Бесплатный фрагмент - Елена, пёс и «Красный ветерок»

Вместо предисловия

— Нужно было в коляске ехать, дядюшка. И воздух свежее, и свету больше, — подал голос элегантного вида юноша с бледным лицом, отдававшим зеленью. — А сейчас ещё припекать начнёт — так вообще будем, как куличи в печи: румяные, только без сахарной глазури.

— Кто кулич, а кто и ром-баба, — сказал второй пассажир, отхлебнув из серебряной фляжки и утёршись рукавом. Он захохотал густым басом, но вдруг умолк, посерьёзнев, и заговорил назидательно: — И какой я тебе дядюшка?! Мы, Тихон, в свет едем. На приём к омскому генерал-губернатору! Обращайся ко мне, как по статусу положено. Ты есть кто? Секретарь купца первой гильдии! Вот и соответствуй!

— Как скажете, купец первой гильдии Степан Иванович Попов! — с издёвкой согласился молодой человек.

— Вот то-то же! — довольно проворчал купец, не заметив иронии, глотнул из фляжки и огладил аккуратно подстриженную бороду.

— Но мы уже который час трясёмся, как медяки в кружке у нищего. Всё нутро узлом завязалось. Утренняя кулебяка вот-вот наружу просится, — юноша глубоко дышал, борясь с тошнотой. — Вам-то хорошо, купец первой гильдии Степан Иванович, — он нарочито растянул звание и отчество, — Вы к коньячку приложились и спите. А мне каково?! Впотьмах ни книгу почитать, ни в карты перекинуться. К тому же ехать в карете по степи — это полный моветон.

— Цыц, говорю! Расчирикался! Все бы ему книжки читать, да по-аглицки выражаться! — Купец достал из кармана надушенный платок и вытер пот с высокого лба. Сладковатый запах одеколона мгновенно заполнил карету, отчего секретарю стало ещё хуже. — Ты вроде умный, Тишка, а дурак! Тебе было говорено — учить надо китайский да кайсацкий, а не этот лютеров язык с их «моветонами».

— Моветон — это по-французски… — упрямо простонал парень, из последних сил борясь с дурнотой.

— Тьфу ты, окаянный! И лягушатников сюды приплёл! Пошто нам лягушатники?! Мы чай не лягушками торгуем, а чаем! — Он засмеялся своей шутке, но тут же оборвал смех и сурово продолжил: — А что до кареты, так ты вдвойне дурак! Для купца статус — наипервейшее дело! Статус и имя! Прописано уставом: в карете ехать — значит, едем в карете. Чтоб упряжь блестела да звенела, а кучер с лакеями — в ливрее. Не для суетной гордыни, а для купеческой чести: кто богатством не кажет, того и за купца не ставят. Шику не жалей — барыш потом оправдает! У такого купца и товар купят, а надо — и деньгами ссудят…

Снаружи в стенку кареты постучали, и она остановилась. Купец распахнул дверцу и отодвинул бархатную штору. Внутрь ворвался свежий воздух, и секретарь, глубоко вздохнув, даже повеселел лицом.

Но просвет длился недолго. В проёме показалось озабоченное лицо младшего урядника — одного из двух казаков сопровождения: — Ваше благородие! К нам несколько конных степняков приближаются. Узнать, чего хотят, или дальше едем?

Купец взглянул в сторону, откуда доносились крики и стук копыт. Степан Иванович уже собрался что-то сказать, но в этот миг в стену рядом с его головой с глухим стуком вонзилась стрела. Одновременно второй казак вскрикнул и схватился за плечо, из которого торчало древко.

— Гони! — рявкнул старший, выхватывая из седельной сумки пистолет.

Грянул выстрел, и карета, запряжённая парой лошадей, блеснув на солнце позолоченными вензелями, рванула вперёд, раскачиваясь и вздымая клубы пыли. Казаки, пригнувшись к гривам и беспрестанно оглядываясь, понеслись следом.

Погоня не отставала, но и не приближалась. Впереди скакал седобородый всадник в волчьем малахае1 на низкорослой монгольской лошади и диким криком подгонял своих.

Дебют

Глава I

Покой, он только снится

Бричка, покачиваясь, плыла по проторённой среди степных трав дороге, будто лодка в бескрайнем зелёном океане. Ямщик лениво подгонял лошадь, а та, отмахиваясь хвостом от мух, бежала неспешной рысцой.

Елена, закрыв глаза, казалось, дремала. В голове мелькали картины — то ли обрывки воспоминаний, то ли калейдоскоп сновидений. Находясь подле ставших ей близкими людей, как ныряльщик перед погружением жадно вдыхает воздух, так и она старалась вобрать в себя каждый миг последних дней. Каруселью проносились тренировки с Марусей и тётушкой Ли, шахматные партии с Фёдором Ивановичем, вечерние прогулки с Матвеем…

Матвей… Теперь они могли встречаться открыто, не таясь. Сколько слов было сказано под шёпот волн и багрянец заката! Много — и в то же время ничтожно мало в сравнении с тем, что хранили их сердца.

— Ещё пару часов — и будем в стойбище у Азата, — Егор щёлкнул крышкой карманных часов, завернул их в платок и бережно убрал за пазуху. С тех пор как Матвей подарил ему этот роскошный механизм за помощь в разгроме банды Хунхуза, следить за временем стало ритуалом. Шутка ли — такие часы носили «только купцы да всякие там превосходительства»!

Елена открыла глаза. Солнце светило ярко, но пока не палило. Маруся, достав из корзинки котёнка, чесала его за ухом, а тот, раскинув лапки, мурлыкал так, будто внутри у него перебирали струны. Зулым же безмятежно дремал у ног хозяйки.

Картина была мирной, почти идиллической. Елена потянулась, впитывая взглядом степной простор. Скоро он сменится глухими лесными чащами, стеной вставшими по обочинам российских дорог…

Внезапно Зулым встрепенулся, навострил уши и глухо зарычал. Маруся отложила котёнка и, прикрыв ладонью глаза от солнца, вгляделась вдаль. Ветер донёс обрывки звуков: топот копыт, ржание, крики.

Не прошло и минуты, как из-за холма, подпрыгивая на ухабах, вылетела карета в сопровождении казаков. Она мчалась, словно подхваченная ураганом. Лошади, покрытые пеной, рвались вперёд, точно загнанные сайгаки, а за ними, как стая волков, неотступно следовали всадники.

Один из казаков рванул к бричке:

— Пособите, православные! — выкрикнул он, поравнявшись с бричкой. Однако, разглядев в повозке женщин, надежда, вспыхнувшая в его глазах, погасла. Он махнул рукой в отчаянии, грязно выругался и, пробормотав сквозь зубы: «Теперь ещё и этих защищать…» — резко развернул коня. Заткнув за пояс разряженный пистолет, он выхватил из ножен шашку…

Елена, не проронив ни слова, достала из саквояжа отцовский дуэльный пистолет, взвела курок и выстрелила в сторону гикающих всадников. Маруся, не медля ни секунды, словно в цирковом номере, выхватила из-под обивки ещё два ствола и пальнула с обеих рук. Бричку окутало едким пороховым дымом.

Белое облако ещё не рассеялось, когда все, включая Зулыма, уже укрылись за повозкой, используя её как баррикаду. Маруся швырнула Егору опустевшие пистолеты: — Заряжай! — и, подоткнув полы юбки за пояс, приготовилась к новому залпу.

Елена присела на корточки, вцепившись в ошейник пса, чтобы удержать его на месте. Тело Зулыма напряглось. Он, глухо рыча, подобрался, готовый в любой момент броситься на врага.

Получив от ямщика заряженное оружие, Маруся выглянула из-за колеса, целясь в расплывчатые силуэты сквозь дым. Но стрелять не пришлось — нападавшие, ошеломлённые отпором, развернули коней и помчались прочь, нещадно хлеща их плетями по взмыленным бокам. Лишь клубящаяся пыль да топот копыт напоминали о погоне.

Похоже, в карете увидели, что опасность миновала, и кучер натянул поводья. Кони, захрипев, остановилась. Казак, сопровождавший карету, едва успев спешиться, грузно осел на землю. Весь рукав его чекменя2 был залит кровью.

Маруся ловко оправила юбку, озорно сверкнув глазами в сторону остолбеневшего казака, вытерла кулачком нос и подмигнула:

— Ну что, дядька, — звонко бросила она, — показывай, кого мы на этот раз от смерти отбили!

Легким движением она вскочила на бричку. Сделав преувеличенно почтительный поклон, посмотрела на подругу и размашисто указала на сиденье:

— Ваше сиятельство, прошу пожаловать на капитанский мостик!

Елена лишь отрицательно мотнула головой и, негромко дав Зулыму команду, разжала пальцы на его ошейнике. Пес, почуяв свободу и твердую землю под ногами, радостно рванул с места. Хозяйка, слегка прихрамывая и разминая затекшие ноги, неспешно двинулась следом.

Казак, немой от изумления, словно во сне, машинально вонзил шпоры в бока коня и тронулся вслед за этой странной процессией. До сих пор он не мог поверить в то, что их спасителями оказались эти две хрупкие женщины.

Когда он подъехал к своему товарищу, сидевшему на земле, рядом с ним уже пристроилась рыжеволосая «амазонка».

— Ну что, служивый, показывай, где болит, — нарочито спокойно сказала Маруся.

Молодой казачок удивлённо поднял голову и, увидев перед собой миловидное личико, даже перестал стонать.

— Тебе повезло, братишка. Стрела без наконечника, — деловито продолжила девушка, перетягивая руку раненого выше и ниже раны полоской белой ткани. — Ничего не почувствуешь. Раз — и всё. Будто комар укусил. Ой! Что это? — Она ткнула пальцем куда-то вдаль.

Казак повернул голову — и в тот же миг Маруся резко дёрнула стрелу из раны, тут же перехватив руку остатком ленты, которая мгновенно пропиталась кровью.

Всё это время Елена боролась с дурнотой. С детства она была чувствительна к чужим страданиям, а вид крови вызывал у неё слабость в коленях. Но теперь она понимала: в новой жизни это не последний подобный случай. Возможно, ей самой придётся оказывать помощь — или, не дай Бог, перевязывать собственные раны. От этих мыслей в горле снова встал ком, а в ушах зашумело. Однако, глубоко вздохнув, она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и не отвела взгляд. Нужно привыкать! Нужно научиться держать себя в руках! Негоже сильной женщине каждый раз хлопаться в обморок, едва завидев красное пятнышко, — особенно когда от твоей выдержки может зависеть чья-то жизнь.

За суетой вокруг раненого все забыли о пассажирах кареты. Когда дверца с грохотом распахнулась, Елена даже вздрогнула.

В проёме, тяжело дыша, стоял грузный мужчина с багровым лицом. Он шагнул вперёд, пошатнулся, но удержался на ногах.

— Эвано как, — невнятно пробормотал он, щурясь от солнца, и, оглядев происходящее мутным взглядом, потряс зажатой в руке фляжкой, но не успел поднести её ко рту — сосуд мгновенно оказался у Маруси.

— Какого чёрта… — начал было «ограбленный», но, взглянув на девушку, осёкся. Его глаза под густыми бровями расширились от изумления.

— Сейчас это ему нужнее! — сказала она, протягивая флягу раненому. — Пей до дна!

— Мария?! — Казалось, он протрезвел в одно мгновение.

— Собственной персоной, Степан Иванович! — игриво ответила Маруся, приседая в реверансе. Затем повернулась к подруге: — Познакомься, Елена Александровна. Это купец первой гильдии Попов Степан Ив…

— Для Вас — просто Степан, — перебил её купец, устремив на Елену масляный взгляд.

— Степан Иванович, — резко поправила Маруся. — Какими судьбами здесь? Супругу на прогулку вывезли?

Мужчина укоризненно посмотрел на неё, затем вдруг хлопнул себя по лбу и полез в карету. Из глубины донёсся его насмешливый бас:

— Отдай уже эту пукалку! А то или сам поранишься, или в кого-нибудь пальнёшь. «Пистолет — дуло да мушка. Малым деткам не игрушка!» — Он захохотал так, что даже лошади, вздрогнув, присели, а Зулым звонко залаял в ответ.

Через мгновение купец снова вылез, сжимая в ладони маленький пистолет и сунул его в карман. После этого он брезгливо вытер руку о носовой платок, словно коснулся дохлого гада.

— Для супруги своей заказал, аж из самой Англии, — пояснил Степан Иванович. — А она, добрая душа, отдала его племянничку. «Сиротку неприкаянного всяк обидеть норовит», — передразнил он свою жену противным голосом. — Настояла, чтобы я взял его в секретари. Ну, я-то взял, а толку с него — пшик! Вместо цифири — на уме только книжки да мечты. Вылезай, помощничек! Познакомься с живыми барышнями, а не с бумажными.

Маруся с любопытством заглянула в карету и, усмехнувшись, негромко произнесла:

— Это ж откуда к нам такого красивого дяденьку замело?

После этих слов даже Елена сделала несколько шагов и устремила взгляд внутрь кареты.

Вопреки ожиданиям, в дальнем её углу сидел не убогий заморыш, а бледный стройный юноша лет двадцати с вьющимися чёрными волосами и тонкими чертами лица. Понимая, что скрываться более бессмысленно, он поднялся и, опираясь на трость, замер у подножки. Увидев в руке молодого человека знакомый предмет, Елена, вспомнив свою недавнюю травму и хромоту, чуть было не протянула ему руку, чтобы помочь.

— Что Вы! Даже не вздумайте! — остановил её порыв купец. — Они у нас не хромые. Это они интересничают. — И, глядя на своего секретаря как на душевнобольного, выдал диагноз: — Они у нас — жентельмен.

Глава II

Чайльд-Гарольд, или «жентельмен»

Неподдельный страх в глазах молодого человека при виде дам стал угасать. Взгляд сделался цепко-оценивающим, а вскоре на лице его и вовсе проступило изящное, едва уловимое пренебрежение.

Не обращая внимания на колкости дяди, он, как будто нехотя, склонил голову и томно представился:

— Тихон Лисицкой. Поэт и… — тут он сделал театральную паузу и, чеканя каждое слово, оттараторил, как заученную скороговорку: — …его высокоблагородия купца первой гильдии помощник и секретарь.

— Опять ты за своё! «Лисицкой»… — передразнил его Степан Иванович. — Это он для таинственности так род переиначил. Лисицын его фамилия. Тихон Саввич Лисицын. Дед его из старообрядцев, отец купцом был — да сгинул в Самарканде… Вот и возимся с ним, с бестолковым. Не будь жены — давно бы в солдаты отдал. Да куда ему, павлину, в солдаты?..

С точки зрения многих местных жителей, Тихон и вправду выглядел необычно. Белая рубашка с высоким воротником, чёрный бант, завязанный сложным узлом и подколотый блестящей булавкой. Приталенный фрак с неестественно широкими для юноши плечами. Золотистый жилет, застёгнутый на все пуговицы. И узкие бежевые брюки. Единственным диссонансом были хромовые купеческие сапоги, грубо врезавшиеся в изысканный образ.

Елена, разглядывая молодого франта, не могла отделаться от мысли, что его наряд кого-то напоминает. Но когда она заметила в его руке томик английской поэзии — всё встало на свои места. Перед ней был явный почитатель Чарльза Байрона. Теперь и трость с напускной хромотой обрела смысл.

— Весь доход на книги спускает да на цирюльника! — продолжал купец, заметив её взгляд. — Волосы помадит чаще, чем я умываюсь. Столько дел можно было переделать за то время, пока наш жентельмен бреется! — С этими словами он с гордостью погладил густую, аккуратно подстриженную бороду.

