Бесплатный фрагмент - Две тверди

От Автора

Земля раскалывается на две части. Привычные физические законы искажаются: падает гравитация, разрежается атмосфера, меняются фундаментальные константы. Человечество оказывается на грани исчезновения.

Три группы выживших ищут спасение разными путями: авиаторы прокладывают маршрут через «Струну» — узкий воздушный коридор между осколками; ракетчики готовят перелёт на другую половину планеты; геологи уходят в глубинные бункеры, чтобы создать подземный город.

Им предстоит заново учиться летать, дышать и жить в мире, где вчерашние знания больше не работают. Испытания, ошибки, потери — и надежда, которая теплится даже в каменной толще.

«Две тверди» — научно-фантастический роман о катастрофе планетарного масштаба, о мужестве обычных людей и о том, что цивилизация выживает до тех пор, пока живут знания и взаимопомощь.

Предвестие

Старший научный сотрудник геофизической обсерватории Михаил Петрович Градов не любил утренний кофе. Он вообще не любил никаких ритуалов, которые отвлекают от работы. Но в то утро — двадцать третье августа, день, не отмеченный ни в одном календаре как особенный — он всё же налил себе чашку чёрного чая, потому что горло пересохло от волнения.

Мониторы в главном зале управления светились ровным зелёным светом. Три ряда экранов, каждый из которых отображал данные с сейсмических станций, разбросанных по всем материкам. Градов работал здесь тридцать два года — сначала младшим лаборантом, потом инженером, затем ведущим аналитиком. За эти десятилетия он видел тысячи сейсмограмм: резкие пики землетрясений, пологие волны глубинных толчков, едва заметные пульсации от приливных сил Луны. Но то, что появилось на экранах сегодня, не имело прецедентов.

— Михаил Петрович, — окликнула его дежурная оператор Анна Кирилловна, молодая женщина с короткой стрижкой и внимательными глазами. — Взгляните на канал семь-двенадцать. Спектрограмма показывает гармоники с частотой ниже 0,008 герца.

Он подошёл ближе, поправил очки. Канал семь-двенадцать принимал данные с глубоководной станции, установленной в центральной части Тихого океана ещё в прошлом десятилетии. Датчики лежали на базальтовом основании на глубине пяти с половиной километров, защищённые от волнений и течений массивным бетонным колпаком. Сигнал шёл чисто, без помех.

— Ниже 0,008, — повторил Градов медленно, словно пробуя цифры на вкус. — Это даже не инфразвук. Это уже сейсмические колебания планетарного масштаба. Такой частоты не бывает при обычных тектонических процессах.

Анна Кирилловна молча развернула на весь центральный монитор суммарную спектрограмму за последние шесть часов. Линия на графике была почти прямой, но не горизонтальной — она полого, неумолимо ползла вверх, демонстрируя рост амплитуды. И при этом частота оставалась неизменной. Это напоминало не землетрясение, а дыхание. Медленное, глубокое, всепроникающее дыхание планеты.

— Проверьте каналы с континентальных станций, — распорядился Градов, уже зная, что они увидят.

Через пятнадцать минут данные со всех пятидесяти трёх сейсмических станций, работавших в автоматическом режиме, были сведены в единую таблицу. Картина оказалась шокирующей: колебания с частотой 0,0078 герца регистрировались одновременно по всей окружности Земли, с синхронностью, которая не могла быть объяснена ни одним из известных механизмов распространения упругих волн. Скорость, с которой сигнал огибал планету, превышала скорость продольных сейсмических волн в мантии в сотни раз.

— Это невозможно, — тихо сказал Градов. — Волны такого периода должны затухать, не пройдя и четверти окружности. А здесь… Здесь словно вся Земля целиком вибрирует, как единое тело.

Он отошёл от пульта, подошёл к окну. За толстым, покрытым сеткой армирования стеклом виднелись заснеженные вершины хребта. Обсерватория стояла на высоте 2800 метров, в месте, где человеческая деятельность почти не сказывалась на чистоте измерений. Небо было ясным, синим, ни облачка. Ничто не предвещало беды. И тем не менее, холодок пробежал по спине Михаила Петровича — интуитивное чувство, которое редко его обманывало.

Вернувшись к рабочей станции, он открыл архив данных за последние три месяца и наложил свежую спектрограмму на старые записи. Сравнение оказалось красноречивым: фоновые сейсмические шумы, которые обычно представляли собой хаотичное наложение множества волн разной частоты и амплитуды, за последние двое суток преобразовались в почти идеальный синусоидальный сигнал. Земля перестала «шуметь» — она запела одну единственную ноту, глубокую и низкую, находящуюся далеко за пределами человеческого слуха.

— Звоните в координационный центр, — сказал Градов, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Передайте: обнаружена глобальная когерентная осцилляция с периодом около ста двадцати секунд. Нужно оповещение всех геофизических институтов.

Анна Кирилловна кивнула и потянулась к спутниковому телефону. Но прежде чем её пальцы коснулись трубки, помещение содрогнулось. Лёгкое, едва заметное дрожание пола — такое, какое бывает от проезжающего вдали тяжёлого грузовика. Только грузовиков на высоте 2800 метров не бывает. Задребезжали стёкла в шкафах. С потолка посыпалась мелкая известковая пыль.

— Толчок, — констатировал Градов. — Магнитуда не более трёх, эпицентр, вероятно, где-то в этом горном массиве.

— Но мы только что смотрели сейсмограммы! — возразила Анна Кирилловна. — Никаких предвестников, никаких форшоков. Это не землетрясение, это… Я не знаю, что это.

Второй толчок последовал через восемь секунд. Он был сильнее — люминесцентные лампы под потолком мигнули, а на столе Градова сдвинулась с места кружка с остывшим чаем. Оператор уже не ждала распоряжений — она нажимала клавиши, выводя на экраны показания датчиков ускорений, установленных прямо в здании обсерватории. Графики скакнули вертикально вверх, потом так же резко упали.

— Это не сейсмическая волна, — сказала Анна Кирилловна, всматриваясь в форму импульсов. — У нормального толчка передний фронт пологий. А здесь — почти прямоугольный скачок ускорения. Словно сама гравитация на мгновение изменилась.

