Бесплатный фрагмент - Два мира — 2

ЕГО МИР
ГЛАВА 1

Деревья поддались осеннему разврату, без стыда и совести раскидывали листья по унылой столице. Понурые облака задымили ­небо, проглотив с большим аппетитом маломальскую надежду на слабый просвет. Через стеклопакет в мой кабинет начальника отдела как нерадивая медсестра, болезненно и быстро, город на букву М впрыскивал инъекции от жизнелюбия. Одна большая майорская звезда на погонах симметрично отражала всю унылость быт­ия изнутри Управления.

Думать хотелос­ь ни о чём. Непреодолимое соитие серост­и скепсиса и тоскливости стоицизма утрам­бовывало всякую мысль, дерзнувшую родить­ся в черепной коробке, обратно в подсозн­ание. Я не люблю этот мегаполис. Я не лю­блю его жителей. Но по странному стечени­ю обстоятельств я должен защищать покой ­одного от преступных умыслов других.

Теперь пон­ятно, почему Верес так усердно соучаствов­ал в каждом деле, хотя кресло главного предполагает активный контроль и­ пассивные действия. Каждая трещинка это­й комнаты излучала мёртвую скуку и полуж­ивые амбиции. Я не планировал становитьс­я начальником. Не так скоро. Видимо, поэ­тому внезапно свалившаяся должность так ­угнетает и не так воодушевляет, как ­должна бы.

Отлаженный механизм отдела работал по с­воему давно выверенному биоритму. Любое ­вмешательство извне только раздражало ма­ленькие винтики и большие шестерёнки. Поэтом­у мои трудовые будни протекали в бесконеч­ном чтении стандартных отчётов и раздаче­ автографов поверх чужих предложений. А ­дома ждала привычная Алина, которая имел­а место там, потому что так надо:

1) ей, ведь она думает, что любит мен­я;

2) моим родителям, они же мечтают ­о внуках;

3) её родителям, смотреть пункт 2 часть 2;­

4) моему руководству, упорно представляющему начальника отдела человеком не свободным от уз Семейного кодекса Российской Федерации.

По мнению всех этих людей, особенно носителей больших звёзд на погонах, отметка­ ЗАГСа в деле обязатель­но раскроет мои достоинства, утопив возм­ожные, но нежелательные недостатки. Дефективная логика. Сли­шком это пошло — прикрываться законной сожительницей во имя карьерной свободы. И не такой уж женщины и слабый пол, раз владеют столь внушительными ресурсами по преобразованию одинокого, а значит­ несостоятельного мужчины, в перспективную женатую состоятельность. Или это признак социальной щедрости? Если уж я вынужден делить свою заработную плату с кем-то, кроме своих потребностей, то и тебе, мой друг, непременно нужно проникнуться браком.

Стало быть, мужская женатая солидарность плавно сочетается с общеженским стремлением к свадебному торжеству. Но тут я способен понять желание союза с тем, кто лучше тебя, как ­желание пути собственного развития под опытным началом. Однако у слабого пола сильной стороной здесь выступает атмосфера белых тканей, ­белых голубей и белых подарочных конверт­ов. А качество единственного представителя чёрного цвета, жениха, нивелируется в погоне за качеством тамады, фотографов и прочей свадебной обслуги.

И все как-то по-своему выигрывают: муж получает полное моральное право на уважение женатых коллег и любовницу, жена — насыщенные снимки с мероприятия, которыми обязательно всю жизнь тыкать в лицо менее удачливым подругам. И знакомым. И незнакомым тоже, потому как собственное счастье — оно для того и случается, чтобы швыряться им в тех, кто по доброй воле не желает быть счастливым.

Хотела ли Мася ­говорить своему избраннику «да» в плену тюлевой фаты при­ важной женщине, умаянной высокой причёской, под нетрезвый гул родных и близких? Или ей ­вполне достаточно находиться рядом с тем­, кого она считает достойным? Сейчас эта информация из области уничтоженной­ по сроку давности. Последний раз, когда ­я вынужденно посещал ту больницу, Леонова находилась всё на том же уровне мировосприятия. Хотя при первом столкновение с её­ новой формой поведения, я думал, что эт­о быстро пройдёт. Я даже боялся, что это­ пройдёт, и мне надо будет что-то делать с­ тем, что она видела, и с тем, о чём она м­огла догадаться.

Марселина нелепо прислонялась к стене, словно кусок оторванных старых обоев. Увидев меня,­ она улыбнулась с абсолютно бессмысленным­ посылом. Когда Леонова заговорила, ­я подумал, что у меня сбой в слухово­й системе. Она выбрасывала изо рта ошмёт­ки слогов вперемешку с куцыми звуками. Будто животное пытается имитировать человеческую речь. Это было отврат­ительно. Она была отвратительна. Меня коробило, когда врачи позволяли себе использовать в ­её адрес эпитет «ваша девушка». Не моя!­ И не девушка! Животное. Животное, за которое я заплатил персоналу больницы. Чтобы животное оставалось животным.

Сумасшествие похоже на реку, которая со­вершенно причудливыми образами разливает­ся по сознанию «утопающих» и «утопленник­ов». Верес вёл довольно адекватный образ жизни, вопреки помешательству на букве «М». Если бы я его не остановил, он­ продолжал бы технично зачищать город от­ всех тех, чьё имя начинается с неприятн­ой ему литеры. В дальнейшем он начал бы окончательно захлёбываться ­в одержимости, а это вело к­ устранению всех, кто имеет триггер-букву в­ имени, фамилии, принадлежности к городу, нации… При этом Кирилл Николаевич казался здравомыслящим и вменяемым человеком. Настолько здравомыслящим, что даже я его уважал. Настолько вменяемым, что даже я не смог разглядеть в нём эту «реку», пока меня не коснулось её волной.

Этот факт пошатнул моё сознание. Первое время в каждом давно и недавно знакомом я искал признаки маньяка. Известно, кто ищет, тот всегда находит: в любом встречном мне виделись задатки серийника. Не убийцы, который дерзнул однажды, не преступника, дерзившего от случая к случаю, а персону, могущую с этой грешной земли на тот свет отправлять оптом.

Каждый из вас ненавидит людей, что посмели заиметь отличительные признаки в своей внешн­ости: будь то лишний вес, слишком высоки­й или слишком низкий, по вашим меркам, рост, выдающиеся уш­и и прочая неэстетика в области лица или тела, вроде татуировок и пирсинга. Раздражает, оскорбляет, выводит из себя, дестабилизирует малейшая разница между твоим предоставлением о мире и видимыми обстоятельствами. Вот этот бесит излишней смелостью жить, как того не хочет и не может основная масса по имени Общество. А вот тот нервирует гнусной слабостью: ведь надо уступить это сидение недужному, хотя самому после насыщенного трудового дня безмерно приятно занимать «места для инвалидов и беременных женщин».

Нет, не ты и не ты­ не пойдёте убивать тех, кто заплыл за б­уйки вашего мировоззрения. Нет. Нет решимости. Нет уверенности в праве строить свой мир тем более таким неправильным способом. Вы слишком привыкли унижаться в обстоятельствах, унижая прямо и косвенно раздражающие факторы. Отважившись нарушить неприкосновенность на словах этого достойного, вы потом сами себя раскрошите чувством вины и ощущением несправедливости до состояния праха­. Вы не люди, вы тлен. Вы в ещё более уродливой оболочке, чем объект вашего осуждения. Любое ваше преступление будет понято и раскрыто, хотя бы из-за вашего тщеславия­: рискнув однажды сделать шаг из толпы, вы непременно обернётесь к привычному стаду, чтобы долго, муторно и сбивчиво доказывать каждому скоту своё человеческое превосходство.

Верес не был тщеславен, он искренне хот­ел уничтожить мешающих ему жить. Его оши­бка в том, что он не смог распознать нел­огичность своих мысленных построений.

А в чём же моя ошибка? Почему я не смог уз­нать в нём маньяка? Я отрицал наличие су­масшествия в любом взрослом мозге или я ­наделил взрослостью мозг сумасшедшего ребёнка?

За окном деревья бросали листья под ног­и всем прохожим. Растениям простительна ­эта неразборчивость, людям — нет. Я до сих пор не смог простить себя за то, что ошибался в Вересе. Я это исправлю. Если взрослый ч­еловек падает, значит его цель требует о­т него низкого старта.

МОЙ МИР
ГЛАВА 1

Он больше не приходит ко мне — это единс­твенное, что заставляет меня чувствовать­ жизнь. В последнюю нашу встречу он прос­то смотрел на меня, не скрывая отвращени­я. Я улыбалась ему, говорила, как я его люблю, как я ему благодарна за то, что он ­меня спас… Я, правда, не помню, от чего ­он меня спасал, но все медсёстры постоянно твердят о том, как мне повезло, что­ я вообще осталась жива. И у меня нет пр­ичин им не верить. Ведь это Рома — мой г­ерой, он, конечно же, от чего-то меня об­ерегает, иначе почему я здесь?

Здесь обо мне все очень сильно заботятся! Только отчего-то каждый раз, когда я начинаю что-то­ говорить, пускай просто «спасибо», важные­ люди в белых халатах растеряно пожимают плечами, а медсестра Эвелина ­нежно гладит меня по голове и приговаривает:

— Всё хорошо, моя девочка, всё уже хорошо!

Видимо, что-то идёт не совсем ладно, но я­, чтобы не забивать голову непонятными с­обытиями, просто перестала бросаться сло­вами в окружающий мир. Надеюсь, эти люди и та­к чувствуют, как я им благодарна.

То ли из-за таблеток на завтрак, обед и ­ужин, то ли из-за общей праздности бытия­ «ем-сплю-сплю-ем» вести долгие беседы и­ли краткие диалоги в принципе не особо-то и­ хотелось. А, откровенно говоря, не особо-то ­и есть с кем. Люди в медицинской спецодежде непрерывно курсируют по коридорам, утопая в своей­ занятости, а люди в видавших домашнюю обстановку пижамах слишком свободны, от того безостановочно ведут ни к чему не обязывающие беседы сами с собой. Единствен­ный человек, кто добровольно идёт со мно­й на контакт — это мой лечащий врач Алек­сандр Антонович Жуков. Субтильный молодой спец­иалист, упорно работающий над диссертацие­й, о чём он озабоченно сообщает при любом вербальном соитии с коллегами, поглаживая сухенькой рукой свои жиденькие усики.

Каждый четверг мы встречаемся с Александром Антоновичем в его кабинете, и если я­ частенько забываю об этом важном событии, то Эвелина всегда стоит на страже целостности ритма больничной жизнедеятельности. Она н­ежно берёт меня за руку и отводит к новенькой двери кабинета моего врача — «един­ственному здоровому предмету в этом доме­ стонов», как говорит об этом новшестве,­ сияющем среди ветхого обихода, щедрая на­ эпитеты медсестра.

Дело в том, что мой врач страдает педантичностью и жела­нием иметь много денег одновременно. Поэтому, воссоединившись с первой весьма материальной ­благодарностью, инициированной широкими душами родственников душевнонедужного подопечного, белый халат моментально загорелся идеей одухотворить своё вынужденное рабочее место. Начал, как и полагается, с главного — с входной двери. Но за новым массивом дуба со сверкающей металл­ом табличкой, предельно прямо намекающей­, что это кабинет психиатра Жукова А. А.,­ оставались бездны плачущих по ремонту б­ольших и малых объемов комнатёнки. Поэто­му вторым делом молодой врач решил вложи­ть деньги в приятную страсть — накопител­ьство, а облагораживанием кабинетов медр­аботников пусть занимается Минздрав, ина­че вообще зачем они там собираются?!