Тихон с напускной грустью посмотрел на дядю и нараспев произнёс:

— «Быть можно дельным человеком…»

— «…и думать о красе ногтей», — закончила за него Маруся и с укором добавила: — Если вы забыли, у нас тут раненый!

Между тем казачок, опустошив купеческую фляжку, сидел, прислонившись к колесу кареты, и осоловелым взглядом уставился вдаль. Его старшой, заметив, что на них обратили внимание, засуетился, пытаясь поднять товарища и усадить на коня.

— Куда?! Он же еле на ногах держится — расшибётся! Давай его в карету! — Маруся взяла командование на себя.

Казак, подхватив раненого под мышки, в нерешительности смотрел на Степана Ивановича.

— Ну чего застыл?! — рявкнул купец. — Исполняй, что велено!

Уговаривать служивого не пришлось. Он проворно перекинул руку раненого через плечо и поволок подранка в карету.

— Оставайся при нём, — скомандовал Степан Иванович. — Вы за меня до последнего стояли — я вас по-купечески отблагодарю. Поедете, как баре, да ещё и чарку поднимем за здоровье хлопца. А ты… — он повернулся к Тихону, — поедешь с кучером. Не дорос ещё до мужских разговоров.

— Он может ехать с нами в бричке, — предложила Елена.

Тихон повернулся к ней и поклонился — впервые за вечер его надменный взгляд дрогнул, на миг став почти благодарным. Купец махнул рукой и грузно ввалился в карету, так что рессоры жалобно заскрипели. Дверца с грохотом захлопнулась… чтобы тут же снова распахнуться, выплюнув в дорожную пыль поношенный парусиновый саквояж. Карета рывком тронулась с места, и уже через секунду оттуда донёсся звон стекла и громогласные тосты, сыпавшиеся как горох из мешка:

«За встречу!.. За здравие!.. За купеческое слово!..»

Каждый новый возглас Степана Ивановича звучал всё громче и гуще, будто набирал силу вместе с движением кареты.

Привязав свободных лошадей позади брички, Маруся ловко запрыгнула в неё.

— В стойбище к Азату! — скомандовала она, похлопав кучера по плечу.

Некоторое время они ехали в тишине, нарушаемой лишь мерным стуком копыт о накатанную дорогу. Каждый был погружен в свои мысли, но для Елены эта минута стала откровением.

Странное дело — пережитое нападение не оставило в ней ни леденящего страха, ни благопристойной истерики, положенной барышне её круга. Вместо ожидаемого ужаса от смертельной опасности в груди теплилось лёгкое, почти детское возбуждение. Ей казалось, что она невольно стала участницей захватывающего романа. И это ей безумно нравилось!

«Как же далеко заведёт меня это новое чувство — жажда приключений?!» — думала Елена, глядя в небольшое дорожное зеркальце. В дрожащем кружке её глаза сияли неприличным блеском, а в зрачках, казалось, действительно прыгали озорные чертики.

— Мария, — прервал напряженное молчание Тихон, спустя некоторое время, — а откуда Вы знаете Евгения Онегина?

— Какого такого Евгения? — дурашливо подняла брови Маруся. — Я девушка приличная. Никаких Евгениев не знаю.

— Но Вы же закончили строку из первой главы…

— Да о чем Вы, дяденька? Я и читать не умею, — не унималась она.

Елена, вынырнув из потока размышлений, легонько толкнула подругу локтем в бок. Маруся нарочито громко вскрикнула: — Ой, ваше благородие! Почто бьёте-то, горемычную?! — и, подняв брови, сделала глаза «ангела непорочного», что только усилило укоризну. Тихон, поняв, что над ним подшучивают, благосклонно улыбнулся уголками губ.

— А желаете, я Вам вторую главу «Онегина» прочту?

Маруся мгновенно посерьезнела:

— Вы знаете вторую главу? Наизусть?

— Не всю! — молодой человек смущённо поправил бант. — Когда вышло новое издание, выписал томик с оказией из Петербурга. Перечитывал, кое-что запомнилось… Да вот и сама книга при мне… Так что…

Увидев нетерпение в глазах собеседницы, он не осёкся и, тряхнув головой так, что с вьющейся шевелюры полетела пыль, начал декламировать. Читал вдохновенно, немного нараспев. Казалось, он не просто произносил слова, а проживал прочитанное.

Елена, читавшая эти стихи несколько лет назад, сейчас не столько слушала, сколько наблюдала странную метаморфозу: вечно ершистая Маруся замерла, вцепившись в край сиденья. Казалось, каждое слово она впитывала всем телом. В этом было что-то волшебное — словно неукротимый горный поток, только что бурливший и пенившийся, вдруг застыл, превратившись в ледяное изваяние.

Тихон внезапно оборвал чтение на полустрофе. Щёлкнув замками саквояжа, он с осторожностью извлёк небольшой томик в скромной серой обёртке. Пальцы юноши скользнули по страницам, отыскивая нужное место, но Маруся неожиданно остановила его:

— Можно… я? — её голос звучал непривычно тихо, словно боялся разбить хрупкое очарование.

Тихон, молча, протянул книгу. Маруся приняла её так бережно, словно держала не бумагу, а новорожденного младенца. Несколько минут длилось молчание, пока её глаза пробегали по строчкам. Когда же она вернула томик, Тихон уже открыл рот, чтобы продолжить, но девушка подняла ладонь.

И …начала читать.

С закрытыми глазами, точно видя текст сквозь веки. Её зрачки под покрытой веснушками кожей двигались в такт невидимым строкам. Дыхание Елены и Тихона замерло — словно они боялись спугнуть это чудо: степной ветер, говорящий языком петербургских салонов.

— «Довольно. С плеч долой обуза! Я классицизму отдал честь: Хоть поздно, а вступленье есть…»

Последние строки повисли в воздухе утренней дымкой. Маруся открыла глаза.

— Как?.. — не спросили, а выдохнули Елена и Тихон в унисон.

— Годы тренировок, — ответила девушка своим обычным бойким тоном, сбросив торжественность, как тяжёлый тулуп в теплой хате. Через секунду она уже впилась взглядом в горизонт, резко вытянув руку: — Вон стойбище Азата… Только дыма что-то многовато. Не пожар ли? Эй, Егор, прибавь ходу! Коли беда — помощь наша не помешает!

Свистнул кнут ямщика — лошадь рванула вперёд, разрушая топотом копыт магию поэтического очарования. Маруся стояла, сосредоточенно вглядываясь вдаль, а её рыжая коса стягом развивалась на ветру. Ледяное изваяние снова стало «красным ураганом».

Глава III

Ваше превосходительство

Когда бричка наконец взобралась на гребень холма, перед путниками раскинулась степная идиллия: в долине, на изумрудном ковре трав, теснились не менее дюжины юрт, похожих на опрокинутые фарфоровые пиалы. Там, где ещё недавно одиноко стоял единственный войлочный шатёр Азата и Айгуль, теперь шумело целое кочевье. Дым костров сизыми клубами стелился по земле, у очагов суетились женщины. Блеяние пасшихся неподалёку баранов сливалось с глухим мычанием коров, конским ржанием и редким звоном колокольчиков, создавая хаотичную, но живую симфонию степного стада.

Порывы ветра доносили до путников обрывки голосов и пряный запах баранины. Зулым повернул голову в сторону кочевья и, втянув носом воздух, тихонько заскулил. Елена, вдохнув чудесный аромат дыма и еды, сглотнула слюну — под ложечкой неприятно засосало.

— Это не пожар, но всё равно что-то непонятное, — Маруся спрыгнула на землю и завертела руками, разминая затекшие плечи.

Внезапно пёс зарычал и одним прыжком оказался на земле, приняв боевую стойку. Подобравшись всем телом, он уставился куда-то вдаль, навострив обрезанные уши. Через несколько мгновений и остальные услышали частый топот копыт. Елена без лишних слов открыла саквояж и сжала в руке гладкую рукоять отцовского пистолета, с досадой вспомнив, что тот не заряжен. Ругая себя за беспечность, она схватила пистолет за ствол, чтобы использовать его как дубинку, и спрыгнула на землю. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется наружу. «Хотела приключений, — подумала она. — Вот, Елена Александровна, и наслаждайся!» Присев, она схватила Зулыма за ошейник, чувствуя, как напряглись его мышцы.

Всадник вынырнул из-за холма как призрак: смуглолицый, с луком за спиной. Он молча подскакал к Егору, перекинулся с ним несколькими фразами и, громко гикнув, развернул коня и исчез так же стремительно, как появился.

— Та-а-ак… — провожая удаляющегося всадника задумчивым взглядом, Маруся медленно провела языком по губам. — Ну что, Егор? Нам занимать круговую оборону или хлеб-соль доставать?

— Да Бог его знает, — ответил ямщик, поправляя топорик за поясом. — Я сказал, что мы к Азату едем. Он, вроде как, даже обрадовался… и ускакал. А уж за подмогой или подарками — кто его, нехристя, поймёт. Но пистолетик ты, Елена Александровна, на всякий случай заряди.

— Не торопись, ваше благородие, за оружие хвататься, — прищурилась Маруся, указывая рукой вдаль. — Похоже, сейчас нам всё и объяснят.

От юрты Азата отделился силуэт и теперь во весь опор мчал к ним, поднимая за собой клубы пыли. Но Зулым вдруг успокоился. Он спокойно лёг и положил морду на лапы, будто уловил в ветре что-то знакомое.

Ожидание было недолгим. Айгуль (а это была именно она) натянула поводья, едва лошадь поравнялась с бричкой, и спрыгнула на землю. Лицо её сияло возбуждением и радостью.

Увидев Елену, она с облегчением прошептала: «Слава Аллаху, это вы» — и быстро перекрестилась. Не успели они обняться, как, скрипя рессорами, к ним не спеша подъехала карета. Из её недр вырывался глубокий, похожий на бульканье, храп. Казалось, внутри салона клокотал, готовясь к извержению, подземный вулкан. И, судя по запаху, который изливался сквозь открытые окна, случиться оно могло в любой момент.

— И это тоже с вами? — восхищённо спросила Айгуль, не сводя глаз с позолоченных узоров экипажа.

— Теперь с нами, — вздохнул Егор. — Будь оно не ладно…

— Это же чудесно! — Глаза казашки вспыхнули озорным огнём. — Вас нам сам Аллах послал!

Елена с Марусей удивлённо переглянулись.

— А там кто? — Айгуль боязливо указала взглядом на открытое окно дрожащей от храпа кареты.

— А там купец первой гильдии Попов Степан Иванович. Со свитой, — послышался голос из брички. В суматохе все забыли про Тихона, и он теперь дал о себе знать.

Айгуль повернула голову на голос, и её раскосые глаза расширились от удивления. Было видно, что такого персонажа она видела впервые. Спохватившись, женщина, чтобы скрыть неловкость, переспросила:

— Купец?! Да ещё и со свитой?!

Тихон, не меняя равнодушного выражения лица, кивнул и снова устремил свой печальный взгляд за горизонт.

— Это же ещё один божий дар, — сказала Айгуль и, подняв глаза к небу, перекрестилась.

— Подруга, ты уж определись. То Господа, то Аллаха поминаешь. Нам здесь часовню или минарет ставить? — весело подначила её Маруся.

Вдруг лицо Айгуль озарилось идеей. Она схватила Елену за руки:

— Сестра! Умоляю! Нам пора ехать, — и она махнула в сторону стойбища, где у юрты Азата уже столпился народ. — Нас уже все ждут. Но могла бы ты, — молодая казашка с мольбой посмотрела на свою названную сестру, — подъехать туда в карете?

— Да, но зачем? — Елена поёжилась, глядя в окно экипажа.

— Я всё объясню по дороге. — Айгуль, получив согласие, теперь светилась от восторга. — Я успею. Мы же поедем медленно и величаво… как подобает приближённой русского царя!

— Приближённой кого? — Елена аж подпрыгнула.

— А я давно говорила, что ты «превосходительство», — засмеялась Маруся, как будто ничему не удивляясь.

Ещё раз услышав, что объяснения будут по дороге, все начали собираться в путь. Однако, когда Егор открыл дверцу кареты, наружу, как джин из лампы, вырвалось облако перегара такой плотности и «аромата», что даже Зулым, лежащий поодаль, чихнул и отошёл на безопасное расстояние.

Общими усилиями «тела» казаков удалось перегрузить в бричку. На свежем воздухе они начали подавать признаки жизни, а старший даже затянул песню, но голос его сорвался, он икнул и умолк.

А вот со Степаном Ивановичем сладить было сложнее. Он проснулся, но наотрез отказался покидать карету, бормоча что-то о «ценном грузе» и «важных документах». Маруся махнула рукой и, без излишнего пиетета, сунула ему в руку флягу с водой, куда предварительно всыпала какой-то толчёной травы. Когда Степан Иванович дрожащей рукой поднёс сосуд ко рту и сделал большой глоток, он тут же покраснел, покрылся потом и долго пытался вздохнуть широко открытым ртом. Но после того как к нему вернулась способность дышать, взгляд его прояснился, а движения приобрели некоторую уверенность.

Елена взобралась в карету, держа в руках лукошко, в котором сидел котёнок, и закрыла дверцу. Но едва она вдохнула, как чуть не задохнулась и тут же высунулась наружу, жадно хватая ртом воздух. Маруся, заправив юбку за пояс, ловко вскочила на казацкую лошадь. Егор взобрался на козлы, и процессия тронулась: впереди бричка, за ней карета, рядом с которой ехали две всадницы. Зулым побежал вперёд, вдыхая ветер родной степи. Но скоро поняв, что спешить никто не собирается, стал беззаботно скакать вокруг кортежа, ловя ртом порхающих бабочек. Егор и кучер кареты опустили вожжи и лишь изредка подтягивали их, когда лошади сбивались с пути или подбадривали окриком, если какая-то из них останавливалась пощипать траву. Ехали, как и сказала Айгуль, не спеша. По-царски.

Елена выразительно посмотрела на свою названную сестру, всем видом выказывая нетерпение. Айгуль откашлялась в кулак, как заправский конферансье, и начала свой рассказ.

— Через пару дней после вашего отъезда заехал к нам родственник Азата. Его младший брат, Амирхан. Приехал с новостью, что у младшей жены его отца — Байбатыра из рода Каракесек — родился сын. Амир хоть и молодой, но уже очень умный и прозорливый. Он сказал, что сейчас самое время попытаться наладить отношения с отцом. Тем более что после ссоры со старшим сыном глава рода приблизил к себе другого наследника — сына средней жены, Екержана.

— А сколько же у него жён? — не выдержала Елена.

— Пока три, — Айгуль улыбнулась, видя, как вытянулось лицо её сестры, и продолжила. — Может, Амир бы и не приехал, да только Екержан — это самолюбивый и вздорный джигит. В делах отца он, в силу молодости, не участвует, но и отказа ни в чём не знает. У него на уме только скачки, борьба да проказы. Многие стонут от его проделок, но сделать ничего не могут.

Азат вначале наотрез отказался идти на поклон к отцу. Но я передала через брата подарок от Азата для их новорождённого брата. А подарил Азат великолепный нож известного на всю степь оружейного мастера… Железного Луна. То есть… — Тут Айгуль сделала драматическую паузу — … вашего Матвея.

— «Вашего…» — передразнила её Маруся и озорно подмигнула Елене, которая при этих словах густо покраснела.