Градов не ответил. Он смотрел на показания гравиметров — сверхчувствительных приборов, измеряющих силу тяжести с точностью до одной миллиардной доли от нормального ускорения. Обычно гравиметры фиксируют лунно-солнечные приливы, медленные поднятия и опускания земной коры. Но сейчас стрелки (точнее, цифровые индикаторы) дрожали, как в лихорадке. За последние полчаса ускорение свободного падения в точке расположения обсерватории уменьшилось на 0,3 процента.

— Такое бывает, если пролетает тяжёлый самолёт, — пробормотал он, понимая всю абсурдность сравнения. — Но самолёты не летают на постоянной основе. А это снижение — стационарное. Оно не возвращается к норме.

Он сделал быстрый расчёт на настольном компьютере. Изменение силы тяжести на 0,3 процента означало, что либо масса под обсерваторией уменьшилась на треть, либо центр масс Земли сместился на десятки километров. И то, и другое было одинаково невозможным.

Анна Кирилловна тем временем установила связь с координационным центром. Голос в динамике звучал встревоженно:

— …во всех часовых поясах фиксируют аномалии. Сейсмологи из Южного полушария сообщают о раскрытии трещин на океанском дне. Метеорологи говорят о падении давления на три с половиной миллибара по всей планете — такого не случалось никогда. Что у вас происходит?

— Мы сами хотели бы знать, — ответила Анна Кирилловна.

Третий толчок оказался самым сильным. Здание обсерватории качнулось так, что пришлось ухватиться за край пульта. Послышался звук бьющегося стекла — где-то в коридоре упала рамка с фотографией. Градов, удержав равновесие, бросил взгляд на сейсмограмму. То, что он увидел, заставило его сердце забиться быстрее.

Запись больше не была плавной синусоидой. Она превратилась в хаотичный набор всплесков, амплитуда которых удваивалась каждые несколько секунд. Это походило на разрушение чего-то огромного, хрупкого и невероятно напряжённого, что до этого момента сохраняло равновесие.

— Анна, запускайте резервное питание, — скомандовал Градов. — И наденьте защитный шлем. Шкаф в конце коридора, оранжевые.

Он сам проследовал к шкафу, достал два шлема — тяжёлые, крашенные бледно-жёлтой краской, с прозрачными забралами. Вернувшись, он застал Анну Кирилловну за странным занятием: она настраивала приёмник на длинные волны, чтобы поймать сигналы инфразвуковых датчиков.

— Послушайте, — сказала она, поднимая забрало. — Я преобразовала частоту в слышимый диапазон.

Из динамиков послышался звук — негромкий, похожий одновременно на отдалённый гул турбины и на стон раненого животного. В нём не было ритма, но была нарастающая амплитуда. Через минуту гул превратился в низкое, вибрирующее «мммм», которое ощущалось не столько ушами, сколько костями черепа.

Земля пела. Планета издавала свой предсмертный крик.

Михаил Петрович выключил динамики, потому что дальше слушать было невыносимо. В этот момент спутниковый телефон, оставленный на пульте, зазвонил сам — входящий вызов с кодом, который Градов знал как код собственной обсерватории. Это была прямая линия Международного центра геодинамического мониторинга.

— Градов у аппарата.

— Михаил Петрович, говорит Владимир Сергеевич из Центра. Слушайте меня внимательно. Час назад со всех геодезических спутников поступили данные: экваториальный радиус Земли увеличился на четырнадцать метров. Не за сутки, не за час — за двадцать минут. Мы перепроверили по трём независимым системам. Ошибки нет.

— Четырнадцать метров? — переспросил Градов. Он вдруг ощутил нереальность происходящего, словно смотрел плохой научно-фантастический фильм. — Это же… Это расширение на 0,00022 процента. Чтобы так растянуть твёрдое тело планеты, нужно приложить силу, сравнимую с… Я даже не могу подобрать сравнения.

— Можете, — жёстко ответил Владимир Сергеевич. — Это сравнимо с разрывом. Земля трескается, Михаил Петрович. Мы не знаем, почему и как, но трещина идёт по всей мантии. Она уже прошла литосферу в районе Тихоокеанского огненного кольца. Скорость распространения — порядка десяти километров в секунду. Через час трещина может сомкнуться с противоположной стороны.

В трубке повисла пауза. Градов обвёл взглядом помещение: стеллажи с приборами, выцветшие графики на стенах, кружку с давно остывшим чаем. Всё это казалось таким прочным, таким вечным. И вдруг — трещина через всю планету.

— Что мы можем сделать? — спросил он тихо.

— Ничего, — так же тихо ответил Владимир Сергеевич. — Фиксируйте. Наблюдайте. Желаю удачи.

Связь прервалась. В ту же секунду здание обсерватории накренилось настолько, что полы под ногами превратились в крутой скат. Градов ухватился за дверной косяк, Анна Кирилловна повисла на подлокотнике кресла. Снаружи, из-за окна, донёсся низкий, всё нарастающий гул — не от динамиков на этот раз, а настоящий, идущий от самых недр.

— Михаил Петрович, — крикнула Анна Кирилловна, пересиливая шум, — я вижу небо! Смотрите, небо изменило цвет!

Он повернулся к окну. Закатное солнце, которое ещё минуту назад светило ровным золотым светом, теперь приобрело багровый, почти кровавый оттенок. И в этом багровом небе, низко над горизонтом, висела тонкая светящаяся полоса — белая, ослепительная, протянувшаяся от одного края видимости до другого.

Это была линия разлома. Линия, по которой сама Земля решала свою судьбу.

Градов понял, что человечество только что вступило в новую эпоху — эпоху, где привычные законы физики становятся лишь воспоминанием. Он не знал, сколько людей переживёт ближайшие часы. Не знал, выживет ли кто-нибудь вообще. Но он твёрдо решил: если ему суждено погибнуть, он погибнет, делая свою работу.

— Записывайте всё, — сказал он, пристёгивая ремень шлема. — Каждый отсчёт, каждое показание. Это больше не наука. Это завещание.

Земля раскололась. И началось время, которого никто не ждал.

