этого единственный оставшийся глобальный гегемон перешел к тактике более активного «высасывания свежей крови» из разных государств — поначалу лишь слабых, а затем попытался поживиться за счет второго, поверженного бывшего глобального гегемона, в процессе переворота 2014 года оттяпав у него солидный кусок бывших имперских владений. Бывший гегемон почти десятилетие переваривал это событие, а затем (внезапно не внезапно, но в симметричную дату — вспомним, что заседание Совета Федерации, в ходе которого было утверждено решение о вторжении, проходило 22.02.2022) решил укусить в ответ. Вследствие этого процесс демонтажа старого глобального уклада преобразовался из вялотекущего в обвальный.

Несмотря на обилие анализов и прогнозов, посыпавшихся как из рога изобилия после начала нового военного конфликта на европейском континенте, до сих пор никто не может с уверенностью сказать, во что все выльется. Что случится с такими понятиями как научно-технический прогресс, цивилизация потребления, гуманитарные ценности, человеческое достоинство? Останутся ли они на вершине пирамиды ценностей, или им на смену придет нечто другое? Ожидает ли человечество динамичное «продолжение истории», серая и скучная «постистория» или вовсе печальный «конец истории»? «Другое», если оно и грядет, пока не спешит обозначать свои контуры. Посему в концептосфере сталкиваются всевозможные спекуляции, строятся дихотомии и отслеживаются бифуркации. Но определенность не наступает. Прогноз, с которым многие все же согласны — что глобализм в его нынешнем виде не сохранится. В результате можно представлять себе сценарии, например, более «крупнокусковой» или более дробной фрагментации мирового социума. При крупной фрагментации закрепится разделение мира на обширные регионы (наподобие Евразии, Остазии и Океании у Джорджа Оруэлла), в которых воцарятся технократические диктатуры с электронным контролем граждан, вплоть до вживления им интерфейсов ЦНС-машина.

Сценарий более дробной фрагментации может реализоваться в результате разрушения индустриальной инфраструктуры в ходе затяжного экономического кризиса, который вызовет цепочку банкротств основных глобальных производственных предприятий, что в свою очередь приведет к массовой люмпенизации населения, падению уровня образования и возможному бунту против компьютеров и электронного контроля.

В ходе реализации любого из сценариев фрагментации может дойти до обмена ядерными ударами между переставшими понимать друг друга центрами силы. Сработает этакий вывернутый наизнанку эффект Вавилонской башни: все способны говорить на английском, но друг друга напрочь не понимают. В этом случае следует ожидать возрождения Средневековья во всей его красе — с обширными обезлюдевшими в процессе ядерного «обмена любезностями» непригодными для жизни территориями и отдельными заселенными анклавами на разных континентах, которым волею случая и/или старательной подготовки повезет пережить ядерный апокалипсис, но при этом вряд ли удастся сохранить современные технологии и умение ими пользоваться.


Глядя на подобные сценарии, нетрудно прийти к выводу, что в культурной динамике реализуется тенденция, о которой писали сторонники этногенеза — Николай Данилевский, Константин Леонтьев, Освальд Шпенглер, Арнольд Тойнби, Лев Гумилев, а также их последователи и единомышленники. Возможно, реализуется несколько иначе, чем О. Шпенглер и А. Тойнби это себе представляли — не в виде одного лишь заката Европы и уж вовсе не в начале XX века. Скорее происходит следующее: в послевоенном XX веке быстро сформировался глобальный даже не супер-, а мегаэтнос на англосаксонской культурно-политической основе, который, не успев оформиться, тут же «состарился» и начал «закатываться», поскольку перетащил в себя все «накопленные возрастные ошибки и сбои», т.е., болезни, немощи и перверсии исконного (уже весьма немолодого) англосаксонского суперэтноса.

Идеи сторонников этногенеза сопоставимы с представлениями приверженцев двух враждующих между собой более современных концепций — идеи «конца истории» Фрэнсиса Фукуямы и «столкновения цивилизаций» Сэмюэля Хантингтона. Разница — в понимании деталей и возможных исходов. «Этногенетики» считают, что западный культурно-исторический тип переживает упадок, переход в стадию «вторичного смесительного упрощения», деградирующей эклектики. Жители «первого» Запада, а за ними, к сожалению, и обитатели бывшего «второго мира» (прежде всего, русского мира, который без сомнения принадлежит к христианской, и, таким образом, в представлениях «мирового Юга», западной культуре) утратили жизненную перспективу, устали и обленились. Имевшие выраженную индивидуальность культуры выродились в обезличенную стандартизованную «цивилизацию». Последняя по Ф. Фукуяме будет продолжать существовать и далее, лишь углубляя свою унификацию, и в ней не останется места ни для какой «истории». По С. Хантингтону, напротив, стремление к культурной самоидентификации в мире «цивилизации» сохранится. В этом он сближается с «этногенетиками». В пользу концепции С. Хантингтона говорят импульсы в направлении реактивации тюркского мира, украинский пассионарный всплеск, пассионарный контрвсплеск ДЛНР, призванный вдохнуть новую энергию в русский мир, и некоторые другие явления.

Ныне солнце Запада, похоже, действительно клонится к закату. Прокси-война двух, по сути, западных культурных фракций, которые вдруг начисто перестали понимать друг друга — лишь наиболее яркое свидетельство этому. О доверии между ними речи никогда не шло, но было хотя бы некоторое взаимопонимание, основанное на прагматических соображениях.

Теперь же вся «прагматика» оказалась смыта эмоциями, среди которых преобладает возмущение подлостью и коварством другой стороны, наигранное у политиков и искреннее у простых людей.

Утрата взаимопонимания стала проявлением общей тенденции современной культуры к монологизации, патернализму, потере способности к слушанию и равноправному диалогу, недопущении даже мысли о том, что могут существовать какие-то другие верные точки зрения кроме своей собственной.

Если отвлечься от войны (пусть это и не легко), можно заметить, что в социуме наметился разрыв между небывалыми достижениями технологий, прежде всего, информационных и биологических, с одной стороны и ветхими политическими, административными и коммерческими структурами с другой. Не понимая сути происходящего, политика пытается все зарегулировать громоздкими правилами и директивами, а крупный бизнес перехватить инициативу и использовать новые технологии, чтобы усилить эксплуатацию в ее самом неприкрытом марксистском значении, одновременно с помощью подконтрольных СМИ отвлекая внимание от факта существования таковой.

Перед лавинообразным нарастанием неопределенности многие мировые лидеры и управленцы пребывают в растерянности. В результате их ответами на «вызовы» становятся старые, привычные, «инерционные» реакции, в основном сводящиеся к установлению новых запретов и ограничений и замене относительно комфортных законов для граждан или правил для сотрудников более жесткими и неудобными, наконец к явному пренебрежению экономическими и социальными интересами своих же стран и народов. В принципе, все это позволяет говорить о начавшейся «деменции» структур, принимающих решения и отвечающих за развитие в крупнейших мировых центрах силы.


Некоторые центры начали применять стратегию распространения «управляемого хаоса», пытаясь извлечь из этого пользу. Инициаторы хаоса не учли одного: хаос весьма плохо, если вообще управляем и к тому же заразен. В результате основные «сеятели хаоса» и сами оказались им охвачены. Это проявилось в частности в том, что на соответствующих территориях в ходе глобальной пандемии 2020—2022 были достигнуты рекорды в абсолютных цифрах заболеваемости, углубился раскол между крупнейшими политическими силами, активизировались движения, мягко говоря, не способствующие стабилизации и устойчивому развитию, в том числе, откровенно экстремистские и террористические политические и религиозные группировки. На фоне этого поощряется все более широкий диапазон сексуальных перверсий, которые одна за другой объявляются нормами сексуального поведения, в социальный оборот вводится представление о множестве полов, за которым, вероятнее всего, последует и легализация множественных личностей в сознании одного индивида, и т.д., и т. п. Создается впечатление, словно кто-то ищет, какие еще грехи из старых священных книг можно объявить добродетелями и пытается это планомерно реализовать. Многое из того, что воплощается сейчас, еще пару десятилетий назад было описано футурологами и просто прозорливыми писателями. Среди наиболее ярких публикаций такого типа — вышедший в 1997 году «Новый Мировой Порядок. Тезаурус» Константина Крылова.


Распространение деструктивных влияний усугубляется размыванием понятия истины даже в ранее солидных глобальных СМИ. Бойцы информационного фронта, поощряемые и/или принуждаемые владельцами СМИ и политиками, незаметно подменили понятие «подлинная информация» понятиями «наша информация», или «информация, удобная для текущей политической конъюнктуры». В результате на экранах и страницах СМИ вместо истины и лжи друг с другом сражаются различные комплексы «фейк-ньюсов». Термин «зомбоящик» превратился из злой метафоры телевизора в краткую техническую характеристику функции данного электроприбора.

Как ни странно, распространяющийся хаос все же приносит отдельным игрокам весомую практическую выгоду. Наиболее состоятельная глобальная прослойка продолжает неукротимо богатеть. Forbes выяснил, что состояния богатейших людей мира, например, за 2020 год возросли в среднем на 20% или в абсолютном выражении примерно на 2 триллиона долларов. Для сравнения указанный прирост примерно в 4 раза превышает доходную часть бюджета такой страны как Россия за тот же год. Тенденция перетока капитала от бедных, не очень богатых, и немножко богатых (состояния которых едва превышают заветную планку в 1 миллион в твердых валютах) к безобразно богатым не меняется на протяжении всего периода «нового хаоса». Невольно закрадывается конспирологическая мысль, что сверхбогатые как раз и затеяли всю эту заваруху, чтобы еще сильнее обобрать всех остальных. А если и не затеяли, то безусловно подхватили и поддерживают ее продолжение.


В итоге остается лишь питать надежды, что мировое сообщество не уйдет в полный разнос и протянет еще немного, расходуя накопленную ранее инерцию стабильности. За это время в ходе очередной «ротации элит» ключевые посты в мировой политике и экономике займут здравомыслящие и решительные люди из «незападных» стран и культур, которые найдут наконец способы успешного выхода из состояния деструкции и хаоса на новые горизонты развития. Или, как сказали бы персонажи данной книги, из состояния неуверенной, хаотичной Двойки в насыщенную новыми возможностями и перспективами Тройку.


На этом не весьма радужном событийном фоне Константин вдруг объявился и сообщил, что у него все идет по плану. Была середина 2020 года. На мой вопрос, куда он пропадал, он заявил, что в одиночестве отсиживал свою Двойку, и не стал вдаваться в дальнейшие подробности. Мне только удалось выяснить, что он на какое-то время покидал Россию.