— Надеюсь, ты не против, что я передарила твой подарок? — спросила Айгуль и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Но это ещё не всё… Скоро до бая дошли слухи, коими степь полнится, что жена его сына Азата стала названной сестрой приближённой русского царя.

— И кто же эти слухи по степи пустил? — спросила Маруся с напускной строгостью.

— Я, — молодая казашка сияла, как начищенный пятак, очень довольная собой.

— И что, твой план сработал? — послышался из глубины кареты густой бас. Вопрос прозвучал так неожиданно, что вздрогнули не только женщины, но и лошади.

— Да, — продолжила Айгуль, глядя за плечо Елены, когда к ней вернулась способность говорить. — Отец Азата, понимая цену подарка, подумал, что наша семья уже не бедная. А моё «родство» чуть ли не с «русской царицей» заставило его забыть и о разногласиях с сыном, и о моей вере. Уж очень он хочет торговать с русскими. И не на ярмарке овец да лошадей по одной продавать, а чтобы сразу табунами да отарами. Тут и вспомнил он «внезапно», что не погулял на нашей свадьбе, не «благословил» сына своего старшего. С келiн, невесткой по-вашему, не познакомился. Прислал гонцов, да и приехал с семьёй свадьбу нашу отпраздновать. Всё бы ничего, да Екержан смириться не может с тем, что снова не он главный наследник. Пакостит, как может. То тихонько нашептывает отцу про меня да про Азата, то задирается, то в драку лезет. Но Байбатыр пока держится. Дружба с русскими властями ему пока важнее.

— Ишь как вам повезло, — самодовольно огладил бороду Степан Иванович и поднёс было початую бутылку к губам, но, встретив укоризненный взгляд Маруси, опустил руку. — Я же еду на именины к самому генерал-губернатору Омска Ивану Александровичу Вельяминову. С дорогим подарком… Заодно мог бы похлопотать перед ним за свёкра вашего, как его там…

— Байбатыр, из рода Каракесек, — подсказала Маруся.

— Вот-вот. Его, — купец, похоже, протрезвел окончательно, подсчитывая в уме возможные барыши от такого предприятия. — А может быть, и представить Бая… вашего… Батыра перед его светлы очи генерал-губернатором.

У Айгуль от таких перспектив даже дыхание перехватило. Маруся, посмотрев на её расширенные от восторга глаза, похлопала её по спине и проговорила со смехом:

— Выдыхай, подруга! А то ты от радости чувств лишишься. И глаза прикрой, а иначе тебя не то что гости — муж не признает.

Айгуль выдохнула. Снова перекрестилась и, восславив то ли Аллаха, то ли Иисуса, приподнялась в стременах, посмотрев вперёд.

— Подъезжаем, — сказала она и свела брови, «надевая» на лицо маску торжественности. — С Богом!

Её волнение передалось и Елене. Она тоже перекрестилась и спряталась в карете. Только Маруся да Зулым не потеряли игривого настроения. Девушка смотрела на собравшуюся возле юрты Азата толпу с неподдельным интересом, а пёс принюхивался к аппетитным запахам и весело вилял обрубком хвоста в ожидании скорого угощения.

Айгуль спешилась и, не торопясь, обошла карету, чтобы открыть дверцу. С другой стороны мгновенно возник Азат в ярком халате и расшитой бисером тюбетейке. Поддерживая дорогую гостью под локти, они помогли ей ступить на ковёр, словно появившийся из ниоткуда у самого подножки. Вслед за Еленой из кареты, тяжело отдуваясь, спустился Степан Иванович, в последний момент сунувший бутылку под сиденье.

Маруся встала позади подруги, как бы перекрывая ей путь к отступлению. А сбежать Елене уже хотелось. Рядом с ними замер Егор в окружении казаков, выпучивших глаза. Создавалось впечатление, что служивые, зажав ямщика между собой, конвоируют его как арестанта. Вот только, не поддержи «арестант» конвой сзади за ремни, «бравые» казаки так и рухнули бы наземь. Секретарь купца Тихон стоял поодаль с безучастным лицом, всем видом выражая скорбь и безразличие.

От встречающих отделилась плотная невысокая фигура в шелковом халате. Было ясно: это сам глава рода — Байбатыр. Кожаный пояс с серебряными вставками тщетно пытался стянуть округлый, как казан, живот — символ сытости и благополучия. Бритую голову бая покрывала бархатная тюбетейка, расшитая драгоценными нитями. Лоснящиеся щёки блестели, но в раскосых глазах с хитрым прищуром светились радушие и любопытство. Аккуратная седая бородка и тонкие усы обрамляли губы, растянувшиеся в искренней улыбке. Азат был вылитый отец, лишь чуть выше и моложе. Взглянув в умные, живые глаза главы рода Каракесеков, Елена почувствовала, как тревога отступает.

Айгуль шагнула на середину ковра и громко представила гостей на родном языке. Толпа загудела, и на головы приезжих посыпался рис, который чумазые дети подбрасывали в воздух.

Бай сделал шаг навстречу и протянул руки, явно намереваясь обнять Елену. Та, растерявшись, сунула ему в раскрытые ладони корзинку с котёнком, которую забрала с собой из кареты. Бай замер в недоумении. Айгуль нарушила неловкую паузу, засмеявшись одними глазами, и торжественно провозгласила что-то, обращаясь к собравшимся. Маруся, стоявшая за спиной Елены, шепотом перевела:

— Гостья из далёкой столицы преподносит в дар высокочтимому баю Байбатыру, главе рода Каракесеков, молодого кота знаменитой императорской породы, дабы хранил он домашний очаг и не пускал в юрту дармоедов.

Был ли это точный перевод или что-то Маруся добавила от себя, Елена не уточнила, лишь улыбнулась онемевшими от волнения губами и сделала книксен, как подобало «приближённой русского царя».

Бай вежливо принял корзинку, кивнул и передал её свите. В этот момент котёнок, почуяв неладное проснулся и, спрыгнув на землю, рыжей молнией метнулся в ближайшую юрту.

Повисла тишина, которую разорвал искренний смех Байбатыра. Отсмеявшись, он снова заговорил, а возле уха Елены послышался тихий шёпот Маруси:

— Мы сердечно благодарим гостью за столь ценный дар, но истинная щедрость — одаривать гостей, а не принимать подношения. Однако воля Аллаха выше наших желаний. Несмотря на то, что подарок предназначался мне, это дивное создание само избрало домом юрту моего сына Азата и его супруги Айгуль. Кто мы такие, чтобы спорить с небесами? Пусть же этот дар станет нашим общим благословением для молодой семьи!

Маруся переводила так легко и непринуждённо, что Елене начало казаться, что она сама понимает язык степняков.

Не успела она и глазом моргнуть, как на её запястье оказался ажурный серебряный браслет, а купец уже разглядывал вручённую ему в подарок камчу — плеть из мягкой кожи с резной инкрустированной рукоятью.

— А теперь прошу наших гостей в мою юрту — отдохнуть с дороги, утолить жажду горячим чаем и прохладным кумысом!

С этими словами бай взял под руки Елену и Степана Ивановича и повёл сквозь расступившуюся толпу. Айгуль шла следом, ободряюще похлопав подругу по плечу, чтобы та не потеряла присутствие духа, оставшись без Маруси-переводчика. Азат же энергично поманил Егора с «охраной» к себе в юрту, жестами показывая, что их там тоже ждет угощение. Зулым, меж тем, уже лежал возле входа в жилище своих бывших хозяев и с наслаждением грыз кость.

Глава IV

Родственные души

Гудящая как улей толпа стала расходиться. Маруся, зная местные обычаи, и то, какое испытание ждёт её желудок, решила перед пиром подышать воздухом и нагулять аппетит. Она направилась к Тихону, всё ещё одиноко стоявшему у брички, но не успела заговорить, как за спиной раздался ехидный смех.

Маруся резко обернулась.

В нескольких шагах от них стоял юноша в короткой синей жилетке, обнажавшей жилистое загорелое тело. Смотрел он прямо. С вызовом. А губы на его безволосом лице скривились в презрительной ухмылке. За его спиной стаей шакалов топталось несколько молодых джигитов, которые угодливо хихикая, начали медленно двигаться вперед, окружая жертву.

— И что сие означает? — спокойно сказала Маруся и, спохватившись, перевела это на казахский.

— Можешь не напрягаться, — ответил ей главарь «стаи». — Я говорю по-русски. Уж очень мой отец хочет подружиться с орысами (русскими — каз.).

Действительно, говорил он хоть и с акцентом, но вполне сносно.

— Вот и приходится мне учить ваш вороний язык, вместо того чтобы заниматься чем-нибудь полезным, — продолжил Екержан, сплюнув сквозь зубы. То, что это был тот самый «непутевый отпрыск», Маруся поняла еще до того, как он представился. В его раздутых ноздрях, блеске глаз и агрессивной позе читалась жажда скандала. Поддержка своры придавала ему уверенности. Не удостоив девушку своим вниманием, он сосредоточился на Тихоне. А тот, и в более мирной обстановке всем своим видом напрашивался на насмешки, теперь и вовсе был отличной мишенью для шуток. Тут же, для молодого хулигана, он был подарком судьбы. Осмотрев юношу с ног до головы, Екержан с усмешкой проговорил, как бы размышляя вслух:

— Не пойму… На кого же похож этот долговязый? То ли на тушканчика своими тонкими ножками, то ли на козлёнка выпученными глазами, то ли на барана своей кудрявой головой?!

Сделав паузу, он перевёл остроту своим прихвостням. Те загоготали, преувеличенно хватаясь за животы. Маруся, посмотрела на гогочущую толпу с сочувствием, как врач смотрит на душевнобольного.

— Пойдём, — шепнула она Тихону, но почувствовала, как его рука внезапно напряглась. В обычно потухших глазах секретаря вспыхнули опасные искры.

Пытаясь разрядить обстановку, Маруся бросила:

— Что пыль-то поднимать? Завтра скачки — вот там ты себя и покажешь, а я тебя как следует нагайкой и проучу.

— Подожди-ка! — Екержан фальшиво захихикал. — Я еще не выбрал, за кем гнаться — за тобой или… — он показал пальцем на Тихона, — твоей подружкой. Но она же в седле и минуты не усидит. Куда ж козочке на лошадь. Козочке нужно травку щипать. М-е-е-е-е.

Блеяние главаря подхватили его товарищи.

Тут уж Маруся вспыхнула от негодования и выпалила на казахском, чтобы поняла вся свора, а не только её вожак:

— Лучше быть кудрявой козочкой, чем бритой тупой овцой!

Глаза Екержана налились кровью. Он шагнул к Марусе, сжав кулаки. Та едва в ладоши не захлопала от радости — в голове её уже проносилась картина, как она втыкает его бритую башку в землю. Но между ними внезапно встал Тихон. Звенящим от ярости шёпотом он бросил, глядя на обидчика сверху вниз:

— Будь ты дворянином, варвар, я бы вызвал тебя на дуэль.

Екержан отшатнулся, но тут же оживился, поняв, что добился своего.

— Что за «дуел» — не знаю, — весело огрызнулся он. — А если это про драку… То я с девчонками не дерусь. Но вот скачки устроить — запросто!

Он подмигнул одному из прихвостней, и тот направился к лошадям у брички.

Маруся уже наклонилась, чтобы заправить юбку за пояс, но Тихон опередил её.

— Лорд Байрон был отменным наездником, — объявил он с напускной важностью. — И я его не посрамлю.

Прислонив трость к колесу, он принялся медленно снимать фрак — нарочито театрально, чем лишь подлил масла в огонь насмешек.

Когда фрак был аккуратно уложен на траву, Маруся, взглянув на спину «джентльмена», с удивлением отметила, что лоск его наряда — лишь фасад. Задняя часть жилета была сшита из дешёвой ткани, а шёлковый бант на его шее, при ближайшем рассмотрении подозрительно напоминал пояс от китайского халата, коих девушка изрядно навидалась за свою жизнь.

К Тихону подвели отвязанную казацкую лошадь. Он подошёл к ней вплотную, вставил ногу в стремя и ухватился за луку. Только тут Маруся сообразила, в чём подвох: один из екержановых приспешников крутился у повозки не просто так — он ослабил подпругу! Предупредить она не успела.

Наездник подпрыгнул, вскинул ногу через седло, и… оно съехало вниз, оставив его стопу сверху. Другая же, вставленная в стремя, едва не касалась земли. Раздался оглушительный треск — Маруся даже вздрогнула, подумав, что у её спутника оторвалась нога.

Под восторженный гогот компании Тихон рухнул на землю. Взглянув на него, девушка поняла: он бы предпочёл, чтобы у него и на самом деле оторвалась конечность.

Штаны его разошлись по шву от ремешка до ремешка, обнажив дешёвое исподнее.

Тихон вскочил, схватил фрак и, безуспешно пытаясь попасть в рукава, завертелся на месте, словно щенок, гоняющийся за собственным хвостом. Всхлипнув, он рванул прочь, на ходу натягивая «джентльменский сюртук» в тщетной надежде прикрыть срам. Провожали его хохот и улюлюканье.

— Завтра ты своё получишь! — бросила Маруся Екержану и, схватив трость, растолкала свиту, устремляясь за Тихоном.

— Я с девчонками не дерусь, — повторил он небрежно ей вслед.

— А вот завтра и поглядим! — крикнула она через плечо. — Завтра и поглядим!

Когда Маруся догнала Тихона, он стоял недвижимо, как каменное изваяние, и только плечи его изредка вздрагивали.

Девушка подошла сзади, легонько коснулась его плеча и протянула трость. Не оборачиваясь — видимо, чтобы она не видела грязных потеков на лице, — он принял её. Раздались тихие щелчки: юноша в ярости то выдвигал, то задвигал потайной клинок.

Немного успокоившись, он звенящим от ненависти голосом прошипел:

— Будь он дворянином, я бы вызвал его на дуэль.

Маруся приподняла брови. «Похоже, ты так вжился в роль аристократа, что забыл, кто ты на самом деле», — промелькнуло у неё в голове. Но вслух она сказала иное:

— Ну как сказать… Он — сын бая, а значит, по местным меркам, как раз дворянин… В отличие от… — она запнулась, не желая ранить и так уязвлённое самолюбие молодого человека. — В отличие от… нас.

Маруся понимала: не будь Тихон таким «оригиналом» (как деликатно выразилась Елена), поводов для насмешек было бы меньше. Но именно его неуклюжая попытка заступиться за неё заставила взглянуть на него иначе. Впервые не ей пришлось кого-то защищать — защищали её.

Даже на расстоянии чувствовалось, как воздух звенит от его досады. Нужно было срочно отвлечь парня.

«Ну не о погоде же говорить…» — подумала Маруся, перебирая в голове возможные темы для разговора.

И тут её осенило.

— А прочитай мне свои стихи… — неожиданно сказала она.

Тихон вздрогнул.

— Что, прости?

— Ты же называл себя поэтом, когда мы встретились. Вот и прочти мне хотя бы одно.

Она с облегчением заметила, как на его лицо вновь опускается привычная маска меланхолии. «Пусть так, — подумала она, глядя на быстрое преображение, — всяко лучше, чем сопли по лицу размазывать».

— Хорошо, — с пафосом ответил «поэт». — Я прочту стихотворение, посвящённое моей даме сердца.

— Кому? — невольно переспросила Маруся. Она не знала о ком речь, но почему-то упоминание про «даму», а особенно «сердце» неприятно кольнуло её изнутри.

Тихон посмотрел на неё свысока, как волостной доктор на неразумную селянку:

— Я читал на английском языке роман о рыцаре Дон Кихоте. У него была воображаемая «дама сердца» — символ рыцарской любви. «Дульсинея Тобосская — прекраснейшая из женщин», — процитировал он.