Великий разлом

Светящаяся полоса на горизонте расширялась с каждой секундой. То, что сначала выглядело как тонкая белая нить, теперь превратилось в ослепительную трещину, рассекающую небо от зенита до земли. Градов понял, что смотрит не на атмосферное явление — он смотрел на край Земли. Трещина в литосфере, достигнув поверхности, выпустила наружу давление, накопленное за миллиарды лет. Из недр, сквозь разрыв, вырывался поток плазмы и раскалённых газов, ионизируя воздух на тысячи километров вокруг.

— У нас пропала связь со спутниками, — доложила Анна Кирилловна, её пальцы бегали по клавиатуре, но экраны один за другим гасли. — Сначала геодезические, потом связные. Их просто сбивает с орбит потоком заряженных частиц.

Градов не ответил. Он стоял у окна, вцепившись в подоконник, и наблюдал, как мир перестаёт быть прежним. Горы напротив обсерватории — те самые заснеженные вершины, которые он видел каждый день на протяжении десяти лет — начали раскачиваться. Не обваливаться, не осыпаться, а именно раскачиваться, как деревья на сильном ветру. Целые горные массивы изгибались с частотой, которую глаз едва успевал уловить.

— Это не сейсмические волны, — сказал он вслух, скорее для себя, чем для Анны. — Сейсмические волны распространяются со скоростью нескольких километров в секунду, и их период измеряется секундами или минутами. А этот изгиб… Он длится уже десятки секунд, и амплитуда растёт. Это не волна. Это статическая деформация.

— То есть Земля не колеблется, — перевела Анна Кирилловна, — она просто… гнётся?

— Именно. Гнётся без возврата в исходное положение.

Для подтверждения своей догадки Градов взглянул на лазерный дальномер, установленный на крыше обсерватории. Прибор измерял расстояние до соседней скалы — ровно 2473 метра ровно двадцать лет назад, когда его монтировали. Сейчас показания скакали, но в среднем составили 2478 метров. Расстояние увеличилось на пять метров за последние три минуты. Скалы расходились.

Анна Кирилловна, справившись с паникой, переключила внимание на датчики атмосферного давления. График, который она вывела на единственный уцелевший экран, падал почти отвесно.

— Четыреста миллибар, — произнесла она сдавленным голосом. — Нормальное давление на высоте нашей обсерватории — шестьсот восемьдесят. Мы потеряли почти тридцать процентов атмосферы над собой.

— Не потеряли, — поправил Градов. — Она уходит в сторону разлома. Представьте себе воздушный шар, в котором прокололи дыру. Весь воздух устремляется к этой дыре. Только здесь дыра — вся линия разлома, а её длина — половина окружности Земли.

Действительно, спустя несколько минут ветер, дующий с гор, усилился до такой степени, что мелкие камни забарабанили по стёклам обсерватории. Но это был не обычный ветер — он дул не от высокого давления к низкому, а скорее напоминал течение жидкости, когда из сосуда выливается содержимое. Воздух, ещё минуту назад спокойный и разреженный на высоте почти трёх километров, теперь с рёвом устремлялся в сторону багровой полосы разлома.

Скорость ветра, по оценкам анемометров обсерватории, достигла сорока метров в секунду, затем шестидесяти, затем восьмидесяти. Шкала, рассчитанная максимум на пятьдесят, зашкалила. Стекла начали гнуться внутрь — давление снаружи упало так низко, что атмосфера внутри помещения распирала окна наружу. Градов инстинктивно пригнулся.

— Нужно загерметизироваться! — крикнул он, перекрывая свист ветра и низкий гул разлома. — Анна, в подвал! Быстро!

Они бросились к двери в конце коридора. Подвал обсерватории — небольшое помещение, сложенное из горного гранита, с массивной герметичной дверью, изначально предназначенное для хранения радиоактивных источников. Никто не думал, что оно послужит убежищем. Но сейчас это был единственный шанс.

Захлопнув за собой дверь, Градов закрутил штурвал, блокируя замки. В полутьме подвала, освещённой лишь аварийным светодиодом, они прислушались. Гул разлома стал глуше, но не исчез — он проникал сквозь камень, заставляя стены вибрировать.

— Сколько мы здесь продержимся? — спросила Анна. Её голос дрожал, но держался.

— Кислорода на двое суток, если сидеть спокойно. Еды — на неделю. Воды — больше, есть конденсат на трубах. — Градов говорил механически, оценивая запасы, о которых знал из планов гражданской обороны. — Но главное не это. Главное — понять, что происходит наверху, и дождаться, когда давление выровняется.

Он достал из кармана портативный сейсмоприёмник — маленькое устройство, которое всегда носил с собой из привычки. Прибор показывал непрекращающуюся сейсмическую активность, но амплитуда колебаний не возрастала, как при обычном землетрясении. Она держалась на одном уровне, словно Земля вошла в режим устойчивого разрушения.

— Послушайте, Михаил Петрович, — тихо сказала Анна. — А что, если это не кончится? Если Земля не успокоится, а продолжит раскалываться до конца?

Градов не ответил сразу. Он думал. Тридцать два года геофизики научили его одному: планета — это система с колоссальной инерцией. То, что происходит сейчас, не могло начаться спонтанно. Должны были быть предвестники, которые они пропустили. Или не могли обнаружить существующими приборами.

— У нас нет теории, чтобы предсказать, чем это кончится, — наконец сказал он. — Но есть законы сохранения. Масса никуда не девается. Энергия не исчезает. Рано или поздно система придёт в новое равновесие. Вопрос — каким оно будет.

Прошло шесть часов. Подвал оставался убежищем, но даже сквозь гранитную толщу до них доносились звуки продолжающейся катастрофы: то глухой удар, словно где-то обрушилась огромная масса породы; то протяжный скрип, похожий на звук ломающегося металла, хотя металла вокруг не было — это корчилась в конвульсиях сама земная кора.

Градов периодически выходил на связь по резервной рации. Удалось поймать несколько обрывков переговоров: авиадиспетчеры сообщали о невозможности взлёта из-за турбулентности; моряки в океане кричали о гигантских волнах, идущих со всех сторон; один геолог, успевший укрыться в штольне, передал, что уровень подземных вод поднялся на двести метров за час. Потом и эти голоса затихли — то ли пропала связь, то ли замолчали навсегда.

