Бесплатный фрагмент - Две последние цифры

НАРМИНА МАМЕДЗАДЕ
ДВЕ
ПОСЛЕДНИЕ
ЦИФРЫ
Повесть

Есть в жизни происшествия, которые в минуту своего появления кажутся столь ничтожными, что мы едва удостаиваем их вниманием; и только много лет спустя, оглянувшись назад, с каким-то почти суеверным изумлением замечаем, что именно от них, а не от громких решений, торжественных обещаний или роковых признаний, началось всё то, что потом мы привыкли называть своей судьбой. Она не стучится в дверь среди грозы, не предупреждает предчувствием и не оставляет на небе никакого знака. Гораздо чаще она входит тихо, почти нелепо, под видом праздного интереса, случайного разговора, опоздания, неверно выбранной дороги; и, быть может, именно потому человек столь беззащитен перед нею: он ждёт беды в облике бури, а она приходит двумя переставленными цифрами.

Мне было двадцать семь лет. Стоял май — короткое бакинское время между весной и настоящей жарой. Жизнь шла своим чередом. Ничего плохого не происходило. Ничего особенного — тоже.

В тот вечер мне просто было скучно. Я взяла телефон, поменяла местами две последние цифры своего номера и отправила туда несколько строк Лермонтова. Мне было любопытно, существует ли вообще такой номер и кто мне ответит.

«Когда бы мог весь мир узнать,

что жизнь с надеждами, мечтами —

не что иное, как тетрадь

с давно известными стихами».

Через некоторое время телефон ожил. Мне ответили.

— Алло?

— Вы мне сообщение отправили.

Голос был мужской, незнакомый, спокойный. Я сделала вид, что удивилась, и, извинившись, сказала, что ошиблась. Мы обменялись ещё несколькими словами. Потом ещё. Не знаю теперь, кто первым нашёл причину продолжить разговор; возможно, он, возможно, я. Память сохранила следствие и уничтожила причину.

Так начались наши разговоры. Сначала редкие, почти случайные; потом всё более частые, более длинные, более необходимые. Мы переписывались, созванивались, говорили о пустяках и вещах серьёзных, и всё это происходило прежде, чем мы увидели друг друга. В этом была особая прелесть: мы познакомились не с лицами, а с голосами; не с одеждой, не с внешностью, не с привычным набором впечатлений, который человек обыкновенно составляет о другом, а с интонацией, паузой, смехом, раздражением, манерой задавать вопросы и молчать. Очень скоро я уже различала его настроение по первому слову.

В один из самых первых дней он спросил:

— А что ты любишь делать в свободное время?

Я ответила что-то незначительное. Он, после короткой паузы, сказал:

— А я люблю гулять с сыном.

Он сказал это нарочно — чтобы сразу дать понять, что женат. Но тогда я лишь усмехнулась про себя: «Мне-то какая разница? Как будто я собиралась заводить с ним какие-то отношения». Он был женат, я свободна, мы просто разговаривали по телефону. Какая между этими фактами могла быть драма?

Некоторое время спустя среди рабочего дня я получила сообщение: «Я у тебя на работе». Я смутилась. До сих пор он существовал в том безопасном и почти бесплотном пространстве, где человек может быть близок, оставаясь недосягаемым. И вот оказалось, что у голоса есть шаг, плечи, руки — и он в нескольких минутах от меня.

Я солгала: «Я уже ушла». На самом деле я была там. Мне захотелось сперва увидеть его самой — так, чтобы он меня не видел. Не знаю, что именно мной руководило: любопытство, осторожность или одно из тех мелких женских тщеславий, которые мы редко признаём даже перед собой. Я посмотрела на него издалека. Судьба редко сопровождает важнейшие встречи музыкой.

Позже мы встретились в кабинете. Я просто открыла дверь и вошла. Он стоял у дальнего окна, спиной ко мне, возле небольшой меловой доски. В кабинете было тихо, только за окном привычно шумела бакинская улица.

При моём появлении он не обернулся сразу. Я спокойно остановилась у двери, разглядывая его со спины. Не было никакого стука сердца или замирания дыхания. Передо мной стоял обычный мужчина. Текст в телефоне и голос в трубке наконец обрели физическую форму: определённый рост, разворот плеч, загар на руках.

В руке он сжимал кусочек белого мела. Он медленно провёл им по доске, оставляя короткую кривую линию, а затем тут же, не оборачиваясь, с силой стёр её подушечкой большого пальца. Чёрная поверхность доски уже была покрыта тонкими белыми разводами и меловой пылью. Он рисовал и стирал, рисовал и стирал — монотонно, механически, словно пытался спрятаться за этим бессмысленным занятием от моего взгляда.

Наконец он повернулся. Его пальцы были испачканы белым. Он посмотрел на меня — растерянно, немного даже смущённо. Было заметно, что он пытается сопоставить меня со своей невидимой телефонной собеседницей. Он словно замер под моим спокойным взглядом, не зная, куда деть руки и этот несчастный кусочек мела.

Он сделал короткий шаг вперёд и произнёс:

— Finita la commedia.

Фраза прозвучала слишком громко и неестественно для полупустого кабинета.

— Что это значит? — спросила я, удивлённая таким пафосным вступлением.

Он тут же смутился ещё больше, его плечи опустились, а на лице появилась виноватая улыбка. Он перебросил мел из руки в руку, бросил его на подставку доски и тихо, уже совершенно другим — тем самым знакомым, домашним голосом — ответил:

— Ну… мы наконец встретились.

Мы постояли так ещё несколько секунд, и вдруг оба поняли, что совершенно не знаем, о чём говорить дальше. Наступила скомканная тишина. Все те лёгкие, бесконечные разговоры, которые мы вели часами, исчезли. Мы превратились в двух незнакомцев, которые случайно столкнулись в залитом солнцем кабинете, и теперь мучительно придумывали, как вежливо попрощаться.

— Ну ладно, — тихо сказала я, нарушая эту неловкость. — Мне пора.

— Да, конечно, — он поспешно кивнул, пряча испачканные мелом руки за спину. — Созвонимся.

Я повернулась, открыла дверь и вышла в коридор.

Я успела дойти только до конца коридора, как телефон в руке коротко завибрировал. Сообщение от него. Я открыла его прямо на ходу, остановившись у окна: «А ты кроме меня ещё с кем-нибудь переписываешься?»

Я посмотрела на светящиеся буквы, и на губах сама собой появилась улыбка.