— А… Воображаемая… — Маруся невольно выдохнула. И, подмигнув, добавила: — Значит, твою зовут Дуся Томбовская? Ой… — спохватилась она. — Ты давай… не отвлекайся.

Тихон выпрямился, закрыл глаза и начал нараспев:

«Ты далеко, и… мир застыл,

Январским холодом объят,

И, замерев, часы стоят,

И разум в прошлое уплыл…

Ты далеко, я по тебе скучаю,

А сердце будто бы напополам.

Без сна рассветы я встречаю…

И мысли отданы мечтам…»

Он остановился. Вопросительно посмотрел на Марусю. Та стояла, как громом поражённая. Стихи ей очень понравились.

— Я начал писать еще одно, но дальше первой у меня не пошло:

«В глаза твои бездонные, как в омут с головой.

Нырнуть…»

— И всё. Дальше омута не идёт, — с досадой произнёс молодой поэт.

Маруся на мгновение задумалась. Пошевелила губами и тихо прочитала:

«В глаза твои бездонные, как в омут с головой.

Нырнуть и… погружаться, погружаться… погружаться.

И отражением в их глубине остаться…

Читая в них:…» Теперь ты вечность мой…»»

— Ты тоже пишешь? — оживился Тихон. Восхищённый взгляд его был так искренен, что вся напускная важность мгновенно осыпалась, словно прошлогодняя листва.

— Я не пишу стихи. Я иногда слышу их здесь, — и она приложила руку к груди и, посмотрев сквозь сомкнутые рыжие ресницы на солнце, добавила:

— А потом помню… на всю жизнь.

Если бы кто-то из знакомых увидел или услышал её сейчас, то не поверил бы ни глазам, ни ушам. Слишком разными были та молодая воительница с китайским именем Хун Фон — Красный Ветерок — и эта грустная девушка, которая сейчас с благоговением и трепетом смотрела в вечернее небо.

Тихон встал рядом и взял Марусю за руку. Похоже, покрывало его грустного образа сейчас накрыло их обоих. Девушка вздрогнула от неожиданности, но руку не отняла. Так они и стояли, глядя вдаль и думая каждый о своём. О том, что эта «столбовая медитация» (как назвала бы её тётушка Ли) длилась достаточно долго, говорили красноватые облака, которые поползли к горизонту.

Внезапный порыв ветра набросился на Марусину юбку, и та захлопала на ветру цветастым стягом. Девушка словно очнулась от сна.

— Всё! Погрустили — и будет! — сказала она уже своим обычным голосом. — Айда трапезничать, а то я совсем проголодалась — быка съем!

Уверенным шагом она двинулась в сторону юрты Азата, а Тихон поплёлся позади, обречённо, как телёнок.

В юрте царила атмосфера обжорства… Достархан3 ломился от угощений, а есть, похоже, уже не мог никто. Елена сидела с чашкой в руках и с ужасом смотрела на полную тарелку мяса подле себя. Оба казака лежали на кошме поодаль и тихонько посапывали. Животы их, лишённые ремней, выпирали из-под рубах, как перебродившее тесто. И только Степан Иванович, не переставая балагурить, пил одну пиалу кумыса за другой.

Маруся подошла к Айгуль, и они немного пошептались. Хозяйка понимающе кивнула, и вскоре на Тихоне был просторный халат, а в руках — иголка и моток шёлковой нити. Он отошёл ближе ко входу, откуда светило заходящее солнце, тихонько снял штаны и начал их неумело зашивать, каждый раз ойкая, уколов палец. Его дядя, несмотря на то что был занят наполнением своего живота едой и напитками, уловил суть произошедшего с племянником конфуза и не преминул этим воспользоваться:

— А у нашего Тишки порвались штанишки, — сказал он и, по обыкновению, громко засмеялся своей шутке. — Говорил я тебе: ешь нормальную еду, как все нормальные люди. А то заставляешь кухарку с утра овёс варить. Та ещё и подаёт не абы как, а с присказкой: «Ваша овсянка… сэр». Так все штаны и проСЭРишь. — И он снова громко захохотал. Только не понимающий русского языка Азат из уважения к гостю улыбнулся одними губами. — Говорил я тебе: в дорогу нужно порты брать, а не книгами чемодан забивать…

Елена поняла, что Тихона нужно спасать.

— Маруся! — обратилась она к подруге. — Ты обещала ответить на два вопроса.

— Какие это? — подняла брови девушка.

— Ну, как же! Раскрой нам секрет своей памяти — или это фокус какой-то?

— Какой фокус? Какой секрет? Ничего, барыня, не помню, — картинно всполошилась Маруся, перетягивая внимание с Тихона на себя. — Память-то у меня девичья. А что за второй вопрос?

— А второй вопрос… — Елена сделала паузу. — Откуда тебя знает Степан Иванович?

— Ну, первое — не фокус и не секрет, а второй — секрет, но секрет не мой, — она многозначительно посмотрела в сторону купца.

Тот сыто икнул и, утёр руку о скатерть, лениво махнул ей рукой:

— Излагай уже, чай не чужие вы мне теперь люди… Спасители-благодетели. А ты, Мария, вдвойне. Да и дело уже прошлое.

— Тогда я начну, а Вы, Степан Иванович, подсобите. — Маруся уселась поудобнее и начала…

Глава V

Сказания о «Даре Божьем» и «Золоте греховном»

— Я тогда совсем малая была, как говорил дедуля: «Ни в пекинскую оперу, ни в императорскую армию» — то есть ни говорить, ни ходить я ещё не могла. Только ползала, да агукала. А тут сенокос, как всегда, внезапно на голову свалился. Меня тятька с мамкой бабуле на попечение и отдали.

Но я уже тогда шустрая была. Не успела тётушка Ли меня на землю между грядками опустить — я вж-и-и-и-к — уползла да какой-то ценный корешок из земли выкопала. Сижу довольная — грызу его да пузыри пускаю. Бабуля аж за сердце схватилась: то ли от смеха, то ли от ужаса.

Решили меня подальше от огорода держать. Дедуле «под крыло» отдали. Чтоб я, значит, мебель красного дерева не обглодала да древние фолианты не испортила, с рук меня он не отпускал. Сидит, свитки китайские переводит, а я у него на коленях пристроившись, глазами закорючки разглядываю. Может, день я с ним так просидела, может, два.

Опосля взяли меня родители на речку. Пока старшие купались да плескались, я на песочке сидела, палочкой в нём ковырялась. Выходит тятька из воды — да так и обмер.

Я на мокром песке прутиком иероглифы вывожу.

В нашем роду все грамотные — и по-русски, и по-китайски читать умеют. Вот и смекнул родитель мой, что я дедовские письмена запомнила и теперь на песке их выписываю.

После того случая решила родня, что я малолетнее дарование. Отдали дедуле на воспитание. Стал он со мной заниматься. Ну как заниматься — играть по-особенному. Из всех его затей мне шахматы нравились — и красивые, и… на зубок приятные.

Тут Маруся озорно засмеялась, а Елена вспомнила, что и вправду, когда играла с Фёдором Ивановичем, замечала на некоторых фигурах неглубокие вмятины.

А девушка тем временем перевела дух, хлебнула из пиалы чая и продолжила:

— Так вот. Сначала дедуля шахматы расставлял по доске по-разному, потом смешивал, а я должна была всё восстановить. Как подросла — он и играть меня научил. Но тут коса наша на камень нашла. Запоминала я всё с первого взгляда, а вот сидеть на одном месте… Думы думать… Это не по мне.

Дед погоревал, погоревал, что не вышло из меня шахматного гения, а главное по игре соперника, да на другое переключился. Начал в комнате что-нибудь прятать или, наоборот, добавлять. А я с закрытыми глазами должна была вспомнить, чего не хватает или что новое появилось.

Книги я научилась с вообще первого взгляда запоминать. Не сразу… Постепенно. По началу по одной страничке, а постарше стала так целиком. Но трудность в другом оказалась: как голову не забивать ненужными картинками. Чтобы «котелок», переполнившись, не закипел.

Тут уж бабуля за дело взялась. Со своими восточными премудростями — искусством сосредоточения духа, как она это называла. Начала учить меня «обуздывать разум». Бабушка учила меня «цзинцзо» — сидению в покое, как она это называет. Оказалось, это куда мудрёнее, нежели книги запоминать от корки до корки. Сил «сидения в покое» отнимали больше, чем тренировки по кулачному бою. А где я, а где покой?!

Зато теперь — пожелаю, и всё в памяти остаётся; а коли не нужно — мимо глаз пройдёт, надолго не задержится. Когда нужно, шепну я себе заветное словцо — и память моя обостряется, будто клинок дамасской стали. А в прочее время — живу да радуюсь, без лишней тяготы в голове.

За эту мою особенность меня с детства в пластуны и взяли. Бабуля драться любого может научить — хоть шашкой рубить, хоть кулаком бить, а вот цепкого глаза не у каждого найдется. Ибо не в одной лихой удали пластунская служба заключается. Чаще требуется без шума разведать, приметить или отыскать чего… А то, что я ребёнком была — ещё и лучше… Кто дитятю заподозрит?

Вот тут-то мы и подходим ко второй истории. К тому, откуда знает меня купец первой гильдии Степан Иванович Попов.

Маруся с прищуром посмотрела на купца.

— Начинай рассказывать, высокородие, а я уж подхвачу. Да и передохнуть не мешает — отродясь столько не болтала. Да и еда стынет.

С этими словами она смачно вцепилась зубками в кусок баранины, так что сок потёк по подбородку.

Купец не стал отпираться. Отставив тарелку, он вытер пальцы о голенища сапог, сел поудобнее и с наслаждением рыгнул. Заклокотало так, что казалось — из него душа выходит. Но Елена уже знала, что так здесь принято, и такие звуки — комплимент хозяевам.

— Ну что… — приосанившись, начал Степан Иванович, вытерев рукавом лоснящийся от жира рот и самодовольно огладив бороду. — Начну с того, что я с двадцать пятого года не только купец, но и золотодобытчик…

— Так вот… Братовья мои сродные, пошли не по купеческому делу, а в Сибири, да на Урале золотым промыслом занялись. И скажу я вам, не без прибытка. Решил и я на этом поприще счастья попытать. Иртыш, подумал, река могучая, древняя, да золотоискателями еще не хоженая. И дело вроде не хлопотное, по сравнению с торговлей. Работники лопатами машут, а ты только барыши подсчитываешь. Размечтался, стало быть…

Однако скоро сказка сказывается, да не скоро бумаги оформляются. Несколько лет я пороги обивал… Но услышал Господь мои молитвы. — При этих словах рассказчик широко перекрестился двумя перстами. — Наконец получил я, стало быть, разрешение от самого министерства на разведку и промысел по Иртышу, от Омска до самого Алтая.

Нанял промысловиков — человек двадцать. Собрал в артели. К ним горного чиновника Емельяна Малахова приставил — шихтмейстера, язык от этих казенных слов сломаешь. Снарядили лодки-завозни, лотки сосновые, кирки да кайлы — всего груза на три подводы. Начали мыть по отмелям да перекатам. Месяц мыкались — песок, галька да пирит. Шлихи4 пустые — хоть плачь. Работнички от безнадёги, как суслики, разбежались. Остались только те, кому и бежать-то некуда — беглые да пропойцы.

Говорит мне мой горных дел мастер:

— Нужно, Степан Иванович, заморозков ждать, да под землю забираться. Шурфы5 копать. Вашгерд6 ставить.

Я ему:

— Зачем время терять — ждать морозов?

А там, вишь, дело какое оказывается: по реке — где плывуны, где скалы под землёй. Не угадаешь. Нарвёшься на плывун — считай, конец: завалит. Поэтому лучше мерзлую землю долбить, чем под обвалом остаться.

Возбуждённый воспоминаниями, Степан Иванович прервался, перевёл дух и, отпив из чашки остывшего чая, обвёл глазами слушателей. Вид у них, к его разочарованию, был скучающий. А Маруся, та вообще картинно открыла рот, прикрыв его кулачком, и произнесла, растягивая слова сквозь зевоту:

— Ну ты, Степан Иванович, — мастер скуки нагнать своими техническими подробностями.

— Ну да, ну да, — спохватился купец. — Буду короче. Без подробностей. На чём это я, стало быть, остановился?

Он задумался, но скоро просиял лицом.

— Во-о-т… Я набрал новых старателей. Жалование им поднял, да ещё премию пообещал тому, кто первое золото найдёт. И вот — удача! В трёх… кхе-кхе… в одном месте по Иртышу, ниже Семипалатинска, помимо железняка да слюды, засверкали в лотках золотые крупинки. Пока маловато, но уже не впустую породу лопатим. А было это возле форта Талицкого. Как раз о нём речь и пойдёт.

На счастье, туда же и приказчик из местных нашёлся. Филимоном его звали. Подфартило ещё и в том, что неподалёку оказалась старая, заброшенная шахта. Когда-то в ней железо добывали. По словам приказчика, её закрыли после обвала: многих рабочих тогда в ней засыпало. Молва в округе ходила, что место это недоброе. Гиблое, стало быть, место.

Но в трёх верстах от шахты, у реки, сохранились два рабочих барака да изба приказчика. А при таких плюсах негоже на предрассудки внимание обращать. Мы хибары эти подлатали. Да и обосновались в них. Один барак заняли под жильё, другой — под склад и кухню.

Приказчик с собой бабу-кухарку и сторожа-охранника привёл. Я поначалу думал, что это лишние люди — им же платить нужно. Но Филимон меня в обратном убедил: сытый старатель больше золота намывает, а бдительный сторож убережёт добро не только от степных разбойников, но и от работников-крыс, что норовят украсть часть того, что намыли.

Только вот радоваться обустроенному быту да первым золотникам в лотках нам пришлось недолго. Как гром среди ясного неба из Барнаула весть пришла: Алтайская горная компания — та самая, что с английскими капиталами, — вскипела негодованием. Заявила в горное управление, будто я, Степан Попов, вне концессии копаю.

При воспоминании об англичанах купец остановился. Будто вспомнив про племянника, он с негодованием обернулся к Тихону и с ненавистью проворчал:

— Все беды на Руси-матушке от этих жентельменов.

Спасая молодого человека от излишнего внимания дяди, Елена подала голос:

— Степан Иванович, не отвлекайтесь. Уж очень интересно Вы рассказываете.

Купец, довольно крякнув, даже покраснел от удовольствия и продолжил, снова поворотясь к слушателям:

— Прислали эти супостаты мне бумагу: мол, если без их дозволения промысел начну — вором объявят. А ежели сам объявлю — «приличное вознаграждение» обещают.

А потом и вовсе беда грянула. Приехал от них в Семипалатинск маркшейдер Кудыбин — проверяющий от горного правления. Осмотреть прииски… то есть прииск… пробы взять. Я, предчувствуя недоброе, заранее «по делам уехал». Так он взял моего Емелю-шихтмейстера и в Талицкий форт отправился, а оттуда — на прииск. Наковыряли там земли. По мешочкам распихали, да в форт вернулись…

Я человек опытный. Знаю, как с проверяющими обращаться нужно. Науськал я Малахова заблаговременно, деньжат дал на расходы. В общем, наугощались они, стало быть, так, что прямо за столом и уснули. А на следующий день просыпается Емеля — нет Кудыбина, как сквозь землю провалился!

Приехал в форт урядник. Розыск учинил. Несколько дней искали. Ничего! Ни его лошади, ни следов. Посадили Малахова в острог, следствие завели.

