Бесплатный фрагмент - Эхо Аненербе

АМУСИН — ТАВОЛГИН АЛЕКСАНДР

© Все права защищены, при любом копировании

информации ссылка на автора обязательна.

ЭХО АНЕНЕРБЕ

Оглавление

ИНОПЛАНЕТЯНЕ В ГАЛОШАХ

ЗНАКИ ИЗ ПРОШЛОГО

В ПОГОНЕ ЗА…

БРИЛЛИАНТОВЫЙ ТЮЛЬПАН

ПОДАРКИ ОТ СМЕРТИ.

ТАЙНЫ ДРЕВНЕГО ЦВЕТКА.

ДЕТИ ТРЕТЬЕГО РЕЙХА.

ИНОПЛАНЕТЯНЕ В ГАЛОШАХ

— Запомни, у меня нет проблем с тем, что есть, но есть с тем, чего нет! Уяснил? А если верить твоему несуразному рапорту, дорогой капитан, наша многострадальная степь, забытая местным правительством, стала космодромом для инопланетян. Сам понимаешь, мне подобные открытия, даже планетарного масштаба, ни к чему, — районную отчётность портят!

— Не утрируй, я всего лишь уточнил, «над степью объект неопознанный, а в степи личности свидетелями нераспознанные появились»! Как будто нас таких на планете мало! Вот ты, например, думаешь — распознанный?

— Я!? Странная философия. Я — Тимофей Фёдорович Фотин, полковник милиции, начальник РОВД. Паспортом зафиксирован, где надо, зарегистрирован, сколько нужно. При погонах, при, соответствующих.

— Естественно, для тех, кто в милицию обращается ты личность конкретная и многим необходимая. Но для других землян за пределами нашего района, а таких большинство, — увы… Особенно когда щеголяешь в штатском по столице. Не станешь каждому удостоверение под нос совать, представляться, щёлкая каблуками. Помнишь, в Ленинграде троих задержал. Да если бы они тебя знали, от одной твоей тени шарахались.

Фотин слегка выпрямился, застегнул все пуговицы на кителе.

— Так и я их в первый раз видел.

— Вот и я говорю, Тимофей, лукава логика, лукава — с… И с этим неустановленным, да будь он с Марса, Сатурна или из кружка радиолюбителей соседней школы, с каждым разбираться нам, земной милиции придётся.

Фотин подошёл к открытому окну, потянулся, наслаждаясь духмяным цветочным запахом, и вдруг, улыбаясь, резко обернулся.

— Так, так, рапортовед ты наш аборигенный, зафиксированный как местный участковый Матвей Таволгин, по званию капитан, по батюшке Захарович, — я начинаю догадываться, почему мы с утра несём на пару галиматью, а ты ещё и пишешь ахинею космических масштабов. Не финти, сознайся, с вечера медовушки у деда Нораева перепробовал. И как сразу не сообразил! Тополя — то, смотри, как опушились, нектара на цветках больше, чем росы. Примерно после обеда надо бы и мне к старику заглянуть, подлечить пчёлками радикулитик, да и крестничка уже с неделю не видел. А ты, пока, белиберду перепиши, и без всяких этих… межгалактических и аномальных вывертов. Где пропали, когда, кто свидетель, возможные версии, естественно — мотив земной, желательно приметы возможных похитителей, но без космических объектов. Всё, больше никаких художеств.

— Но их, же видели?

— Кого? Тарелочку? А салатиков в этой крылатой посудине никто не наблюдал?

Оливье, например, или селёдочку под шубой… Чего побагровел? Ах, даже шубейки не было, селёдочка в пеньюаре выезжала, а может, совсем без?! Срамотищщщаааа!

— Хохмишь… Тимофей, знаешь, кого сейчас напоминаешь?

— Друга твоего, и больше никого. Сколько себя помню, ты ещё ни разу не написал нормальный рапорт. Больше десяти лет на службе, журналюги уверяют население, что ты лучший сыщик губернии. Лучший! А как новое дело начинается, так наихудшие проблемы с писаниной выплывают. Каждый раз одно и то же, каждый! И сколько нужно повторять, протоколы слово в слово не пишут. Ты не стенографист, ты следователь, а ни этот, ну, этот — важняк, среди писак по словарям литературным, этот — Даль Владимир Иванович!