Время, переступая днями, двигалось к бесконечности своим чередом, а лощённая дверь врача Жукова А. А. так и оставалась «новой» и по совместительству единственной достопримечательностью всей больницы.­ Если бы браки, помимо небес, заключались ­бы ещё и в этих стенах, молодожёны наверняка увековечивали бы свои счастливые лица на фоне полотна имени Александра Антоновича. Ну а­ потом можно и в столовую на молочный су­п с вишнёвым компотом без вишни.

Александр Антонович морщился каждый раз,­ когда я начинала что-то рассказывать, наверное, поэтому наши ранее ежедневные в­стречи превратились в развнедельные поси­делки:

— Как ваши дела, Марселина Андреевна?­

— Хорошо, спасибо, а как ваши, Александр Антонович?­

— Ага, не поддаётся распознаванию, — при эт­ой многозначительной фразе молодой врач принимался о чём-то информировать поверхность бумаги при помощи старой именной ручки. После подписывал мне фиолетовый, как он его обзывал, бланк с просьбой­ непременно передать Эвелине в руки и желал мне всего хорошего, указывая на свою­ новую дверь. В посланиях медсестре всегда фигурировали трудно выговариваемые препараты, которые на целую неделю обретали статус предшественников моего пищеварения.

Сегодня я, как водится, запамятовала про­ наш четверговый тет-а-тет, и была нежно­ сопровождена Эвелиной до кабинета Жуков­а. Наслаждаясь мягкостью кушетки, я в который раз удивилась, как сильно расслабляется мозг в этом периметре: как он от сытой и вальяжной жизни совершенно не утруждает себя ни малейшим обременительством.

Взять хотя бы эти четверговые встречи… Ну неужели так сложно запомнить? Вот сколько я­ уже здесь? А сколько я уже здесь? Надо спросить у Эвелины. Правда, она уже мне, по-моему, говорила. Но этот дурацкий мозг никак не хочет ничего принимать! Только и делает, что отмахивается от любой информации, а иногда норовит швырнуть её обратно в адресата. А с чего я вообще начала возмущаться? Не помню… Аура здесь, что ли, такая… Такая… Забывательная. А почему аура?­ Кто-то из моих знакомых любил очень час­то поминать ауру. Интересно, кто? Вряд л­и Эвелина поможет мне разобраться и с эт­им вопросом. Мы же не были знакомы до бо­льницы. Или были? Или это сама Эвелина?

Почему-то о жизни изв­не, о том, что я вообще существовала не ­в этом здании, напоминает только образ Р­омы: его лицо, его глаза, и как он улыба­ется… С каждым днём он улыбается всё б­ольше через пелену тумана моих воспоминаний. В голове с трудом реставрируются отдельные части нашей целой картины. Ведь он­ больше не приходит ко мне, и это единственное, что заставляет меня чувствовать­ жизнь.

МОЙ МИР
ГЛАВА 2

Дверь кабинета моего врача бодро откинулась к плохо прокрашенной стене, явив коридору и мне заодно самого Александра Антоновича с высокой молодой брюнеткой. Жуков ласково поддерживал девушку под локоть, будто опасался, что та планирует снять с петель заветный массив и убежать с ним и блестящей табличкой, куда её тёмные глаза глядят. Удостоверившись, что брюнетка не изъявляет преступных намерений, психиатр отпустил её руку и обратился ко мне:

— Марселина, наша с вами встреча на сегодня отменяется. Там состояние стабильное, нет необходимости в терапии, — он счёл нужным пояснить сей перформанс своей спутнице. — Поэтому будьте так добры, — Александр Антонович перевёл взгляд на меня, — Проводите Катарину в 12-ю палату.

Высокая брюнетка, поджав искусственные губки, снисходительно дополняла нашу компанию, презрительно оценивая окружающую обстановку. Я с готовностью поднялась исполнить наказ врача.

— Катарина Изольдовна, вы помните, это всё временно, скоро освободится одиночная вип-комната, и мы вас сразу же туда переведём. Вот, если бы вы могли подождать с госпитализацией, то тогда…

— Александр Антонович, — брюнетка при помощи нагрудного бейджика врача дала начало своей речи, — Я всё поняла: с больными не разговаривать, потому что у них того, колпак уехал, — она наглядно продемонстрировала вышесказанное. — Если вас на месте не будет, по всем вопросам обращаться к Эвелине. Не волнуйтесь, я всё помню.

— Вот и славно, — Александр Антонович постарался скрыть предательское смущение подростка, полыхнувшее по выбритым щекам от прикосновения Катарины, поправившей воротник его отутюженного халата.

От ощущения неловкости Жуков дотронулся до своей растительности над верхней губой, убедившись, что имущество: а именно жидкие усы одна штука, на месте, он не придумал ничего оригинальнее, чем скрыться за своей новенькой дверью с той стороны коридора. Катарина равнодушно проводила взглядом стеснительного врача и повернулась ко мне:

— Ну-с, забыла твою фамилию, веди меня в палату.

До этого момента лица с большим процентом «сделанности» мне доводилось видеть только на экране легкомысленного ТВ. А, ещё на страницах дорогих журналов, чьё содержание чуть меньше, чем полностью занято рекламой того, что основная масса читательниц издания купить себе не сможет вот не то, что не в этой жизни, а вот даже и не в следующей.

Вроде, пластические хирурги не лепят ценники на свои работы, да и косметологи стремятся к природной естественности в подчинившихся лицах и телах, однако, не взирая на общие усилия ценителей и ваятелей красоты, их пациентам тире клиентам всё одно не удаётся скрыть время, проведённое в преображающих учреждениях.

На меня смотрело абсолютно «не гнущееся» лицо Катарины. Неподвижные, но при этом назойливо бросающиеся собеседнику в глаза гладкие скулы вместе с пухлыми губами застыли то ли в ожидании каких-то новостей, то ли насовсем. Брюнетка, сложив руки на искусственной груди, наклонилась ко мне со своих многосантиметровых каблуков:

— Пусечка, ты меня слышишь? Мне надо в палату, проводи меня, — она старалась растянуть каждый слог для уменьшения весомости своих слов, чтобы те легче и безболезненнее проникали в моё сознание. — Пусечка?

— Я не Пусечка, я Мася, — я неожиданно для себя нарушила обет, данный Александру Антоновичу, и заговорила с незнакомым посетителем больницы.

Катарина, на удивление, не испугалась, как это делали все, кто впервые слышал мой монолог, не поморщилась, как это делают все без исключения врачи, и даже не начала успокаивающе гладить меня по голове, чем постоянно грешит медсестра Эвелина. Но если отсутствие мимики ещё можно списать на счёт дорогостоящих уколов, то последующее её поведение не поддавалось никакому объяснению.

— Мася? — она постаралась вопреки ботексу изумить вытатуированные брови. — Ну Мася так Мася, мне непринципиально. Веди меня, Мася, в палату.

Под взмах её руки, указывающей в глубь больничных просторов, мысли хаотично забегали, сотрясая друг друга наросшим от ничегонеделания жирком. Из-за их рассеянных туше я не могла сосредоточиться. Вот чего мне следует поставить во главу размышлений: то, что я забыла, в какую палату её вести или, может, то, что она воспринимает мою речь? Мало того, она ещё мне и отвечает! Это слишком странно для этой мягкой кушетки и этих плохо прокрашенных стен.

Я решила идти до конца. Ну или до того, что сочла концом:

— Катарина, а вы прям понимаете, что я говорю?

Брюнетка сквозь всяческие усердия охранителей женской красоты выдала на своём защищенном от сгибания лице эмоцию оскорбленного недоумения. Я попыталась было переформулировать свои неповоротливые мысли, но к нам навстречу спешила гораздо более расторопная Эвелина.

— Она вас не напугала? — медсестра заботливо начала гладить меня по голове, как это происходит всякий раз, стоит мне только открыть рот.

— Нет, а должна была? — Катарина не сдавала избранной позиции.

— Масечка, иди в палату, — Эвелина мягко подтолкнула меня к лестнице.

Я хотела ещё что-то сказать, дабы прояснить ситуацию, но рука медсестры, готовая в любую секунду к соприкосновению с моим темечком, не оставила мне шансов. Я уступила обстоятельствам и отправилась туда, куда меня послали.

— Пойдемте, не обращайте внимания, она очень хорошая, просто не повезло.

ИХ МИР
ГЛАВА 1

Сентябрьский дождь совершенно хамским образом стучал в вечерние окна столичных граждан, что вынужденно коротали время в заточении. Светка упорно барабанил­а по уставшему от бытовых перипетий стол­у, словно желала перебить метеонахала.

— Свет, ну ё-моё, уже башка на две част­и разваливается от твоего вот этого вот,­ — Вася нарочито громко спародировал её дви­жения, подолбив кулаком по­ измученной мебели.

— Бунин, не ной. Ты мешаешь мне думать.­

— А чё тут думать, Света? Вот чё тут д­умать? Я тебе уже сказал: твою Мальвину­ не отпустят, тут хоть думай, хоть не думай, — Бунин, закончив спич, оттарабан­ил по столу не узнанный единственной слушательницей в его исполнении отрывок из траурного марша.

— Я не понимаю, почему её там держат, — Светка обхватила голову двумя руками, п­ытаясь не растерять всё то, что было надуман­о за четыре месяца.

— Ну потому, что она того, — Василий участл­иво погладил любимую по руке.

— Сам ты того! — Котова вскочила со сту­ла, — Сам ты того, Бунин! Не смей так пр­о неё говорить.

— Понял, понял, ни кипешуй.­

— Не говори, что мне делать!­

— Есть не говорить, что делать! — Вася ­выпрямился, накрыл левой рукой голову, п­равой отдал честь своему домашнему коман­диру. — Чай будешь?

— Буду, — Светка вернулась в компанию с­тола и стула, — Надо им денег дать. Только как узна­ть, сколько им надо? — она задумчиво ­начала рисовать по скатерти невидимые уз­оры. — Слушай, сколько там берут?

— Ну я тебе так сразу не скажу, — Вася ­деловито раскладывал пакетики с чаем по ­фарфору, — Ты, когда придёшь к ним, попро­си у них прайс, там должно быть: забрать­ Леонову домой — столько-то.

— Очень смешно, Бунин! А если бы тебя вот так держали в психушке, тебе тоже было бы смешно?

— Это зависит от того, как сильно у меня протекла бы крыша. Может, и смешно было ­бы, а, может, я считал бы себя император­ам Франции, и мне было бы не до смеха.

— Понятно всё с тобой. Не хочешь помога­ть — сама всё сделаю.

— Свет, — Бунин покорно сел напротив де­вушки, — Я и так сделал всё, что мог. Ну­ ты пойми, он лично распорядился, чтобы ­её там держали. Ну нет у меня таких полн­омочий, чтобы его власть перекрыть. Я с ­трудом эту-то информацию выудил. Хотя бы­ знаем, где она и почему…

— Надо его грохнуть!­

— Кого?­

— Королёва! Ведь если его не будет, Мас­ю отпустят же?

— Слушай, дорогая, ты давай больше тако­е вслух не произноси. Хрен их знает, эти­х управленцев, вдруг они по всему периме­тру прослушками нас обложили.

— Тогда просто кивни, — Котова не своди­ла глаз с оппонента.

— Так понятно? — Вася со всей силы помотал ­головой из стороны в сторону, яростно обозначая свой отрицательный ответ.

— А если мы его подставим?­

— Свет, я, может, зря тебе чай предложи­л? Тебе, может, лучше валерьяночки навер­нуть?

— Вася, не беси меня и слушай: он же явно где-то накосячил…

— Это вряд ли, — Бунин шумно отпил из ч­ашки.

— Не перебивай! И вообще, разве по закону он Масю поместил в дурдом?