Малахов на допросе вспомнил, что ревизор во хмелю всё на прииск рвался один поехать. Но после того, как выпили за государя-императора, — вроде успокоился. А потом и вовсе уснули оба. Но кто ж ему поверит? «Был при теле — знать, при деле!»

А в Алтайском правлении рады стараться — волну на меня подняли. Шепчут, будто Кудыбин нашёл, что я золота больше добываю, чем показываю, и вот за это его и пришили. Я сам на прииск приезжал — расспрашивал. И лаской, и угрозами — работники как один твердят: «Не видели, не знаем. Был господин да уехал». Но вижу — дело там не чисто. А в чём подвох, разобраться не могу.

Знал бы раньше, сколько бед мне это золото принесёт, — не стал бы и морочиться. «Был прибыток магонькой, всё ж запахло каторгой».

Купец сделал паузу. Однако, вопреки ожиданиям слушателей, Степан Иванович, по обыкновению, смеявшийся над своими каламбурами, теперь только громко вздохнул. Было видно, что он вновь переживает случившиеся с ним неприятности.

Тут добрые люди надоумили:

— Ступай к Бобровским пластунам. Они в розыскных делах мастера.

Приехал я к ним, в ноги бух:

— Спасите, православные! Разыщите ревизора, а то отнимут у меня последнее!

Слава Господу — не отказали. Сели за стол — совет учинили. В итоге вот что придумали: из форта на прииск каждые три дня казаки приезжали за золотом. Чтобы много его не копилось, да не соблазняло, стало быть, ни лихих людей, ни старателей. Одним из посыльных Матвея-кузнеца пристроили. А Марию на рудник он привёз да на кухню определил, по моему, стало быть, согласию. Чтобы на месте всё рассмотрела да разведала. Правда, в казачка её переодели, чтобы работников на грех не наводить. Ну, дальше Мария лучше меня расскажет…

Купец, закончив повествование, облегчённо вздохнул и придвинул к себе поближе тарелку с мясом.

Маруся запрокинула косу за спину и, вытерев кулачком курносый нос, начала свою часть истории.

Глава VI

Засланный казачок

— Как поведал нам купец первой гильдии Степан Иванович, — начала свой рассказ Маруся, — нарядили меня в мальчишку. Росточком я была поменьше оного, да и телосложением подходила. У нас окромя Петьки в роду и так крупных не рождалось, а от бабулиных тренировок я и вовсе на туго скрученный канат была похожа — кости да жилы. А дело-то уже к зиме шло, так что мне и косу срезать не пришлось. Скрутила я её потуже на затылке да под старой папахой спрятала. Так и ходила по прииску, одежды не снимая, чай не май месяц на дворе. А наряд мне подобрали добротный, но на вид бедненький. Зато карманов потайных было столько, что можно было весь станичный арсенал спрятать, да ещё на коня казацкого бы место осталось. Но взять разрешили только бумагу с графитовым карандашом для донесений. Да бабуля снадобий разных приготовила.

Распихала я порошки в мешочках по карманам, лицо сажей перемазала, и под видом сиротинушки в сопровождении казаков на прииск прибыла.

Сначала мы с Матвеем к приказчику в избу пошли — представляться.

Филимон оказался немолодым дядькой, жилистым да приземистым. Борода редкая, как мочалка. Усы и того жидче — словно кустики прошлогодней травы под носом проросли. Но глаза цепкие, жёсткие. В общем, непростой человек, себе на уме. Сидит за столом, что-то пишет. Подле него охранник — тоже не великан, но по всему видно, из бывших каторжан, а то и вовсе беглый. Лицо у него всё так поросло, что из-под шерсти только глаза да нос торчат. А глаза маленькие, холодные. Не глаза — ледышки. На поясе топор, за спиной ружьё, из голенища рукоять ножа выглядывает. Сразу видно — пристукнет и глазом своим стеклянным не моргнёт. Как потом узнала, звали его все Каракурт. Такое прозвище само за себя говорит. Это паук, который и лошадь убить может.

Поначалу Филимон и не думал меня оставлять, но, узнав, что я с разрешения самого Степана Ивановича прибыла, — согласился.

— Вы уж тут не обижайте сиротку, — говорил Матвей, представляя меня. — Пусть и дальний, а всё ж родственник мне. Кроме старой бабки, у него никого из близких и не осталось. Она, хоть сама и в немощи, но воспитала его в строгости. Тычками да подзатыльниками. Так что помощником будет хорошим, исполнительным. Да и слова поперёк не скажет — глухонемой он.

Тут Матвей захохотал, как конь, над своей шуткой, простака из себя изображая, а сам меня к столу подталкивает да в загривок толкает — кланяйся, мол, неразумный.

А я что? Мычу да кланяюсь, а сама взгляд с бумаг не свожу.

Матвей про мою глухоту с немотой заранее придумал. Во-первых, голосом девичьим себя не выдам, а во-вторых, при глухом и сболтнуть чего лишнего могут.

— И как болезного зовут? — спросил Филимон, не поднимая головы.

— Так Мишкой, — отозвался братец. — Но ему-то всё равно. Пока не пнёшь, не пошевелится. Сам намучился, пока довёз. Хоть на верёвке, как телка, води. Но коли найдёте, чем его понукать, — цены ему не будет!

Тут он снова засмеялся своей нехитрой шутке. А я так в роль вжилась, что мне даже обидно стало за Мишку. Но виду не показываю — кланяюсь да мычу. А сама уже вплотную к столу подошла. Всё разглядела.

Приказчик, не отрываясь от бумаг и не прекращая водить пером, бородой на дверь указал: — Веди его, служивый, на кухню. Пусть там помогает. И живёт там же. Авось откормится чуток. А сам возвращайся. Будем пшеничку по мешкам рассыпать да взвешивать. Я пока отчёт Степану Ивановичу составлю.

Услышала я про пшеничку и призадумалась. Вроде меня на кухню велено отвести — значит, она не здесь. Зачем тогда приказчику пшено?!

Это я опосля узнала, что все золотодобытчики очень суеверны, поэтому слово «золото» вслух не говорят, чтобы удачу не спугнуть. Кто крупой, кто рыжиком, а кто пшеничкой называют.

Мы с Матвеем уже до двери, когда приказчик как гаркнет:

— Подожди, Мишка!

Проверял, злодей не соврал ли Матвей про мою глухоту. А я как шла, так и иду. Даже не шелохнулась.

Меня до того целый день домашние натаскивали. Кто крикнет внезапно в ухо, кто в ладоши хлопнет. Я поначалу вздрагивала… А потом даже моргать перестала. Хоть из пушки стреляй — глазом не поведу.

В общем, прошла я проверку на глухоту. Матвей обернулся только:

— Ты, дядька Филимон, не пугай так больше. А то и я со страху чуть не осрамился. — И загоготал снова, да ещё пуще прежнего.

Перед тем как на кухню меня увезти, подошли мы к саням, на которых приехали, за скарбом моим нехитрым. Матвей накрыл меня тулупом, и я быстро написала всё, что увидела в бумагах приказчика. Потом оказалось — не зря. Отчёт для начальства, — Маруся указала глазами на жующего лепёшку купца, — он отправил другой. А всё, что я приметила, — то были его личные записи. Он сильно их не скрывал от нас. Казаки, что приезжали за золотом, сплошь неграмотные, а про казачка Мишку и говорить не стоит.

— Воровал, шельма, — неожиданно вмешался Степан Иванович. — Но не сильно. По-божески. А главное — по его бумагам выходило, что золота добывается немного. Не было повода инспектора убивать и прикапывать. Извини, Мария… продолжай.

— В общем, стала я при кухне на побегушках, — продолжила рассказ девушка. — В основном дрова рубила, печку топила да еду разносила. Когда было свободное время, заглядывала в барак к рабочим, но никто из них про Кудыбина и словом не обмолвился. Проходит неделя — результатов никаких. Матвей каждые три дня приезжает, а мне и сказать нечего. А как мы с ним «разговаривали» — так то отдельная история. Во время приездов он мне от бабули вроде гостинцы привозил — то лепёшку, то калач. Отпрашивал по-родственному от работы. Садились мы в бараке за стол — подальше от глаз. Он к работником спиной. Одними губами шепчет. А я сижу, калач жую, да водой запиваю. А сама мокрым пальцем на столе иероглифы китайские пишу. Подойди кто — идиллия: сердобольный родственник убогого гостинцами потчует, а тот сидит «дурень-дурнем» и пальцем по столу узоры выводит. А перед тем как встать — мокрой ладошкой раз! — и следа нет.

Решили мы как-то с братцем шурфы осмотреть повнимательней. Однако ночью не видать ничего, тем более в ямах. Факела жечь нельзя — бараки близко, огонь кто-нибудь и заприметить может. А днём старатели не дадут в их «змеевики» нос совать. Но всё скоро «обстроилось». С очередной оказией привезли на прииск продукты, а в них — грибы сушёные. Марфа-кухарка обрадовалась: разнообразие. Вот только я в суп травки немного подсыпала. Чуть-чуть. Столько, чтобы не совсем у старателей «ставни вынесло», а так — слегка «сквозняком» приоткрыло.

Утром, как полагается, никто на работу не пошёл. Все в очередь возле нужника выстроились. Клянут грибы да Марфу на чём свет стоит. Я тоже бегаю, как чумная, между бараками, типа «угол ищу для уединения». А сама, пока Матвей шурфы осматривает, к избе приказчика пробралась. Хотела тихонько забраться в сени да послушать, что внутри говорят. А так как ещё в первый раз все скрипучие ступени да половицы заприметила, пробралась до самой двери незамеченной.

Пристроилась к ней ухом. Внутри два голоса: приказчика и Марфы. Думала, он её казнит последними словами… Ан нет. Беседа ровно идёт, по-деловому. Прислушалась, но только слово «шахта» различила. Собралась дверь тихонько приоткрыть, чтобы лучше разобрать о чём речь, да снаружи шаги послышались. Как я их раньше-то не различила? Но бежать уже поздно. А недолго думая, влетаю в избу и давай мычать, на живот показывать да в сторону барака пальцем тыкать. А сама по горнице глазами вожу. Приказчик поначалу с места вскочил, но потом успокоился. Машет руками: «Мол, знаем, что там у вас случилось». А Марфа меня подталкивает к выходу. Тут дверь открывается, и входит паук этот волосатый — охранник Каракурт. Весь замёрзший… уставший. Котомку с плеча скинул на пол. На меня та-а-а-к зыркнул… На что я не из пугливых — и то аж присела под его взглядом, как курёнок перед коршуном. Не стала дожидаться, чем дело кончится, и шмыгнула мимо него в раскрытую дверь.

В сенях на лыжи наткнулась, которых до того не было, и поняла, почему его шагов давеча не услышала. Тут и картина горницы перед глазами всплыла: другая пара лыж у печки, лужица под ними, сдвинутый половик и ящик железом обитый со следами земли на крышке. В избе натоплено. А в печи дрова трещат. А в первый наш с Матвеем визит ни лыж, ни ящика не было.

Выскочила я на улицу — две неглубоких колеи в степь уходят. Но по ним проследить, откуда Каракурт пришёл, и думать — забудь. В степи ветры постоянно дуют. Следы от ног и те быстро заносит. А уж неглубокие лыжные колеи исчезнут, как круги на воде.

Встретились мы с Матвеем в условленном месте, почти не таясь. Старатели ещё заняты были. В шурфах он ничего не нашёл. Только следы костров, ямы да отвалы породы. Но вот мои наблюдения ему по душе пришлись:

— Ясно, — говорит. — Раз с животом не маются — стало быть, не ели со всеми. Лыжи Филимон недавно снял, раз снег с них растаял, но в тёплой избе ещё лужа не подсохла. Тем более что к утру хата выстывает, как на ночь не топи. А раз к обеду у них дрова в печи ещё трещат, значит, затопили незадолго до твоего прихода. Выходит, не ночевал приказчик дома. Да и охранник вместе с ним. Ящик с землёй на крышке — из подпола достали. А что не спрятали? Значит, Каракурта ждали. Где-то, похоже, они потихоньку золотишко моют… Присмотри-ка ты повнимательней за Марфой. Раз от неё не таятся — значит, она в курсе этих тайных дел. А я рабочих порасспрошу про шахту. И немного потороплю события. Заканчивать уже дело пора. А то ты так и одичаешь здесь. Уже две недели в бане не была. Глядишь — вши от грязи заведутся. Придётся косы стричь, да брить тебя наголо.

Я от таких слов даже папаху сильнее на голову натянула. А Матвею всё веселье!

Приехал он за золотом и за отчётом через пару дней. Но не с пустыми руками. Выставил он работникам бочонок с медовухой да барана на кухню отволок.

— Угощайтесь, православные! — балагурил Матвей. — Пришёл конец моей вольной жизни. Женюсь.

Меня тоже за стол посадили. Пир горой, медовуха рекой.

Когда дошли работники до нужной кондиции, стал он им вопросы задавать. Но не в лоб, а с «подходцами». То про погоду, то про природу спросит. Так ненавязчиво он про шахту и ввернул. Замахали старатели руками. Гиблое, мол, место. Посреди степи гора каменная. Не к добру такой прыщ из земли вылез. Говорили, в этом месте сам сатана из преисподней наружу рвался. Испокон веку это место степняки стороной обходили. Пока барские рудокопы не явились там железо добывать. Да только недолго поработали. Завалило там рабочих. А хозяин, чтобы остальными не рисковать, запретил разбирать завалы. «И так, — говорит, — похоронены в земле — нечего мёртвых тревожить». Вот с тех пор там души их неприкаянные и обитают.

Выпили по чарке старатели за всех под землёй оставшихся и про другое заговорили. Но не все. Подходит к нам Каракурт и спрашивает, а чего вы про шахту-то вспомнили. А Матвей ему «на пьяную голову» секрет и раскрыл:

— Другому бы не сказал, — вещал он заплетающимся языком. — Но ты человек хороший… Тебе скажу… Отступился Степан Иванович от золотодобычи. Хлопотное, мол, дело. Отдал всё на откуп алтайским. А у них всё с размахом поставлено. Будут они здесь большой промысел ставить. Не золото — так железо в шахте добывать.

Послушал его охранник. Головой покивал. А после быстро собрался и ушёл. А старатели песню затянули. На нас уже никто не смотрит. Матвей мне шепчет:

— В шахте дело. Но ходить туда нельзя. Наследим — спугнём. С Марфы глаз не спускай. А этого изверга — сторонись. Ты цела, пока глуха. Если что срочное — в печку сунь мокрого сена. Белый дым увидят — мне передадут. Я тут неподалёку в стойбище.

На том и расстались.

Тут и завертелось… Два дня на кухне работа кипела. Я не успевала дрова и воду таскать. Кухарка всю муку на хлеб извела. Только она его потом не работникам давала, а резала да сухари сушила. Стало ясно — в дорогу собирается.

Тружусь я на кухне, но сама между делом на избу приказчика поглядываю. Никакого движения. Даже дым из трубы не идёт. Выручила я минутку и в хату заглянула, а там — разруха полная. Холодно, как на улице. Погреб открыт. Ящик на полу пустой валяется. На столе ни бумажки. Заглянула в печку, а там — обгорелые листы да зола. Тут и дураку понятно, что не вернётся сюда больше приказчик. А к ночи и Марфа «лыжи смазала». Собрала провизию, пожитки свои. Запрягла лошадь в сани — и в степь. Понимаю — и она с концами.