— А вдруг, какую деталь важную упущу, не запишу — забуду? Сам знаешь, сельчане часто говорят одно, а подразумевают другое.

— Так и пиши, что подразумевают, тьфу, говорят!

Фотин устало махнул рукой.

— Всё, баста, оставь «реляцию», я переделаю, потом оформим. А сам дуй к экспертам в лабораторию, а потом к деду Нораеву путь держим. Что — то мне радикулит стал о себе напоминать всё чаще и чаще.

— Ага, особенно после зарплаты или аванса, — тихонечко проворчал Таволгин и вышел из кабинета.

Едва прикрыл дверь, как снова услышал голос Фотина:

— Матвей, я тут твоему Сашеньке костюмчик прикупил, посмотри, как думаешь — подойдёт?

Матвей даже не оглянулся.

— Года через два — точно, он же ещё ползает! Кстати, Тимофей, ты мальчишке гардероб уже на десять лет, вперед, собрал, остановись. Глядишь, и сам скоро женишься. Судя по оперативной информации, некоторые на твою холостяцкую персону посматривают…

— А ты меньше сплетен собирай, лучше этим обезумевшим маршрутом займись, а то и вправду чертовщина, какая-то получается. Уходят — знают куда, приходят — не знают откуда!? И вообще, кто крестный отец твоему малышу? Правильно, я. Вот и помалкивай. В Долину ехать пора, а ты ещё у порога.

Из показаний художника Ильи Сергеевича Сосновцева.

«…Я действительно находился 10 июня на берегу реки Еруслан, но как попал туда — не помню, потому, что уходил писать пейзаж с поля, прозванного в народе „Морем тюльпанов“, а вот дойти, не дошел. Проходя мимо села, а точнее того, что осталось от старого села „Ягодная поляна“, я встретил нечто в золоченом балахоне с остроконечным капюшоном. Его лицо скрывала маска, а может, эта маска и была лицом — не понял. Но из деталей лица-маски я успел разглядеть следующее — глаза огромные, в диаметре сантиметров девять, не более, цвета серо-голубого без белков, и без особых оттенков. Лицо, кстати, тоже мышино — серое, слегка, блестящее, словно мокрое, нос напоминал вытянутую банку от пепси- колы, рта я не видел, но, что больше всего удивило обувь незнакомца. На ногах я четко разглядел галоши черные блестящие, вишнёво — розовые изнутри. Больше ничего зафиксировать не успел. Потерял сознание».

Из показаний жителя села Михайловка Виктора Задорожного.

«…Конечно, в нечисть не верю, и по вторникам совершенно трезвый. А три дня назад деверя день рождения отмечал, а деньги давно кончились. И когда получил наряд обкосить луговину вокруг бывшего села Ягодная Поляна, выехал совершенно здравомыслящий, конечно трясло слегонца, но из-за финасовой несостоятельности вынужденно — тверёзвый уезжал. Ну, вот. Перед тем, как к делу приступить, вышел из трактора сенокосилку закрепить. Что дальше получилось, помню смутно. Но инопланетянина, который на меня напал, хорошо углядел. Толстый, в золотистом балахоне, глазища огромадные, блестючие, нос как пятачок у порося, только не типично большенький, а навроде кавказского с горбом, руки белые-белые, словно мелом вымазаны, с ногтями зелёными, покарябанными. Близко подошёл, стоит и лыбится, а может, рот у него был такой кривенький. В общем, носом повёл этот звёздный — я и вырубился. Очнулся в тракторе у посадок, вдоль дороги на село. Живой, повреждениев нет, флакон с одеколоном на месте. А напился я потом, после того, как в деревню вернулся, Мила Чурова пожалела, когда я ей напастью поделился. Понимает душу пришибленную. Для духовного излечения подала. И потом, лучше напиться, чтобы правду рассказать, а то ведь тверёзвому не поверят — почему луговину не обкосил, обштрафят» заново, а я ещё прошлый не отработал!..»

Из показаний Татьяны Козиной, жительницы села Долина.