По поводу первого издания первой книги Константин заметил, что мы с ним все сделали неправильно, из-за чего ему крепко досталось от Инструктора.

Я попытался возразить, что первое издание получило множество позитивных откликов читателей.

Константин сказал: «Мы чрезвычайно благодарны читателям за добрые отклики. Поэтому вдвойне необходимо сделать все от нас зависящее, чтобы не искажать картину, в частности, не адресовать никого к традициям, к которым описанное не имеет отношения.»

Далее он пояснил: «Первое издание книги по настоянию издательства получило название „Тайные практики ночных шаманов“. Это неправильное название. В моем повествовании нет никаких шаманов, ни ночных, ни дневных, а есть Ночная Группа. Неверное название, возможно, породило и ложное восприятие книги некоторыми читателями. Одни искали шаманские рецепты управления миром и не находили их. Другие, особенно те, кто был прямо или косвенно вовлечен в описываемые события, или просто осведомлен о них, вместо поиска скрытого смысла и перспектив своих и чужих практик, стали спорить, кто прячется за той или иной кличкой. Когда я вернулся в Россию и принес книгу Инструктору, он долго издевался надо мной, называя мои строчки претенциозной халтурой и советовал для начала поучиться на литературных курсах. Я огорчился и решил переписать книгу заново, а заодно дописать вторую книгу, которую к тому времени уже начал. Но на этот раз так, чтобы угодить взыскательному вкусу моих наставников. Изменил стиль, добавил несколько эпизодов и отказался от развития повествования в строгой хронологической последовательности. В целях большей ясности ввел не только описание событий, но и линию изложения учения деев

Я спросил, чем я могу помочь в исправлении ситуации, и не проще ли ему теперь издать книги об Эргархии самому. Он ответил: «Нет, в организационном плане ничего не изменилось. Просто нужно, чтобы исправленное издание первой книги и вторая книга увидели свет как можно скорее.»

Теперь и первая, и вторая книги перед вами. В свете того, что одной из тенденций настоящего времени стала всеобщая цифровизация, издание литературы на бумаге превратилось в весьма непростое и небыстрое начинание. Следуя духу времени, мы издаем обе книги онлайн. Надеемся, вскоре за ними последует и третья.


Леон Иванов

Мюнхен — Москва, сентябрь 2022 года


Пролог

Я встретился со своим Инструктором через месяц после того, как у меня пробудилось и «расправило крылья» Волевое Существо, Волюнтарик, как иронично называют его деи. Деи вообще ироничный народ и стараются самые серьезные темы преподносить с легкой издевкой. Я-то уже находился в Единице, а он только что вошел в самый трудный период Преобразования — в Двойку. Я впервые видел его таким бледным и исхудавшим. Всего лишь месяц назад созданный им Волюнтарик его покинул, и он стал обычным человеком, ранимым и беззащитным. Многих людей защищает Судьба, но она уходит вместе с Волевым Существом, и долгие 12 лет придется провести, опираясь только на свои ограниченные человеческие силы. Это и есть Двойка. А когда закончится Двойка, Волевое Существо либо вернется к нему — и для него наступят 8 лет Тройки, либо нет — это будет означать, что он потерпел магическое и метафизическое поражение. Как говаривал один из моих учителей, Скандинав, «Волюнтарик может и кинуть». Забегая вперед, скажу, что Волевое Существо к нему все же вернулось, и он успешно вошел в Тройку. Сейчас я сам нахожусь в Двойке и хорошо понимаю, что было тогда у Инструктора на душе: ответственность за всю линию при том, что возможностей не больше, чем у человека с улицы.

А поскольку тогда у меня начиналась Единица, я был самоуверен и полон сил. «Сохранение равновесия при изменении груза» — так называлась наша беседа.

— Ты напиши все, что вспомнишь о Нуле, когда войдешь в Двойку, — сказал мне Инструктор.

— Это важно, — повторил он, — сейчас весь мир перешел в Двойку, и нужно собрать все, что уцелело от Единицы. Потому все двоечники и пишут. И ты напишешь.

Он посмотрел мне в глаза:

— Для тебя Единица наступает сейчас. В Единице тебе будет скучно и смешно писать для «уличных идиотов». А в Двойке ты снова станешь таким же, как был, даже еще хуже. Ты вспомнишь все и начнешь жить воспоминаниями о Единице и предвкушением Тройки. Вот тогда все и запишешь. Тебе будет полезно просмотреть свой опыт снизу. А пока ты в Единице, не ищи встречи со мной и связи с нами, двоечниками. Придешь через шесть лет, расскажешь о своей Ночной Группе. Если твоя Единица начнется правильно, все придет само собой, через 12 лет я уйду в Тройку и познакомлю тебя с Четверкой. А сейчас иди и работай.

— А как же Правило №1: «Знания Ночи никогда не передаются Днем»?

— Мир изменился. День высказал все, что мог. Теперь Ночь должна рассказать о себе. Пришло Время перемен, которого мы ждали столетиями. Правила меняются. Это долгий процесс. Когда ночные знания превратятся в дневные, Ночь породит новые реальности. День единственен. Ночь бесконечна. Ты все это увидишь, если выживешь в Двойке.

Потом, правда, выяснилось, что все гораздо сложнее. Время перемен коснулось и ночных групп. И оказалось для всех нас весьма драматичным. А для некоторых — трагичным.


И вот я в Двойке. И начал писать. Это очень больно — очутиться в Двойке после всего, что было в Единице. Там у меня была своя Ночная Группа и я знал о Единице все, что должен знать дей нашей линии (Инструктор и люди Единицы называл идущих по пути воли деями — действующими, — в отличие от всех остальных — страдающих). Иногда в отношении учения деев можно было услышать название «Эргархия», что по-гречески означает нечто вроде «старшинство действующих». Это название не особенно в ходу и является скорее данью наукообразию, которому деи нашей линии придавали большое значение.

Чтобы понять Единицу, необходимо познакомиться с подготовительным этапом — Нулем. О Нуле я и пишу. Мне еще предстоит описать Единицу с позиции «уличного идиота», как любил говорить мой Инструктор. Если случайность не прервет мою работу, как она прервала ее у тех деев в Двойке, что так и не попали в Тройку.


— Двойка, — говорил мне Инструктор, — это либо пародия на Богооставленность, либо ее символическое отражение в мире деев. Отражение становится пародией в случае неудачи Преобразования. Двойка — это время неопределенности. Никто не знает, вернется ли к дею то Волевое Существо, которое он создал и вырастил за 16 лет Единицы. А это зависит от того, стало ли оно реальностью или осталось лишь описанием. Различить их, находясь в Единице или в Двойке, невозможно. Если Волевое Существо реально, оно возвращается и происходит Воссоединение. С этого момента начинается Тройка.

Вступая в Единицу, мы совершаем негарантированный выбор. «Это страшный выбор», — говорил мой Инструктор. Ты можешь потерять все, но можешь и выиграть многое. Самое неприятное — ты не знаешь, реальность преподает тебе в Нуле Инструктор или описание. Когда узнаешь — будет поздно. Шестнадцать лет Единицы пройдут напрасно, придется начинать все сначала. Двадцать пять лет назад я сделал выбор. Мне повезло — Волевое Существо вернулось к моему Инструктору и, завершив Двойку, я смогу продолжить свой путь. Если мое Волевое Существо вернется ко мне. А узнал об этом я только в 2021 году.


Все, что я описал, — правда. Я ничего не прибавил к происходившему в Бучаке, и, надеюсь, мои искажения окажутся минимальными. Я только заменил имена и фамилии тех, с кем сталкивался, псевдонимами, как просил меня об этом Инструктор. Если опознаете моих героев и начнете выяснять у них, изложена ли мною правда или все это выдумка, то наткнетесь на ответы типа «Ну, все было не совсем так, тут Костя придумал, а тут я просто не знаю, о чем идет речь». Но знайте: публичное отрицание фактов входит в правила Ночи. День должен видеть только неопределенные тени. И вместе с тем нужна правда. Правда, которую смогут распознать те, в ком есть капелька Черной Вселенной. Все было так, как я пишу, но эта правда защищена сомнениями, которые будут усиленно распространять сами деи. Они знают назначение моего повествования, они сами заставили меня все это написать, но они же и окружают историю практик Бучака облаком сомнений и «разоблачений», создавая преграду, отталкивающую «профанов», преграду, которую пройдут только те, для кого на самом деле написана эта книга.

Часть 1

Глава 1. Дзен

Обычно воспоминания начинаются с обстоятельного рассказа о себе, семье и прочих неинтересных подробностях. Но моя книга — рассказ о пути деев, и потому я сообщу о себе лишь то немногое, что позволит понять, как я очутился в их (со временем ставшим моим) мире. Для этого есть еще одно немаловажное обстоятельство — я должен остаться «неопознанным бродячим субъектом». Одно из Правил Ночи — анонимность. Кто ты есть на самом деле, положено знать только деям.

Я родился в Москве в обычной интеллигентной семье и в тот год, когда начался мой путь в мир деев (это был 1980-й), учился в Московском университете на третьем курсе механико-математического факультета. Заканчивался июнь. Был повод отметить сразу два события: успешную сдачу сессии и выпавший на следующий день наш семейный праздник — мне только что исполнился двадцать один год. Эти два события были отмечены небольшими посиделками. В конце нашего застолья мама преподнесла маленький подарок, не догадываясь, чем он обернется для ее сына.

— Люда и Гриша приглашают тебя недельки на две в гости. Вот твой билет, — сказала она, встав из-за стола.

Я обрадовался. Люда — моя тетя, мамина самая младшая сестра, а Гриша — ее муж. Они познакомились лет десять назад, когда Люда отдыхала в Сочи, и очень скоро их роман превратился в крепкий брачный союз. Гриша жил в Киеве, работал в одном важном научном институте, и Люда перебралась к нему. Гриша был старше меня на пятнадцать лет, но у меня с ним сложились хорошие отношения. Он был человеком буйным и веселым, часто бывал в Москве и обычно останавливался у нас. Он всегда привозил «Киевский торт» для мамы и пару бутылок «Перцовки» для отца, которые они распивали вдвоем в первый же вечер его приезда. Мне от этого пиршества доставалась лишь одна рюмка. Правда, когда отец отворачивался, Гриша тихонько подливал мне еще.