Я, как было велено, солому из тюфяка своего намочила да в печь сунула. Ещё и капустных листов для верности подкинула. А сама за ней, пока следы не замело. Привела она меня прямиком к горе. Возле горы овраг глубокий, деревьями поросший. Но по пологой стороне следы. Спустилась я вниз. Там стоит лошадь, к дереву привязанная, пар из ноздрей пускает. Пошла дальше. Овраг обнажил горную породу. А в ней шахта старая, но вход решёткой закрыт. На решётке замок ржавый. Вокруг следов столько — точно хоровод вокруг горы водили. Подёргала я запор — крепкий ещё. За решёткой завал из камней, только старые опоры, как поломанные рёбра, торчат. Прислушалась. А сквозь вой ветра… удары из-под земли доносятся.

Пошла вдоль откоса, а недалеко у скалы — отвал свежий. А в скале лаз небольшой. Полезла туда. Гляжу — сидят голубки возле костра. Лепёшки жуют. Я притаилась — слушаю.

— Сегодня до темна ещё поработаю. Чтобы меньше чужакам оставлять. Дождёмся Каракурта — и рванём, — говорит приказчик. — Он последнюю выработку со старателей соберёт и к нам…

— Нашто тебе этот душегуб? — Марфа даже голос повысила. — Поехали вдвоём.

— Дура ты, баба. Такому богатству пригляд да охрана нужна. К тому же нельзя таких людей за спиной живыми оставлять. Он же из беглых каторжан. Душегуб первостатейный. Такие за обман мстить, пока живы, будут.

— Не будут, — кухарка даже подбоченилась. — Я такой харч приготовила. Вряд ли до утра кто доживёт.

Услыхала я это и айда назад. Отвязала лошадь, тихонько отвела её подальше. Прыгнула в сани — и погнала во весь опор. Успела вовремя. Работники уже лохань с едой в барак перетащили и за стол уселись.

— Не ешьте! — кричу. Они аж замерли от удивления.

А я подскочила и бух казан на пол.

— Ты что творишь, щенок?! — Каракурт из-за стола выскочил и попытался меня за ухо ухватить. Но потом тоже остановился. — Ты… говоришь?!

Я понимаю — не успеет Матвей. Уедут супостаты. И заголосила:

— Чудо, родненькие, произошло! Пришла ко мне Богородица во сне и говорит: «Ты душа безгрешная, помоги другим душам покой обрести. Иди в шахту. Там тебе откроется дверь в стене. Зайди внутрь, прочитай „Отче наш“ — и упокоятся тогда все непогребённые, а в месте том, под горой, ещё день и ночь будут исполняться сокровенные желания у того, кто в нём молитву сотворит». Вот я всё так и сделал: в гору залез… «Отче наш» прочитал… А в награду у Богородицы попросил исцеления. Вот теперь и слышу, и говорю.

— А чего у тебя голос писклявый, как у девчонки? — заподозрил неладное каторжанин.

— Так это голосок-то у меня только вылупился, вот и пищит, как цыплёнок, — говорю я, сама половник деревянный к себе ногой подвигаю.

— Ну что, православные, — говорю я старателям, — пойдёмте сокровенное исполнять!

А душегуб беглый дорогу перегородил. Одной рукой топорик вытащил, другую ко мне тянет. Не стала я больше ждать. Подцепила носком половник и вверх подкинула. В воздухе подхватила его за ручку и, развернувшись волчком, влепила этому пауку волосатому аккурат за ухо. Да так добротно получилось, что хрустнуло что-то. То ли голова его, то ли половник. Но повалился он на пол, как мешок.

А работники, будто их кнутом подстегнули, бросились в дверь. В общем, сцапали они в шахте и Филимона, и Марфу. Тут-то и Матвей подоспел. Именно там, в штольне, и проверяющего прикопанного нашли. Повязали подельничков да в острог увезли.

На допросе рассказал бывший приказчик, что ещё молодым работал на этой шахте в забое. Но однажды попался ему во время работы самородок золотой. Размером с ноготь. Потом ещё один… Он понял, что на жилу попал. Но чтобы не делиться ни с кем и тайну не раскрывать, стащил на складе пороху и подорвал вход. Шахту закрыли. Всех рабочих посчитали мёртвыми. А так как был он человек приезжий, то поселился в Семипалатинске, где его никто не знал, и стал к шахте захаживать втихаря да в стене лаз копать. Наконец добрался до уцелевшей штольни. Начал золото добывать, но понемногу, чтобы подозрения не вызвать.

А тут Степан Иванович со своими изысканиями. Пристроился Филимон к нему приказчиком, чтобы за ситуацией следить. Марфу на кухню определил. Охранника своего привёл. И начали они по ночам жилу опустошать. При таких делах можно было и не приворовывать, но золотишка много не бывает.

Всё вроде шло своим чередом, как вдруг приезжает Кудыбин. У приказчика чуть сердце не оборвалось. Работал тот когда-то с ним на этой шахте. Но не признал сначала проверяющий в нём бывшего старателя. Набрал с шурфов земли да уехал. Выдохнул Филимон облегчённо. Но рано расслабился. Приехал в тот же вечер пьяный Кудыбин и заявил, что знает, кто он такой, и потребовал мзду за молчание. Но пожелал столько, что не унёс. Надорвался до смерти. Спрятали его в руднике и продолжили копать, только теперь усиленно. Понимали, что недолго счастье такое продлится.

Вот, в общем, и всё. Что с ними дальше было — мне неведомо.

Маруся перевела дух и украдкой посмотрела на Тихона. Тот сидел с выпученными от восхищения глазами и, казалось, не дышал, но уже в своих штанах. Некоторое время в юрте стояла тишина, прерываемая только хрустом кости за дверью. Рассказ на всех произвёл неизгладимое впечатление. Лишь купец сидел и, как ни в чём не бывало, с удовольствием продолжал трапезу.

— Ну что, — сказала Маруся зевая. — Завтра байга7. Мне нужно выспаться.

Не дожидаясь согласия и сказав громко «рахмет», отползла на кошму и тут же мирно засопела. Все остальные, поблагодарив хозяйку, тоже стали готовиться ко сну.

Глава VII

Кнут и немного пряника

Елена открыла глаза. Ноздри щекотал терпкий аромат чая, смешанный с дымком очага. Где-то поодаль причмокивал губами и бормотал что-то несвязное купец первой гильдии, похоже, ещё не до конца пришедший в себя после вчерашнего. Айгуль суетилась у достархана, расставляя пиалы с дымящимся напитком.

— Ваше превосходительство! Не соблаговолите ли проснуться? — снаружи раздался озорной голосок Маруси.

— Уже соблаговолила, Маняша, — играючи ответила Елена, подчёркивая интонацией «важность» своего нового статуса. Она приподнялась на кошме, сладко зевнула и потянулась.

Дверца юрты со скрипом приоткрылась, впуская в полумрак узкую полосу утреннего солнца. В проёме явилась рыжая голова Маруси. В лучах восхода её волосы вспыхнули, как медь, и казалось, будто по стенам заплясали огненные блики.

— Не изволите ножки размять?

— С превеликим удовольствием изволим! — Елена легко вскочила на ноги и, щурясь от яркого света, вышла наружу.

Против своего обыкновения Маруся была одета не в привычный сарафан, а в синюю ифу — традиционную китайскую куртку с воротником-стойкой, застёгнутую на тканевые узелки, и просторные штаны, напоминающие казацкие шаровары. Именно в таком наряде проходили занятия у тётушки Ли. Такой же костюм лежал в одном из чемоданов Елены.

Не успела она удивиться неожиданному преображению подруги, как из-за юрты вышел Егор и издали помахал рукой.

— Вам бы глянуть, — сказал он, увлекая их за собой. — …Я, как полагается, с утра к бричке сходил — лошадей проверить, да на степь полюбоваться в одиночестве… А там… Вон оно что…

Пока ямщик подбирал слова, их маленькая процессия быстрым шагом подошла к месту, где стояла карета и паслись кони казачьего сопровождения.

— Эвона как! — произнесла Маруся, застыв на месте.

— Ага. Я и говорю… Стоит… — подтвердил Егор.

У стреноженных лошадей, вытянувшись в струнку, словно часовой, замер молодой степняк. Судя по лицу, полному страдания, находился в такой позе он уже давно. А в нескольких шагах от него, с видом полного равнодушия, расположился Зулым.

Увидев приближающихся людей, парень затараторил по-казахски, тыча пальцем в сторону собаки. Но пёс лишь неторопливо приподнял морду, сверкнув из-подо лба острым, как клинок, взглядом, и глухо зарычал. Часовой мгновенно вернулся в прежнюю стойку.

— Просит забрать собаку, — перевёл Егор.

— Ну, это всегда успеется, — Маруся остановила Елену, уже собиравшуюся подозвать Зулыма.

Нарочито медленно она подошла к «пленнику» и ткнула пальцем в предмет, лежащий у его ног.

— Да… — протянула она с сарказмом. — Плохо у вас с фантазией… Ну а зачем голову напрягать?! Получилось однажды — выгорит и дважды? Решили, что и сегодня ваш подлый приём сработает?

С этими словами она подняла с земли нож и ловко сунула его за голенище сапога. Затем, оглядевшись, подошла к брошенным неподалёку сёдлам, присела и проверила подпругу сначала на одном, потом на другом.

Губы Маруси расплылись в хитрющей улыбке. С видом заговорщицы она поманила спутников пальцем. Елена, ещё не понимая сути происходящего, подошла ближе и склонила голову набок, став похожей на любопытную синицу, чем ещё больше развеселила подругу, сделав её раскосые глаза похожими на щёлочки. Прямо за ней пристроился ямщик и, глядя через плечо, с нескрываемым любопытством следил за руками девушки. Его мозолистые пальцы двигались в воздухе, словно это он сам осматривал сбрую.

— А теперь… Лёгким движением руки… — Маруся для эффекта сделала паузу, а затем, собрав в кулаке оба ремня, резко дёрнула вверх.

Раздался треск, похожий на выстрел.

Елена ойкнула и отскочила назад, угодив каблучком на Егорову ногу. Тот в свою очередь то ли от неожиданности, то ли от боли выдал такое крепкое словцо, что даже Зулым смущённо потупил глаза.

Маруся же, довольная произведённым эффектом и сияя ярче медного самовара, встряхнула двумя обрывками подпруг. Резаные края ремней покачивались на ветру, словно языки, рассказывающие о коварстве недругов.

— А-а-а, — Егор почесал затылок и просветлел лицом, будто на него сошло озарение, — Это ж он их не до конца подрезал у самого основания, чтобы видно не было и можно было скакуна оседлать. Подпруги затянуть… А уж потом под седоком… На скаку… У злыдня! — Он повернулся и погрозил вредителю узловатым пальцем.

— В яблочко! — Маруся щёлкнула пальцами и вкратце поведала, как накануне вечером Тихон «случайно» порвал штаны. Говорила она, глядя прямо на степняка, и с каждым словом её голос становился всё твёрже, словно наливаясь свинцом. Парень, хоть и не понимал по-русски, но по интонации явственно уловил: сейчас его будут бить. И возможно даже… сапогами. От таких перспектив его загорелое лицо стало серым, как выцветший войлок, а зубы начали отбивать мелкую дрожь.

— Ладно, — подвела итог Маруся. — Кто предупреждён… Зулым, иди к хозяйке. А ты… — она бросила взгляд на лазутчика, — «вольно».

Пёс вопросительно посмотрел на Елену и, получив одобрительный кивок, неспешно подошёл и уселся рядом. Убедившись, что угроза миновала, парень обессиленно плюхнулся на землю, но всё ещё с опаской глядя на ямщика. По его ошибочному мнению, в этой компании после волкодава мужик являл собой наибольшую опасность.

— Дядька Егор! — Маруся обернулась к вознице с умиротворяющей улыбкой. — Сделай милость, окажи гостеприимство нашему новому другу. А то он, бедный, устал… Ночь не ел, день не спал. — И уже серьёзно добавила: — Глаз с него не спускай. Пусть Екержан пока думает, что их план удался. Ставил ловушку мне — а попадёт сам.

— Не извольте беспокоиться! — Ямщик шутливо взял под козырёк. Покрутив перед носом гостя кулаком, он проникновенно произнёс: — Не балуй, парень! А теперь — милости просим к нашему шалашу! — И, спохватившись, произнёс это на казахском.

Молодой человек от радости, что экзекуция откладывается, а возможно, её и вовсе не будет, закивал так часто, что казалось, его бьёт лихорадка. Опасливо покосившись на Зулыма, он, еле переставляя ноги, поплёлся за Егором.

— А мы пойдём, подкрепимся перед скачками и борьбой. День сегодня обещает быть интересным, — Маруся задорно вытерла кулачком нос и, подхватив Елену под руку, увлекла за собой в юрту.

Меж тем стойбище готовилось к праздничной байге. На одной из возвышенностей, неподалёку от юрт, царила суета: стелили узорчатые войлочные ковры, расставляли ломящиеся от угощений достарханы, снимали с очагов дымящиеся казаны. Джигиты сноровисто седлали лошадей, то и дело одёргивая самых нетерпеливых и горячих из них. Молодые борцы, сверкая загорелыми торсами, разминались у очерченного на земле круга, перебрасываясь шутками и подначивая друг друга.

Елена, увлекаемая стремительной, как степной вихрь подругой, в последний момент обернулась, заворожённо наблюдая это кипящее жизнью действо. В этот момент она напоминала маленькую девочку, которую нянька уводит с прогулки, а та не в силах оторвать взгляд от полного упорядоченного хаоса муравейника.

— Насмотришься ещё! — Маруся буквально втянула её в прохладную тень юрты. — Сейчас тебе нужно подкрепиться. Как говаривает мой дедуля: «Завтрак съешь сам… Хотя и ужин не пропускай!»

Они пришли как раз вовремя. Вся компания уже сидела за низким столом, попивая ароматный чай со свежими лепёшками. Лишь Степан Иванович «восстанавливал здоровье» прохладным кумысом, то и дело прикладывая запотевшую пиалу к покрасневшему лбу. Рядом с ним, облачённый в просторный хозяйский халат, Тихон с меланхоличным видом обмакивал золотистые бурсаки8 в чашку со сметаной.

Приняв из рук Айгуль дымящуюся пиалу чая с молоком, Елена, чтобы разрядить обстановку, спросила, в каком состязании будет участвовать Маруся.

— Я буду не участником, а учителем. Преподам урок молодому невежде, — невозмутимо ответила девушка, разминая пальцы. — А вот о состязаниях лучше спросить у нашей хозяйки.

Айгуль, не прерывая хлопот, охотно пояснила:

— Сегодня будут скачки девушек и джигитов — кыз куу. Это состязание, когда сначала наездница убегает от джигита, а он должен догнать. Если настигнет — может обнять или… — она лукаво подмигнула, — поцеловать. Тогда уже девушка пускается в погоню, чтобы «наградить» удальца плетью.

При слове «поцеловать» Тихон неожиданно поперхнулся чаем, и по его бледным щекам разлился нервный румянец.

— Ну, насчёт поцелуев — это вряд ли, — рассмеялась Маруся, — а вот мою камчу9 он отведает сполна!

Елена не могла не заметить, как при этих словах молодой секретарь, успокоившись, вновь облачился в привычную маску вселенской скорби.

Маруся вскочила на ноги:

— Пойду-ка я к Азату. Мне коня нужно оседлать подальше от любопытных глаз. И, кстати, — добавила она заговорщическим шёпотом, — что бы я ни исполняла, ничему не удивляйтесь.