«В Ягодную Поляну редко ходила, да и к чему? Села нет половину столетия, одни курганы, да кладбище заброшенное, сады, правда, кое — где остались, да и те одичали. А тут решила к полю, где „Тюльпановое море“, за цветами, значит, сходить. Иметь такое чудо всенародное у себя под носом и не попользоваться!? Со всего свету ездят, а мы чем хуже!? А чтобы короче да быстрее, через Ягодную Поляну и пошла. Я ж не знала, что эта дорога чертями напичкана. Ну, на курган-то взобралась, где раньше церква стояла немецкая, её ещё бабка моя, то ли киркой, то ли каргой обзывала. В общем, забралась я на курган на церковный, а там этот, в жёлтом. Глаза, что блюдца чайные, и сверкают, нос с одной дыркой и розовый, я такие только у бесов на картинке видела, и руками на меня белыми как взмахнёт — что крылами! Я и полетела кубарем. Куда, чего, не помню. Очухалась у дороги в село. В корзинке цветы, много, будто в поле побывала. Когда нарвала — не помню. А цветы даже верёвочкой моей в букет обвязаны. Руки-ноги потрогала, вроде целы. В остальном… Да и кто на меня, старую, позарится. Была бы помоложе — другое дело. А ещё разговор запомнился про вертолёт из Казахстана. Но кто, чего, зачем, к чему — убей, не вспомню. Помню, слышала, а откуда? И тарелочку видела, своими глазами видела. Квадратную, с трещиной Только когда, не помню, то ли когда без памяти лежала, то ли когда в себя пришла. Что-то всё в голове перепуталось. Посудина была жёлтая, только сверкала дивно, как змеюка песочная переливалась».

Матвей постоял у окна, несколько раз перечитал показания, аккуратно положил обратно в папку. Остановил проходящего мимо участкового из соседнего села Павла Косачева.

— Слушай, у тебя над селом ничего подозрительного не кружилось, зонды метеорологические или от вояк аппаратики новомодные…

— Матвей, не сходи с ума. Я в курсе ваших космических безобразий. Твоя Козина всю родню в нашем селе своими бреднями взбудоражила. Цветочки ей инопланетяне в лукошко подбросили, да на честь не позарились старушенскую. Вот сдвинулась, так сдвинулась чуда древнее! Вообще, я заметил, как только человек выходит на пенсию, он с тоски готов на потолке бегать, или сказки сочинять, а ещё хуже — стишочки. У нас учительница, бывшая, даже лауреатство в каком-то конкурсе шизотворческом под старость лет отхватила. Нет, нельзя людей оставлять без работы, даже на пенсии. Это всё равно, что стержень из них вынуть и заставлять ходить прямо. Надо их обязательно занять чем…

— Значит, не пролетали, говоришь…

— Не пролетали, не проползали, не… слушай, Захарыч, ты бы лучше с ограблением церкви помог. Три дня бьюсь, а никак не пойму — кто сундук уволок.

— Что? Особо ценный?

— Если бы… Старинный, деревянный, не более. Так вот, барахло, что в нём было — выкинули, вместе с крестом позолоченным, а пустой — сволокли. Ну, не на дрова же?!

— И всё? Только сундук?

— Вот именно. Страну от бандитов лихорадит, олигархи миллионами, как спичками ворочают, бриллианты вместе с кровью рекой льются, а в нашем захолустье то морду набьют по пьяни, то сундук сопрут пустой, никому не нужный. Не работа, а потеха.

— Странно. Сколько лет деревяшкам?

— Ты думаешь, кто помнит? Бабульки одни утверждает, будто в нём архивы ещё с войны отечественной сельсоветчики хранили. Если не забыл, при советской власти склад был в церкви. Это шесть лет назад ей божественную суть вернули, облагородили, подкрасили.

— За столько лет мыши к сундуку притрагивались, может, подгнил?

— Ну, если слегонца, только. Из какого-то редкого дерева сделан, пропитан особым составом, да и железом плотно оббит.

— Сундук, инопланетяне… Да что-то мы с тобой отстаём от времени, вокруг такое творится с этой перестройкой. Не поймёшь, кто святой, а кто бандит. Винегрет, а не законы, что по цвету, что по смыслу.

Матвей почесал затылок, усмехнулся.

— Паша, а может, это инопланетяне такой кавардак затеяли? Чтобы мы друг друга покрошили, а между делом сундуки тибрят, так сказать, антиквариат для своих музеев.

— Матвей, не изголяйся. Лучше подскажи, где мне рухлядь эту деревянную найти. Как думаешь, в металлолом не могли сдать?

Таволгин улыбнулся, но ответить не успел. Фотин, выскочив из кабинета, задыхаясь, затараторил:

— Матвей, хорошо, что здесь. Сейчас из Долины звонили, у тебя там такое творится, такое! В общем, срочно в деревню, срочно!