Распитие сопровождалось занимательными рассказами о киевских событиях и историями из жизни, как говорил Гриша, «поведенных ученых». Институт, в котором он работал, помимо всяческих автоматик и телемеханик, занимался еще и разработкой систем здорового образа жизни, что подвигало часть ученых на увлечение вегетарианством и сыроедением, а отсюда недалеко было и до мистических поисков. А там, где мистика, там и деревенские ведьмы, прилетающие по ночам на помеле прямо из Конотопа. Истории о столкновениях «поведенных ученых» с ведьмами и колдуньями, хоть и преподносимые с юмором, создавали какой-то особый магический ореол вокруг его родины.

В придачу к билету мама вытащила из своей сумки запечатанный пакет.

— Отвезешь это письмо в киевскую лабораторию биоэлектроники, — сказала она и вручила мне пакет. — Гриша поможет ее разыскать.

Моя мама увлекалась Рерихами и биополями. Она посещала занятия в лаборатории биоэлектроники, которая располагалась в то время в Фурманном переулке. Это была общественная организация, возникшая то ли по недосмотру, то ли по умыслу тогдашних советских властей. Там занимались изучением биополей и их влиянием на человека, растения, приборы и все что угодно. Ее филиалы расползлись по всему Советскому Союзу. Те, кто там занимался, называли себя экстрасенсами. Мама приводила туда и меня.

Секция биоэлектроники в Фурманном переулке состояла из несколько просторных комнат. В каждой из них заседала своя школа экстрасенсов. Некоторые охотно обучали своему искусству новичков. Поскольку моя мама занимала в руководстве секции какой-то, хотя и не самый важный, пост, у нее был доступ ко всем школам. Она хотела, чтобы я пошел по ее пути и овладел всеми премудростями экстрасенсорного дела.

Экстрасенсы щупали биополя, видели ауру, предсказывали болезни и тайком их лечили. Я тоже пробовал ощутить биополе. Надо сказать, кое-что действительно получалось. Я чувствовал рукой край стола при закрытых глазах и даже видел свечение вокруг голов самых продвинутых экстрасенсов. Одно только не удовлетворяло меня в Фурманном — там не было никакой тайны, не было ничего магического, ничего запредельного. Сухие наукообразные рассуждения о биополе, об энергоинформационных воздействиях и матрицах. Плюс Агни-йога. Мне же хотелось той сладкой жути, которой были пропитаны книги о тибетских ламах и африканских колдунах.

В то время моя голова напоминала мусорное ведро, заполненное огрызками знаний от самых разных оккультных школ. Я побывал не только в Фурманном, но и познакомился с несколькими практикующими группами, даже участвовал в экзотических сеансах медитации, но каждый раз уходил разочарованным. Руководители школ оказывались или слащавыми проповедниками банальных истин, или сексуально озабоченными шарлатанами, которые стремились не столько передать своим ученикам древние знания, сколько под загадочные речи затащить в постель наивных девочек. Впрочем, бывали и умные люди, хотя и зацикленные на идее своей богоизбранности. Больше всех мне импонировал Вар Авера (Валерий Сергеевич Аверьянов). Я побывал на нескольких встречах с ним, но вступать в его секту не хотелось из-за атмосферы какой-то болезненной извращенности и зацикленности на демонстративной агрессии и жестокости.

Хотя в лаборатории в Фурманном и царило внешнее наукообразие, но под его покровом глухо враждовали между собой тайные эзотерические группировки. В соперниках они видели ставленников темных сил, а к провинциальным лабораториям относились как к союзникам или противникам в борьбе за влияние в своей среде.

Молодая киевская лаборатория считалась ветвью той группы, к которой принадлежала моя мама. К ее письму прилагалась схема прибора, позволявшего получить кирлиановские свечения — «изображения биополей». Какие-то тонкости в строении прибора позволяли определять «темные составляющие» свечений и тем самым разоблачать «агентов тьмы».

Кирлиановские свечения — это свечение живых тканей в высокочастотном электромагнитном поле. Руководитель кирлиановской группы, импозантный технарь с украинской фамилией, «борьбой тьмы и света» не заморачивался и просто пытался найти и расшифровать свечения исходя из китайской системы иглоукалывания. Он утверждал, и, говорят, небезосновательно, что китайские точки светились как-то по-особенному.

Кирлиановские увлечения представлялись странной загадкой. Университетский курс физики позволял полностью объяснить механизмы свечения предметов. В связи с этим слова солидных обитателей Фурманного — профессоров и академиков, между прочим, — о «фотографиях ауры» вызывали у меня ехидную усмешку. Теперь-то я понимаю, что в их словах проступали пусть и беспомощные, но все же реальные отражения войны, идущей на грани Дня и Ночи. Для них кирлиановские свечения были не физическим явлением, а тайным языком, на котором светлые и темные силы говорили с людьми.


В конце июня я вышел из поезда, прибывшего в Киев, не подозревая, что вскоре начнется приключение, которое изменит всю мою жизнь.

Тетя Люда жила в двадцати минутах езды от Вокзальной площади. Еще не было и восьми утра, как я успел позавтракать со своими родственниками. Гриша шутил над маминой «рерихнутостью», цитируя строчки из Агни-йоги о вреде резиновых тапочек. Впрочем, активистов лаборатории биоэлектроники он хорошо знал — киевских экстрасенсов приютили в одном из помещений института, где он работал. Он рассмотрел переданную схему с интересом и сказал, что киевским биоэлектроникам она пригодится.

— Ну, у нас эти ребята хотя бы по Рерихам не страдают и послания Высшего Космического Разума по понедельникам не оглашают, — примирительно ворчал Гриша. — Все пытаются доказать, что у них там сплошная наука. Цветочки облучают, на культуры тканей в Институте генетики биополями действуют. Мути в голове тоже хватает, но протоколы ведут, статистику собирают. Делают вид, что ученые.

— Да ладно тебе, — возражала Люда, — твой начальник и тот у них по вечерам пропадает.

Я не прислушивался к их легкой перепалке и решил избавиться от пакета в тот же день. Гриша подсказал адрес.


Почему-то все лаборатории экстрасенсов обитали в переулках. В Москве это был Фурманный, а в Киеве — Чеховский. Занятия, как и в Москве, проходили по вечерам.

В шесть часов я вошел в полуподвальное помещение и обнаружил там маленький кинозал с авиационными креслами, расставленными перед белым экраном. Сзади виднелось окошечко с кинопроектором. Ко мне вышел невысокий плотный субъект с черными усами, лет тридцати — тридцати пяти.

— У меня пакет из Москвы для Генерала.

Так в дальнейшем я буду называть этого человека из-за его явной связи со спецслужбами.

— Генерал будет завтра, — ответил усач, — но если хотите, можете отдать пакет руководителю занятий, он передаст.

Мы прошли в небольшую комнатушку. За столом сидел худощавый длинноволосый молодой человек. На первый взгляд ему не было и тридцати, но чувствовалось, что на самом деле ему значительно больше. На нем был белый халат, и я сразу дал ему кличку Доктор.

— Садитесь, — сказал он, — что новенького в Фурманном?

Я честно признался, что имею к лаборатории весьма отдаленное отношение.

— Если хотите, можете посмотреть наши занятия, — явно из вежливости предложил Доктор.

Я хотел также вежливо отказаться, но тут дверь открылась, и в комнату заглянула красивая смуглая девушка. Наши глаза встретились. И я ответил Доктору:

— Да, конечно.


Зал постепенно наполнялся людьми. В основном это были парни и девушки двадцати — тридцати лет, хотя встречались также сорока- и пятидесятилетние. В Москве было иначе — там как раз преобладали дамы и мужчины солидного возраста.

Вошел Доктор. Все расселись в кресла и минут на десять погрузились в глубокое расслабление. Основную часть занятий вел Доктор, иногда его сменяла яркая блондинка с холодными и злыми глазами. Доктор проводил расслабление так, как это было тогда принято: внушая ощущение тяжести в руках и ногах. Потом следовали упражнения, напоминавшие московские «фурманные», — явно прослеживались заимствования. Новыми были только прием, сопровождавший «определение биополя» (будущим экстрасенсам предлагалось перевести внимание с предмета на края поля зрения), и название «ауры» — ее Доктор именовал «иллюзией контрастных границ». Мы сосредоточивали внимание на своих ладонях, сближая их и пытаясь ощутить упругость, тепло или покалывание. Это называлось «сенсорным шумом». Вообще, наукообразные термины были у киевлян в почете. Затем, переместив внимание на край поля зрения и проводя ладонями рядом с выставленными вдоль стены растениями с мясистыми листьями, определяли границы, на которых возникал такой же «сенсорный шум», как и в ладонях. Делали это сначала с открытыми, а потом с закрытыми глазами. У меня уже был приличный опыт подобных занятий в Москве, и определить границы удавалось совсем неплохо.

Прозвучала новая команда — Доктор разбил нас на пары. Я пробился к смуглой красавице и напросился на работу с ней. Я действительно чувствовал ее «биополе»: резкие покалывания при приближении ее ладоней к моим, теплую ауру, окружающую ее тело. Эти ощущения возбуждали не меньше, чем ее лицо и фигура. Когда занятия закончились, мы вместе вышли на улицу. Было уже темно. Мы разговорились. Я признался, что приехал из Москвы.

— Вас действительно интересуют наши занятия? — спросил она.

— Нет, — ответил я, пытаясь ее заинтриговать, — меня интересует не наука, а магия.

— Любопытно, — сказала она, — меня тоже. А что вы понимаете под магией?

Я понес какую-то околесицу. Она улыбалась.

— Перейдем на «ты», — предложила она.

Мы гуляли до полуночи. Я назвал ее Ланью.


— Если тебя интересует настоящая магия, мы можем зайти в одну компанию, — сказала Лань на следующем свидании.

— Что за компания?

— Там собираются люди, пытающиеся выйти за пределы своих ограничений. Пойдем?

В Москве я вдоволь насмотрелся на «преодолевающих ограничения рассудочного ума» и «преступающих границы». Вряд ли здесь они «преодолевали» свои границы каким-то иным образом. Но мне хотелось быть с Ланью, и я согласился.

Мы взяли бутылку «Славянки», прошли от Золотых Ворот мимо памятника Богдану Хмельницкому к высокому зданию, поднялись на лифте на последний этаж, вошли в старую киевскую квартиру, напоминавшую старые квартиры Ленинграда-Петербурга. В большой комнате за столом, заставленным бутылками вина, сидела компания — человек восемь. Длинноволосый бородатый парень в очках рассказывал о серийной музыке и время от времени включал магнитофон с записями. Мелодии не было, но сложные преобразования созвучий завораживали. Каждый цикл состоял из 10–12 аккордов, потом наступала трех-, пятисекундная тишина. Внезапно я понял, что промежутки тишины — это тоже звук. Каждый период тишины звучал по-своему, был как бы итогом предыдущего цикла и зародышем следующего.