На восьмом часу Анна Кирилловна, дремавшая в углу на свернутой куртке, резко открыла глаза.

— Тишина, — сказала она.

Градов прислушался. Действительно, гул прекратился. Сквозь стены больше не доносилось ни звука. Даже вибрация, которая всё это время чувствовалась ступнями, исчезла. Наступила абсолютная, неестественная тишина.

— Давление выровнялось? — спросила Анна.

— Не может быть так быстро. — Градов подошёл к манометру, врезанному в гермодверь. Стрелка показывала, что снаружи давление упало до 350 миллибар — меньше половины нормы для этой высоты. — Воздух всё ещё уходит. Но звук… Звук исчез, потому что изменилась среда распространения. Слишком разреженная атмосфера не проводит звук.

Он решился. Открыть дверь сейчас было опасно — разница давлений могла выбросить их наружу с силой взрыва. Но оставаться в неведении тоже было невозможно. Градов медленно, на четверть оборота, повернул штурвал, приоткрывая дверь. Воздух со свистом вырвался из подвала наружу — не мощным ударом, а длительным шипением, как из проколотой шины. Когда шипение прекратилось, стрелка манометра выровнялась: давление внутри и снаружи сравнялось.

Он толкнул дверь и вышел. Анна последовала за ним.

Коридор обсерватории был завален обломками штукатурки. Окна — те самые, которые гнулись внутрь — вылетели, рамы вывернуты наружу. Ветер всё ещё дул, но не такой сильный, как прежде. И воздух… Воздух был странным. Он пах озоном, раскалённым металлом и чем-то ещё, чего Градов никогда не чувствовал — возможно, выделившимися из мантии газами.

Они добрались до главного зала. Экраны не работали, но сквозь пустые оконные проёмы открывался вид, от которого у Градова перехватило дыхание.

Небо изменилось навсегда. Оно не было больше голубым. Оно приобрело глубокий фиолетово-синий оттенок, как в высокогорье, но ещё более тёмный, почти космический. Солнце висело низко, окружённое ярким ореолом — из-за рассеяния света на микрочастицах, поднятых в стратосферу. А главное — горизонт исчез. Там, где раньше были горы, теперь зияла пустота. Половины Земли не было. Вернее, она была, но не там, где раньше.

— Мы на краю, — прошептала Анна.

Градов медленно перевёл взгляд. Обсерватория стояла на склоне хребта, и этот склон теперь обрывался в бездну примерно в километре от здания. Линия разлома прошла совсем близко. Сглаженные движения горных пород, которые они наблюдали из подвала, привели к тому, что массив, на котором стояла обсерватория, отсоединился от основной плиты. Они находились на осколке, медленно дрейфующем в сторону.

— Посмотрите вверх, — сказала Анна, задрав голову.

Там, где раньше было просто небо, теперь виднелась другая Земля. Другая половина планеты, отделившаяся и начавшая подниматься, висела в зените огромным тёмно-серым диском, испещрённым сполохами вулканических извержений и светящимися точками — это были города, в которых ещё горело электричество, но чья судьба была неизвестна. Расстояние между двумя половинками быстро увеличивалось. Можно было различить контуры материков, но уже искажённых, изломанных.

— Мы на той части, которую потом назовут «Ковчег», — тихо сказал Градов. — А это, — он указал на диск в небе, — «Утёс». Земля расколота.

Он достал из кармана потрёпанный блокнот и карандаш — единственные инструменты, не зависевшие от электроники. Сев на обломок бетонной плиты, он начал быстро писать: показания манометра на момент выхода, визуальные наблюдения, оценку расстояния до второго осколка, изменение цвета неба. Анна смотрела на него с недоумением.

— Зачем вам это, Михаил Петрович? Нас могут не спасти.

— А вы не думайте о спасении, — ответил он, не поднимая глаз. — Думайте о том, что кто-то должен запомнить, как это было. Наука не умирает, пока остаются записи. А люди… люди найдут способ выжить. Им нужны будут знания.

Ветер стих окончательно. В наступившей тишине, нарушаемой лишь редким звоном падающих камешков, два человека стояли на краю расколотой Земли и смотрели, как вторая половина их мира медленно уплывает в темноту. Над ними, в фиолетовом небе, уже зажигались звёзды — те самые, что всегда были, но теперь видимые даже днём, потому что атмосфера стала тоньше и прозрачнее.

Градов закрыл блокнот, спрятал в нагрудный карман и повернулся к Анне.

— Нужно искать других выживших, — сказал он. — Мы не одни. Где-то есть люди, которые тоже прошли через это. И у них могут быть ответы. Или хотя бы ресурсы. Пойдёмте.

Они двинулись вниз по склону, туда, где раньше была дорога, соединявшая обсерваторию с внешним миром. Дорога превратилась в хаотичное нагромождение трещин и уступов — гравитация, изменившаяся на 0,3 процента, перераспределила напряжения в горных породах. Идти было тяжело, но возможно.

Анна остановилась, чтобы перевести дух, и взглянула на небо в последний раз. Второй осколок Земли теперь казался меньше, чем час назад — он отдалялся со скоростью, которую она не могла оценить на глаз, но которая была огромной. Тысячи километров разделяли их уже через сутки, как они узнают позже из уцелевших радиоперехватов.

— Что нас ждёт? — спросила она, не оборачиваясь.

— Новый мир, — ответил Градов. — С новыми законами. Которые нам предстоит изучить.

И они пошли дальше, оставляя за спиной разрушенную обсерваторию — последний оплот старой физики на пороге эпохи, где ничто уже не будет как прежде.

Искажённые законы

Спуск с горного хребта, на котором прежде стояла обсерватория, превратился в испытание, которого Градов не ожидал даже после всего пережитого. Каждый шаг давался иначе, чем раньше. Нога, привыкшая к определённому усилию, либо проваливалась слишком глубоко в осыпь, либо, наоборот, подскакивала выше намеченного. Михаил Петрович споткнулся трижды за первые сто метров, и только хватка Анны Кирилловны, вовремя подхватившей его за локоть, уберегла от падения.