ЗНАКИ ИЗ ПРОШЛОГО

Подъезжая к окраине, Матвей понял, действительно случилось нечто экстраординарное. Стародавнее село встретило его непривычной пустотой и редким полусонным тявканьем собак. Парочка гусей и разноцветная троица петухов, с гордым видом копошащих на навозной куче, вот и вся живность, что намекала о многовековом существовании сельчан. Даже на магазине зевал огромный амбарный замок, а возле фермы, — на вечной стоянке тракторов и машин, одинокий бык, лениво отгоняя мух хвостом, бродил за своей тенью. Не притормаживая, перед канавами и кочками, Матвей погнал УАЗик к дому. Но и здесь ждали только запертая калитка с воротами.

Из-за забора высунулась соседка бабка Акулиха, и запричитала, и заохала.

— Ох, Матвеюшка, ой припоздал, совсем припозднился. Ой, укатила твоя, отбыла с Сашенькой. Я ей говорю, ох, прохладно, — даже слухать, ой, не стала. Ох, с Борисом Мирилиным, на его мотоциклетке и укатила.

— Куда — кинулся к бабке Матвей — куда уехали?

— Так ить — туды, куды все. Ох, на поле укатили иноплунятных глазеть.

Матвей растерянно остановился.

— Которое поле?

— Знамо каковое, ни пшеничку энти космогоны залетели хавать, что ячменём, что рожью брезгують, за тюльпанами пожаловали инородцы, ох, за цветочками роднюсенькими. Говорят, ох, и понарезали их прорву, аж кастрюлю свою чуть ни опрокинули, когда грузились, торопились и убралися. Ой, а нам письмецо оставили хитрое, вроде как в издевку, читайте и отгадывайте.

Таволгин приблизился к бабке Акулихе поближе, потрогал лоб и, вздрогнув, кинулся к машине. Он не слышал, о чем его расспрашивал Фотин, не видел, что творится на дороге, и если бы перед ним появилось стадо динозавров, объехал не заметив. Опомнился у поля, где волнистой радуницей раскинулись тюльпаны. Здесь же у кромки, забитой ковылём и полынью, цветастой рекой столпились долинцы, ни решаясь ступить на радугу. Матвей выбрался из УАЗика и, увидев, среди сельчан жену с сыном на руках, облегченно выдохнул, обрадованный кинулся к ним, и удивленный замер. Вся местность была исполосована странными знаками, выкошенными среди цветов.

— Оп… па… па! Так, это еще, что за шизотворчество!? — выскакивая следом за участковым, недовольно воскликнул Фотин. — кто посмел такую красоту испоганить? Кто?

Раздраженный, он подскочил к директору школы Царевой, стоящей в толпе сельчан.

— Опять твоих птенцов проделки, красавица? Всех до одного ко мне? Всех!

— С какого класса начинать прикажите с первого или последнего?

Съязвила директриса и обижено отвернулась.

Фотин, чувствуя, что ляпнул глупость, побагровел, пытаясь найти достойный ответ, но его опередил Таволгин.

— Юлия Петровна! А вы, как историк, не встречали в папирусах подобные иероглифы?

Царева, перекрестилась, медленно подошла к Матвею и, покашливая, прошептала.

— Встречала, Захарович, встречала, только, не при людях о них рассказывать.

— Это почему й та не при нас, они што матерно переводятся значки енти? Мы привыкшие, мы тоже хотим знать, шо за стерьвь так поле исполосовала: — громко, что б было слышно всем, заверещал, стоящий рядом с Таволгиным, дед Нораев.

— Слухай сюда, Петровна, ты, конечно, начальник школе, но и в селе не чужая, говори как есть, а, то уже головы кипят от всяких подозрений.

Присоединился к деду Нораеву местный столяр Витька Кузьмин. Но Таволгин взял Цареву под руку и увел вглубь поля, на котором золотисто -алыми волнами раскинулись степные тюльпаны. Фотин потоптался на месте, покряхтел и осторожно побрёл следом. Когда поравнялся с участковым, Царева усмехнулась, и тихонечко продолжила.

— Для тебя Матвей, конечно не новость, но для некоторых, особо истовых полковников, хочу напомнить! Это поле большая редкость для нашей страны. Конечно, степные тюльпаны для волжских просторов привычное чудо, но данный массив один из самых многочисленных по количеству цветков и особенно редчайших.