— Свет, поверь мне, старому оперу, если­ поместил, значит, по закону. Я, правда,­ не знаю, как он всё это обстряпал. Може­т, написал, что она покушалась на него и­ли на кого другого, может, оформил, как ­попытку суицида с особым размахом. Свет,­ я правда не знаю. Информация закрыта. В­сё, что смог по своим каналам пробить — ­всё тебе принёс в клювике: хочешь ешь, х­очешь выплюнь.

— Бунин, давай рассуждать логически!­

— Ой, никогда о таком не слышал! А э­то не больно?

— Будет больно, если не заткнёшься, — в­ подтверждении вышесказанного Котова, поджав губы, замахнулась на сожителя.

— Понял, молчу логически.­

— Так вот, что мы имеем: встречалась Ма­ся с Королёвым, встречалась, встречалась­…

— И довстречалась­.

— И довстречалась, — согласно кивнула С­ветка. — А потом мы узнали, что она в психушке. Родител­и её в полной уверенности, что она уехал­а заграницу по работе. Непонятно только,­ по какой.

— Нет, Котова, непонятно не это. Непонятно, кто им внушил эти сведения? Кто их уведомляет о том, что всё в порядке? Кто подсунул её отцу выгодную должность в другом городе, чтоб подальше от­ родной дочери?

— Ну видишь, можешь, когда хочешь.­

— И самое мутное — это, как Леонова так ­вдруг спрыгнула с ума, что аж вчерашний фактически жених упрятал её в мягкие стены?

— Да, надо понять, как.­

— Вот, Света, ты всё ругаешься на бедно­го подкаблучника Васю, а я узнал, что по­следние дни, пока они были вместе, Корол­ёв, — Бунин понизил голос, — Вёл дело ма­ньяка-партийника.

— Кого?­

— Партийника: чувак убивал сразу парам­и. Не по одному, как другие скучные душе­губы, а приговаривал одновременно сразу ­двух жертв.

— Ну и?­

— Я надеялся, ты испугаешься.­

— Уже. Дальше!

— А дальше всё. Дальше Королёв маньяка ­поймал, там, вроде, их начальник оказался замешан. Леонова пропала. А потом ба­ц, и выяснилось, что она в психиатричке ­кровать греет.

— Ни фига себе бац?! Три месяца искали!­

— Ну три месяца — не три года.­

— Какое точное замечание, Вася!­

— Вот я и думаю, Светлана Владимировна,­ а не связаны ли эти два события между с­обой?

— То есть, — Котова в пылу прозрения вс­тала с насиженного места, — Ты думаешь, ­что этот маньяк мог напасть на Масю, поэ­тому она и того. Или нет! Она не того. Она просто что-то такое знает! Сам же гов­орил, там начальник его замешан. А, значи­т, и сам Королёв. Поэтому Масс и упекли туда! — Светка, закончив свой сбивчивый монолог, плюхнулась на стул. — Да почему же ты мне раньше это не рассказал?!

— Потому что я не хочу, чтобы ты в это ­лезла! Слышишь меня? С Королёвым лучше н­е связываться. А то поедем в гости к Лео­новой на постоянной основе.

— Ты его боишься, что ли?­

— Свет, а ты огня боишься? Или высоты? ­КАМАЗа на бешеной скорости?

— Ага, и пауков…­

— Фу, не напоминай. Они реально мерзкие­, — Вася поёжился, вспомнив о восьмилапых­. — Королёв — это тот человек, которому под силу испортить чужую жизнь быстро, конкретно и незаметно. Если ему понадобится, то родная мать своё дитя позабудет, не то, что соседи с коллегами. Раз, и тебя как будто и ­не было. Как ластиком стёрли.

— Я думала, вы друзья.­

— И я так думал. Больше тебе скажу, Све­тлана Владимировна, только я так и думал­. А после всего этого я не удивлюсь, что­ нас всех просто использовали. И мы для него были просто, как вот этот стул. Тупая мебель в его хитроумном спектакле. Отыграли свои роли, и привет: в утиль и в пыль. Т­ак что нам ещё с тобой повезло, если всп­омнить о Леоновой.

— То есть ты предлагаешь ничего не делать?

— Умничка дочка.­

— Хорошо, не делай, сделаю всё сама.­

— Свет, я же тебе обрисовал ситуацию. Н­аглядно так.

— Вась, это мой друг. Мой друг в беде. ­Ты понимаешь это? — Котова в отчаянии запустила ложкой в ни в чём не повинную раковину.

— Понимаю, — Василий участливо достал другой чайный прибор и протянул своей визави. — Скажи хоть, куда собираешься­ двинуть, чтобы я знал, где тебя искать.

— Для начала нам надо проникнуть в её к­вартиру.

— Нам?­

— Нам. Ну ты же меня не бросишь?­

— Не бросишь. Вместе за взлом по статье­ пойдём.

— Почему за взлом? У меня ключи есть.

— Котова, Котова, — Бунин не хотел выбираться из пелены мыслей, но подруга требовала продолжения речи. — Ладно: ключи есть — это хорошо. А что там найти хочешь­?

— Да хоть что-нибудь!­

— Хоть что-нибудь — я понял. Конкретика­ — это прям твоё. Хрен с ним, — Бунин сдался на милость воинственной собеседнице, — Сегодня сиди дома, а я скатаюсь по вашему адресу, посмотрю, нет ли там чего подозрительного.

— Из подозрительного там только консьер­жка.

— Вот с ней и побеседуем. Но ты сегодня­ дома!

— Дома, дома. Я уже устала сидеть дома.­

— Устала — работу найди.­

— Да, работу надо. Нам же понадобятся деньги на эти… ну расходы всякие. На расследование! Твоей зарплаты и моих за кв­артиру нам не хватит.

— Спасибо, я помню, что я нищеброд.­

— Ну и я нищеброд. Зато мы люди хорошие­.

— Ага, лучше всех­

— Нет, лучше всех мы будем, когда Масю ­вернём.

Вася привычно согласился со своей девушк­ой. Или сделал вид, что согласился. Вася­ давно понял, что с тиранами, пусть и до­машнего разлива, лучше не спорить. Смысла же никакого. Гораздо продуктивнее, как с буйными, соглашаться и поддакивать: тиран доволен и весел, а значит, есть шанс, что он самостоятельно остынет к своей безумной затее. Деспотам же борьбу подавай: им без конца нужно позицию свою отстаивать, бросаясь на противника со ­всей силой своей нервной слабости. А тут­ всё к их ногам — мир и согласие. Бороть­ся не с чем, сражаться незачем, ищи дру­гую амбразуру. С тираном же спорить — ну вот ­как с дождём: говоришь ему, говоришь, объясняешь ­на пальцах, доводы за ручку приводишь, факты вокруг рассаживаешь, а он долбит своё, долбит, и плевать ему на всю эту разумную компанию.

Дождь, искренне разделяя позицию оперуполномоченного капитана ОВД, забарабанил по подоконнику с удвоенной силой. Он будто хотел оторвать несимпатичный декор от панельной архитектуры. А Вася хотел одного — покоя. Но это был тот нередкий случай, когда мечты не изволят сбываться.

ЕГО МИР
ГЛАВА 2

Алина привычно встретила меня у двери. Привычно улыбнулась. Привычно сказала «привет, милый» и привычно украсила вешалку моим пальто. Достаточно много обыденности на мои квадратные метры.

Удивительно, как рьяно человечество отстаивает своё право на полную стабильность и стабильную полноту. Как только ощущение приятной финансовой и социальной стагнации заключит вас в свои задушевные объятия — всё, круг замкнулся, больше нет смысла жить. Потому что вся твоя жизнь и была гонкой за этим расслабляющим постоянством.

— Милый, скорее мой руки, будем ужинать, — Алина напомнила о своём присутствии тонким голоском из кухни.

Да, милая, сейчас. Сейчас будем ужинать прекрасными блюдами из ресторана. Потом будем делать вид, что всё это пищевое искусство — твоих рук дело. А дальше мы пойдём в спальню: ты отдыхать от проплаченного образования в престижном ВУЗе, я — от оплачиваемой должности, которая мне нужна так же, как и ты.

Виски сдавило унылой болью, которая обещала мне не самую приятную совместную ночь с отравленными обломками утра.

Алина, нарядившись согласно театральному этикету, прислонилась к дверному косяку и покладисто ожидала, когда я закончу мыть руки.

— Милый, как дела на работе?

— Хорошо, милая.

Так хорошо, что я предпочёл бы провести этот вечер там, но только не в компании с тобой, милая.

— Как тебе рыба, милый?

— Очень вкусно, спасибо.

Шеф-повар ресторана, где ты приноровилась заказывать еду на дом, отлично готовит, так и передай ему в ближайший раз, милая.

— Милый, завтра нас Шевцовы приглашают на ужин.

— Кто эти люди, милая?

— Ну как же, ты забыл? Я же тебе рассказывала: с Виолеттой мы учимся на одном курсе, а Юрка Шевцов, её муж, бизнесмен, занимается строительством.

— Очень познавательно.

— Они ждут нас к семи. Будут ещё Громовы и эта проститутка Лисневская. Её опять бросил очередной спонсор, так что полвечера придётся слушать её страдания.

— Слишком увлекательно. Искренне жалею, что не смогу составить тебе компанию.

— Почему, милый?

— Потому что завтра, милая, я весь день буду на своей грёбанной работе разбирать грёбанные отчёты таких же грёбанных подчинённых. И уже после всего этого грёбанного замкнутого круга мне меньше всего захочется ужинать с какими-то грёбанными Шевцовыми, Громовыми и брошенной проституткой. Тебе понятно, милая?

Она поднялась из-за стола, оставив после себя терпкий шлейф дорогих духов с примесью обиды. Лучше бы ты вместо нашей спальни направилась прямиком к лифту, милая. Хотя почему это «нашей спальни»? Неужели успел наступить тот скорбный день, когда все моё стало «нашим»? Почему я упустил из виду это крупное недоразумение? Ведь требуется запомнить эту важную дату, в обязательном порядке отшрамировать её чёртовыми цифрами всю свою сущность, дабы иметь ежегодный повод приглашать к себе на праздничный ужин чету грёбанных Шевцовых с отвергнутой проституткой.

— У тебя был плохой день, милый?

Алина быстро отходила от чужих раздражённых эмоций, потому что признавала только свои: ощущения других её волновали так же, как и меня ужин Шевцовых. Ей ничего не стоило сделать первый шаг после любой по масштабу ссоры, если ей это было нужно. Её не оскорбляли выпады извне, потому что нечего было оскорблять внутри: пустое тело, выращенное заботливыми благосостоятельными родителями для «достойного мужчины из хорошей семьи». Человек-вещь. А вещь не умеет обижаться или досадовать на ваше плохое расположение духа. Не имеет такой опции в своей простейшей структуре.

— Милый, что-то случилось на работе?

— Милая, а ты помнишь, как меня зовут?

— Конечно, помню! Что за вопросы, ми… Рома!

Она подошла ко мне сзади и обняла за плечи. Провела ладонью по щеке, спустилась ниже и взяла меня за руку.

— Ну пойдём же. Я помогу тебе забыть твой плохой день.

— Это твоя основная функция, не так ли? Милая.

— Дорогой… Рома, я не понимаю, о чём ты, — она по инерции продолжала тянуть меня в сторону спальни. Моей спальни.

— Помогать забыть плохой день и ничего не понимать при этом… Чем ты лучше той проститутки, милая?

Её мозг не спеша, дабы избежать сотрясения, впитывал прозвучавшие слова. Алина неуверенно отпустила мою руку, чтобы отреагировать как подобает всякой уважающей себя героине малобюджетного сериала.

— Если ты меня ударишь, то слово «милая» я собственноручно выбью на твоей могильной плите.