— Вы чувствуете? — спросила она, переводя дыхание. — Вес тела изменился. Не сильно, но достаточно, чтобы сбивать координацию.

— Гравитация, — ответил Градов, опираясь на обломок скалы. — Наши приборы показывали падение на 0,3 процента ещё до того, как мы укрылись в подвале. Сейчас, судя по ощущениям, падение усилилось. Примерно на процент, может быть, на полтора. Этого достаточно, чтобы человек весом в восемьдесят килограммов стал легче на килограмм с лишним.

Он достал из кармана ручной динамометр — маленькое устройство, которое использовал для полевых измерений прочности пород. Прикрепив крючком к ремню, он поднял ногу и потянул динамометр вниз, измерив силу, с которой его собственное тело давило на опору. Цифры на жидкокристаллическом дисплее — единственном, что ещё работало от батарейки — прыгнули и остановились на значении 76,3 килограмма. При том, что его обычный вес составлял ровно 78 килограммов.

— Полтора процента, — подтвердил он. — С момента выхода из подвала прошло всего два часа, а гравитация упала ещё на 1,2 процента. Скорость изменения — примерно 0,6 процента в час. Если так пойдёт дальше, через сутки мы будем весить на четырнадцать процентов меньше.

Анна Кирилловна посмотрела на свои руки, на пыль, которая оседала на куртку не так быстро, как обычно. Частицы породы, поднятые ветром, зависали в воздухе дольше обычного — секунду, две, прежде чем медленно опуститься. Это выглядело как замедленная съёмка, хотя всё происходило в реальном времени.

— Не только гравитация, — сказала она. — Посмотрите на камни.

Градов проследил за её взглядом. Крупный обломок гранита, примерно с футбольный мяч, лежащий на склоне, вдруг покатился вниз без всякого видимого воздействия. Он катился не по прямой, а по дуге, словно подчиняясь не только наклону плоскости, но и какой-то дополнительной силе. Через несколько метров он остановился, потом покатился обратно вверх на целых два метра, и только после этого замер.

— Аномалия, — пробормотал Градов. — Локальное изменение направления вектора силы тяжести. Бывает при крупных гравитационных аномалиях, но чтобы так — на глазах…

Он не договорил. В этот момент небо над ними полыхнуло фиолетовым светом — не молния, не полярное сияние, а ровное, всё охватывающее свечение, которое длилось три секунды и погасло. Ни грома, ни шума. Только свет.

— Что это было? — спросила Анна, непроизвольно пригнувшись.

— Не знаю. Может быть, электромагнитный выброс, связанный с движением мантийных потоков. Или пересоединение магнитных силовых линий между двумя осколками. Нам нужно больше данных.

Они продолжили спуск. Через час дорога, вернее, то, что от неё осталось, вывела их к небольшой площадке, где прежде находился вертолётный отстойник. Вертолётов не было — их, вероятно, сорвало ураганом или они улетели в первые часы катастрофы. Зато там обнаружился навес, под которым уцелели несколько ящиков с инструментами и два газовых баллона. Анна осмотрела баллоны — манометры показывали давление, газ не утек.

— Пригодится, — сказала она, закидывая один из маленьких баллонов в рюкзак, который они нашли в обсерватории.

Градов тем временем обратил внимание на странное поведение воздуха. Он стал более… упругим, что ли. Когда он взмахнул рукой, он отчётливо ощутил сопротивление, словно двигался не в газе, а в более плотной среде. Но атмосферное давление упало, плотность воздуха должна была уменьшиться, а не вырасти.

— Ещё одно противоречие, — пробормотал он, доставая блокнот. — Плотность воздуха субъективно повышается, хотя давление снизилось. Если это не ошибка восприятия, значит, изменилось что-то в молекулярном взаимодействии.

Он записал наблюдение. Цифры в блокноте множились: координаты, время, показания, гипотезы.

— Михаил Петрович, — позвала Анна. — Я вижу дым. Вон там, в низине, километрах в пяти.

Он поднял голову. Действительно, над лесистой местностью у подножия хребта поднимался тонкий вертикальный столб дыма — не чёрный, как от пожара, а сероватый, ровный. Так дымит печная труба или костёр, который поддерживают.

— Там люди, — уверенно сказала Анна. — Или, по крайней мере, были недавно. Нужно идти туда.

Спуск с хребта занял ещё три часа. Ноги гудели, непривычная лёгкость тела, которая сначала казалась приятной, теперь вызывала усталость — мышцы работали в другом режиме, неэкономно. Градов несколько раз останавливался, чтобы измерить пульс: 110 ударов в минуту при обычном ходьбе 80. Сердцу приходилось качать кровь в изменившихся условиях.

Когда они достигли подножия, солнце — оно всё ещё двигалось по небу, хотя теперь его диск казался меньше и ярче — стояло низко. Сутки сократились? Или расширились? Градов не мог ответить, не имея точных часов.

Дым шёл из полуразрушенного здания — бывшей метеостанции, судя по обломкам анемометра на крыше. Вокруг не было видно ни души, но дверь была приоткрыта, и внутри слышались голоса. Анна постучала костяшками пальцев по ржавому железу.

— Есть кто живой?

Тишина на несколько секунд. Потом дверь со скрипом отворилась, и на пороге появился мужчина лет пятидесяти, в засаленном ватнике и резиновых сапогах. Из-за его плеча выглядывали двое молодых парней и девушка — все в простой одежде, испуганные, но целые.

— Вы откуда? — спросил мужчина хрипло. — Сверху? Там обсерватория вроде была.

— Была, — подтвердила Анна. — Мы научные сотрудники. Михаил Петрович Градов, геофизик. Я — Анна Кирилловна, оператор. У вас есть что рассказать?

Мужчина представился Виктором Степановичем, смотрителем метеостанции. Он работал здесь один, а парни и девушка — туристы, которые заночевали в домике для приезжих, когда началась катастрофа.

— Трое суток уже, как всё началось, — сказал Виктор Степанович, пропуская их внутрь. — Трясло, потом ветер, потом небо поменялось. Рация молчит, телефоны не работают. Мы сидим, греем воду на газовой плите. Еда кончается.