Когда лекция закончилась, я поделился своим наблюдением и спросил бородача, правильно ли я понял прозвучавшую пьесу. Все с интересом посмотрели на меня. Бородач возбудился, стал лихорадочно размахивать руками и поставил запись старинной японской музыки — гагаку. Вначале была сложная музыкальная фраза, исполненная десятком неведомых инструментов. Затем — тишина, и фраза стала повторяться каждый раз с новым оттенком. На третьем повторении я понял, что в каждом новом цикле исчезал один из инструментов. Фразы становились все проще и проще. Наконец мелодию исполнил только один инструмент. Наступила тишина. Это было ошеломляющее переживание: в пустоте содержалась вся мелодия целиком, исполненная на инструменте по имени Пустота.

— Это и есть магия? — спросил я, чувствуя неуместность своих слов и заливаясь краской.

— Это и есть дзен! — торжественно ответил бородач.

Все захохотали. Похоже, я был принят в компанию, хотя и был моложе остальных (кроме Лани) лет этак на десять.

Однажды я спросил Инструктора, почему в Ночную Группу выбрали именно меня.

— Потому что ты услышал тишину, — сказал он.


Через пару дней Лань снова привела меня в эту старинную квартиру. Теперь предстояла встреча с мужчиной и женщиной, которые получили посвящение в Германии непосредственно у популярного тогда Ошо.

На этот раз я присмотрелся к компании повнимательнее. Явным лидером здесь был невысокий голубоглазый брюнет, которого дальше я буду называть Помощником. Бородач-музыкант исполнял роль штатного скептика. Шел бессвязный разговор о магических практиках и книгах Карлоса Кастанеды. Мне уже приходилось слышать это имя, но кустарные переводы его книг обходили меня стороной. Спор зашел о том, описал ли Кастанеда реальные события, или же его книги — плод изощренной фантазии. В разговоре несколько раз всплывали имена двух человек, которым я впоследствии дал клички Барбароссы и Скандинава.

Тут появились ученики Ошо, и началось нечто совершенно несусветное. Женщина (по-моему, ее звали Тося) все время пыталась нас шокировать, раздеваясь и предлагая потрогать разные части ее тела. Шок, однако, не получился, наоборот, ее вогнали в краску циничными замечаниями и посоветовали пройти обучение на берегу Днепра в их компании, чтобы избавиться от лишних комплексов. Все завершилось грандиозной ночной попойкой с буйными танцами…

Утром я выбрался на кухню и застал там нашего бородатого очкарика (в дальнейшем я буду называть его Локкой), который, попивая рассол для устранения последствий похмелья и морщась, беседовал с учеником Ошо по имени Низарган.

— Ты клевый парень, — говорил Низарган, — ты так хорошо уел Тосю. Почему бы тебе не стать санньясином?

— А я и так …ик! …санньясин, — отвечал Локка.

— Ну, этого я не заметил, — содрогаясь от ночных воспоминаний, пробормотал Низарган.

— А такие …ик! …вещи …надо …ик! …видеть, мой друг, — проникновенно ответил Локка, допивая стакан.

Через полгода после этого, прочитав Кастанеду, я понял всю прелесть этой беседы: слово «видеть» было позаимствовано из его книг.

Тут Локка заметил меня и предложил:

— Поехали с нами в Бучак. Это деревушка на берегу Днепра. Там мы отдыхаем каждое лето. Ты хорошо чувствуешь дзен. Там будет настоящий дзен — бред на фоне природы.

Я осторожно осведомился, поедет ли с нами Лань.

— Конечно, она всегда бывает там летом, — ответил Локка.

Это решило дело.


Люда забеспокоилась: юного племянника собирались умыкнуть неизвестные люди непонятно куда.

Гриша принялся меня защищать:

— Да в этом Бучаке даже наш шеф бывал. Ему там Доктор свои эксперименты показывал.

Я с удивлением узнал, что имя Доктора знакомо и скептику Грише.

— Нормальные там ребята. Рыбу половят, по лесу погуляют. Ну на точку иногда посмотрят, ну с рамкой полчасика походят. Главное, резиновые тапочки у них никто не запрещает, — съехидничал Гриша, впечатлившийся, видимо, тезисом из Агни-йоги. — Вернется твой племянник через две недели, окрепшим и загорелым.


Люда попричитала и принялась звонить в Москву. Мама, вероятно, решила, что эзотерика плохой не бывает, а новое знание лаборатории в Фурманном всегда пригодится. И отпустила меня на весь июль.


«Ракета» на Бучак отходила в семь утра. На причале собрались Локка, Помощник, я и парень с девушкой, которых после высадки в Бучаке я больше не видел. Появилась Лань.

— Я не смогу поехать сегодня. Жди меня там дня через два, — сказала она, поцеловала меня в щеку и убежала.

Она не приехала. Мы встретились только через десять лет. Ее судьба была сложна и драматична. Таких женщин Вар Авера называл черносансовыми. Ее уникальный опыт женщины-дея помог мне преодолеть последние препятствия на пути к Единице.


Глава 2. Живой лес

Бучак встретил нас невероятно густым запахом цветущих трав. Буйная растительность напоминала субтропики. Перед нами возвышался заросший деревьями крутой склон.

Парень с девушкой побрели вдоль берега, а мы поднялись вверх и долго шли по неширокой извилистой дороге. Еще раз свернули направо. Слева было крутое возвышение, покрытое густым лесом, справа — глубокий заросший деревьями и высокой травой овраг с журчащим ручьем на дне. Потом овраг остался в стороне. Сельские домики были разбросаны между холмами на большом удалении друг от друга и едва выглядывали из зарослей. Минут через тридцать мы вышли на окраину села и увидели справа от дороги высокий шест с насаженным на него лошадиным черепом. В глубине заросшего травой участка на склоне горы, поросшей елями, виднелся небольшой домик. В дверях стоял Барбаросса — худощавый желтоглазый мужчина лет двадцати восьми — тридцати с рыжей бородой. За эту бороду он и получил свою кличку.

Мы поздоровались.

— Наш друг из Москвы, — представил меня Помощник.

— Располагайтесь над хатой, — Барбаросса махнул рукой в сторону склона.

Там, выше дома, виднелась плоская площадка. На ней уже стояла одна палатка. Мы с Локкой разбили свою неподалеку от нее. Помощник с Барбароссой куда-то ушли.

Я оставил Локку в палатке, вышел и осмотрелся. Внизу виднелась дорога, редкие домики с приусадебными участками. За спиной остался поросший лесом склон горы. Дорога уходила в поле, а слева от нее тоже рос густой лес.

На часах было уже три, когда нас позвали вниз. Изба, или, как ее именовали, хата, состояла из большой комнаты с деревенской печью и земляным полом, и двух небольших помещений. Центральное место занимал почерневший от времени стол если и не столетнего, то уж никак не менее пятидесятилетнего возраста. По сторонам располагались две лавки, грубо сколоченные из досок. На подоконниках виднелись самые неожиданные предметы: древний чугунный утюг; медные вазы с засохшими травами и огромными колючками вместо цветов; сшитые из лоскутков разноцветной ткани занавески; пучки трав, свисающие с потолка; керосиновая лампа со стеклом, не прочищавшимся, наверное, последние сорок лет; причудливо изогнутые сухие ветви. В совокупности весь этот хлам объединялся в невероятно утонченную и законченную композицию. На стене висела инструкция по удалению отходов: в директивном тоне предписывалось оправляться не ближе, чем за триста метров от дома, и закапывать экскременты на глубину не менее тридцати сантиметров. Инструкция иллюстрировалась изображением присевшего над ямкой тужившегося небритого мужика.

За столом собралось человек десять: Барбаросса, Помощник, несколько загорелых мужчин и женщин разного возраста — от двадцати до сорока. Локка от обеда отказался.

— Знаю я твои штучки, — проворчал он Барбароссе и пошел наверх в палатку.

Что-то было не так в их отношениях.

Я с интересом рассматривал новых людей. Одного из них я сразу назвал Скандинавом — у него было совершенно не типичное для славян лицо, напоминавшее лица древних викингов.

В полной тишине мы съели грибной суп, после чего я отправился в палатку к Локке.

— А где же дзен с магией? — разочарованно спросил я его.

— Будет тебе этого дерьма выше головы, — ответил он и рассказал про обычаи здешних мест.

По его словам, с середины апреля в Бучаке начиналась непрерывная сессия, посвященная расширению человеческих возможностей. Длилась она до начала осенних холодов — до конца сентября. В основную группу входили Барбаросса, Скандинав, Помощник и еще несколько человек, которых сегодня на обеде не было. Все они ухитрились так организовать свою социальную жизнь, что власти (напомню: это был 1980 год, от социального контроля и трудовой повинности уйти в то время было нелегко) не обращали внимания на их «паразитический образ жизни». Барбаросса был членом Союза художников и каждую зиму выполнял какой-нибудь большой заказ: рисовал портрет юного Ленина, например. Помощник играл в вокально-инструментальном ансамбле и на время летних гастролей просто исчезал в Бучаке, оставляя возможность своим товарищам делить его гонорары. Скандинав был прописан в Москве и числился то ли кочегаром, то ли лаборантом, отдавая зарплату начальству. Остальные приезжали на время своих отпусков и каникул, проводя в Бучаке в общей сложности от месяца до трех. Кроме того, в Бучак приезжали группы со своими предводителями из других городов. Таким образом, здесь все лето шел непрерывный обмен новыми практиками.

Бучак располагался на Трахтемировском полуострове, вдававшемся в Каневское водохранилище. Кроме бучакского сообщества, в Трахтемирове практиковали десятки других компаний. Подобного заповедника эзотерической работы в то время не было больше ни в одном месте Советского Союза. Локка назвал имена известных московских и питерских практиков, которые каждое лето приезжали сюда. Одних из них я хорошо представлял себе по рассказам моей мамы, а других лично встречал в Фурманном.

Рассказ Локки прервало появление новой группы — орава из семи-восьми человек с рюкзаками и палатками ввалилась в дом, оглашая окрестности громкими криками. Судя по всему, их ждали. Среди прибывших я узнал Доктора. Пообедав, они прошли мимо нас, поднялись в гору и исчезли в лесу.