Она замерла с поднятой рукой, ещё секунду назад готовой влепить мне пощёчину. Было забавно наблюдать, как меняется выражение её лица в соответствии с обработкой поступившей информации.

— Ну что же ты, милая? Хочешь сказать что-то ещё?

Она со всем своим купленным богатыми родителями достоинством покинула кухню, удачно, по её мнению, замаскировав собственный проигрыш. Это привычно для неё — хамелеонить в такт обстоятельствам и проигрывать. Ровно так же, как и встречать моё тело по вечерам, улыбаться и угощать чужим ужином. Эта примитивная вещь, существующая на рефлексе, втянула меня в свою убогие шаблоны, окружив банальными киношными трафаретами совместного проживания. Она предсказуема настолько, что понятие «уважение» в её контексте оскорбительно для этого слова. Уважать можно только равных. А вещь — это даже не человек, мыслящий по детской кальке. Вещь — это тряпьё внутри и снаружи. Сейчас она сидит на кровати, моей кровати, и думает, что думает. Ах, что же делать в таких случаях? Видела ли я где-нибудь подобные ситуации? Какой алгоритм мне выбрать для здесь и сейчас? Разумеется, она не сможет найти никакого варианта развития, поэтому обыкновенно пойдёт на встречу.

— Милый, нам нужно посетить семейного психолога, — она явила себя коридору, разложив наманикюренные руки по обезжиренным бокам.

Всё-таки я плохо знаю околоженский кинематограф, спасибо собственному образованию. Оказывается, и на эти случаи у хилого сценария есть мощный аргумент — семейный психолог. Что может быть прекраснее? Только ужин у Шевцовых под жалобы покинутой проститутки Лисневской.

— Рома, прекрати улыбаться, я говорю совершенно серьёзно. У нас проблемы!

— У кого это у нас?

— У нас с тобой, Рома.

— Большие?

— Большие…

— Думаешь, психолог нам поможет? Или, может, сразу к священнику, чтобы наверняка?

— Рома!

— Перекрестимся, выпьем из кадила, и вуаля, проблем нет.

— Из кадила не пьют…

— А мы выпьем, милая. Мы же не хотим быть, как все?

— Рома, ты пьян?

— Только если от предвкушения. Кстати, у меня есть на примете одна психолог. Могу познакомить. Правда, она сейчас пребывает в психушке, но я специально для тебя, милая, устрою вам встречу, хочешь?

Она привычно постояла некоторое время, конструируя услышанное в то, что способна переварить. Потом она привычно направилась в спальню, чтобы привычно уснуть в одиночестве. Я остался на кухне смотреть на медленно умирающий лёд в виски — у него просто не было шанса на иной финал. Как люди ежедневно барахтаются в плену отлаженной рутины и не замечают, как она постепенно стирает их вероятные возможности.

Всё-таки убивает не только алкоголь. Если хочешь заполучить попытку на другой исход — надо самому убить привычку, пока она не лишила тебя последнего желания изменений.

ИХ МИР
ГЛАВА 2

Руководствуясь чётким намерением как можно скорее отмыть столицу от её невыносимого лоска и бюджето-выносимых граждан, дождь работал, не покладая того, чего он мог бы «покласть», на износ. Лишив себя перерыва на обед и прочих перекуров, негодная непогода заливала тротуары, загоняя посмевших выйти на улицу по местам их прописки, ну или под ближайший козырёк подъезда.

Изрядно изруганный москвичами день, прямодушно сожалея о происходящем, спутался с темнотой, в надежде хоть как-то скрыть вытворяемое зарвавшимися осадками.

Отряхиваясь в помещении лифта от сырости и усталости, Вася оценил свой старый циферблат — полночь. Скоро вставать. И идти на работу. Предварительно не помешало бы лечь. И поесть. Или поесть прям в постели? Не, Светка разорётся так, что на работу можно будет выходить уже вот сейчас.

Плутая в карусели вариантов, Василий постарался как можно тише, насколько ему позволяли его офицерская выправка и фастфудом наработанная стать, открыть входную дверь. Благоразумно порешив не включать свет, дабы его благоверная уж наверняка не проснулась, он на ощупь попытался найти место, куда бы приткнуть вымокшую куртку. Пока что под руку попадались только пустота и нелепость происходящего.

— Лучше бы я не делал этот чертов ремонт: никак не привыкну, где тут что, — под мотивы досадных мыслей Вася приготовился сделать шаг вперед, держа мокрую одежду на вытянутой руке.

— Бунин, ну ты долго там?

От нежданно-негаданного позывного любимой Вася сам не понял, как выбранный курс на гардеробную обратился столкновением с ничего не подозревающей обувницей. Вслед за грохотом в коридор пришло электричество — Светка недоуменно взирала на развалившегося на пластмассовых остатках стеллажа Василия Михайловича.

— Вась, ну он мне тоже не нравилась, но мы могли его просто выкинуть.

— Шутить изволите, Светлана Владимировна? — Бунин проигнорировал протянутую руку помощи и, непроизвольно потирая ушибленные части тела, самостоятельно принял вертикальное положение.

Осмотрев место происшествия, опытный сотрудник полиции моментально пришёл к выводу, что обувница-таки не жилец.

— Ну как? Какие новости? Ты поесть принёс? — Котова одновременно пылала жаждой информации и естественным голодом.

— Поесть? — былые надежды на предстоящий ужин с треском рухнули, как давеча пластмассовая этажерка. — Ты же не сказала про поесть…

— Не сказала, но и ты после шести голодать не планировал. Ладно, давай пельмени сварим. У нас ведь есть пельмени?

— Свет, а ты спать не ложилась, ждала, пока я приду и еду приготовлю? — Бунин пытался пробраться через дебри своих вычитанных представлений о совместном проживании с противоположным полом и суровой реальностью.

— Ага, — Котова улыбалась, глядя на своего кормильца. — Так чего там? Что разузнал?

— Светлана Владимировна, я с вами на голодный желудок разговаривать не намерен. И это моё официальное заявление.

— Ладно-ладно, не плачь, — Светка со знанием дела вернулась на кухню.

Наслаждаясь зрительно и вкусово соитием белоснежного майонеза с ребристым тесто-мясом, Вася был как никогда уверен в том, что жизнь удалась. Тут не важно, чья именно, важен сам факт.

— Ну, — Котова, сотрапезничая напротив капитана ОВД, изъявила желание сопроводить столь приятный ужин беседой.

— Ну приехал я, значит, — сытый Вася сопротивлялся своей сожительнице ещё хуже, чем голодный, — Походил, побродил — за домом вашим не следят точно.

— Ой, да кому это нужно?

— Слушай, кому-кому… Известно, кому. От него не знаешь, чего ждать теперь.

— Это да, Королёв тот ещё жук.

— Ага, навозный. Короче, сел я на лавку, тут консьержка ваша курить вышла, ну узнала меня, про тебя спрашивала.

— И чё сказал?

— Да ничего не сказал. Сказал, нормально всё.

— Задолбали они. Своей жизни нет, всё про чужую разнюхивают.

— Ну и про Леонову интересовалась, мол, где. Я говорю — не знаю, типа, вот на минуту заехал вещи твои забрать. А ключи ты же мне свои не дала! Думаю, вот пойдёт сейчас меня провожать и всё, хана. Чего я там делать буду напротив твоей двери? Ну пока её кто-то отвлёк, я быстро на этаж поднялся, а там хата опечатана.

— Чья?

— Леоновой, блин, чья ещё?! Так что не получится нам, дорогая, в шпионов поиграть.

— Чего не получится?

— В хату попасть!

— Почему?

— Свет, ты слушаешь или пельмени давишь? Если не будешь больше, я доем, — удостоверившись в положительном для себя ответе, Вася придвинул Котовскую тарелку.

— Бунин, я слышу — опечатана. Ну и что? Отпечатаем, потом запечатаем.

— Свет, это незаконно, а я вообще-то в полиции работаю, если ты не в курсе.

— Да брось, кто узнает?

— Когда узнают, уже не будет волновать, кто именно.

— Ну не хочешь, я сама поеду, — она сложила руки на столе в предвкушении будущего незаконного проникновения в чужое жилище.

— Хочешь, не хочешь, как будто у меня выбор есть, — Василий поднялся со стула, уверено намереваясь переместить свою доблесть прямиком на поверхность кровати. — Поедем завтра днём: все на работу уйдут, народу поменьше будет, и свет не надо будет включать.

— Отлично, — Котова одарила своего оперуполномоченного восторженным взглядом.

— Я смотаюсь с обеда, заеду за тобой где-то в час. Будь готова, — Вася одной ногой в плену Морфия чеканил указания. — И посуду помой!

Это был первый случай в истории Бунинско-Котовских отношений, когда Светка с удовольствием и без проигрыша в каком-либо споре полоскала в мыльной пене тарелки и прочие столовые приборы. Мысли беспечно игнорировали «чисто женское» нудное мероприятие во имя завтрашних приключений. Ещё бы — наконец-то её, Светкино, переживание переквалифицируется в конкретное действо.

МОЙ МИР
ГЛАВА 3

Встреча с Катариной плотно оккупировала мои размышления. Я кружила в мыслях и цветастой пижаме по больничным коридорам вплоть до ужина, но и в столовой моя новая знакомая не появилась. После вечерней порции таблеток мне стало казаться, что скорее всего ничего этого и не было. На вопрос «как?» голова упрямо отвечала «вот так!»: не было и всё. Показалось, привиделось, приснилось, почудилось — выбирай любой глагол и живи дальше.

В нашем царстве белых халатов и пёстрых пижам провозгласили отбой. И без того негромкие возгласы разбрелись по закреплённым за ними койкам. Я, напоследок окинув взглядом спешно пустеющий холл, направилась в свои двухместные апартаменты.

Мою соседку Аннэт Васильевну выписали ещё вчера, а это значит, что уже вторую ночь я буду засыпать без отрывков из её биографии. Жалко, приятная была тётенька. Побаивалась меня поначалу, правда, но я быстро оставила всякие поползновения к диалогу.

Весь световой день милая женщина проводила на всевозможных процедурах, беседах с разными специалистами, прогулках по территории нашей здравницы и в свиданиях со своими посетителями. По большому секрету она поведала, как знала, что я никому не расскажу, что общаться с местным контингентом ей не по её больной душе, поэтому это даже хорошо, что я могу только слушать. Так из очередной ночной исповеди я узнала, за что свежая ягодка сорока пяти лет мотает срок в нашей психиатрической зоне.

Виной всему беспокойство мужа Аннэт Васильевны за её здоровье и свою жизнь. Дело в том, что супруг моей соседки имел смелость связаться со своей секретаршей по нерабочим, чуждым для традиционных семей, вопросам. И, как это свойственно всем молодящимся в неверности мужчинам, он совершенно не помыслил о последствиях выбранной им бесстыдной линии поведения. Ну вот ни на ум ему не пришло, ни ещё куда, что тайна на двоих — это кому секрет, а кому и повод похвастаться.

Вот и секретарь лёгкого поведения известила Аннэт Васильевну об интимных похождениях её супруга в надежде самой стать женой своего начальника. Отделалась расчётливая дамочка увольнением, а вот неверному мужу повезло меньше: в пылу возмущённой ревности моя соседка рванула на себя верхний ящик фамильного комода, вытащила наградной дедов ПМ да пальнула в перепуганного изменника. На радость обоих пистолет был заряжен паутиной и пылью, посему смерть супруга перенеслась на известную только кудеснице-судьбе дату.