С лёгким поклоном хозяйке и словами «Большой рахмет», она выпорхнула из юрты, оставив за собой шлейф кипучей энергии и танец светящихся пылинок в луче солнечного света.

Прошёл добрый час, прежде чем снаружи донёсся лёгкий стук копыт, и в дверном проёме показалась голова мальчишки в тюбетейке. Он что-то быстро сказал Айгуль и тут же скрылся. В тот же миг вдалеке забили барабаны, и пронзительный звук охотничьего горна возвестил о начале празднества.

— Пора, — коротко сказала хозяйка, помогая купцу подняться. Тот вытер рукавом пот с лица, обречённо вздохнул и на ещё не окрепших ногах поковылял к выходу.

Солнце стояло в зените и нещадно палило. Елена, выйдя на свет, на секунду зажмурилась — и в тот же миг в её ладонь ткнулся прохладный мокрый нос Зулыма.

— Ну куда же я без тебя! — улыбнулась она, потрепав пса по голове, и уверенно зашагала к месту сбора.

Внезапно чья-то твёрдая рука придержала её за локоть, а насмешливый шёпот прозвучал у самого уха:

— Помедленнее, ваше превосходительство! Приближённые русского царя пешком не ходят. А уж если идут — то величаво.

Елена вздрогнула от неожиданности. Рядом, широко улыбаясь, шагала Маруся, довольная произведённым эффектом. Она словно материализовалась из воздуха — даже Зулым не учуял её приближения и теперь озирался с недоумённым видом.

Девушка насупила брови, карикатурно изобразив напыщенную придворную даму.

— А что же приближённая приближенной русского царя не верхом? — спросила Елена, замедлив шаг.

— Азат приведёт моего коня прямо к месту старта, — махнула рукой девушка. — А теперь, ваше превосходительство, приготовьтесь к представлению…

В этот момент они подошли к группе джигитов, в центре которого стоял Екержан. Тот, увидев Марусю, вызывающе ухмыльнулся:

— Ну что?! В какую щеку целовать, когда догоню?

— Может сразу решим всё на поясах? — парировала девушка.

— Я с девчонками не дерусь, — презрительно скривился джигит. — Где твоя «подружка»? Штаны себе ищет?

Маруся лишь сквозь зубы процедила:

— Ну, мы ещё посмотрим, будешь ты бороться или нет… — Затем, громко добавила: — Когда на скачках получишь порцию плетей, сам побежишь штаны себе искать!

Екержан самодовольно подмигнул своим приспешникам, и толпа подобострастно загоготала.

Тем временем подруги подошли к почётному месту, где восседал Байбатыр со свитой. Старик приветственно поднялся, встречая дорогую гостью. Елена с достоинством ответила на приветствие и заняла предложенное место на бархатном табурете. Бай, тяжело опустившись обратно, поднял руку — и праздник начался.

Прежде чем настал черёд Маруси и Екержана, перед зрителями промчалось несколько пар. Несмотря на палящий зной, Елена не отрывала глаз от действа, полностью отдавшись азарту. Вместе со всеми она кричала, подбадривая всадников, вскакивала с места и топала ногами, когда девушке не удавалось «наградить» плетьми догнавшего её джигита.

И вот подошла очередь Маруси. Азат подвёл к ней рослого скакуна, крепко держа его под уздцы. Екержан уже сидел в седле — его гнедой жеребец нервно пританцовывал, яростно грызя удила.

Девушка с преувеличенным усилием вставила ногу в стремя, затем неловко подпрыгнула и буквально взгромоздилась на коня животом, беспомощно свесившись по обе стороны. Зрители сдержанно захихикали. Екержан же смеялся от всей души. Лишь одна мысль тревожила его — как бы подрезанная подпруга не лопнула раньше времени. Но седло держалось крепко, и он успокоился.

Тем временем «неумёха», подобно прокисшему тесту, сползла на землю. Казалось, она не просто не умеет ездить верхом, а впервые в жизни видит лошадь. Если бы Елена не знала, как лихо Маруся управляется с шашкой на скаку, и она бы поверила этому спектаклю.

После долгих мучений, к всеобщему облегчению, с помощью Азата «неудачливая» наездница всё же уселась в седле. Вытерев воображаемый пот со лба, она поманила Екержана — и пара направилась к месту старта. Молодой джигит ехал следом с видом триумфатора.

Пронзительный звук горна разрезал степной воздух — и Маруся, нарочито неумело шлёпая пятками по крутым бокам коня, «помчалась» вперёд, подпрыгивая в седле, как мешок муки. Её голова болталась с такой комичной беспомощностью, что Елена, глядя на это, кусала губу, еле сдерживая смех. Она, скосив глаза, посмотрела на Тихона. Тот нервно теребил полы халата, а его бледное лицо стало теперь совершенно белым. В широко раскрытых глазах затаился ужас. «Ничего, — мысленно утешила она юношу, — чем печальнее начало, тем радостней финал».

В то же время, выдержав положенную паузу, Екержан хлестнул коня, и его гнедой жеребец вздыбился на мгновение, а затем ринулся вперёд, поднимая тучи золотистой пыли. Расстояние между всадниками начало стремительно сокращаться.

Елена затаила дыхание. Девушка скакала нарочито неуверенно, всем видом показывая, что ей не до гонки — тут бы в седле удержаться! Екержан легко настиг «беглянку», поравнялся — и вместо того, чтобы попытаться обнять, с силой упёрся в переднюю луку её седла, пытаясь сорвать его вместе с наездницей.

Маруся завопила благим матом, чем привела джигита в неописуемый восторг. Но к его изумлению, седло оставалось на месте. Тогда он обеими руками принялся дёргать его из стороны в сторону. В этот момент девушка внезапно умолкла. Её губы растянулись в хищной улыбке. Молниеносным движением она захлестнула уздечку вокруг рук соперника, закрепив её на луке своего седла и вскочила ногами на круп своего коня.

На мгновение застыв в этой позе, она грациозно перепрыгнула на лошадь Екержана, усевшись позади него. Толпа ахнула. Над степью повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь топотом копыт да жужжанием мух. Даже Зулым, до этого скучавший у ног Елены, насторожил обрубки ушей, почуяв неладное.

Маруся меж тем ловко подцепила ногу джигита и, приподняв её, слегка хлестнула плетью своего скакуна. Тот сделал шаг в сторону — и Екержан, привязанный руками к седлу, растянулся между двумя животными, как тетива лука. Перескочив обратно на свою лошадь, девушка смачно отходила плетью его спину и зад, после чего, решив, что урок усвоен, рывком развязала узлы и, схватив за шиворот поверженного «героя», усадила его обратно в седло.

Сама же направилась к оцепеневшим от изумления зрителям. Подъехав к Азату, она передала ему поводья, вскочила ногами на седло и, сделав в воздухе головокружительный кульбит, приземлилась, подняв облачко пыли.

Сзади подкатил Екержан, багровый от ярости. Маруся обернулась и, обезоруживающе улыбнувшись, подмигнула:

— Ну что, джигит? А теперь поборемся?

Парень что-то хрипло прошипел в ответ и, швырнув плеть на землю, спрыгнул с коня.

В наступившей тишине раздались одинокие хлопки. Байбатыр, с каменным лицом, медленно аплодировал. Но стоило ему подать знак — как вся степь взорвалась овациями. Маруся между тем отыскала взглядом Тихона — и увидела, что её вечно скорбный кавалер смотрит на неё глазами, полными немого восхищения.

Скинув сапоги, девушка босой вошла в борцовский круг и, подняв с земли пояс, начала неторопливо обматывать его вокруг талии, не сводя сосредоточенных глаз со своего соперника.

Екержан, приближаясь к месту поединка, немного пришел в себя. Теперь он ясно понимал — перед ним не беззащитная овечка, а настоящая степная волчица. Но отступать было нельзя. Только победа в борцовском состязании могла вернуть ему расположение отца. Победа любой ценой! Ледяной взгляд бая после позорной порки до сих пор жёг ему душу. То, что он одержит верх, он почти не сомневался. Но дело было в этом «почти». Идея, как молния, мелькнула в его привыкшем к каверзам и уловкам мозгу:

— Знаешь, девчонка, — сказал он высокомерно. — Я сын бая и потомок великих батыров10. К тому же в нашем роду самый сильный борец. Хочешь бросить мне вызов? Докажи, что достойна! Победи моих джигитов!

— Хитрости тебе не занимать, — прошептала Маруся. — Хочешь, чтобы твои шакалы измотали меня, и когда дойдёт очередь до тебя, я буду уже без сил. Ну что ж… Тебе же хуже. Чем дольше я разминаюсь, тем больше шишек будет на твоей бритой голове…

— Ха! Это мы ещё поглядим! — огрызнулся Екержан. — Но учти: в нашем роду во время поясной борьбы подсечки разрешены. Может, сразу сдашься? Как бы твои тонкие ножки не пострадали.

В ответ Маруся с видом радушной хозяйки слегка поклонилась и, как бы говоря: «Добро пожаловать в круг, гости дорогие…», широко взмахнула рукой.

И… началась круговерть…

Поединки… Гомон зрителей… Крики… Аплодисменты…

Против Маруси по очереди выходили борцы разной комплекции и подготовки. Кто-то оказывался на земле сразу после начала схватки, кто-то ожесточённо сопротивлялся. Однако исход был неизменен — один за другим соперники оказывались у ног девушки.

Наконец, очередь дошла до Екержана. Он скинул верхнюю куртку и остался в жилете, расшитом шёлковым узором. Его открытые руки и плечи были покрыты тугими мускулами. Маруся поняла: слава сильнейшего борца дана ему не зря. Справиться с ним так же легко, как с предыдущими соперниками, не получится. Чувствуя, что к этому моменту она не только размялась, но и изрядно устала, девушка решила: побеждать этого степного лиса нужно не только умением, но и его же оружием — хитростью. И сделать это нужно быстро — иначе он задавит её силой.

С равнодушным видом она вытерла кулачком нос и обеими руками взялась за пояс противника. Как только прозвучала команда, Екержан попытался использовать своё преимущество: он начал приподнимать Марусю, чтобы повалить. Девушка почти не сопротивлялась, позволяя ему тратить силы, но каждый раз вновь оказывалась на ногах.

Когда момент настал, она крикнула: «Держи штаны!» — и дёрнула его пояс не вверх, как обычно, а резко вниз. Парень, испугавшись, что с него сейчас стянут одежду, вцепился в свой ремень и отпустил пояс Маруси. Ожидая сопротивления, он дёрнул руками вверх. Но девушка, уловив его движение, добавила к нему свой рывок и выполнила такую мощную подсечку, что Екержану показалось, будто по его ударили кузнечным молотом. Его ноги взметнулись чуть не выше головы. Зрители ахнули. Тело молодого борца застыло в воздухе на мгновение, а затем рухнуло на землю, подняв над борцовским кругом облако пыли.

Поединок был завершён. Маруся, сложив руки, поклонилась поверженному противнику и зрителям.

Но Екержан не смирился с поражением. Позабыв о правилах, он вскочил и бросился на Марусю, опустив голову, намереваясь схватить её за ноги. Девушка легко шагнула в сторону, стукнула ладонью по его бритому затылку, пропустила мимо себя и пнула ниже поясницы с такой силой, что горе-борец, растянувшись на животе, прокатился по земле, оставляя за собой борозду.

Такого унижения самолюбие и неокрепшее сознание «избалованного чада» вынести не смогло. Екержан вскочил, изрыгая проклятия. В глазах его пылал адский огонь. Не помня себя от ярости, он огляделся. Покачиваясь и не сводя с врага налитых кровью глаз, он поднял с земли булыжник…

Но Марусю, казалось, такой поворот даже обрадовал. Она пружинисто присела, сжала кулаки. Рядом с Еленой приподнялся Зулым, готовый броситься на врага по первому сигналу хозяйки. Но женщина схватила пса за ошейник и зажмурилась. Она боялась представить, что начнётся, когда этот неразумный юнец бросится на девушку с камнем… и как долго его потом придётся выхаживать.

— Тоқта! — раздался властный окрик хана.

— «Остановись» — послышался у самого уха шёпот Айгуль которая перевела его своей названной сестре. — «Проиграл — прими поражение как мужчина.»

Елена открыла глаза. Байбатыр стоял, подняв руку в повелительном жесте, сурово глядя на сына. Екержан замер. Глаза его потухли. Камень выпал из руки, и молодой джигит бессильно опустился на землю.

На бая было жалко смотреть. Весь его вид выражал разочарование. Но тут к нему шагнула Айгуль и что-то сказала негромко, указывая на Марусю, которая стояла готовая к продолжению боя. Старик выслушал невестку и… просиял.

— Ах, вот в чём дело! — обратился он к собравшимся, и голос его зазвучал торжественно. — Как открыла мне Айгуль, эта девочка — та самая, кого в степи величают «Красным Ветром»! — Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сердца слушателей. — Прямая наследница и ученица великой «тётушки Ли из древнего рода Сун»! Разве стыдно уступить такому воину? Для любого джигита честь — скрестить руки с воспитанницей самой Сун Лиены!

Маруся стояла в центре круга, скромно потупив глаза. Собравшиеся одобрительно загудели. Похоже, и о тётушке Ли, и о её внучке по степи ходили легенды.

— Вот что я решил, — продолжил Бай. — Отправлю сына учиться борьбе к прославленной Сун Лиене. Если, конечно, возьмёт… — добавил он чуть слышно.

— Я замолвлю за него словечко, — важно добавила Айгуль. — Я долго жила в доме великой Сун Ли и прихожусь ей приёмной внучкой.

Бай удивлённо поднял брови, но, увидев, как Маруся кивает, улыбнулся и обнял невестку. Похоже, статус Азата и Айгуль роду рос на глазах.

Услышав это, Екержан поднялся, подошёл к Марусе и низко поклонился, опустившись на колени.

— Да брось ты! — махнула она рукой. — Давай без церемоний! Глядишь, ещё братом мне будешь по учению. И назовём мы тебя… Хитрый Лис.

С этими словами она протянула парню руку, которую тот с готовностью пожал. Девушка помогла ему подняться, а затем озорно улыбнулась и, хлопнув джигита по плечу так, что с куртки слетела пыль, с напускной скромностью добавила:

— Что-то я проголодалась…

Бай схватился за голову и велел усадить Марусю за свой достархан. Пир возобновился с новой силой и закончился лишь затемно. Сколько было выпито кумыса, съедено мяса и спето песен — сосчитать невозможно.

Но то был не просто пир. За трапезой вершились дела. Бай, при помощи Айгуль и с благословения «приближённой русского царя» Елены Александровны, договорился с купцом Поповым. Степан Иванович пообещал представить его омскому генерал-губернатору и содействовать в торговых делах между баем и русской администрацией… не без выгоды для себя, разумеется.

Глава VIII

Милые бранятся — только тешатся

И снова дорога стелилась под колёса, но теперь она была иною — не унылым путешествием в неведомое, а пёстрым калейдоскопом событий, где каждый поворот сулил новые встречи и события. Вот и сейчас на её глазах разворачивалась настоящая «драма»: Маруся и Тихон были в ссоре. Елена, укрывая улыбку в кулачок, следила за их размолвкой, словно зритель в партере.