— В чем особенности тех практик, что предлагаются здесь? Ты говорил, что будет много дзена и много бреда. Это действительно дзен? — спросил я Локку

— Смотря что называть дзеном. Здесь каждое лето разыгрывается спектакль, а режиссером работает Барбаросса. Это сложная магическая система, которая либо пожирает новичков, либо закаляет их. Будь моя воля, я бы давно это сборище разогнал, но это не в моих силах — у системы много ступеней защиты. Я приезжаю сюда, чтобы помочь другим понять, что здесь происходит, уберечь от иллюзий тех, кого можно уберечь, превратить злую магию в веселый дзен. Мне кажется, ты легко схватываешь реальность и сможешь помочь мне в этом деле.

— О какой злой магии ты говоришь, — спросил я, внезапно обеспокоившись.

— Ты сам все увидишь. Давай только договоримся: каждое утро обсуждать все, что будет тут происходить. Но учти: в оборот тебя они возьмут быстро. Может быть, прямо сегодня. Научись не только впечатляться тем, что увидишь, но и смеяться над происходящим.

Мне не понравились эти слова. Я не хотел вовлекаться в какие-то неведомые разборки малознакомых или совсем незнакомых людей. «Если дело дойдет до конфликтов, в которых нужно принимать чью-то сторону, я просто уеду», — решил я, но тут же вспомнил о Лани. Эта девушка привлекала к себе, и мне захотелось сначала дождаться ее приезда.

Я вышел на дорогу. Слева небольшой забор с калиткой, ограждающий дворик с колодцем. Женщина пропалывала грядки возле своего домика. Огромные деревья росли вдоль дороги. Я прошел немного вперед. Село заканчивалось в метрах ста после хаты Барбароссы. Слева и справа был густой лес, потом дорога поднималась вверх и уходила в поле, покрытое пшеницей. Обитатели нашего лагеря как сквозь землю провалились. Тишина и плотный воздух…


Наступил вечер. Вместо ужина Помощник позвал всех на «вечернюю прогулку». Мы все — я и еще человек пятнадцать, выползшие неизвестно из каких нор, — собрались возле хаты. Локка остался в палатке. Ни Доктора, ни Скандинава среди нас не было.

Из дома вышел Барбаросса. Он был бос и одет в нечто, отдаленно напоминающее армейское х/б.

«Вечерняя прогулка» началась с того, что Барбаросса велел всем снять обувь и бежать за ним, наступая на его следы. При этом с нас было взято обещание повторять абсолютно все его движения. Тот, кто отказывался от этого условия, оставался дома. Насколько я помню, согласились все.

Сначала мы бежали по дороге, а потом свернули в лес, состоявший из перемежающихся зарослей акаций и елей. Тут и началось настоящее мучение. Бег продолжался минут сорок. Мы поднимались и спускались по склонам оврагов, наступая на еловые шишки, раня ноги колючками акаций, пока не добежали до крутого обрыва над водой.

Казалось, что край обрыва возвышается над гладью погружавшегося в сумерки водохранилища метров на сорок. Барбаросса добежал до края и… прыгнул вниз. Бежавшие передо мной люди свернули в сторону, не рискуя прыгать в пропасть. За две секунды, пока ко мне приближался край бездны, я подумал, что здесь явно кроется подвох, знакомый мне по работе с разными тибетскими «гуру». Не мог Барбаросса прыгнуть вниз, зная, что сломает себе шею. И потому, не раздумывая, я прыгнул вслед за ним. И угодил на пологий песчаный склон, по которому и проскользил метров с тридцать. Из пятнадцати человек мой подвиг повторили лишь пятеро. Помощника я не считаю — фокус ему был явно хорошо знаком.

Остальные столпились наверху. Убедившись, что обрыв оказался фальшивым, они с гиканьем съехали по склону вниз.

Барбаросса усадил нас в круг и печально сообщил, что из нашей группы в живых осталось лишь семь человек. Он долго втолковывал нам, что такое «принятие решения». По его мысли выходило, что человек существует лишь до тех пор, пока придерживается принятого решения. Не выполнив его, он исчезает, и кто-то начинает за него жизнь заново. Мы этого не замечаем, потому что решения никакие не принимаем, а потому и не живем. Те же, кто живут (Барбаросса особенно подчеркнул слово «живут»), знают о грозящем исчезновении и потому выполняют свои решения любой ценой. Те, кто не прыгнул, закончили свою жизнь, и вместо них на свет появились новые существа, получившие воспоминания о жизни погибших в виде подарка.

— Помянем погибших минутой тишины, — трагическим голосом произнес он, — новорожденные могут отправиться в лагерь и отдыхать до завтра, а те, кто рискнул повторить мои движения, остаются пока в живых, и с ними можно работать дальше.

«Дальше» началось часа через четыре. Солнце давно зашло. Тьма была кромешная. К семерке, прошедшей испытания, присоединились две девушки, прибывшие с Доктором.

— Обувь лучше снять, — сказал Барбаросса. — Наступать на шишки больно, поэтому тело само начнет идти правильно. Старайтесь наступать на те места, на которые наступаю я. Там нет шишек. Но кто боится, может остаться в обуви.

Все сняли кеды. Я посмотрел на девушек. Судя по всему, ночная прогулка была для них привычным занятием.

Мы вошли в еловый лес и шли за Барбароссой, стараясь тщательно наступать на его следы. Правда, как находить следы, если даже свои ноги не видны в полной темноте, было непонятно. Под моей ногой сразу же оказалась еловая шишка. Ощущение было болезненным. После пятой шишки я подумал, что здесь тоже есть какой-то подвох. Барбаросса и девушки шли бодро. Остальные корчились от боли. Вдруг я почувствовал общий ритм и смирился с неизбежностью страданий. Но тут боль ушла — шишки куда-то исчезли. То ли я понял, чего хотел от нас Барбаросса, то ли мы вышли за пределы елового леса.

Я шел с открытыми глазами, хотя мог их и закрыть — темнота скрывала от меня не только деревья, но и идущих впереди людей. Ориентироваться приходилось по звукам. Легкое потрескивание впереди, такое же — сзади. Я поймал себя на том, что иду как кошка — на полусогнутых ногах, мягко ступая на скрытую темнотой землю.

Шли мы часа два, не меньше. Однообразный ритм убаюкивал. В воздухе повисла тишина, было слышно лишь сопение, приглушенные шаги и легкий треск веток под ногами. Мне казалось, что я плыву в толще темной воды. В теле расползалось теплое спокойствие.

Вдруг я почувствовал какой-то неопределенный, но резкий толчок в теле, сразу же сбросивший с меня сонливость. Я невольно остановился. Судя по всему, вся группа почувствовала то же самое. Шуршание ног и треск под ногами затихли. Тут я увидел контуры стоявших впереди людей. Перевел взгляд влево и обнаружил пятно серебристого света. Это была поляна. Ясно были видны кусты. Я автоматически отметил явную несуразицу — луны не было. Уж не помню, было ли новолуние, или просто густые тучи скрывали ее свет, но тьма стояла полнейшая. При этом поляна явственно светилась. В ее свете была видна вся группа.

Я присмотрелся. Светилась не просто поляна, свечение исходило от каждой травинки, постепенно разгораясь и становясь все ярче. Я различал уже не только контуры, но и лица своих спутников. Казалось, что над поляной поднимается светящийся пар. Я поразмышлял над чудесами, которые преподносит нам природа, и тут меня накрыла волна тревоги. Буквально через мгновение раздался отчаянный женский вопль. Одна из девушек (по-моему, ее звали Валей, больше я ее не встречал в Бучаке) застыла на тропинке, вглядываясь в темноту прямо перед собой. Она стояла спиной ко мне, и ее лица не было видно, но от нее исходило ощущение безграничного ужаса. Страх коснулся и меня. Внезапно раздался резкий хруст ветвей — Барбаросса прыжком оказался перед девушкой и, развернувшись вперед, принял странную позу: он полусогнул ноги, прогнулся в спине и выставил вперед слегка согнутые в локтях руки. Поза выражала непоколебимую решимость. Я почувствовал всем телом, как перед перепуганной девушкой буквально возникло защитное поле. Она успокоилась. Барбаросса продолжал стоять в напряжении. Потом он расслабился. Мы побежали дальше, оставив поляну далеко позади и снова погружаясь в обволакивающую тьму. Но на этот раз я уже чувствовал дорогу, чувствовал направление и не наступал на ранящие ноги шишки.

Событие было интригующим. Я догнал Барбароссу, определив его по ровному дыханию.

— Что это было? — шепотом спросил я его.

— Молчи, поговорим утром, — ответил он.

Еще через час мы прибежали к хате. Молча разошлись. Барбаросса ушел в дом. Начинался рассвет. В палатке мирно похрапывал Локка.

Поспать удалось не более трех часов. В палатку заглянул Помощник, подергал меня за ногу. Выглянув наружу, я обнаружил, что внизу, на площадке, собралась толпа — человек тридцать. Помощник предложил всем сесть. Я заметил, что большинство садится в позу, напоминающую позу бойцов карате: колени вместе, ягодицы на разведенных пятках. Поза вызывала ощущение спокойной силы. Я тоже аккуратно присел на свои пятки.

Помощник огласил расписание на ближайшие дни: в шесть подъем, разминка и занятия по программе психической саморегуляции (термин «психотренинг» появился значительно позже, а в восьмидесятые годы двадцатого века было принято говорить о «саморегуляции»). Затем в десять часов завтрак, сбор дров, грибов и ягод. После двенадцати большинство продолжает занятия, а три человека готовят пищу. После обеда — свободное общение с инструкторами до вечера. Помощник так и сказал: «С инструкторами». Слово «учитель» употреблять категорически запрещалось, считалось, что это дурной тон «уличных групп». Ужин и общий костер обязательны. Занятия рассчитаны на две недели. Кормит всех в основном лес, но необходимы спички, соль, сахар, хлеб, а иногда и мясо, которые покупаются в ближайшем селе в магазине. Поэтому всех попросили сдать по десять рублей.

Помощник отсчитал первую тройку дежурных по кухне, затем вторую и так далее. Всего получилось семь троек. В их число не попали Барбаросса, Помощник, Скандинав, Локка, Доктор и еще три человека: грузный верзила ростом под метр девяносто (я его назвал Толстяком), молодой парень с красным родимым пятном на щеке (он получил от меня кличку Меченый) и субъект с голубыми глазами и хитрой улыбкой. Доктор называл его Черногорцем, эту кличку я за ним и сохранил. Судя по всему, это был начальствующий состав. Впрочем, это были не все наши наставники, с остальными я познакомился позже.