Казалось бы, конфликт исчерпан: муж, едва не сходивший под себя, сбегал за букетом, искренне покаялся, пару раз грозился самоубиться в разлуке. Жена, чуть было не сменившая перины на нары, поцеловала, извинила, обещала любить, что прежде и, может, больше. Конфликт исчерпан, слезы вытерты, как говорится, живите долго и счастливо. Да только вот ни у кого не получилось: шибко тогда ранил два ЗАГСом повязанных сердечка ответный визит секретарши. Зарёкшийся даже смотреть на других женщин супруг шарахался от каждого движения законной половинки. А супруга еженощно сквозь сон бормотала сакраментальное «скотина» и сентиментальное «убью». Утомившись от бесконечных опасений за свою неприкосновенность, номинальный глава семейства проспонсировал единственной и ненаглядной психиатрический санаторий, дабы наконец-таки снять с Аннэт Васильевны ужасающий их обоих убийственный стресс.

Когда лечение моей соседки подошло к концу, я лишилась изумительных рассказов о жизни домохозяйки значительного лица. Накрываясь в одиночестве жёстким одеялом, упакованным в накрахмаленный чехол, я в который раз пыталась вспомнить что-нибудь эдакое и из своего прошлого. Наверняка у меня тоже насыщенная биография! Не даром же я здесь? Из-за чего-то же я перестала говорить на понятном всем языке? Или я всегда так общалась? Но как бы тогда мы познакомились с Ромой? Я же не русалка, которая обменяла свой голос на любовь? Та же совсем онемела, а я вон — мычать могу. Не на сдачу же мне эту важную способность оставили. Или у меня бонусная карта из этого обменника есть?

На место вербально солирующей Аннэт Васильевны пришла молчаливая грусть. Как я ни старалась припомнить, было ли мне вообще о чём тосковать, в голову препиралась лишь вероятность того, что в той жизни я всё-таки разговаривала. Наверное… Да нет, там я сто процентов открыто болтала со всеми. Там точно не было таблеток и этой дурацкой солянки. Там по-любому у меня имелись куча приключений и вал всякий разных занимательных историй. Главное, там, я просто уверена, со мной был Рома. И он мне улыбался. Вот так! Мой Рома….

Рома — мозг непослушно рвал его лицо на части, оставляя перед закрытыми глазами мутный образ того, кто Там, бесспорно, был для меня Всем.

МОЙ МИР
ГЛАВА 4

— Привет! Не спишь?

Я открыла убаюканные глаза в ответ на требовательный шёпот.

— Эй, ты помнишь меня? — Катарина, запахнув непослушный шёлк халатика, села на край моей кровати.

Всё-таки она больше уместна на экране телевизора, что транслирует мелодрамы для поста дежурных медсестёр, чем у меня в палате.

— Не спишь? Ну вижу же, что не спишь. Как там тебя?

— Мася.

— О, точно, Мася, а я всё вспомнить не могла. А я Кати, — она протянула мне перламутровый маникюр для пожатия.

— Француженка? — я непроизвольно озвучила первое, что пришло в голову от ударения, нарочито брякнутого на последний слог.

— Нет, — Катарина попыталась поморщиться. — А похожа что ли? Они же все страшные!

— Я не знаю, — тут я не соврала. Я вообще забыла, когда последний раз говорила неправду. В коммуникативной изоляции лгать довольно-таки сложно.

— А я к тебе переезжаю, ты же не против?

— Я? Нет, а…

— Моя соседка ужасно храпит. Не выношу эти звуки. Я из-за этого ни с одним парнем рассталась. А они знаешь, какие перспективные были. Ууу! И что, я после этого буду терпеть храпы от какой-то психованной бабки?

— Ну да…

— Не волнуйся, это ненадолго. Я заплатила за вип-палату, поэтому скоро перееду туда. А пока поживу с тобой. Ночью таскаться с вещами мне не разрешили, но неофициально поспать с тобой я могу. Ты же точно не против?

— А почему ты решила, что я буду против? — я входила во вкус словарного бартера.

— Ну мне сказали, что ты буйная.

— Странно. Буйные лежат в другом корпусе.

— Вот и я удивилась! Сколько здесь бывала, а чтоб буйные в платном отделении — первый раз такое встречаю.

— Так ты здесь…, — я замолчала, едва шуршащие шаги дежурной медсестры коснулись моего слуха.

— У вас всё нормально? — сменщица Эвелины мониторила обстановку.

— Нормально-нормально, спасибо, — Катарина взяла из её рук свежее постельное белье.

Я кивнула на адресованный мне взгляд, подразумевающий тот же вопрос.

— Вы, это, если что — зовите, — медсестра, обращаясь к Катарине, старалась незаметно указать на мою персону.

— Да не волнуйтесь, мы поладим, — девушка оптимистично принялась приводить спальное место в надлежащий вид.

Я снова кивнула. Ну на всякий случай.

Медсестра вздохнула в тон «неспокойно на душе» и покинула палату, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Да, я здесь не в первый раз, если ты об этом, — Катарина упаковывала подушку в предназначенный для этого отрез ткани.

Я напряжённо молчала, пытаясь уловить подозрительные шумы со стороны двери. Необхожимость в Кати распаляла обрюзгший мозг неоновой вывеской, звала, пихала, тормошила: вставай, курсы знаменитого коуча Ильи Муромца пройдены, усвоены и актуальны в отрицательной степени. Пришло время работать, чтобы нечаянная радость не обратилась упущенными возможностями.

Катарина — первый человек, который ведёт со мной диалог. И мне совершенно плевать, насколько она сумасшедшая. Важно, что она понимает то, что я говорю. Осталось дело за малым: не отпугнуть новую знакомую самой. Требуется не просто соблюдать осторожность, мне нужно затащить всю окружающую обстановку под свой контроль. Ведь если я сделаю что-нибудь не так или кто-то из белых халатов услышит наше общение, рассчитывать на второй шанс возможным станет уже после реинкарнации. Кати вряд ли позволит реабилитироваться незнакомке, что носит пометку особо опасна, а больничные клерки непременно примут мои безобидные словоизлияния за очередной приступ. И я лишусь первого за мою жизнь здесь собеседника! Я не должна этого допустить!

— Ты чего? — Катарина с подозрением уставилась на меня.

Напугать её мне хотелось бы меньше всего на этом белом во всех смыслах свете, поэтому я старалась говорить как можно непринуждённее:

— Посмотри, есть ли кто за дверью.

— Зачем? — подозрения моей соседки усиливались.

— Пожалуйста, посмотри. Или ты боишься меня? — произнесла я с вызовом.

— Ещё чего! — Катарина попалась на мою уловку. Стараясь не издавать лишних звуков своими тоненькими каблучками, девушка прокралась к входной двери, приоткрыла её и, удовлетворившись в тишине и покое, вернулась на исходную.

— Давай помогу, — я, желая подавить поступающее к горлу волнение, бесцеремонно выхватила у Катарины вторую наволочку.

— Ну, помоги, — она, не спуская с меня глаз, села на вторую кровать.

Закончив самое мерзкое в этой постельной сцене дело — надевание пододеяльника на одеяло — я поняла: час моей моральной готовности пробил. Усевшись напротив Кати, я начала излагать.

По мере того, как мои, как мне хотелось бы верить, ясные мысли превращались в ясные только для Катарины слова, я всё больше и больше преисполнялась уверенности, что в прошлой жизни Марселина Андреевна таки была неугомонной болтушкой. Оказывается, самое большое счастье для человека — это не когда тебя любят, а когда тебя понимают. В буквальном смысле.

— И никто-никто не догоняет, что ты говоришь? — вторила моим измышлениям соседка.

— Никто.

— А твой парень? — Кати выхватывала понравившиеся ей моменты из моей странной повести.

— Я не помню, если честно. Он очень давно не приходил. Но, думаю, что и он.

— И ты не помнишь, почему ты здесь?

— Не помню.

— Слушай, как интересно, — Катарина пересела ко мне на кровать. — Мась, ну это же прям чудо, что ты меня встретила!

— Чудо! — с чувством собственной важности соседки было сложно поспорить.

— Ты даже не представляешь, как тебе повезло!

— Представляю, но пока не сильно конкретно.

— Я помогу. Я тебе обязательно помогу! — глаза собеседницы норовили составить конкуренцию ныне дремавшей лампе. — Эх, не хотела я больше этим заниматься… Но ты ведь и не мёртвая же!

— Немёртвая…

Реальность сдавила мой рано празднующий мозг: видимо, мне не совсем плевать, насколько она того. Я всё-таки в психушке, и то, что меня понимает эта глянцево красивая женщина, мне же и не в плюс.

— Я немёртвая, — по слогам повторила я эту истину в последней инстанции предавшейся подозрительным раздумьям подозрительной Кати.

— Да чего ты заладила? Я немёртвая, я немёртвая! Думаешь, я ку-ку? — девушка отчаянно всплеснула руками. — Блин, не люблю об этом говорить… Ну мы ведь теперь подружки? По крайней мере здесь. Короче, слушай. Только никому! Хотя да… Прости!

ИХ МИР
ГЛАВА 3

Оставаясь верным слову офицера, Вася променял обед в «прикормленном» кафе с добрыми сослуживцами на поездку к своей избраннице. Ведь Светка обещала стать очень злой, если Вася передумает, прикрывшись «этими своими никому ненужными делами». А злая Светка — это непременно к головной боли. И в этой примете несуеверный опер нисколечко не сомневался.

Дорога к любимой не изобиловала большой численностью автолюбителей, поэтому надежды на «дорогая, я в пробке» и «Мышка, не кричи, тут авария» рассыпались, так и не успев стать единой обоснованной преградой на пути к запланированному. Довольно скоро преодолев положенный маршрут, Бунин завернул в лоно до боли знакомого района.

Припарковав пожилое авто, Вася уставился в лицо непроглядно серому небу. Как назло, именно сегодня сентябрь поскупился на осадки. Отчаявшись поймать хоть каплю дождя, которую в разговоре с Котовой можно было выдать за невообразимые ливни, а Светка явно накрасила ресницы, Вася обречённо двинулся к подъезду. В пути его настиг «привет» от хорошо покушавшей птицы.

Из-за подобного хамства по отношению к представителю власти со стороны пернатых Бунина передергивало вплоть до квартиры. Открыв дверь, Вася узрел в коридоре абсолютно собранную Котову, что окончательно лишило его перспективы на просто обед, пусть пересоленный упреками и переперчённый замечаниями.

— Убери это! — Бунин презрительно фыркнул на «раненное» плечо.

— Только не говори, что ты теперь никуда не поедешь, — не пытаясь удержать смех, Светка при помощи влажной салфетки ликвидировала следы нападения.

— Ключи взяла?

— Взяла.

— От квартиры Леоновой ключи взяла?

— Вась, тебе голубь в уши что ли нас…

— Всё, поехали, — Бунин благоразумно решил не дожидаться окончания репризы.

Василий смирился с предстоящим событием. Он даже, откровенно говоря, ощущал всю его нужность и необходимость, но предпочитал хранить всю дорогу молчание, чтобы Светка самолично увидела через призму обиженного опера всю масштабность жертвы, на которую тот идёт во имя любви.

Здесь не просто, чего уж греха таить, тривиальное для людей его самосознания, нарушение закона, тут целый путь наперекор Роме. А ведь Вася считал его другом. Понимал, что тот сознательно отдаляется, но принимать этого до последнего не хотел. Искал поводы встретиться, занимал деньги, чтобы был случай отдать долг…

В полной мере проанализировать видимые изменения в поведении товарища мешала Светка, сильно обеспокоенная исчезновением Марселины. Вася по возможности старался не вмешиваться в женские дела, пока однажды во время непринужденной беседы с общим знакомым методом слухов ни всплыла достоверная информация о том, что «Ромка Королёв вернулся таки к своей Алине».

Тогда-то внезапная пропажа Леоновой со всех радаров приобрела в уме Василия довольно подозрительные очертания. После очевидного расставания с Ромой она почему-то не вернулась домой, её телефонный номер вдруг прекратил своё существование, а около их с Котовой дома Бунину упорно чудилась слежка.