— Ага, голландцы или турки позавидуют.

Сквозь зубы процедил Фотин, но Царева, словно не услышав его «комментарий», молча нагнулась над одним из самых высоких тюльпанов и, разрыхлив землю, ловко вырвала вместе с луковицей.

— Можно немного азбуки?

Фотин снисходительно усмехнулся. Царёва заметила, насупилась, но продолжила.

— Так вот. Средний степной российский экземпляр цветка — выше сорока сантиметров не поднимается. Более того, на стебле обычно распускается один бутон алого или желтого цвета. Но это еще, ни все. Повсеместно по ритму сезонного развития рост и развитие цветов продолжаются с начала апреля и до конца июня. А вегетация с отрастанием листьев в апреле, сразу после таяния снега. Цветут через три — четыре недели. Да и красотой радуют мало, около двух. Это среднестатистически. А теперь, полковник, посмотрите на этого раскрасавца. Высота почти метр, Вместо одного цветка — пять и вспомните, что в прошлом году это поле цвело до конца июля! Чувствуете разницу?! В старину, да и сейчас бывает к этому чудо-морю колдуны да чародеи со всех стран стремились. Издавна оно считается особенным да магическим. Энергетика здесь необычная! Мне, конечно, приятно, когда начальник милиции, пусть слегонца, но знает историю растения. И не стану вспоминать 1630 год в Голландии, когда во времена так называемой тюльпаномании за этот экземпляр, а точнее за его луковицу отдали столько золота, сколько она весит. Но вам, дорогой полковник, драгоценный цветок дарю. Не сочтите за взятку.

Фотин смутился. Взяв тюльпан, стал разглядывать, словно блоху без микроскопа. Наблюдая за Тимофеем Федоровичем, Царева не выдержала, и тихонечко хихикнула. Фотин встрепенулся, осмысливая, что бы заявить поязвительнее, но его опять опередил Матвей.

— Юлия Петровна, за экскурс в ботанику спасибо, а знаки то здесь причем, кому выкашивать знаки понадобилось?

— Кому, не знаю Захарович, но то, что подобные рисунки старики наши видела еще весной перед войной в 1941 году — это точно. Все тогда решили, будто надписи ниспосланы свыше, упреждение так сказать Господне, о войне надвигающей, и только мой дед говорил, что это проделки чернокнижника Ганса, ждал в гости кого-то, место приземления обозначал. Каждую ночь ходил встречать, да не дождался.

— Не понял, кто? — настал черед дивиться Таволгину.

— Ты его не знаешь, Матвеюшка — все время, игриво поглядывая на Фотина и поправляя причёску, ответила Царева.

— Помнишь, что на месте курганов стояло?

— Нет, конечно, но старики говорят село немецкое — Ягодная Поляна.

— Это мы его так назвали, русские, а на самом деле оно до сорок первого года именовалось «Шэнфельд» по-немецки. Ещё со времен Екатерины Великой здесь немцев колонистов селили. Богатое стояло поселение, огромное, больше нынешней Долины. А в начале войны по приказу от 28 августа энкэвэдэшники всех немцев в одночасье выселили, в Сибирь, кажется.

УКАЗ

ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР

О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья

По достоверным данным, полученным военными властями, среди немецкого населения, проживающего в районах Поволжья, имеются тысячи и десятки тысяч диверсантов и шпионов, которые по сигналу, данному из Германии, должны произвести взрывы в районах, заселенных немцами Поволжья. О наличии такого большого количества диверсантов и шпионов среди немцев Поволжья никто из немцев, проживающих в районах Поволжья, советским властям не сообщал, следовательно, немецкое население районов Поволжья скрывает в своей среде врагов советского народа и Советской власти. В случае, если произойдут диверсионные акты, затеянные по указке из Германии немецкими диверсантами и шпионами в республике немцев Поволжья и прилегающих районах и случится кровопролитие, Советское правительство по законам военного времени будет вынуждено принять карательные меры против всего немецкого населения Поволжья.

Во избежание таких нежелательных явлений и для предупреждения серьезных кровопролитий Президиум Верховного Совета СССР признал необходимым переселить все немецкое население, проживающее в районах Поволжья, в другие районы…

Председатель Президиума Верховного Совета СССР М. Калинин.