— Трое суток? — переспросил Градов. — Вы уверены? Нам казалось, прошло не больше двенадцати часов.

— Так часы врут, — ответил один из парней, кивая на настенные часы с маятником. — Маятник стал качаться медленнее. Мы заметили: секунда теперь длиннее. Вручную пересчитали по пульсу — у меня пульс всегда ровно семьдесят, я бегаю. Сейчас насчитал пятьдесят три удара за минуту, а прошло, по старым часам, шестьдесят секунд. Значит, или пульс упал, или секунда растянулась.

Градов сел на лавку, положил блокнот на колени. Это был важнейший момент. Изменение периода колебаний маятника при неизменной длине означало изменение ускорения свободного падения, но здесь, судя по всему, дело сложнее. Если сам эталон времени — атомные часы, основанные на переходах электронов в атомах цезия — тоже изменил ход, то говорить о «секунде» становилось бессмысленно.

— У вас есть что-нибудь, что не зависит от гравитации? — спросил он у смотрителя. — Например, песочные часы?

— Есть, — кивнул Виктор Степанович. — Трёхминутные, для варки яиц. Только они теперь пять минут сыплются.

— А как вы определили, что пять? По чему мерили?

— По пульсу, — ответил парень-бегун. — Но вы правы, это не точно.

Градов задумался. Изменение хода физических процессов — это самое фундаментальное, что могло произойти. Если изменилась постоянная тонкой структуры, то изменились электромагнитные взаимодействия внутри атомов. А значит, изменились и спектральные линии, и скорости химических реакций, и, возможно, даже скорость света. Но последнее означало бы конец физики в привычном понимании.

— Нам нужно провести простейший эксперимент, — сказал он. — У вас есть лазерная указка? Или любой источник узкого пучка света.

У одного из туристов оказалась маленькая указка на батарейках — сувенир из планетария. Градов попросил Анну принести снаружи плоский камень с ровной поверхностью и кусок белой бумаги. Он направил лазер на камень под небольшим углом, отметил точку падения. Затем измерил расстояние от источника до камня и от камня до бумажного экрана.

— Сейчас я включу секундомер по старым наручным часам — они кварцевые, их частота зависит от колебаний кристалла кварца, а кварц пьезоэлектрик, его свойства могут измениться. Но хотя бы приблизительно. Анна, засекайте, когда я скажу.

Он включил указку и одновременно запустил секундомер. Через тридцать секунд по его часам он спросил, не сместилось ли пятно на экране. Анна покачала головой — пятно было там же, где и в начале.

— Значит, скорость света в воздухе не изменилась заметно, — заключил Градов. — Или изменилась, но вместе с ней изменилась скорость химической реакции в батарейке и частота кварца — пропорционально. Мы не можем разделить эти эффекты.

— Зачем вам это? — спросила девушка-туристка, которая до сих пор молчала. — Мы пытаемся выжить, а вы эксперименты ставите.

Градов посмотрел на неё мягко, без укора.

— Понимаете, — сказал он, — если мы не поймём, как изменились законы природы, мы не сможем построить ничего надёжного. Ни убежища, ни средства передвижения. Простейший рычаг будет работать не так, как раньше. Крыло самолёта — тоже. Даже кирпичная кладка может рухнуть, если изменилась сила сцепления между молекулами. Нам нужно знать новую физику, чтобы выжить.

Девушка замолчала, обдумывая его слова. Виктор Степанович тем временем достал из ящика старый барометр-анероид — механический, без электроники.

— Давление, — сказал он, встряхивая прибор. — Смотрите, упало до 520 миллибар. На нашей высоте — метров шестьсот — нормальное давление было 940. Это почти вдвое меньше. И оно продолжает падать.

— Атмосфера улетучивается в открытый космос, — подтвердил Градов. — Два осколка Земли больше не удерживают общую газовую оболочку. Каждый удерживает свою часть, но площадь поверхности уменьшилась, а газы из зоны разлома уходят безвозвратно.

Он сделал паузу, вспоминая расчёты, которые успел сделать в уме.

— Если падение давления продолжится, через месяц атмосфера станет такой же разреженной, как на высоте двадцати километров. Без скафандров дышать будет невозможно.

— Что же делать? — спросил один из парней, побледнев.

— Есть три пути, — ответил Градов, повторяя мысль, возникшую у него ещё в подвале. — Первый — уйти под землю, где давление пород может сохранить герметичную среду. Второй — попытаться улететь на другой осколок, если там условия лучше. Третий — создать искусственную среду обитания с помощью технологий. Пока мы не знаем, какой из них осуществим.

Он подошёл к окну, выходящему на север. Там, за грядами разрушенных холмов, насколько хватало глаз, простиралась пустынная равнина, перечёркнутая трещинами. Где-то в той стороне, по довоенным картам, находилась авиационная база — бетонные полосы, ангары, запасы топлива. До неё было около семидесяти километров.

— Нам нужно идти туда, — сказал Градов, указав на север. — Если самолёты уцелели, если есть люди, которые умеют на них летать, это наш шанс.

Виктор Степанович с сомнением покачал головой.

— Семьдесят километров по такой местности — это три дня ходу, не меньше. А сил у нас…

— Мы не одни, — перебила Анна. — По пути можно заходить в посёлки, искать других выживших, еду, транспорт. Может быть, найдётся работающая машина.

Спор длился недолго. Туристы согласились идти — оставаться на метеостанции, где запасы продуктов таяли, было бессмысленно. Смотритель колебался, но в конце концов тоже решил присоединиться.

Собрались быстро: взяли газовые баллоны, консервы, тёплые вещи, аптечку (без названий лекарств, просто «перевязочные материалы»), два топора и верёвку. Градов сделал последнюю запись в блокноте — показания барометра, частоту пульса, оценку гравитации. Спрятав блокнот, он вышел на улицу.

Ночь опускалась на расколотую Землю. Небо, теперь тёмно-фиолетовое, усыпанное тысячами звёзд, было не похоже на то, к которому привыкли люди. А в зените, чуть смещённый к западу, висел второй осколок — «Утёс», освещённый отражённым солнечным светом, с клочьями облаков, застывших вокруг него, как ореол.

— Красиво, — тихо сказала девушка-туристка. — И страшно.