Помощник закончил свою речь. Поднялся Меченый и скомандовал всем бежать за ним. По ходу бега Меченый объяснял, как расслабляться при нагрузках. Нужно было последовательно расслабить руки, торс, лицо. Представить голубой кокон вокруг тела…

Наш инструктор тщательно следил за степенью расслабления всех мышц, не участвовавших в движениях и поддержании прямой спины. Он подбегал к каждому, кто начинал напрягаться, и указывал на напряженную часть тела. Километра через три, когда усталость уже стала намекать на свое существование, вместо голубого кокона мы начали представлять красную полусферу, охватывающую ноги и живот, и воображаемую голубую полусферу, окружающую голову и грудь. К моему изумлению, этот простой образ резко повысил общий тонус, тело стало необычайно легким и энергичным. Когда усталость снова заявила о себе, мы начали вращать полусферы в разных направлениях, и я опять обнаружил, что тягостные ощущения испарились.

Бег продолжался около часа. Утомления не было. Наоборот, я почувствовал возбуждение и готовность работать. Не прерывая бега, мы вернулись к начальному пункту. Группа разместилась на большой площадке. Трава на ней была выкошена, и, когда мы сели на землю по семь человек в ряд, густые заросли по краям площадки полностью скрыли нас от случайных прохожих, бредущих по дороге. На краю площадки был вбит в землю шест с доской, украденной, наверное, из местной школы несколько десятилетий назад. Культ старья здесь выдерживался очень тщательно.

Появился Доктор. Все уставились на него с демонстративным почтением. Доктор вывесил на доске большие листы ватмана, на которых были нарисованы черные кружки. Вкрадчивым тоном он объяснил нашу задачу. Нужно было сосредоточить свое внимание сначала на одном кружке, потом на двух сразу, а затем, скосив глаза, соединить оба изображения.

Судя по всему, почти все участники знали, о чем идет речь. Но я не вполне понимал, что от нас требуется и какой должен получиться результат. Наверное, непонимание отразилось на моем лице. Доктор подошел ко мне, поздоровался, поблагодарил за доставленное из Москвы письмо, попросил пересесть на задний ряд и стал вполголоса объяснять:

— Ты видишь два круга?

— Да.

— Скоси глаза, сведи их к переносице. Видишь, круги раздваиваются?

Круги действительно раздвоились, но при этом вышли из фокуса и стали размытыми. Потом правый кружок наполз на левый, и они скачком соединились. Изображение опять стало четким. Передо мной были три черных круга: один яркий в центре и два фантомных по краям — изображения попадали в разные глаза.

— Повтори несколько раз, — сказал Доктор.

Следующие попытки были более успешными. Глаза стали управляемыми, напряжение исчезло. Вскоре я свободно соединял кружки.

— А теперь сосредоточь внимание на одном из них.

Я сосредоточился. Доктор посоветовал смотреть на кружок, как на «дичь, ускользающую от внимания-охотника в зарослях мыслей». У меня получилось.

— Теперь на двух кружках сразу.

Я сделал.

— А теперь соедини кружки, сохраняя концентрацию.

В момент соединения кружков я почувствовал такой же толчок, как ночью в лесу. Все внимание было поглощено центральным изображением. Это длилось секунд тридцать.

— Теперь ты понимаешь, что такое концентрация? — спросил Доктор.

Я кивнул.

Доктор опять занял свое место перед группой. Он предложил сосредоточить внимание по краям поля зрения, а потом рассредоточить внимание по всему пространству перед собой. Это называлось «РВ» — Растворение восприятия. Деи часто его называли просто «Растворение». Некоторые, правда, утверждали, что аббревиатура РВ означает «Реакция Вассермана»…

Растворение мне удалось с первого раза. Вначале внимание металось между разными деревьями, потом я вдруг увидел два ствола — слева и справа. В этот момент возникло очень странное состояние отключения от поля зрения. А затем я ощутил движение сквозь обозреваемое пространство. Перед глазами возникли сложные узоры, составленные из ветвей деревьев, трав, облаков. Узоры постоянно менялись. Было впечатление согласованного движения облаков, колебаний травяных стеблей, покачивания голов сидящих напротив людей. Казалось, что я попал в какой-то фантастический неземной мир. Потом я снова увидел людей и деревья и вернулся на нашу площадку. Переживание было необычным и воодушевляющим, я попытался повторить РВ, но это не удалось. Вскоре занятие закончилось.

Доктор снова подошел ко мне.

— Ну как ты? — спросил он.

Я возбужденно рассказал ему о своем потрясении.

— Ты просто перешел от винегрета из кусочков реальности ко всей нашей площадке целиком. Будешь практиковать — узнаешь много интересного о жизни.


Подходило время обеда. За это время прибыли две «Ракеты» из Киева, но Лань так и не приехала. Я ощутил отчетливый позыв вернуться в город, однако, утешил себя тем, что она может приплыть любым рейсом, и есть опасность разминуться. Потом я поймал себя на том, что на самом деле у меня появился интерес к занятиям. Кроме того, Барбаросса собирался объяснить, что скрывалось за чудесами в лесу, и что там случилось с перепуганной девушкой.

Барбаросса сидел на крыльце дома. Я подошел.

— Вы обещали объяснить, что же случилось ночью.

— Это была встреча с олли.

— С чем?!

Я еще не читал книг Карлоса Кастанеды, и слово олли было мне незнакомо.

— Ну, с лешим, если хотите.

Барбаросса со всеми был подчеркнуто на «вы», даже с Доктором и Скандинавом, хотя было видно, что их связывает не только практика, но и давняя дружба.

— С лешим?!

— Понимаете, лес, по крайней мере бучакский, — это живое существо. Его клетки — деревья, муравьиные кучи, кабаны, ручьи. И у него есть свои мысли. Вот на такую мысль мы и наткнулись. Вы ведь натыкались на мысли других людей? Когда человек что-то говорит, но думает о чем-то другом. А иногда он думает о вас плохо, и вы чувствуете это. Вот и Валя наткнулась на мысль леса.

Я не понимал, о чем он говорит.

— Ну скажите «сущность», «сгусток энергии», «лярвы», «силы». Но это все неправильные слова. Леший — это и мысль леса, и отдельное существо, построенное из материи сознания, но не нашего сознания, а сознания леса. Поэтому он не может причинить вреда, если вы его не чувствуете. Но если чувствуете, значит, соединяетесь с ним, а это уже канал, по которому он может заставить вас что-нибудь сделать, увидеть или, наоборот, не заметить что-то важное. Валя его почувствовала, а я ее на всякий случай защитил.

— Как?

— Я построил иероглиф разъяренного лесного жука. Лешие не понимают наших слов, но понимают иероглифы.

— Иероглифы?!

— Ну да. Как египетские иероглифы. До нас дошли, собственно говоря, только их изображения. Но когда понимаешь язык иероглифов, можно сделать их живыми.

— А как человек может почувствовать лешего?

— РВ, удача и внутреннее сходство. Нужно, чтобы ваш иероглиф включал в себя иероглиф лешего.

— ???

— Ну, у вас есть имя? Если на улице вас окликнут — обернетесь? Но это, собственно говоря, ваше социальное имя, которое дали родители потому, что так было принято. Но есть имя, которое вы получили от Вселенной в момент зачатия. Это и есть иероглиф. Он проявляется в манере ходить, говорить, одеваться. Существует несколько тысяч человеческих иероглифов, хотя самых распространенных всего лишь две-три сотни. Есть куча иероглифов, которые достались миллионам людей, а есть такие, что получили при зачатии только единицы. У леших всего восемь иероглифов, и они представляют собой только часть некоторых человеческих иероглифов. Вот смотрите… — Он начертил на земле линию с двумя ответвлениями, напоминающую рогатку. — Вот это — иероглиф лешего. А вот — человека.

Барбаросса заключил рогатку в круг и пририсовал внизу линию, напоминающую хвост.

— Видите? Иероглиф человека включил в себя иероглиф лешего. Когда встречаются такие конфигурации, они чувствуют друг друга, понимают и могут общаться. В первый раз, правда, это страшно. Вот Валя и испугалась.

— А у вас и лешего иероглифы совпадают?

— Нет, но я умею их делать. Восемь иероглифов — сущий пустяк. Если захотите, поговорим позже.

Барбаросса церемонно откланялся и ушел в дом. Вместо понимания, беседа принесла недоумение. Слова «поговорим позже» были, судя по всему, главными в его лексиконе.

До обеда оставалось еще полчаса. Я поднялся к своей палатке. На траве загорал Локка, бородатый, флегматичный, ироничный. Он понимающе посмотрел на меня и, ехидно улыбнувшись, предложил пообедать. Похоже, он предпочитал питаться отдельно. Локка вытащил банку с консервами и накормил меня. Я сразу почувствовал к нему доверие.

— Это и есть дзен? — иронично спросил я.

— Это херня, — ответил он. — Игры Барбароссы и Доктора.

Судя по тону, он их несколько недолюбливал.

— Они играют здесь в магию. Я думаю, ты этому не поддашься. Давай лучше поговорим о серьезных вещах.

— А почему ты тогда здесь? — спросил я. — Ведь именно ты пригласил меня сюда, причем как раз на магическую практику. А вчера ты сказал, что превращаешь злую магию в веселый дзен.

— Я и хочу, чтобы ты помог мне произвести это превращение.

— Тогда объясни мне, что такое магия и что такое дзен.

— Для Барбароссы магия — способ выкачать энергию из ближнего. Для Доктора — серьезная наука. Барбаросса покажет тебе, как эксплуатировать и привязывать к себе людей, Доктор обучит приемам саморегуляции, остальные — своему ремеслу. Я — дзену и настоящей йоге, приспособленным для местных условий. Нет ни одного места в мире, где бы все это можно было получить сразу, сравнить, взять то, что нужно тебе, и отбросить чепуху. Я свое предназначение вижу в том, чтобы помочь отбросить чепуху. Есть реальные явления, но есть и их корыстное использование. Очисти все, что ты здесь видишь, от магического шарлатанства — и ты увидишь сияющий дзен. Но поначалу опасайся Барбароссы. Он умеет создавать иллюзии.

— Так Барбаросса врет, когда говорит о леших?

— Я предпочитаю говорить о том, что можно проанализировать, а он — о том, что нельзя рационально понять. Ну что можно разумного сказать о леших? Вот он и говорит загадками, чтобы привязать тебя к себе, заставить интересоваться тем, что невозможно объяснить. Он не врет, он нащупывает вход в твою душу, чтобы завладеть ею. Он будет объяснять тебе все непонятное и завораживающее, но так, чтобы ты сам отдал ему себя. Он уже сказал тебе свою любимую фразу «А об этом поговорим завтра»? Он ведь привязывает тебя к себе этими словами, переносит интерес к себе на завтра, добавляет тебе лишнюю причину задержаться здесь. Когда я вижу все эти мелкие хитрости, то понимаю, что можно и крупные инсценировки создать. Изучай, что они делают, обнаружь их ложь.