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР А. Горкин.

Москва, Кремль 28 августа 1941 год.

Говорят, уезжали с тем, что в руках унести можно было.

— Указ был праведный. Немцы своих фашистов встречать торопились. Оружие в подвалах прятали. Много. Откуда только брали — вопрос исторически — политический! Второй фронт открывать собирались. Но причем эти знаки?

— А притом, что в «Шэнфельде» жил чернокнижник Ганс. Его тоже в сорок первом осваивать тундру отправили, хотя больному старичку под шестьдесят перевалило. Это так моей матушке дед рассказывал. А Ганс, между прочим, слыл потомком каких-то древнегерманских языческих жрецов. А дед мой, если помнишь, был скромным учителем химии.

— Как же, забудешь такого. В школе говорили легче реку Еруслан в половодье переплыть, чем ему сдать экзамен. Я в пятом классе учился, когда он ушел на пенсию, хотя лет под восемьдесят ему уже…

— Будем считать, что некоторым повезло — улыбнулась Юлия Петровна. Но в конце сороковых он очень сдружился со стариком Гансом. И не раз бывал у него в доме. Так вот, все стены кабинета, в котором проводил свои опыты чудодей, были изрисованы подобными узорчатыми знаками. Если я не ошибаюсь, он эти письмена называл «кристаллами воли», часто перед, полнолунием, на этом поле выкашивал некоторые. Правда, не в таких гигантских размерах. А мой отец помогал.

— Зачем?

— Не знаю. Говорил, что энергию космоса концентрировали. Впрочем, вдруг понадобиться более подробная информация, я могу записки отца поискать.

— Понадобиться Юлия Петровна, очень и скоро. А пока я здесь осмотрюсь, надо приглядеться, что за странная натура хозяйничала. Надеюсь не из тех, кому сегодня больше ста сорока лет исполнилось.

Матвей, осторожно ступая между цветов, ушел в поле, а Царева с ехидцей поинтересовалась у Фотина.

— А, что лично милиция в лице красавца-полковника думает о таинственных значках.

Фотин равнодушно пожал плечами.

— Одно понятно, — это ни дензнаки, и каким-то образом связаны со странным незнакомцем в желтом плаще. Кстати, если не возражаете, покажите курганы, бывшего села. Насколько понимаю, вы там жили.

— Ребенком, Тимофей Федорович, дитем крошечным, но кое-что еще помню из детства. Поехали.

Если сегодня смотреть на бывшее село Ягодная Поляна сверху летом, то ничего кроме серо-зеленого ковра из полыни, щирицы и лебеды, с яркими пятнами желтого донника увидеть невозможно. Еще хуже вид зимой, когда трава укрыта одним сплошным сугробом из тела которого, серыми стрелами, торчат сухие стебли седого чернокорня. Тимофей Фёдорович остановил УАЗик у самого высокого кургана, открыл дверцу, глубоко вздохнул, словно собираясь нырнуть, и спрыгнул на землю. Юлия Петровна наоборот, осторожно ступила на траву и поклонилась маленькому курганчику, что сиротливо прижался к большому, и что-то прошептала.

— С родными руинами встретились? Болит? — сочувственно спросил Фотин.

— По всякому: — кивнула Царева.

— А где жил старина Ганс?

— Почти за селом, видите огромное пятно белого донника, там его усадьбы пепелище. Жёлтый, лекарственный везде растёт, а там только бесполезный белый и годами.

— Сожгли НКВДэшники дом или со временем сгорело?

— Сам подпалил. Дед рассказывал, старика на подводу погрузили связанного, не хотел ехать, ругался, а едва за деревню выбрались, дом Ганса спичкой вспыхнул, сгорел дотла за минуты. Дед уверял, колдун стены, и потолок специальным раствором полил, чтобы потушить нельзя было.

— Интересно и полезно. Старик скрыть нечто возжелал, уже фактик, ну коли так, схожу, гляну, как там донник цветет на пепле.

Но едва Тимофей Федорович прошёл десятка два шагов, как над одним из курганов появился человек в золотистом балахоне с капюшоном. Он взмахнул фалдами, и мгновенно из двухметровых зарослей щирицы в сторону Фотина взметнулась огромная стая ворон. Черным языком пламени свора пронеслась над головой полковника, да так низко, что несколько птиц коснулись крыльями и когтями Фотина. Когда они оказались за селом, Фотин взглянул в ту сторону, где стоял незнакомец, но его уже не было.