— Красота — это порядок, — ответил Градов. — А страх — отсутствие понимания. Мы поймём — страх уйдёт. Вперёд.

Группа из шести человек двинулась на север, в темноту, подсвеченную звёздами и далёкими зарницами вулканов на противоположной половине планеты. Позади осталась развалившаяся метеостанция. Впереди — неизвестность, где законы физики ещё предстояло открыть заново.

Очаги выживания

Ночной переход через разорванную местность оказался самым опасным из всего, что группа пережила после раскола. Градов настоял на движении в темноте не из удали, а из холодного расчёта: днём солнце, лишённое привычного слоя атмосферы, жгло кожу за десять минут, а под вечер температура падала на двадцать градусов. Ночь давала хотя бы относительную стабильность.

Они шли цепочкой: впереди Виктор Степанович, знавший эту местность по многолетней работе, за ним туристы, потом Анна, и замыкал Градов, то и дело оглядывавшийся и делавший заметки на ходу. Луны не было — точнее, луна была, но её бледный диск тонул в сиянии второго осколка Земли, висевшего теперь почти в зените. «Утёс» отражал солнечный свет в пять раз ярче, чем когда-то луна, и этой странной, зеленовато-серой иллюминации хватало, чтобы различать неровности почвы.

— Остановка, — скомандовал Виктор Степанович через час пути. — Нужно перемерить шаг.

Он объяснил: из-за изменения гравитации длина шага у каждого изменилась по-разному. Тот, кто привык делать шаг в семьдесят сантиметров, теперь делал его на восемьдесят пять — нога уходила вперёд легче, и тормозить её было сложнее. В результате люди расходились в стороны, сбивались с направления. Они привязали к поясам верёвку с интервалами в три метра, чтобы держать строй.

— Ещё одна проблема, — добавил Градов, присаживаясь на камень. — Наши внутренние органы тоже стали легче. Сердцу проще качать кровь, но диафрагме — труднее, потому что лёгкие расширяются активнее, а мышцы не привыкли. Дышите глубже, но реже.

Он вытащил из кармана маленький стеклянный пузырёк с каплей ртути — самодельный уровень, который скрутил из остатков приборов. Положив его на плоский камень, он с удивлением заметил, что пузырёк отклонился от горизонта на целых два градуса, хотя камень выглядел ровным.

— Уровень не врёт, — сказал он, показывая Анне. — Горизонтальная плоскость, определённая как перпендикуляр к вектору силы тяжести, больше не совпадает с видимой горизонталью. Потому что вектор силы тяжести изменил направление локально. Мы идём по склону, которого раньше не было.

Девушка-туристка, которую звали Лена (она представилась только сейчас, когда страх немного отпустил), спросила:

— Это опасно?

— Не смертельно, — ответил Градов. — Но если мы построим убежище, ориентируясь по старому уровню, оно может рухнуть. Нужно заново калибровать всё.

Они двинулись дальше. Почва под ногами хрустела — не как обычная земля, а как спекшийся шлак. Там, где трещина прошла близко, породы оплавились от выделившегося тепла. Местами встречались выходы свежей магмы, уже застывшей, но ещё горячей — над ними дрожал воздух, и пахло серой.

На рассвете они вышли к тому, что осталось от небольшого посёлка. Домов пятнадцать, сложенных из бруса и кирпича, стояли в хаотичном наклоне — одни завалились на запад, другие на восток, в зависимости от того, как изменилась под ними опора. Ни одного целого стекла, ни одной прямой стены. Посреди улицы зияла глубокая трещина шириной в метр, из которой поднимался пар.

— Здесь есть люди? — спросил один из парней, Артём, высокий и плечистый, до катастрофы занимавшийся спортивным ориентированием.

— Проверим, — ответил Виктор Степанович, доставая из-за пояса топор.

Они обыскали три дома. В четвёртом, подвальном помещении, нашли двоих — пожилую женщину и её внука, мальчика лет десяти. Женщина плакала, мальчик сидел молча, обхватив колени. У них кончилась вода, и они пили техническую жидкость из бачка отопления, отчего у обоих болел живот. Анна, имевшая базовые медицинские навыки, промыла им желудки остатками чистой воды из фляги и уложила на принесённые одеяла.

— Не бросим, — коротко сказал Виктор Степанович. — Восьмерых нести тяжело, но девятерых — тоже. Вместе.

Градов тем временем обследовал посёлок на предмет полезных вещей. В одной из мастерских он нашёл бензиновый генератор — тяжёлую, допотопную модель, которая не боялась электромагнитных помех. Топлива в канистре было литра три. Запустить генератор не удалось — карбюратор забился, но запчасти можно было использовать для других целей. Он прихватил медный провод, несколько лампочек накаливания (не светодиодных, те могли выйти из строя из-за изменения вольт-амперной характеристики) и два старых амперметра.

— Зачем вам это, Михаил Петрович? — спросил Артём, помогая тащить находки.

— Чтобы измерять, — коротко ответил Градов. — Без измерений мы слепы.

Второй парень, Илья, молчаливый и сосредоточенный, обнаружил в сарае ржавый велосипед. Колёса были спущены, но рама и цепь уцелели. Он попытался накачать шины ручным насосом — и с удивлением обнаружил, что давление в шинах растёт быстрее обычного. Ещё одно проявление изменившейся физики: вязкость воздуха уменьшилась, и он легче проходил через клапан.

— Велосипед не нагрузишь, — заметил Градов. — Рама рассчитана на старую гравитацию. При резком торможении она может сломаться. Но для разведки сойдёт.

Они перекусили консервами, разогретыми на газовой горелке. Еда казалась менее солёной — то ли из-за того, что вкусовые рецепторы работали иначе, то ли из-за психологического состояния. Лена, девушка-туристка, вдруг заплакала, и Анна обняла её.

— Мы справимся, — тихо сказала Анна. — Главное — не останавливаться.

Через два часа, оставив пожилую женщину и мальчика отдыхать в наиболее сохранившемся доме (с ними остался Виктор Степанович, который уже не мог быстро идти из-за больных ног), группа из шести человек продолжила путь. Градов, Анна, Артём, Илья, Лена и присоединившийся к ним из соседнего дома мужчина по имени Фёдор — механик с автобазы, чудом уцелевший в обрушении гаража. Фёдор был коренаст, силён, и с первого взгляда оценил ситуацию как чисто инженерную задачу.