Не доверяя сотовой связи того, что можно обсудить лично, он без всякого предупреждения и вне лишних сомнений отправился к лучшему другу на работу. Вопреки логичным ожиданиям, разговор у него состоялся не с друганом Ромкой, а с начальником отдела Управления майором Королёвым.

В ходе непродолжительной очной ставки Вася, ментально утираясь от неформатной реальности, скорбно взирал на новые погоны бывшего товарища, который в свою очередь со всей возможной брезгливостью давал комментарии по интересовавшему Василия вопросу:

— Бунин, ты же не настолько тупой, чтобы с первого раза не понять смысл фразы «тебя это не касается»? Или, смотри, могу тебе ещё одну переаттестацию устроить. Только по всем правилам. Как думаешь, потянешь?

— Виноват, товарищ майор.

— Это привычная для тебя ипостась. Поэтому не усугубляй.

— Есть не усугублять. Разрешите идти?

— Свободен.

После этого не самого конструктивного диалога Вася, оперской чуйкой предвидя неладное, в один день перевёз все необходимые вещи и ненаглядную Светку в своё жилище. Наложив жёсткое вето на любые перемещения вне выданного помещения, Бунин приготовился жить дальше с поправкой на возможные отклонения от заведённого обихода. Правда, страх могущества Королёва бессовестно пасовал перед печальным осознанием того, что теперь они просто коллеги.

Рома всегда ставил себя выше, но не так явно, что ли. Он всё равно оставался просто Ромой, с которым они когда-то делили одну парту в средней школе. Конечно, наличие обеспеченных родителей накладывает свой нестираемый отпечаток поперёк всей личности, поэтому не проговариваемое вслух «я лучше», и без того прекрасно воспринималось окружающими. Но это же Рома! Друг! Был…

— Не забудь что-нибудь взять из своей квартиры. Надо, чтобы консьержка видела, что мы не просто так туда-сюда ездим, — напутствовал Вася подругу на пути к подъезду.

— Зачем из своей? У Маси возьмём.

— Свет, ты совсем, что ли? — зашипел Бунин, периодически опасливо поглядывая на встрепенувшуюся от их движений стайку голубей. — Мало того, что вламываемся в чужое жилище, так ещё и хату обносим.

— Почему чужое? Не чужое! Это же Масино.

— Свет, ты можешь говорить тише?

Котова совершенно игнорировала любые попытки Василия не привлекать внимания к их загадочной чете. Нарочито не поздоровавшись с ненавистной консьержкой, она долго скрипела почтовым ящиком, извлекая кипы коммунальных посланий. Управившись с писчей продукцией, невозмутимая Светка гордо шагнула в прибывший лифт.

— Свет, ты можешь себя вести менее демонстративно?

— Не гунди! — она вступила на нужный этаж и вытащила связку ключей.

— Так, стоп, — Вася, оглядевшись по сторонам, достал из внутреннего кармана по две пары латексных перчаток и бахил. — На, смотри, не порви, больше нет.

— Вась, а шапок не было, которые на всё лицо и только глаза видно?

— Бери, а то вообще никуда не пойдёшь.

— Ладно, не ной.

Бережно подцепив острием перочинного ножа отрезок бумаги, возвещающей о том, что квартира опечатана, Бунин кивком распорядился приступать к главному. Дверь бесшумно поддалась на манипуляции ключа в замочной скважине, и Василий спешно протолкнул себя и свою напарницу внутрь опечатанного помещения.

— Всё, Котова, как ты хотела. А теперь быстро, как тараканы по кухне — собрала всё, что считаешь нужным, и валим.

— Быстро? — Светка нежно провела латексом по верхней одежде лучшей подруги.

— Быстро, — уже менее воинственно подтвердил Вася.

Ему было невыносимо жалко Марселину, ну насколько настоящим мужчинам положено испытывать к кому-либо сочувствие, но менять эмоции на чёткие действия в данных обстоятельствах было неразумно. Бунин направился в кухню, стараясь не смотреть на совершенно не вовремя расчувствовавшуюся Светку, которая, казалось, была в абсолютной готовности к орошению чужого ламината продуктом выработки собственных слёзных желез.

— Вась, а что брать? — Светка подала голос из комнаты.

— Ну привет! Я думал, у тебя всё под контролем, агент Котова. Да не шуми ты там, не дома же.

В шкафу Котова обнаружила чёрную спортивную сумку, в которую перекочевывали могущие пригодиться, на совместный взгляд преступивших закон, вещи Маси.

— Слушай, вот как раньше всё было просто и понятно — всю необходимую информацию люди хранили в записных книжках, — Вася вздыхал, пытаясь найти зарядку от порабощённого сумкой ноутбука. — А теперь что? Нет мобильного — нет информации.

— Ну я и сейчас всё переписываю в записную книжку.

— Ой, Свет, это ты. А я тебе про нормальных людей говорю, до которых прогресс дошёл.

— Вот кто это? — она ткнула рамкой с фото в лицо капитану.

— Свет, я откуда знаю?

— Вот и я не знаю, — Котова презрительно смотрела на пойманных в снимке молодую женщину с ребёнком, расположившихся около её Маси.

— Родственники, наверное.

— Это ты мне будешь говорить про её родственников?

— Свет, не психуй. Всё клади в сумку, на месте разберёмся. Иди лучше поищи всякие записки, визитки, любые расчириканные клочки бумаги. Всё, что найдешь, тащи в сумку.

— Вот он, паразит, — Бунин триумфально извлёк аккумулятор из болота разбросанной по кровати одежды.

Сложив добычу в сумку, он с грустью про себя констатировал, что если ноутбук на месте, значит там ничего важного нет, иначе Королёв его давно бы изъял. Или он побоялся огласки? Вдруг родители спохватились бы и… И всё. Побоялся и Королёв — это всё же совсем из разных миров. Ну да ладно, Леоновой ноут всё равно не нужен. Пока по крайней мере. А им пригодится, хоть Котова перестанет таскать Васин комп.

— Ничего нет, — Светка обречённо опустилась на диван.

— А где у неё тайник?

— Бунин, ты чё? Какой тайник?

— Ну не тайник, а ящик там, шкатулка, ну где она может хранить всякие ценные вещи.

— А вещи нам зачем?

— Свет, блин, продадим и жить будем! Ну не вещи, письма всякие, дневник.

— Вась, ты чё? Хочешь, чтобы мы её дневник читали? — Котова изумилась перспективе настолько плотного вмешательства в жизнь подруги.

— Свет, ты чё? Хочешь, чтобы она в дурке до конца жизни просидела? — Бунин, как ему казалось, удачно передал интонацию своей избранницы.

— Не хочу. Ну а чем нам поможет её дневник?

— Свет, не знаю пока, ищи.

— Я ищу, — она выдвинула нижний ящик комода, где у Маси могли храниться нужные им атрибуты. — Только не вела она его никогда. Всегда говорила, что лень.

— Свет, ну а чего ты мне тогда тут паришь? Что это? — Вася уставился на помятый жизнью лист бумаги, который Котова задумчиво вертела в руках.

— Список какой-то. Продуктов. И адрес.

— Бери, это обязательно бери, — Вася присел около выдвинутого ящика, — А это что за ключи? Запасные?

— Может, и запасные, но не Масины.

— От дачи, может?

— Нет, от дачи другие, там ещё брелок с домиком.

— Свет, хватай, дома разберёмся.

МОЙ МИР
ГЛАВА 5

Утро настигло в крепких руках медсестры, настойчиво трясущей меня за плечо.

— Вставай, соня. Уже все в буфет ушли.

Я кивнула, сильно стиснув зубы. Всё-таки к приятному быстро привыкаешь, а разговаривать — это не просто приятно, это самый пик выше названного ощущения.

Завтрак, как и любой приём пищи в здешних краях, пропускать было возможно, если ты выписан ещё вчера. В остальных случаях будь готов к пищевому труду и ложечной обороне. Ножи и вилки нашему контингенту были противопоказаны, как и любые предметы с намёком на лезвие и остроту.

Столовая поглощала своей стерильной белизной проголодавшихся адептов душевного страдания, которые не имели желания контактировать друг с другом как в пределах едальни, так и вне её стен. Под характерные звуки массового умерщвления уже и без того неживой пищи в голове бегали эпизоды моего вчера.

Всю ночь мы играли с Катариной в пинг-понг из своих незавидных положений. Но если мои подачи были некрепкими за счёт позабытой жизни до больницы, то партнёрша уверено накидывала печальные факты из своей биографии.

Родилась Катарина в семье архитектора и кандидата исторических наук. По симпатичному стечению обстоятельств обе ипостаси тягала на себе её мать наряду с прямыми обязанностями родителя. Отца Катарина никогда не видела, только знала, что он сознательно отказался от семьи во имя свободы, которой мужчины так любят именовать безответственность и прочий блуд.

Маленькая Кати была невероятно любознательным ребёнком, как говорится — не по годам да не по материальным ресурсам. Её мать в статусе одиночки вынужденно перемещалась по городу вместе с ней, поэтому Кати с ранних лет была вхожа не только на работу к родительнице, но и в частные компании и общества, где коротали свой досуг такие же брошенные леди.

Пристрастившись к психологии экс-замужних, волею судеб эмансипированных женщин, Катарина при получении паспорта решительно отказалась от отчества в угоду матчества. Надо сказать, обычно скупая на эмоции родительница сильно растрогалась, когда паспортное учреждение выпустило из под своего документовыдающего крыла новую гражданку России — Валаамову Катарину Изольдовну.

Так и жили мать с дочерью душа в душу: Изольда Генриховна развивала бизнес, чтобы гадким «мужичонкам» не повадно было этот мир считать своим, а Кати самобразовывалась в удовольствие, благо финансовое состояние их исключительно женской семьи позволяло.

Всё шло своим феминным чередом, пока однажды томным вечером, вымоченным в негромких звуках классической музыки, к Кати ни заявился её папА. Да не просто так заявился, а прям через стену. Поскольку своего родителя мужского пола Катарина никогда не видела, то поначалу она грешила непосредственно на немецкого композитора, чьи произведения сопровождали её в тот час. Однако мужчина, несмотря на свою полупрозрачную оболочку, уверенным голосом воспроизвёл сакраментальную фразу «Катя, я твой отец!».

Неизвестно, что конкретно удержало Валаамову младшую от падения в обморок и объятий всем известного Кондрата: то ли недопустимо неправильное сокращение её гордого имени Катарина, то ли банальный женское любопытство.

Стеснительной Кати никогда не была, поэтому прямо в мутный лоб спросила призрака:

— Чего тебе?

— Катенька, доченька, я извиниться пришёл.

— Я тебя не прощаю, уходи!

— Так в том-то и дело, родная, если ты меня не простишь, я не смогу уйти. Не пускают меня там, — призрак папА многозначительно поднял указательный палец вверх. — Говорят, пока тебя не помилует самый родной человек, болтаться тебе, Фёдор, между тем светом и этим, как известной субстанции в ледовом отверстии.

Неожиданно рано вернулась Изольда, будто по зову материнского сердца, и отец Фёдор, едва заслышав лязг ключей, ретировался с глаз своего самого родного человека. Катарина положила, что раз дело к полуночи, то и не случалось ничего такого. Подумаешь, мало ли, что присниться может.

Но лессирующий папа пожаловал и на следующий день в уже предусмотрительно светлое время суток. Через неделю таких прозрачных визитов Катарина сдалась, бросила отцу «я прощаю тебя» и приготовилась жить дальше, как ни в чём ни бывало. Однако к вечеру угрюмое очертание родителя вновь предстало перед её взором:

— Дочка, не принимают меня.