Она восседала в бричке, прямо напротив Тихона, чьё лицо, подобно маске античного актёра, выражало напускное равнодушие. Маруся же, гарцуя на гнедом жеребце — даре за победу в состязании, — оживлённо беседовала с Екержаном, лишь изредка бросая взгляды на «джентльмена». Тот, будто не замечая её, то устремлял взор к горизонту, то притворно дремал. Однако побелевшие пальцы, судорожно сжимавшие так и не раскрытую книгу, и нервный стук каблука выдавали бурю, клокотавшую в его душе. Елена, прикрыв глаза, с лёгкой улыбкой вспоминала, как зажглась искра этой «трагедии»…

Настал час расставанья со стойбищем. Степан Иванович, еще во время застолья, поведал баю о нападении на его карету в степи, и Байбатыр, нахмурив брови, настоял, чтобы гостей до Омска сопровождал отряд джигитов во главе с Екержаном. Молодому воину предстояло не только проводить путников, но и выбрать место для нового стойбища, поставить юрту и подготовить всё к приезду отца, который вскоре должен был разбить лагерь близ крепости и встретиться с генерал-губернатором.

Пришла пора прощальных даров. Бай щедрой рукой одаривал всех. Маруся, как победительница состязаний, получила гнедого скакуна. На плечи купца лёг чёрный китайский халат, расшитый шёлковыми драконами, а голову Тихона украсила круглая тюбетейка, придавшая ему вид степного философа. Ямщик Егор и молчаливый кучер купеческой кареты облачились в тёплые овечьи тулупы, коим радовались, несмотря на палящее солнце, точно дети обновкам.

— А вам, — обратился Байбатыр к Елене через Марусю, — как дорогой гостье, молодая семья… — он указал на Азата и Айгуль, стоявших по правую руку, — и я дарим…

С этими словами бай хлопнул в ладоши. Толпа провожающих расступилась, и под их одобрительные возгласы, Екержан вывел под уздцы белого верблюда. Двугорбый великан, величаво ступая, смотрел на окружающих взглядом полным превосходства.

— Спасибо! — выдохнула Елена, справившись с изумлением.

Она смотрела на диковинного зверя широко раскрытыми глазами, не зная местных обычаев, но угадывая по восхищённым взглядам Азата и довольной улыбке бая, что дар сей — не из простых. «Приближённая русского царя» не могла оставить такой жест без ответа. Рука её машинально потянулась к саквояжу, где хранилось всё самое ценное.

— Ложечку собрались дарить, ваше превосходительство? — шепнула Маруся с лукавой насмешкой.

Действительно, такой подарок явно не соответствовал моменту. Не успела Елена опомниться, как в её сжатом кулаке оказался небольшой предмет. Разжав пальцы, она увидела золотой перстень с крупным камнем, переливавшимся на солнце красными бликами. В воздухе повис восхищённый вздох. Получив толчок локтем от подруги, Елена протянула драгоценность баю.

— Коп рахмет11, — благоговейно выдохнул тот, не сводя глаз с подарка. Примерив перстень на разные пальцы, он остановился на указательном и поднял руку, любуясь игрой света в камне.

— Ну вот, — с иронией шепнула Маруся, — дар, достойный приближённой русского царя.

Затем, нарушив торжественную паузу, она громко добавила:

— А это наш дар «молодожёнам»!

С этими словами она извлекла из холщового мешочка два обручальных кольца — явно из разных наборов — и вручила их Азату и Айгуль под радостные возгласы. Не забыв крикнуть «Горько!», девушка многозначительно посмотрела на купца.

Степан Иванович, понимающе кивнув, откашлялся и обратился к хозяину:

— Благодарствуем за тёплый приём, за кров, угощение и дары. Но дела зовут. Ждём достопочтенного Байбатыра в Омске.

Произнося последнее, он многозначительно посмотрел на бая. Тот ответил поклоном. Когда процессия двинулась к карете, Елена дёрнула подругу за рукав:

— Откуда у тебя эти сокровища? Клад откопала? Или ограбила кого?

— Обидные слова говорить изволите, ваше благородие, — шутливо ответила Маруся. — Мешочек этот достался мне от Акулины. Когда мы с бандой хунхузов разделались, я «вежливо» расспросила Алдара-Косого, и он всё осознал… покаялся и как на духу рассказал, где прятали награбленное.

— Но это же чужое добро. У других людей отнятое… — начала Елена и запнулась, увидев, как изменилось лицо подруги.

Маруся сжала губы, прищурив глаза, отчего стала похожа на свою китайскую бабушку.

— Это боевые трофеи, — отчеканила она. — Казаки испокон веков брали добычу с поверженного врага. И нет в этом ни греха, ни преступления — взять у побеждённого ворога его добро. Кстати… — она указала на красный веер, висевший у Елены на руке. — Это тоже трофей. Почему ты меня не остановила, когда я его у купца «попросила»?

— Ну, он же обманщик…

— А хунхузы — святые ангелы? Кстати, за мешочком меня Матвей отправил. Он же и велел взять его с собой — на чёрный день.

— День сегодня не чёрный, но перстень очень кстати. Спасибо, Маруся! — Елена тронула подругу за руку. — А кресты нательные там тоже были?

— Были, но я их в церковь отнесла. И остальное вернула бы хозяевам… если б знала, кто они и живы ли. — Маруся грустно вздохнула. Но помолчав твёрдо добавила: — Но добру пропадать не должно!

Тут за их спиной раздался голос Тихона:

— У пиратов, наверное, тоже были трофеи…

— У пиратов?! — вспыхнула Маруся. — Может, ещё на рее меня повесить предложишь, «джентльмен»?

— Я не это имел в виду… — начал оправдываться Тихон, но было поздно.

Маруся испепелила его взглядом, вскочила на подаренного коня и бросила:

— Езжайте в бричке сами. А стихи свои кобыле читайте!

— Дурак ты, Тихон, — прошептал Степан Иванович в спину племяннику. — Тебе головной убор подарили — думали, голова есть. Надо было вместо тюбетейки штаны просить…

«Совсем ещё дети…», — подумала Елена, глядя на Марусю и Тихона.

Она часто ловила себя на мысли, что относится к подруге как к старшей сестре — девушка во многих вопросах местной жизни была куда опытнее неё. А про тренировки и говорить не стоило. Но сейчас… Сейчас Маруся вела себя как обычный подросток.

«Ничего… Милые бранятся — только тешатся», — с этой мыслью Елена поднялась по откидным ступеням в карету. Когда экипаж тронулся, она ещё раз помахала рукой в открытое окно и устроилась на сиденье, обмахиваясь красным веером.

— Ох уж эта Айгуль с её «придворным этикетом»! — проворчала она. — Как только отъедем подальше, пересяду в бричку. Здесь невыносимо душно. И как вы вообще в этом передвигаетесь?

— Положение обязывает, — вздохнул купец, затем с улыбкой добавил: — А вам, Елена Александровна, я бы советовал пересесть не в бричку, а на подаренного верблюда. Ходит мягко, да и обзор отличный.

— Не смешите меня, Степан Иванович! Я и на лошади-то держусь неважно, а на это страшилище и смотреть-то страшно, не то, что ехать. Даже не знаю, с какой стороны к нему подойти.

— Главное — спереди быть аккуратным, — засмеялся купец.

— Лягнуть может?

— Хуже! Верблюды, если что не по ним, так и плюются.

— Шутите! — махнула рукой Елена.

— Истинный крест! — коротко перекрестился купец.

— Не было печали… — Женщина с опаской посмотрела в окно на величественно шествующего двугорбого великана. — И что мне с ним делать? В Новгород же не повезёшь — в имении всех перепугает.

— А Вы мне его продайте! — оживился Степан Иванович.

— Что вы! — всплеснула руками Елена. — Это же подарок! Подарки не продают!

— Тогда давайте меняться! Вы мне — верблюда, а я вам — свой халат. Как раз к Вашему вееру подойдёт. Да и мне он в талии жмёт.

На самом деле халат не жал — он просто не сходился на объёмном животе купца.

— По местным обычаям обмен подарками традиции не нарушает, — добавил он, чем окончательно склонил чашу весов в сторону «рокировки» дарами.

…И вот теперь Елена ехала в открытой бричке, облачённая в роскошный шёлковый халат с драконами, предаваясь воспоминаниям. А в карете праздновал удачную сделку довольный купец первой гильдии, отметивший её несколькими глотками из заветной фляжки. Белый верблюд монотонно перебирал ногами, даже не подозревая о смене хозяина. Зулым то дремал у ног хозяйки, то спрыгивал на землю, чтобы порезвиться, носясь за бабочками. Вдруг он взбежал на небольшой холм и словно провалился сквозь землю… Оттуда донёсся его радостный лай.

Один из джигитов пришпорил коня, подъехал к месту исчезновения пса и, привстав на стременах, что-то крикнул. Екержан кивнул и, поравнявшись с бричкой, старательно выговаривая русские слова, сообщил:

— Ваше превосходительство, там река. Хорошее место для привала.

«Превосходительство» радостно закивала. Караван остановился, всадники спешились.

Елена подошла к обрывистому берегу, но, помня недавний опыт стремительного спуска к воде, любовалась течением древней реки издалека. По кромке воды носился Зулым, поднимая фонтаны брызг. От Иртыша веяло приятной прохладой. Елена так увлеклась, что не заметила, как к ней подкралась Маруся.

— Красота-то какая! Лепота! — прошептала та прямо у уха.

Елена вздрогнула и, потеряв равновесие, чуть не скатилась с обрыва. Маруся, довольная удавшейся шуткой, ловко ухватила её под локоть.

— Ты меня в гроб вгонишь! — шутливо пожурила Елена, отвесив подзатыльник по рыжей макушке.

— Пластун всегда должен быть начеку! — парировала Маруся. — Пойдём разомнёмся. Тем более ты уже одета как телохранитель китайского императора.

Но перед началом тренировки между ними вдруг оказался мокрый Зулым, всем видом показывая, что тоже будет участвовать. Елена опустила руки, встретившись с его восторженным взглядом:

— Похоже, сегодня Зулым нам не даст позаниматься. Пока я с ним играю, может, ты чему-нибудь научишь Екержана?

— Обучать его должна бабуля. Без её согласия я не могу раскрывать секреты нашего искусства. Но… — Маруся задумалась, затем улыбнулась. — Могу научить его метать камни. Великий Мастер Сун Ли — сказала она с наигранным пафосом — даже похвалил бы меня за это.

Однако приступить к занятиям сразу не удалось. В лагере закипела работа: казаки отправились искать водопой, ямщик Егор с молчаливым кучером разводили костёр, Екержан с товарищами собирали юрту.

Без дела остались лишь купец и его племянник. Степан Иванович, стоя на берегу Иртыша, поучал Тихона:

— В этой жизни, Тишка, кроме денег, долго можно смотреть на три вещи: текущую воду, — он указал на реку, — огонь, — кивнул на костёр, — и… как работают другие, — он обвёл рукой занятых делом джигитов. — Но, чтобы иметь такую возможность, тебе ещё многому нужно научиться.

Закончив тираду, купец отхлебнул из фляжки, утёр рукой усы и неспешно направился к костру. Тихон же остался стоять, словно мраморное изваяние, безучастно глядя на царящую вокруг суету.

А посмотреть было на что. И поучиться тоже. Бросая Зулыму палку, чтобы занять его «делом», Елена наблюдала за Екержаном. Сейчас он совсем не походил на того самовлюблённого наглеца, каким предстал при первой их встрече. Будучи выше по родовому положению, он мог бы просто руководить установкой юрты, однако работал больше и усерднее других. Похоже, уход из-под опеки отца и состязание с Марусей многому его научили.

Не прошло и часа, как на костре уже кипела вода, а открытые двери юрты манили тенью и прохладой.

— Ну что, джигиты! — позвала молодых людей Маруся, убедившись, что Зулым лежит в тени, охраняя вход в жилище и не собираясь вмешиваться. — Раскрою вам секретные техники школы Великой Сун Ли.

Говоря о «секретных техниках», она едва заметно подмигнула Елене.

Глава IX

Бьёт — значит любит

Маруся, неспеша, положила на тыльную сторону ладони три небольших камушка. Замерла, словно перед прыжком. Затем, резким движением выдернув из-под них руку, ловко поймала каждый по очереди, накрывая сверху ладонью, точно беркут, хватающий добычу.

Окинув строгим взглядом собравшихся вокруг джигитов, она произнесла терпеливой назидательностью, сквозь которую едва пробивалась ирония:

— Тренируйтесь отроки… Но начните с двух камней. Это научит вас молниеносно собирать пальцы в кулак, и удар ваш станет подобен вихрю.

Елена, наблюдавшая за подругой со стороны, едва сдерживала улыбку.

Екержан, приняв от наставницы пару камешков, попытался повторить её трюк. Увы, удача отвернулась от него: один камень он поймал, второй же, глухо стукнув, упал на землю. Остальные последовали его примеру, но результат был столь же плачевен.

Один из товарищей Екержана, скептически прищурившись, шепнул остальным:

— Невозможно так научиться бить. Что за вздор?

Маруся, услышав эту крамолу встрепенулась. В два шага оказавшись перед «неверующим Фомой», она резко собрала кулак у самого его лица. Поток воздуха, вызванный стремительным движением пальцев, сдул с его щёк не только пыль, но и недоверчивую ухмылку. Парень, хоть и струхнул, не сдавался:

— И что, если я буду бросать и ловить камень, то буду дуть пыль с лицо своего врага? Какой в этом польза?

Маруся, тоном приходского учителя, поучающего неразумного отрока, пояснила:

— Ловкость руки рождает скорость, а скорость — силу удара.

Но в глазах учеников всё ещё тлело недоверие. Тогда она, с лёгкой насмешкой в голосе, бросила вызов:

— На ком показать?

— На мне, — раздался голос из-за спин джигитов.

Все обернулись. Позади Марусиных учеников, в небрежной позе, с книгой в руке, стоял Тихон.

— Что ж, выходи. Становись покрепче, — с видом, в котором читалось «сам напросился», отозвалась Маруся.

Екержан, знавший на горьком опыте силу «девичьих» рук наставницы, предусмотрительно встал позади Тихона, готовый к любым неожиданностям.

— Разрешите, сэр? — с язвительной учтивостью спросила Маруся, забрав у Тихона книгу. Положив её на грудь добровольца, она скомандовала:

— Прижми покрепче.

Елена, наблюдавшая со стороны и зная способности подруги, решила вмешаться. Подняв с земли войлочную подстилку, она сложила её в несколько раз и приложила к груди Тихона поверх книги, посоветовав держать этот импровизированный щит крепче. Тихон, сохраняя расслабленную позу, прижал защиту к груди.

Вокруг воцарилась тишина. Даже Степан Иванович, не устояв перед зрелищем, подошёл ближе. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то — с недоверием. Даже пёс Зулым, настороженно присев неподалёку, навострил уши.

Маруся вытянула руку, касаясь пальцами войлока. И вдруг, с быстротой молнии, собрала их в кулак, слегка выбросив руку вперёд.

Тихона отбросило назад, словно по его груди ударили молотком. Если бы не Екержан, подхвативший его, он бы уже лежал на земле.

Маруся, не удостоив взглядом потирающего грудь «смельчака», повернулась к зрителям:

— Есть ещё вопросы?

Вопросов не нашлось.

— Тогда следующая тайная техника, — объявила она.

Ученики, теперь уже с неподдельным интересом, закивали.

На очереди было метание «ядра». Елена поняла, о чём речь, когда увидела, как подруга поднимает с земли округлый увесистый камень и, опустив локоть вниз от груди, толкает его вперёд. Камень, пролетев значительное расстояние пропал в траве. Увидев разочарование в глазах джигитов — не таких секретов они ждали, — Маруся вновь подняла камень и поманила к себе Екержана, указывая рукой на место в двух аршинах от себя, куда ему нужно встать.