— Тяжести нет, — сказал он, поднимая обломок бетонной плиты, который раньше весил килограммов сорок, а теперь, по ощущениям, не больше тридцати пяти. — Трение тоже упало? Проверим.

Он достал из кармана кусок наждачной бумаги и деревянный брусок — тестеры, которые всегда носил с собой для оценки качества поверхностей. Проведя бруском по бумаге, он измерил усилие динамометром Градова.

— Коэффициент трения скольжения упал на шесть процентов, — сказал он. — Это не катастрофа, но колёса будут вести себя иначе. Тормозной путь увеличится даже при той же массе.

Градов записал и эти цифры. Блокнот заполнялся.

Около полудня, когда солнце стояло в зените и жгло невыносимо — пришлось накрывать головы куртками — они увидели вдалеке бетонные полосы авиационной базы. До неё оставалось километров десять, но местность стала опасной: сплошные трещины, некоторые шириной в несколько метров, некоторые заполнены водой (или чем-то, похожим на воду, но с маслянистой плёнкой). Артём, как самый выносливый, ходил в разведку и прокладывал маршрут.

— Трещины неглубокие, — доложил он. — Метров пять-шесть, на дне вода. Можно перепрыгнуть, если разбежаться. Но с грузом — не перепрыгнуть.

Илья, который в прошлой жизни был студентом-физиком (недоучившимся, но соображающим), предложил сделать импровизированные мостки из досок, найденных в развалинах. Доски были старые, но в условиях пониженной гравитации их несущая способность даже повысилась, потому что нагрузка уменьшилась. Они перетащили несколько досок длиной по четыре метра и перекинули через самые широкие трещины.

При переходе по одной такой доске Лена поскользнулась — подошвы кроссовок потеряли сцепление из-за изменившегося коэффициента трения. Анна успела схватить её за руку, оба упали на доску, но удержались. Доска прогнулась, но не сломалась.

— Осторожнее, — сказал Градов. — Двигайтесь медленно, центр тяжести теперь смещён из-за изменения гравитации. Наши тела не перестроились, мы наклоняемся не туда, куда надо.

Он начал было объяснять про вектор силы тяжести и его отклонение от вертикали, но махнул рукой — теория была сейчас не главным.

К вечеру они добрались до окраины авиабазы. Вокруг бетонной полосы всё было разрушено — взлётное поле пересекали глубокие рытвины, диспетчерская вышка рухнула, ангары стояли с проваленными крышами. Но один ангар, самый дальний, уцелел. Дверь была закрыта изнутри.

Артём постучал. Никто не ответил. Тогда Фёдор, механик, подошёл к запасному входу — маленькой двери сбоку — и попробовал ручку. Дверь поддалась. Внутри было темно, пахло керосином и машинным маслом.

— Есть кто? — громко спросил Градов.

Из темноты донёсся шорох, потом щёлкнул выключатель, но свет не зажёгся — электричества не было. Зажгли фонарик. Луч выхватил из темноты группу людей — человек двадцать, мужчины и женщины, в основном в лётных куртках и комбинезонах. Некоторые лежали на матрасах, некоторые сидели у стен. В центре стоял высокий, седой мужчина с жёстким лицом.

— Кто вы? — спросил он. Голос был усталым, но командным.

— Геофизик Градов, — представился Михаил Петрович. — Идём с обсерватории. Мы ищем убежище и способы… ну, способы не умереть.

Седой мужчина представился полковником в отставке, бывшим лётчиком, но имени не назвал — попросил звать просто «Командир». Он рассказал: на базе в момент катастрофы находилось около сорока человек — техсостав, пилоты, несколько гражданских специалистов. После раскола и ураганов осталось двадцать три. Топливо есть — два полных хранилища керосина. Самолёты — три транспортных лайнера и два истребителя — уцелели в ангарах. Но взлететь невозможно.

— Почему? — спросил Артём.

— Аэродинамика сломалась, — ответил один из пилотов, молодой парень с нашивками штурмана. — Мы пробовали запустить двигатели на земле. Тяга есть, но подъёмная сила крыла упала. Расчёты показывают, что для взлёта нужна скорость на тридцать процентов выше, чем раньше, а разбег — вдвое длиннее. У нас полоса повреждена, такого разбега нет.

— А вертикальный взлёт? — спросил Илья. — Вертикалка?

— Один самолёт с вертикальным взлётом был, но его разбило во время первого толчка. Не успели закатить в ангар.

Градов сел на ящик, расстелил на коленях блокнот.

— Атмосфера изменилась, — сказал он. — Плотность воздуха на уровне моря упала примерно на сорок процентов из-за того, что часть газов улетучилась в космос. Подъёмная сила крыла пропорциональна плотности. Чтобы получить ту же подъёмную силу, нужна большая скорость. Но вы можете взлететь не отсюда, а с более высокого места, где плотность воздуха ещё меньше?

— Это только ухудшит ситуацию, — возразил штурман. — Чем выше, тем плотность ниже.

— Не теперь, — покачал головой Градов. — Теперь вертикальный градиент плотности изменился. Из-за падения гравитации атмосфера сжимается слабее. На высоте двух тысяч метров плотность сейчас составляет не сорок процентов от уровня моря, а шестьдесят. Есть такое понятие — шкала высоты. Она увеличилась.

Пилоты переглянулись. Командир подошёл к схеме, нарисованной мелом на стене ангара.

— Если так, — сказал он медленно, — то в горах, где ещё остался разреженный, но более или менее стабильный воздушный слой, взлёт может быть возможен. Но у нас нет гор рядом. Ближайшие — те, откуда вы пришли. А туда тащить самолёты… нереально.

— Тогда лететь не на «Ковчеге», — сказал Градов. — Лететь на «Утёс». Через пропасть. Но для этого нужна не столько подъёмная сила, сколько скорость и траектория, позволяющая использовать гравитационные манёвры.

Фёдор-механик, молчавший до этого, поднял руку.