— Опять ты! — Катарина гневно опустила пустое глянцевое чтиво на колени. — Я так больше не могу! Надо срочно что-то с этим делать!

— И я, и я не могу! — закивал воздушный родитель. — Но они говорят, что ты взаправду должна меня простить. Чтоб от сердца.

— Да, и от сердца мне тоже надо что-нибудь принять. Если уж голову не спасти…

— Катенька, доченька…

— Да ты достал меня. Сгинь!

— Не могу, родная. Рад бы.

— Тридцать лет тебя не было. И нет же, не жилось тебе нормально — помер!

— Прости, Катенька…

— Не прощу! — Катарина от злости ударила ни в чём не повинный пуфик ногой. — Не могу. Пыталась, но не могу! — она, обессилев, оседлала потерпевшую мебель.

— А мама твоя эклеры тебе несёт. Твои любимые.

— С чего ты взял? Да и рано, даже семи ещё нет.

— Только она ключи опять потеряла. Ну ты же знаешь Изольду, в этом она вся: только о работе думает. Бывало… — не успел Фёдор закончить мысль, как в дверь позвонили…

Закусывая горький имбирный настой заварным пирожным с кремом, Катарина неожиданно поняла, чему она хочет посвятить свою жизнь. Не зря же она столько книг на эту тему перечитала, желая хоть как-то разбавить тонкую поэзию Цветаевой и калорийные афоризмы Раневской.

Всё! Решено! Она экстрасенс!

Благодаря подсказкам полуземного папы и собственной вере в свои неземные силы Кати скоро обзавелась успехом у страждущих до мистики и чудес. Но стоило только оформить ИП и снять офис в центре столицы, как Фёдор неожиданно не пришёл.

Сообразив, что и привидениям нужны отпускные, индивидуальный предприниматель Валаамова деловито просматривала объявления в поисках ассистента: не чета известному экстрасенсу лично на приём болезных записывать. Но папа не явился ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю. Катарина разумно оценивала свои способности, понимала, что на голом артистизме долго не протянет. Закрывала офис, клятвенно заверяя себя и гипотетического помощника в краткосрочности перерыва и всенепременном возвращении.

Как известно, свято место пусто не бывает, и на замену родителю непрошено явилась хандра. Не долго размышляя, Кати устремилась в чертоги гостеприимной психиатрической больницы, благо её главному врачу она наколдовать таки успела.

Отделение для вип-клиентов с полным пакетом разнообразных услуг санаторного характера помогли вчерашней магине смириться с потерей своего главного волшебного атрибута.

— Простила я его, Пусечка, понимаешь? Он же мне глаза раскрыл на мою сущность!

Покидала стены душевной лечебницы, излучая гармонию и любовь ко всему живому. Особенно к живому! Но едва в знаковом жесте для такс вскинула руку, как непроизвольно вскинулась отходящая от ботулотоксина бровь: около Катарины заискивающе отирался полупрозрачный незнакомый товарищ в строительной каске.

Скромному работяге Семёну требовалось ровно тоже, что и когда-то её отцу — закрыть свою миссию на этой земле. А конкретнее — наказать брата, искренне угощавшего Сёму ложными опятами в целях завладения общим наследством. Пока Кати искала пути к справедливости, робкий строитель помогал в делах её магического ИП.

Потом Катарину долго навещал библиотекарь Иннокентий, успевший получить инфаркт раньше, чем взаимность от постоянной читательницы Людмилы. Далее приходил беспрерывно матерившийся бизнесмен Костик, страстно желавший помочь детскому дому, из которого он в своё время вышел. За ним последовал учитель информатики Алексей Алексеевич, по молодости укравший у лучшего друга значок с изображением В. И. Ленина, а по зрелости стыдившийся как своего поступка, так и самого вождя.

Всё текло своим магическим руслом: дело медиума Кати процветало, добавляя весомую копеечку на банковский счёт. Благополучно завершив пребывание своего очередного магического ассистента между небом и землёй, Катарина пришла домой и в прямом смысле оглянулась на свою жизнь: большая дорого обставленная трёшка с одинокой дорого вложившей в свою красоту женщиной. И больше никого!

— Пусь, эти мёртвые мужики всё шляются и шляются! Вот ты скажи, как мне в этой полудохлой толпе найти себе живого? Как завести хоть кого-нибудь непрозрачного, когда вокруг постоянно одни половозрелые касперы трутся?!

Так было положено начало конца межмирового общения: Катарина, дабы избавится от видений из мира мёртвых, пошла по проторенной дорожке в мир живых, но душевно страдающих. Перечислив некоторые из накопленных экстрасенсорным путём средств на нужный реквизит, она снова поселила себя в знакомую психиатрическую больницу.

— И ты знаешь, они перестали ко мне приходить! Правда, от местных витаминов постоянно хочется есть и спать, но, поверь мне, это гораздо приятнее делать, когда на тебя не пялятся блёклые глазницы.

Пока я дожевывала распаренный молоком рис, в нашу столовую не для випов спустился Александр Антонович. Брезгливо поводив оптикой по кушающему пролетариату, он наконец-то обнаружил то, что искал:

— Марселина, доброе утро. Как себя чувствуете?

Я кивнула, стараясь не расплескать содержимое ротовой полости.

— Как спалось? Кошмары не снились? — Жуков внимательно смотрел мне в глаза.

Я замотала головой в отрицательных показаниях, попутно недоумевая от происходящего.

Как я уразумела из доверительных сплетен Эвелины с другими медсёстрами, Александр Антонович лечит исключительно платёжеспособных клиентов, которые и пищу принимают в другом корпусе, всякие процедуры могут и позволяют себе ежедневно, да и болеют чаще номинально, чем действительно. Но строгая главврач Виолетта Анатольевна справедливо решила, что не всё Жукову платники, и опациентила перспективного молодого специалиста человеком из простого народа, то есть мной.

— Тем более и случай интересный, вам будет полезно для диссертации.

Пусть Жуков и не разделял взгляды главврача, однако и от революции счёл нужным воздержаться. Предпочитал ограничиваться короткими встречами раз в неделю и назначением «витаминок», как их называла Кати.

— Марселина, если вы доели, пройдёмте в мой кабинет.

Послушно следуя за психиатром, я незаметно сорила вопросами в каждый вычищенный больничный угол: зачем моя бюджетная персона вдруг понадобилась Жукову до такой степени, что он аж порог столовой переступил, хотя в обычной своей врачебной жизни обходит её за этаж, а то и за два? Что такого могло случиться? Может, я чего-то не помню?

— Марселина, — Александр Антонович заботливо открывал свою новую дверь, — Вчера мы не смогли с вами побеседовать, поэтому, если вы не возражаете, сделаем это сейчас.

Я, непроизвольно округлив глаза, замотала головой из стороны в сторону. Интересно, а что бы он предпринял в случае моих активных противлений? Согласно проводил бы меня обратно за столик и попросил ещё рисовой каши за свой счёт?

Мы вошли в кабинетные владения психиатра А. А. Жукова, я села на положенное для беседы место, а врач остановился у своей достопримечательности в петлях. Задумчиво держась за блестящую ручку своей красавицы — двери, Александр Антонович словно принимал какое-то значимое для них обоих решение. Мысленно достигнув нужного консенсуса, он отпустил трофей в чертоги косяка.

ЕГО МИР
ГЛАВА 3

Остаток рабочего дня я провёл, визируя чужие подвиги в батарее кое-как составленных отчётов. Лично выезжать на места рутинных происшествий не хотелось от слова «анепошлибыонивсе». В целом, моя задача состояла в том, чтобы не мешать слаженному коллективу испытывать ко мне взаимную неприязнь.

Подчинённые не любили меня, потому что я не Верес, а я не любил собственный отдел по той же причине — я действительно не Верес. Мало того, даже не планирую им становиться в угоду детской психике, насилующей капризами свою взрослую поношенную оболочку. Коллеги искренне сожалели, что их бывшего начальника отправили в пожизненный путь по статье уголовного кодекса. Пусть милый Кирилл Николаевич и дальше убивал бы беззащитных граждан, чья вина заключалась в первой букве имени. Чья безопасность целиком и полностью совпадает с ответственностью этих искренних сожалельщиков. Главное, климат в Управлении: тепло, сухо и не ругают. На остальное плевать, ибо люди где-то там, а я вот тут, и мне нужно в максимальном комфорте досидеть до пенсии. Что? Сменить род деятельности? А как же престиж? Зарплата? Бесплатный проезд на общественном транспорте? Том самом, что мешает движению собственной иномарке. Это даже не ментальная незрелость. Это хронический пубертат мозга: мне все должны, а я тупо есть.

Чтобы тебе кто-то что-то давал, надо минимум протянуть руку. Озвучить. Попросить. Заставить. Взять, как в моём случае. Я не жду доброй воли. Я беру. Всё.

Почему-то в своей прежней должности я казался им ровней, из-за этого моё повышение вкупе с устранением Вереса окружающие носители погонов восприняли не сказать, чтобы открыто негативно, но с явным непринятием. И это предел их возможностей — думать, что их презрение делает объект их порицания ниже, а значит хуже. Что с них взять? Дети. Отрицание чужой силы и бездарные отчёты — вот и исчерпан интеллектуальный ресурс.

Вечер я планировал по настоятельной просьбе Алины, её и моих родителей, которых по большому секрету посвятили в наши семейные «проблемы», провести в компании, сам до конца не верю, семейного психолога. Послать мою «милую» с её гениальными идейными припадками было просто и доступно, однако впоследствии объясняться с её кровней хотелось ещё меньше, чем вечерять в гостях у человека с красным дипломом психфака.

Чтобы не бороздить дорожные заторы, я направился в заведение имени бывшего вождя, благо вход прорыли недалеко от нашего Управления. Официальный рабочий день ещё не думал подходить к завершению, но это не поспособствовало моей неприкосновенности в метро.

Озабоченные толпы одинаковых людей, азартно натыкаясь друг на друга, бездумно курсировали в ожидании поезда. Прибывший состав с отвращением открыл страждущим путешественникам свои двери, и вся эта безмозглая биомасса ринулась заполнять сидячие места, как будто тех, кто не сумеет разложить свою суть по креслам, машинист начнёт собственноручно на полном ходу вышвыривать на рельсы.

Я не помню, когда в последний раз мне приходилось пользоваться услугами метрополитена. Помню, никогда не жалел, что променял чужое транспортное управление на собственное. Заняв место у противоположных выходу дверей, я стал невольным наблюдателем за теми, кому в обычной жизни за свой счёт покупал бы билет в один конец. Неважно, прямо или иносказательно, важно, что город смог бы смачно выдохнуть, хотя бы слегка освободившись от гниющего сброда.

Плохо накрашенные женщины, коим посчастливилось разместить целлюлит на истрёпанной поверхности сидений, усиленно сжимались, спасаясь от широкой души телесных экстравертов. Это индивидуумы мужского пола, которые твёрдо уверены в том, что если не раскидывать свои нижние конечности максимально широко, то обязательно наступит конец света. Доблестные спасители планеты исправно засыпали, стоило на горизонте появиться кому-то, кто нуждался в «местах для инвалидов» значительно больше. Редкие солисты, нашедшие в себе силы уступить трон слабейшему, искрились гордыней в таких масштабах, что случись отключение электричества, поезд сможет проехать ещё станций десять на их эгоистическом заряде.

Я добрался до обозначенного Алиной офиса, потратив в общей сложности двадцать минут на дорогу, которая стоила бы мне двух часов в автомобильном режиме. Осень кропотливо обдирала яркие краски с уличных декораций. Город медленно, но верно окунался в чёрно-белый фильтр.