— Уезжаем! Немедленно! Это они, они! Это АНЕНЕРБЕ*!

Испуганно запричитала Царева: — пожалуйста, спасайтесь Фотин, спасайтесь!

— Не понял, кто? Чьи они? Чьи нервы?

Фотин провел ладонью по щеке, и вздрогнул. По пальцам струилась кровь, а в ладони подрагивало черное перо ворона.

В ПОГОНЕ ЗА…

Из показаний Царевой Юлии Петровны — директора Долинской средней школы.

«…Про „Аненербе“ мой дед узнал от чернокнижника Ганса. Представители этой организации из Германии нашли его зимой перед войной, и предложили, как соотечественнику сотрудничество в одном из немецких институтов. Но Ганс, поначалу отказался, сославшись на здоровье. Ему стали угрожать, и мой дед больше месяца прятал старика у своих родственников. Фамилию Ганса не помню, но дед шутил, что она хорошая, весёлая и на вилы похожая, почему не знаю».

В село возвращались, когда заря наклонилась над поникшими от боли скошенными тюльпанами, а редкие облака, подхваченные ветром, торопливо сбегали вслед за солнцем, словно взбудораженным утренними событиями. Фотин, приложив платочек улитый одеколоном, к щекам, расцарапанным вороньем, шёпотом ворчал. Наташа улыбалась, глядя на рассерженного Тимофея, а маленький Сашенька безучастно спал у нее на руках, как будто ни его потряхивало на ухабах, в УАЗике, не над ним бушевал дяденька Фотин, и ни его папа пытался успокоить друга.

— Тимофа, ты своим полуором или сынишку разбудишь или в речке пескарей заиками сделаешь. Не нарушай баланс под тучками. Тимофа, без тебя грохота хватает. Сейчас пообедоужинаем, и попробуем вместе разобраться с навалившейся информацией. Пойми, мы везунчики! Мы уже знаем много, благодаря Юлии Петровне.

— Да, Матвей, ты, похоже, в школе одни пятерочки получал, с таким благовением к учителям относишься. А если вдуматься хорошенько, директриса нам своими байками все дело замутила. «Аненербе», колдун, немцы, война, — тоже мне факты дохлой свежести. Где гарантия, что она ничего не напутала, и именно из этой нервенной организации к чудодею приезжали. Подумаешь, дедушка поведал, а сколько лет прошло?

— Тимофей, цени, что имеем, Царева историк, она помнит прошлое лучше, чем ты настоящее. Да и незнакомцы на поле так хорошо наследили, хоть фоторобот составляй. Пятеро над полем изгалялись, причем одна жен…

— Да хоть семеро, они группу крови на шнурках указать не забыли? — Фотин неожиданно замолк, вспомнив о чем-то. — Матвей, а, во сколько эти странности с трактористом, художником и бабулькой приключились?

— Около семи утра встретили, художника к одиннадцати. Я уже думал об этом, кстати, судя по срезу тюльпаны скосили, до росы.

— Выходит, наши незнакомцы по ночам вкалывают, а эти двое на рассвете, могли стать нежелательными свидетелями их плодотворной деятельности!

Таволгин хмыкнул.

— Если бы. На тебя-то воронье перед закатом наслали. Темные делишки творят и при свете. А вообще, странно, зачем нужно рисоваться, рисковать с птицами, да при толпе сельчан. Сидели бы скъёмненько-скоромненько, дождались пока обратно уедем. Странно, многое здесь не вяжется. Ясно одно — торопятся. Вопрос почему и к чему?

Матвей остановил машину возле дома, выпрыгнул и, взяв спящего сына на руки, прошептал: — Пока Наташа обедоужин готовит, пошли к компьютеру, в Интернете полазаем, узнаем, что за реальное чудовище виртуальное «Аненербе».

Фотин взглянул на часы, затем на почерневшее небо.

— Матвей, а может, омоновцев реальных вызовем, и солдат для поддержки, Обложим курганы, да прикроем эту шайку-лейку во время их ночных деяний.