— Как?

— Думай. Самое ценное, что есть у нас, — мышление. Нет ничего такого, что нельзя понять, трезво размышляя. Запомни: первый шаг к дзену — это освобождение от обаяния Барбароссы.

Я встревожился. С одной стороны, ночью я явственно ощутил толчок на Светящейся поляне, и это придавало достоверность словам Барбароссы, с другой — глупо было бы попасть в ловушку, которую видят другие.


После обеда Доктор вывел нас в лес. Из «начальствующего состава» к нам присоединился только плотный коротко стриженный субъект с оттопыренными ушами. Такие типы обычно исполняли в кино роли отпетых уголовников. Я назвал его Упырем. Мы сели напротив группы деревьев, качающихся под ветром, и повторили РВ. Упырь расположился позади группы. В дальнейшем во всех наших упражнениях он неизменно оказывался в этой позиции. Однажды один из моих товарищей спросил его, почему он всегда садится сзади. «Тыл стерегу», — мрачно ответил Упырь.

— Постарайтесь видеть картинку всем телом, — распорядился Доктор.

Я не понял его слов, а потому сосредоточил внимание на краях поля зрения, произвел Растворение и вновь почувствовал скользящее движение сквозь лес. Ветви деревьев, шевеление трав, летающие жучки и бабочки образовали слитный узор — единый трепещущий организм с сотнями внутренних движений. В какой-то момент я вдруг явственно ощутил, что не ветер качает деревья, а в деревьях происходят таинственные процессы, заканчивающиеся движением. Ветер был скорее их агентом, мышцами деревьев и трав. Лес, погруженный в дымчатый глицериноподобный студень, походил на скелет сложно устроенного живого существа, окруженного едва светящейся оболочкой. Оболочка медленно изгибалась, меняла свои очертания, а внутри, как переносчики нервных импульсов, по четким изогнутым линиям метались осы и мухи. Это видение, как и на утреннем занятии, длилось несколько секунд. Я вдруг понял, что имел в виду Барбаросса, когда говорил о леших, как мыслях леса. Но выразить в словах это понимание не удалось. Оно растворилось, как воспоминание о сне.

Я вышел из круга. Доктор подошел ко мне и выслушал мой рассказ.

— Пойди отдохни, — сказал Доктор, — на сегодня с тебя достаточно. Но ты сделал важное дело — поменял местами ложную причину и ложное следствие. Ветер в той же мере причина раскачивания веток, как и их движения — причина появления ветра. Ты приехал сюда потому, что встретился с Локкой, или Локка встретился с тобой в Киеве потому, что ты потом приехал сюда?

Его слова напоминали дзенский коан. Я вдруг увидел события последней недели как движение по поверхности сферы, где каждое событие порождало другие, из которых возникали новые, приводившие в конце концов к тому первому, что порождало остальные. Все, что я делал, превращалось в то, что определяло мои же предыдущие поступки. Мне на секунду стало жутко — я почувствовал себя пойманным этой сферой, которой сам же и являюсь. Доктор внимательно смотрел на меня.

— Да, мы в ловушке, — сказал он, хотя я не произнес ни слова, — и наша задача — выбраться из нее.

Позже, в Ночной Группе, я понял, что все происходившее в Бучаке имело двойное дно. Снаружи это были практики «психической саморегуляции» для увлекающихся самопознанием и эзотерикой, но в основе занятий лежал тайный умысел — поиск тех, в ком могла пробудиться природа дея. В замкнутой на себя ловушке обнаруживали себя лишь те, кто осознанно или неосознанно искал выхода из Красной Вселенной.


Смеркалось. Я почувствовал приступ одиночества, какого не ощущал никогда прежде, и побрел к дому, надеясь, что Лань уже приехала. Однако вместо нее обнаружил стриженную голову и торчащие уши Упыря. Он о чем-то беседовал с Барбароссой.

Мне остро захотелось прикоснуться к руке Лани, оказаться в чистой комнате тети Люды, послушать ядовитые рассказы дяди Гриши — захотелось в Киев. Но потом я буквально задрожал от любопытства. Природа, люди, события, смутная вражда Локки и Барбароссы, два необычных переживания: происшествие в ночном лесу и видение живого тела леса — все это дышало силой и реальностью, которые я никогда не ощущал в пропитанной бензиновыми парами Москве. И я решил остаться здесь на те две недели, о которых говорил Помощник.


Костер разожгли около десяти часов вечера. Над нами раскинулось иссиня-черное небо, усеянное огромными звездами. Кто-то принес корзину с сыроежками. Их накалывали на ветки и разогревали над костром. Сыроежки пузырились кипящим соком, их жадно поедали. Это здесь и называлось ужином.

Общего разговора не получилось — трапезничающие разбились на отдельные группки, и каждая оживленно обсуждала свои темы. Я подсел к тройке молодых ребят, которых заприметил еще утром. Мы познакомились. Один из них был из Питера, другой — харьковчанин, третий — киевлянин. В Бучаке они оказались уже второй раз. Прошлым летом здесь происходили подобные же сборы. Они хорошо знали старожилов: Барбароссу, Локку, Помощника, Доктора, Толстяка, Меченого, Скандинава, Черногорца и Упыря. Из прошлогоднего «рядового состава» на этот раз, кроме них, приехали только два человека: парень и девушка. О том, чем занимались в прошлый раз, рассказывали мало. Я спросил о Толстяке. Харьковчанин рассказал, что он умеет заживлять раны. Одна девчонка распорола ножом руку чуть не до кости. Толстяк положил на рану свои ладони, остановил кровь. Потом прикрыл глаза, стал причмокивать губами — и края раны сошлись. Когда она уезжала, от пореза остался только узкий белый шрам.

Я вспомнил о ночном приключении. По их рассказам, такое было и в прошлом году. Но они не участвовали в прогулке, а видели ее результаты со стороны. Тогда Барбаросса вынес из лесу плачущую девушку и бросил ее в заросли крапивы. Только после этого истерика прошла. Те, кто был в группе в тот раз, рассказывали о Светящейся поляне примерно так, как ее видели и мы. Кстати, девушка приехала и в этом году — мои новые знакомые кивнули в сторону пары, сидевшей отдельно от остальных.

За нашей спиной послышались оживленные голоса. Я обернулся. В отблесках костра был виден профиль Упыря. Он извлек из темноты нож и метнул в стоящее метрах в десяти от него дерево. Пролетев со свистом, нож вонзился в ствол. Упырь повторил трюк. К нему подошел Барбаросса. В его руках была вилка. Через мгновение вилка вонзилась в дерево. Раздался общий хохот. Барбаросса достал из кармана столовую ложку и тоже ее метнул. Ручка ложки вошла в дерево почти на половину своей длины. Взрыв хохота подтвердил, что на наших глазах разыгрался бессловесный комедийный диалог.


Утром все повторилось: подъем в шесть часов, бег, занятия с Доктором. Не удалось, правда, достичь вчерашнего потрясающего Растворения. Но Доктор успокоил:

— Это всегда сначала бывает как вспышка, потом пройдет денька два-три — и снова все повторится. А будешь заниматься — станет обычной нормой.

Послеобеденное время я решил посвятить беседам с основными инструкторами. Происходящее интриговало меня все больше и больше. Я хотел понять, что же произошло в первую ночь. Барбаросса добавил новую тему — об иероглифах. Надо было осознать природу вражды Локки и Барбароссы. И все-таки решить для себя загадку вчерашнего ошеломляющего переживания в лесу. Я прочувствовал, что загадки будут множиться, и если я не справлюсь с неясностями сейчас, то последующие просто погребут меня под собой.

Потом я понял, что во мне борются два чувства. Увлеченность чем-то сказочным, что стояло за всеми практиками вчерашнего дня, тем, что манило меня последние годы, когда я искал истинного отблеска магической реальности. И раздражение от возможности нового обмана, нового подвоха, подобного всем тем обманам, с которыми я все время сталкивался, общаясь с самозваными «гуру» и «магами» в Москве. Они говорили о биополях, об энергоинформационных обменах, но всякий раз за этим скрывалась маленькая, рассчитанная на невротиков ложь.

Я заподозрил, что преувеличиваю значимость того, что наблюдал вчера. Наверное, все собравшиеся в Бучаке осознавали, что вовлечены в интригующую игру, которая дарит острые переживания с примесью чего-то мистического и позволяет почувствовать свою причастность к миру избранных, понимающих истинный лик Реальности и умеющих ею управлять. Понимали и подыгрывали друг другу, стремясь заслужить признание со стороны «руководящего состава». А «руководящий состав» тешил свое тщеславие, ловя восхищенные взгляды и вворачивая восторженным участникам действа любые свои завиральные идеи.

Но существовала и сказка, надежда, что на этот раз я столкнулся не с самовлюбленными психопатами, а с чем-то настоящим. Эта готовность поверить в сказку заставляла меня придавать глубокий смысл всем этим полянам, толчкам в теле, иллюзиям РВ. Отказываться от сказки я не хотел.

Я почувствовал в себе азарт следователя, решил сыграть в сыщика, дополнить игру Локки и «руководящего состава» своей собственной игрой. Мне шел лишь двадцать второй год, и готовность окунуться в детективную игру меня еще не покинула.

До сих пор я имел дело только с манерным Барбароссой, методичным Доктором и скептическим Локкой. Объяснения происходящего противоречили одно другому. Нужно было расширить круг «источников информации».

Я решил избрать путь «сопоставления показаний» — опросить как главных действующих лиц событий, так и инструкторов, к ним непричастных. Больше всего меня интересовали Толстяк и Скандинав. Мы еще ни разу не общались, но я чувствовал к ним безотчетную симпатию.

Итак, вопрос первый: Светящаяся поляна, толчок в грудь и ужас девушки — тщательно продуманный розыгрыш, рассчитанный на готовность к самообману, или какая-то непонятная реальность? Попробуем разобраться. Почему светилась поляна? Если это технический фокус, то как он достижим? Я вспомнил, что поляна именно светилась, а не освещалась. Светились мерцающим светом каждый кустик и каждая травинка. Я попытался вспомнить, отбрасывали ли кусты тень или нет. В памяти тени не удержались. Могло ли это быть природным феноменом? Флуоресценция? Поляна могла быть обрызгана каким-либо флуоресцирующим раствором. Но это как-то слишком серьезно для такого невинного розыгрыша.