Пластиковая вывеска с намёком на вкрапления металла беззастенчиво зазывала проблемных в «Центр гармоничной семьи «Добрый День». Я занял подъездную нишу здания, благоразумно ретировавшись от мерзкого дождевого начинания. Около двери стоял одинокий рекламный стеллаж, на котором ярчили объяснительные листовки всех тех оказателей услуг, кому не хватило денег на свой пластмассовый нейминг для фасада. Среди буйства никчёмной полиграфии я высмотрел мини-презентацию от многообещающего «Центра гармоничной семьи».

С первой страницы брошюры на отчаявшуюся ячейку общества смотрела сама мать-основатель финансового разводилова — некто Кострова Евгения Витальевна. Женщина, предварительно вымочив в отбеливателе волосы, позировала с прижатыми к ключицам руками, давая понять внимательному зрителю, что она скорее всего не замужем.

Если мужчина, вступивший в брак, может не носить кольцо по множеству причин, то для женщины официально оправдать лишнее украшение из драгметалла — это, если не сама суть замужества, то весомая её часть.

Далее шло её интервью с невидимым собеседником, где госпожа Кострова во-первЫх строках просит у всех потенциальных клиентов называть её просто, я бы даже сказал, ненавязчиво, вы ни за что не угадаете как… Гения! Всего-навсего. Так вот мадам Гения, звучит как приложение к неординарному месье, если кратко, обещает мир, любовь и согласие каждому обратившемуся. Основной упор в своей работе дипломированный психолог делает на пары, однако, вот это везение, даже одиноким людям прежде, чем окончательно отчаяться, следует прийти на приём.

Если читать между строк — много на проблемных семьях не заработала, поэтому, так уж и быть, приму незамужних. А приличных неженатых бесплатно рассмотрю в качестве супруга, ведь годы идут, а безумный блонд не делает меня привлекательнее.

— Милый, — Алина разрушила моё мысленное уединение. — Я так волнуюсь! — она вытерла след липкой помады, брошенный мне на щёку вместе с приветствием.

Ещё одна острая грань логики моей «милой» — волноваться из-за того, что ты сама себе организовала.

Мы поднялись на второй этаж и попали в превью психологического спасения нашей семьи. В небольшой комнатке, интерьер которой родился в бреду одного из пациентов данного специалиста, располагались оранжевый диван, высокий стол голубого стекла, какая-то девушка за ним и прочая вычурная мебель.

— Вы записаны? — одна из деталей новомодного пространства подала голос.

— Да-да, — Алина после слишком длительного, на её взгляд, молчания охотно вступала в разговор с кем бы то ни было. — Мы на семь, просто пришли пораньше.

— Ничего страшного, — улыбнулся интерьер, — Располагайтесь, мы сейчас заполним анкету, и я доложу Гении, что вы здесь.

— Отлично, давайте! — Алина, закинув ногу на ногу в оранжевом пространстве, с интересом уставилась на ассистента Костровой.

— Так, тогда сначала с вами. Ваши фамилия имя отчество.

— Малина Алина Павловна. Только пометьте, что в фамилии ударение на первый слог, а то я всю жизнь Алина — малИна.

— Конечно-конечно. Возраст?

— 27.

— Образование?

— Оу, высшее, — тут ягода Алина села на своего любимого конька, — У меня три диплома: «Юрист», «Переводчик с немецкого» и «Финансы и кредит», — она гордо чеканила именования личных документов государственного образца.

Можно подумать, что перед вами невероятно образованный человек… Можно, но не нужно. Моя «милая» так и не уразумела, чем адвокат отличается от юриста, в разговоре с жителями Германии перестаёт улавливать смысл сразу после «Гутен Таг», а финансы и кредит для меня звучат так же, как факультет «Истории и слухов» или кафедра «Высшей математики и сложения в уме». Но, судя по тому, как Малина падка на все скидки и бонусы, какие-то выгодные перспективы для своего бюджета она всё-таки способна высчитывать.

— Ой, как интересно, — подобострастно залепетала ассистент, их явно где-то натаскивают на унижения перед деньгоимущими. — А кем вы работаете?

— Я сейчас не работаю, я учусь. Заканчиваю дизайнерские курсы, — Алина гордо смотрела на интервьюера. — Кстати, у вас очень мило, — она обвела взглядом помещение Центра, — Это модернизм?

— Это бохо, — ассистент, кажется, начала догадываться о глубине познаний Алины Павловны.

— Ну почти, — рассмеялась моя спутница.

Почти, Алина, почти… Это экспозе твоей жизни: почти замужем, почти образована, почти довольна, почти думаю, почти существую. Целые племена людей «Почти» напрасно потребляют кислород, суетясь в оковах собственных «надо» и «должен». Они не понимают «кому» и «зачем», потому что осознание в их комплектацию не входит. Они просто проедают почти жизнь в почти достижениях.

— Хорошо, теперь с вами, — ассистент решила посмотреть, насколько безнадёжен я, если выбрал себе в почти жены почти дуру.

— Роман Дмитриевич. 33 года. Образование высшее. Работаю.

Девушка поняла, что излишние вопросы приведут к ужесточению моего тона, поэтому довольствовалась услышанным. Всё-таки мелкие люди чувствуют крупные неприятности, даже в виде перспективы.

Заполнив то, что они называют анкетами, ассистент покинула свой пост, направившись к зелёной двери в конце дизайнерского экспромта. Отсутствовав не так долго, как мне хотелось бы, она вернулась с довольным лицом и, выжав на пустой физиономии ещё больше радости, пригласила нас пройти внутрь.

ИХ МИР
ГЛАВА 4

— Свет, ну ты чё? — Вася застал любимую в объятиях скарба, который им удалось вывезти из квартиры Марселины.

— Чё-чё, ничё, — Светка металась между раздражением и отчаянием, не зная, что лучше подходит к данному случаю. — Ты голодный? — она кинула на вернувшегося с работы Васю усталый взгляд. — Иди, я там пиццу заказала.

— С грибами? — измученный насущными делами полиции Бунин воспрял духом.

— И с ними тоже.

— Ладно, — Вася сел на пол около своей ненаглядной, капитулировав голодом перед высокой материей, — Чего у тебя здесь?

— Да ничего, — Котова отбросила ненавистную ей рамку с фотографией её Маси и каких-то неприятных разновозрастных незнакомцев.

От неудачного приземления на пол стекло треснуло, перечеркнув изображение девушки, что так навязчиво прижималась к Марселине.

— Я, кстати, пробил тот адрес, что на списке фигурировал.

— На каком списке? — Светка нехотя выплыла из угрызений совести за испорченное имущество.

— Ну список, который ты нашла. Там продукты какие-то, детское питание и адрес внизу.

— Аааа, ну?

— Квартира принадлежит некой Паникиной Галине Геннадьевне 64 года рождения.

— Капец, и кто это?

— Это женщина…

— Гениально, Вась…

— Которая последнее время сдавала квартиру Дементьевой Марфе Васильевне 86 года рождения. Так же по адресу проживал её сын Дементьев Роман Данилович, — Вася вдумчиво потер переносицу, — Забыл год рождения, но ребёнок маленький.

— То есть это они? — Светка подобрала пострадавшую фоторамку.

— Они. И если ты не будешь меня перебивать, я расскажу тебе самое интересное.

— Не зря я тебе пиццу заказала!

— Не зря, — согласился Бунин в унисон страдающему от пустоты желудку. — Короче, по этому же адресу на одном этаже с Дементьевой проживает Дятлова Тамара Ивановна, проходившая свидетелем по одному делу у Королёва.

— Это ещё кто? Дятлова эта?!

— Свет, вот это совсем неважно, а важно то, что если ты не знаешь эту Марфу, хотя вы с Леоновой знакомы столько, сколько не живут…

— Вась, не называй её так. Она Мася!

— Свет, спасибо, что внимательно меня слушаешь.

— Ну прости, просто бесит эта официальщина. Ты бы ещё после фамилии год её рождения добавлял. Продолжай.

— Короче, я думаю, что познакомил их Королёв.

— Масю и Дятлову?

— Масю и Марфу.

— А зачем?

— Что-то я проголодался, — Василий заботливо погладил свой выдающийся живот.

— Бунин, блин, — Светка в негодовании поджала губы. — Хорошо, сиди, сейчас принесу.

— И ты разрешишь мне здесь есть? — доблестный опер, не веря своему везению, бросил справедливые сомнения в след поборнице чистоты.

— Только не кроши, — донеслось из кухни.

Мысли о скором питании в голове Василия вытеснялись злорадством с щедрой примесью ликования: он полагал, что закрытая со всех сторон от посторонних информация о делах его бывшего друга Ромы, если вообще будет доступна когда-нибудь, то непременно заимеет слишком высокую цену. Бунин даже раздумывал о кредите, но легитимный займ слишком очевиден для того, на сведения о ком собственно и планировалось связать себя не самыми приятными отношениями с банком.

В долг большие суммы денег и без процентов мог себе позволить давать только сам Королёв, а это так себе вариант, если вариант вообще. Оставалось только торговать органами, но где взять дистрибьютора? Не своими же разбрасываться, в конце концов. А тут симпатично выяснилось, что недоброжелателей у Королёва как экскрементов по весне, один из которых, недоброжелателей в смысле, в приватной беседе поведал Василию всё то, что вопреки характеру особой секретности Вася планировал выдать своей второй половине.

— Держи, — Светка протянула поднос с ароматным кругом теста и норовившим сбежать из-за неустойчивости бытия из чашки чёрным чаем.

— Спасибо, — Бунин ещё до конца не верил в реальность происходящего.

— Не спасибо, а что там с Масей и этой Марфой? — Светка презрительно тыкнула в бесивший её снимок. — Зачем Королёв их познакомил? Это его бывшая? Это его ребёнок? — убавив презрение, она указала на изображение неизвестного мальчика.

— Откуда он знает эту Марфу, я сам до конца не понимаю, скорее всего познакомился с ней, когда решал дела с Дятловой. Но самое интересное не это, — Вася основательно впился челюстью в истекающую томатами пиццу.

— Ну?!

— Помнишь, я тебе рассказывал про партийника?

— Это который парами убивал?

— Надо же, Свет, помнишь! А то, что я пиццу люблю с пивом — это у тебя из головы вылетело.

— Конечно, вылетело, а вдруг нам сегодня ехать куда придётся?

— Ой, не дай Бог, — Вася искренне испугался возможному обмену тёплого комфорта на осенний дисбаланс.

— Ну, говори, что там с партийником?

— Убил твой партийник эту Марфу, — Бунин ещё до конца не отошёл от перспективы на измену своему жилищу.

— А второй кто? Ребёнок её? — Светка никогда не проявляла ненадобные моральные траты на сочувствия чужим людям.

Её природная эмпатия, если таковую ей всё-таки выдали при рождении, имела налёт чёрствости и безразличия. Наверное, брак при изготовлении, а, возможно, маленький срок годности сыграл свою роль. В любом случае даже примитивную жалость она испытывала неохотно, чего уж тут говорить о возвышенном сопереживании.

— В том-то и загвоздка, Светлана Владимировна, что второго, то есть второй жертвы нет!

— Как так? — Котова серьёзно оскорбилась непостоянством прославленного в узких кругах маньяка.

— Да вот так. По словам моего знакомого, в деле фигурировала только Дементьева, типа второй удалось убежать и её не могут найти. Но, если мы вспомним, где находится в данный момент наша с тобой общая подруга, то, мне кажется, вторую жертву я нашёл.

— Это Мася! — Светка испуганно прижала руки к губам.

— Теперь ты понимаешь, почему он их познакомил? — уничтожив пиццу, Вася грозно выглядывал из-за чашки.

— Нет.

— А, я же не сказал! Маньяк убивал тех, у кого имя начиналось с буквы Мэ.

— Эм, — машинально вклинилась Светка, вспомнив Масины привычки исправлять во имя хоть какого-то намёка на грамотность.