— Ага, и что предъявим? Скошенные цветы, театральные костюмы? Даже сектантство не пришьём — не наказуемо. Сошлются на шизотворчество. А в итоге извинимся и отпустим. Нет, не хочу быть посмешищем. Надо понять, что им надо! Не зря цветочки уродуют на рассвете! Поверь, в их поступках на заре, многое спрятано — сотрстряпано. Лучше встанем пораньше и приглядимся, я уже предупредил и главу сельской дружины Бориса Мирилина, соберёт бойцов до рассвета.

***

Матвей проснулся от робкого стука в окно. Мирилин с улицы жестом показывал на заревое небо. Фотин услышав треньканье стекла, сполз с диванчика, на котором спал и стал озираться по сторонам. Его взгляд упал на стопку бумаг с информацией об «Аненербе», что удалось разыскать вечером в Интернете, и он тихонечко рассмеялся.

— Начитаемся на ночь, страстей и глупостей, подниматься жутко. Хотя, не страшней чем жить — буркнул полусонный Фотин.

Уже за завтраком Фотин, указав на ворох бумаг, сокрушённо тактично выругался:

— Почти всю ночь пытался понять в этой абракадабре Аненербе, чем информация нам полезна, а в итоге ноль. В 1945 году организацию упразднили, а сейчас взгляни на календарь… Да, я бы лучше к известной тебе особе заглянул, от неё толку было бы больше, чем от этой…

Таволгин улыбнулся.

— Тимофей, не горячись. Придёт время, и интернет поможет раскрывать половину преступлений. Вчерашняя ночь чётко обрисовала контуры поиска и конкретные адреса.

— Кому намазюкала? — Нам с тобой. — Щас, только отряхнусь и поверю!

— Отряхивайся, отряхивайся, а я расскажу, как понял эту свору бумажную. Фотин промолчал.

— Молчишь, тогда начну. Гитлер основной задачей видел для Аненербе уничтожение христианской религии. Создание многочисленных сект антиправославных. Естественно, финансируя их через многочисленные фонды, проще сказать, свои финансовые филиалы.

— Ну и что? У нас с их… Фотин замер, смолк, уставился в окно.

— Ну, вот и ты понял. Секта попика Никодима за чей счёт существует, да который год, и усадьба у него одна из богатейших.

— Говорит, на сборы живёт, на…

— На чьи. В секте половина бабульков, да алкаши остальные. Хочешь сказать, на их пенсию жирует.

— Ладно. Никодим в этом деле замешан, фактов нет, но чую прав Матвей, дальше что…

— Где этот смрад собирается для своих молитв? — В библиотеке у… — Вот тебе второй адресат. А третий… Кто их балахоны шил, да, похоже, респираторы разрисовывал? Остаётся заказчика с навыками художника поискать. Но, ни это главное. Нам срочно к бабке Зеленихе ехать надо. Это сейчас она бабулёк, а при Гансе была пусть ни первой, но красавицей, не зря он от неё… Уверен, понимая, что «нкведешники» его обыскивать на каждом перекрёстке будут, оставил он у Зеленихи какие-то важные записи своих опытов. Оставил. Вот за этими бумагами современные аненербовцы и явились, что-то нашли ценное, а дабы это важное вывезти, сектантов привлекли и их попика. Осталось дружинников направить за попиком и его сворой, а самим приглядеться, кто новенький в селе появился. Пусть старички по дворам походят, молодость вспомнят, а какие вопросики им следует задавать, мы их подготовим. Я думаю, пусть не сразу, но до темна разберёмся в главном.

Не смотря на то, что макушка солнца едва показалась над обугленной зноем степью, в селе третий день властвовала духота. Примеряя, балахоны, Таволгин, Фотин и четверо оперативников вспотели за несколько минут. Наташа, увидев их взмокшие лица, вынесла шесть беленьких платочков.

— Ну, вот, как на войну выпроваживаешь — мрачно пошутил Фотин — а духами оплакать не забыла? — Но платочек взял. — Пусть, талисманом будет! И взглянув на Валентину, подмигнул девушке и лукаво добавил — Когда еще Валюша догадается подарить!?

— Мирилин в первой группе остаётся, с нами.. Машины и вторую для подстраховки вместе с местным бригадиром Борисом Усовым оставите в густых зарослях ивняка на берегу реки Еруслан.

Матвей вручил Борису Зямовичу свой армейский бинокль.

— Действуйте только по нашему сигналу, раньше ни-ни!

Усов, состроив рожицу кролика над морковкой, скалясь, приложил ладонь к носу.