Далее: толчок. Это может быть просто реакция на нечто неожиданное. Толчок ничего не доказывает.

Ужас девушки — хорошо разыгранный спектакль? Как рассказали вчера мои новые знакомые, нечто в этом роде уже было в прошлом году. К тому же девчонки пришли со стороны — они не участвовали в нашем прыжке с обрыва. Вполне возможно, что они помогают Барбароссе организовать спектакль и тем самым «привязать», как выразился Локка, доверчивых людей к себе.

Тогда следующий вопрос: повторяется ли фокус несколько раз за сезон? Если да, то на той ли же самой поляне?

Из этих рассуждений следовал простой план действий — искать поляну. Но ее просто так не найти. Мы шли к ней в полной темноте. Наша дорога была чрезвычайно запутанной. Нужно узнать, ожидается ли еще один выход в лес, и, если да, то попытаться определить место светящейся загадки. А пока, во-первых, поговорить с Локкой, во-вторых, с участниками событий и заодно со всеми старожилами о том, что же на самом деле я увидел в лесу, когда делал РВ с Доктором.


Сначала я отправился к Локке. Он сидел в палатке, перед ним стояла портативная пишущая машинка, и он лениво выстукивал на ней какое-то повествование.

— Зачем Барбароссе привязывать людей к себе? — спросил я его прямо.

— У Барбароссы есть теория, что если чье-то внимание останавливается на маге, то маг при этом получает дополнительную энергию. Не только маг — любой человек. Но маг, в отличие от обычного человека, осознает этот процесс. Обычно наше внимание взаимно — на нас обращают внимание, мы обращаем. То, что я теряю, отдав внимание кому-либо, я получаю обратно от того, чьим вниманием завладею в следующий момент. Но есть очень сильное внимание, связанное с необычностью. Пробудить такое внимание — большое искусство. Будь уверен, Барбаросса — дока по этой части.

— Девчонки подставные?

— Нет, просто они очень внушаемы, и Барбаросса неявно подводит их к появлению чувства страха.

— А я?

— А ты чувствуешь их страх, ловишь их изменившееся дыхание, и в этой напряженной атмосфере ожидания проблески поляны дают ощущение толчка. А последующая девичья истерика и тревожная поза Барбароссы легли на воспоминание и усилили его.

— А как получается свечение? Флуоресценция?

— Это какой-то его фокус. Не знаю как. Может быть — особые условия освещенности, когда легкая засветка усиливается общим возбуждением.

— Флуоресценты?

— Вряд ли. Барбаросса ленив, Доктор брезглив и не любит грубых обманов, а остальные просто могут проговориться.

— Простите, Локка, — сказал я вежливо, намеренно обращаясь к нему на «вы», — но мне кажется, что в ваших словах сквозит ненависть к Барбароссе.

И тут Локку прорвало:

— А как можно к нему хорошо относиться, зная, что он делал с близкими мне людьми? Как он капля за каплей высасывал силы из любящей его женщины? А как он обманывал меня своими россказнями о выходах из тела? Ты просто многого не знаешь обо всей этой компашке.

Локка замкнулся на минуту, а потом мягко сказал:

— Ты лучше займись с другими: со Скандинавом, с Упырем, с Доктором. Все они тоже поведены. Каждый на своем. Но там хоть реальный материал. У Доктора — саморегуляция, Толстяк реально лечит. За Скандинава не скажу, он для меня загадка, но различить свою сущность и навязанные воспитанием стереотипы поможет. Упырь — странный тип, я с ним никогда не находил общего языка. Он человек не из нашего мира, но посмотри, как он метает ножи…

— Но Барбаросса метает лучше. И вилки, и ложки в придачу.

— Это его коронный трюк. Он разыграл его три года тому назад. Тогда Упырь метал ножи, здесь же, на этом месте. Барбаросса тоже метнул, и у него ничего не вышло. Он еще раз пять бросал — безуспешно. Тогда он сел на землю, закатил глаза, вроде как бы медитировал, а затем встал и вогнал в дерево пять ножей и вилку заодно. Я думаю, он года два перед этим тренировался с Упырем. Девочки, которые там были, от восхищения просто кончали. А он, как кот, объевшийся рыбой, переваривал их энергию. Он же с ними никакого секса себе не позволяет. Они после этих выходок смотрят на него с желанием, а он ест их энергию.

— А не мог он этому научиться действительно через медитацию?

— А ты такое когда-нибудь видел? Если бы я такое видел хотя бы еще у двух людей, то в это поверил бы. Он же ничего не объясняет, хоть начинали мы восемь лет назад вместе. Я много чего видел за это время и могу сказать, что подобных чудес не бывает. Но фокусы бывают.

— Хорошо, — сменил я тему, — а что я пережил с Доктором в лесу?

— Я же тебе говорил: Доктор исследует способы воздействия на сознание людей. Тема такая у него в институте. Его РВ — это способ создать экран, на который проецируются все бессознательные желания. Он отбирает тех, у кого «про-ек-ция бли-зка его кон-цеп-ции», — эти слова Локка издевательски произнес нараспев, и было видно, что не в первый раз, — а потом работает с ними. Отчеты, наверное, пишет. Он тебе предложит совместную медитацию, вот увидишь.

Локка встал, давая понять, что интервью закончилось. Я напоследок спросил, где найти Скандинава и Упыря.

— Где-то в лесу их шалаши. Но я там никогда не был, не люблю я этих монстров, — ответил он.


Доктора я встретил возле хаты, как только спустился вниз.

— Можно поговорить о том, что было в лесу? — спросил я.

— Конечно, конечно, — быстро ответил Доктор.

Мы зашли в домик и сели на скамейку.

— Во время РВ, — начал он, — у тебя разрушаются все фигуры в поле зрения, и ты начинаешь видеть не глазами, а всем телом. Если, конечно, все делаешь правильно. Ты случайно все сделал правильно и увидел то, что другие считают лишь метафорой, — лес как живое существо. Считай, что ты получил один балл за понимание. Если бы лес был мертвым или искусственным, посадкой например, ты бы ничего этого не увидел. Но здесь лес живой. Ему тысячи лет. Растворяя восприятие, ты вступаешь с Живым лесом в такой же контакт, как и при встрече взглядом с человеком. Понятно?

— Понятно. А другие видели?

— Нет, они все делают неправильно. Но научатся. За неделю научатся.

— Знаешь что, — продолжил он после минутной паузы, — давай поработаем вместе. Можно будет усилить то, что получилось у тебя. Приходи ко мне завтра после обеда.

— Еще вопрос, — задержал я его, невольно вздрогнув от столь скорого исполнения предсказания Локки, — а что такое иероглифы у Барбароссы?

— Это целостное выражение ситуации в виде позы тела или рисунка на бумаге.

Я рассказал про ночное приключение с Барбароссой.

— Именно так и бывает, — сказал Доктор. — Целостность Вали столкнулась с целостностью леса, и Барбаросса нашел правильный способ снятия конфликта между ними. Иероглиф — концентрированное выражение смысла — эйдоса. С отдаленными от нас существами мы не можем общаться посредством языка, но общаемся эйдосами. Девочка содрала с себя оболочку языка и столкнулась с голыми эйдосами леса. Это страшно. Барбароссе пришлось заслонить ее эйдосами, понятными и лесу, и ей самой. Ты тоже в РВ снял оболочку языка и соприкоснулся с эйдосом леса, но тут же перевел в образный язык. Твой образ ближе к Реальности, но Валя увидела Реальность прямо. Еще раз говорю, это страшно — дотронуться до Реальности своим эйдетическим нутром без защиты языка.

— А где находится Светящаяся поляна? — спросил я без дипломатии.

— Не знаю, я несколько раз встречался с подобным эффектом, но в разных местах.

— В присутствии Барбароссы?

— Не только, — самодовольно ухмыльнулся Доктор, — выполни правильно Растворение — и не такое увидишь.

— Но я ведь не делал РВ! — воскликнул я.

— Еще как делал. Как вы шли за Барбароссой?

— В такт…

— Вот-вот. Через час такой ходьбы Растворение получается безо всяких усилий. А девочка, видно, была к этому склонна.

Разговор закончился. С верхней площадки донеслись голоса. Там вокруг Меченого собралась небольшая толпа. Он расставил всех по кругу и встал в центре. На вид ему было лет 25. На щеке расползалось красное родимое пятно. Он медленно двигался, совершая нечто, напоминающее каратистские ката. Он пригласил желающих приблизиться к нему и нанести удар. Один из стоявших парней быстрым движением оказался рядом и резко ударил сначала левой ногой по корпусу, а затем провел серию прямых уларов. Меченый, не ускоряя движения, медленно и грациозно ускользнул, столь же медленно поднял руки вверх и попал ногой в грудь наглецу. Тот поперхнулся и упал. Впрочем, удар был не очень сильный, и нападавший сразу же поднялся.

— Кто еще хочет? — Меченый внимательно посмотрел на меня.

Я вдруг понял, что для победы нужно совершить нечто нетривиальное. Движения Меченого были совершенны, и им противодействовать можно было только на уровне такого совершенства.

Я вышел в круг и вдруг почувствовал, что нужно двигаться параллельно движениям Меченого. Он медленно нанес прямой удар рукой, и я, развернувшись, сделал такой же удар в воздух. Сбил он меня с ног только на второй минуте и одобрительно похлопал по плечу. Похоже, я набрал еще один балл.


Времени до ужина оставалось еще достаточно много. С Доктором в лес я не пошел, а отправился наверх в палатку. Прилег и только погрузился в приятную дремоту, как внизу раздался голос Скандинава. Я быстро выскочил наружу и спустился. Скандинав повернулся ко мне, как будто давно меня ждал.

— Я хочу задать несколько вопросов, — робко начал я.

— Иди за мной, — сказал он, и мы двинулись в лес.

По дороге я несколько раз пытался заговорить, но Скандинав отвечал скороговоркой, мол, потом-потом. Через полчаса мы вышли к его «шалашу». Маскировка была превосходной. С расстояния в два метра его жилище казалось беспорядочной кучей веток, и, только приглядевшись, можно было обнаружить аккуратный вход. Пригнувшись, мы вошли внутрь. Я огляделся. Небольшое помещение, наполовину вкопанное в землю, было круглым, как эскимосский чум. Стены — из сплетенных веток. На полу солома и спальный мешок. Слева от входа на стене две театральные маски: черная и красная.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.