Бесплатный фрагмент - Души

Уведомление автора

Все персонажи, события и локации, описанные в этой книге, являются художественным вымыслом. Любое совпадение с реальными людьми, живыми или ушедшими, или реальными событиями — случайны.

Предисловие

Эта повесть писалась давно. И знаете, сколько я её переписывал? Бессчётное количество раз! То сюжет менял, то отдельные куски переделывал. В итоге получилось то, что получилось. Для меня произведение вышло тяжёлым, эмоционально давящим.

Честно говоря, я даже не хотел его дописывать. Но что-то меня всё-таки держало — и я понял, что именно. Вспомнил слова Стивена Кинга про «Кэрри»: «Для меня писательство всегда было делом интимным, сексуальным, как касание кожей кожи. При работе с „Кэрри“ я был будто в резиновом гидрокостюме, который никак не удаётся стянуть». Вот и у меня было ощущение, будто на мне два таких гидрокостюма. Я не старался писать, как мастер. Я писал, как человек, который пытался пережить эту историю вместе с героем. И я всё-таки довёл дело до конца.

Введение

Бог войны пролетал над городом. Его тень скользила по улицам, заполненным людьми — такими хрупкими и в то же время так уверенно ощущающими свою значимость. В их существовании он не видел смысла — лишь бесконечный круговорот суеты.

Сначала он хотел подшутить над человечеством: найти в толпе случайного прохожего, вложить в него крупицу своей разрушительной мощи и наблюдать, как искра хаоса разгорится в пожар. Но замер, решив чуть-чуть подождать — каких-то полвека. Что для бога полвека? Мгновение — не больше.

А люди тем временем сами нашли путь к разрушению. Сперва — ради защиты, потом — ради власти, а затем просто потому, что могли.

Пролог

Если бы у вас была возможность понаблюдать за концом человечества, при этом остаться в живых, вы бы воспользовались этой возможностью? Или предпочли спрятаться куда поглубже?

У меня появилась такая возможность. Только спрятаться от этого ужаса я не могу, даже если сильно захочу. Не смерти я испугался, а чувства куда хуже — того самого, когда видишь, как при смерти гаснет то, что было дорого до глубины души, а сделать ничего не можешь. От этого становится куда хуже, чем от осознания, что через пару мгновений просто исчезнешь.

Очередная яркая вспышка вырвала из тьмы клочья света, отчего полупрозрачная грань между нашими мирами дрогнула: по ней пробежали трещины, а затем раздался низкий гул — будто сама реальность готова была треснуть, угрожая всем своим видом, что вот-вот расколется на тысячи осколков, и уже рай станет единым целым с человечеством.

Всё незыблемое в мгновение превратилось в пепел, всё, что возводили столетиями, рушится на глазах, — а я не в силах повлиять на это: всего лишь безмолвный наблюдатель — не бог, не судья, а обычный ангел.

В огне кричат люди, пытаются спастись, но с моей высоты это выглядит словно безмолвный хор, поющий о конце света.

Мне нравилось наблюдать за суетой человечества: с высоты я всматривался в крохотные фигуры, спешащие по своим делам. Они спорили, смеялись, плакали — каждый по-своему, каждый в своём мире.

Они суетились, как муравьи в муравейнике, не уловив склонившейся над ними тени. Каждая мелочь казалась им жизненно важной, будто от неё зависела суть бытия. Каждый день они искали что-то неуловимое. В этом и была их прелесть: в стремлении и искренности, в жажде жить, в умении находить свет даже в самой густой тьме.

Я никогда не осуждал их суетливость — я восхищался ею. В бесконечной гонке, в маленьких победах и падениях заключалась их человеческая сила. Их недолговечность трогала меня. Они вкладывали душу в каждое мгновение, не зная, что за ними наблюдают.

Ещё вчера мегаполисы, бурлящие жизнью, чьи небоскрёбы пронзали облака, поражали своим величием. Теперь они лежат в обломках. Те, кто строили планы и жадно впитывали каждый миг существования, исчезали в одно мгновение — будто их никогда и не было.

Война не была триумфальной. Не было флагов, речей, героизма — только страх. И оружие, которого вообще не должно было существовать, теперь просто убивало. Много. Быстро. Начисто.

Люди так долго спорили о справедливости, о праве, о чести, что забыли: любая победа, купленная ценой безумия, — это поражение. Они создавали механизмы, способные стереть границы, города, жизни, — и сами стали их заложниками.

Когда последний взрыв отзвучал, оказалось, что защищать уже нечего: ни идеалов, ни земли, ни даже надежды.

Я поднял взгляд к небу. Что это падает? В первый миг показалось — снег. Я раскрыл ладонь. На неё опустился пепел — тёмные хлопья, крупные, почти снежные. Они осыпали зелень луга, медленно, неумолимо превращая рай в серую, безжизненную картину.

Только что люди сами вырыли себе могилу, и ослепительная вспышка, после которой всё затихло, стала последним комом земли на гроб человечества.

Они так долго искали способы продлить жизнь, что нашли идеальный способ её прекратить. Создавали системы защиты — и сделали их главным оружием. Строили убежища — и превратили их в склепы.

Они копали с усердием. Каждый удар лопаты — гвоздь в крышку. Каждый ком земли — подтверждение их слепоты. Война стёрла не только тела, но и все оправдания, оставив только тишину и вопрос без ответа: «Неужели это был единственный путь?»

Глава 1. Начало конца

Даже сквозь закрытые глаза просачивался свет: тут никогда не бывает ночи, а после недавней катастрофы не стало и душ.

Я сидел, скрестив ноги, прислонившись к золоту колонны. Она поднималась высоко в небо — когда-то служила маяком для бесконечного потока душ, а теперь превратилась в позолоченный столб, в трещинах которого начал прорастать мох.

Она стоит на мраморной площадке, а вокруг, до бесконечности, — дымка, в которой сияют разряды, словно в грозовой туче. Идёт душа в полной темноте — вдруг свет! Вот это и есть колонна. Мне достаточно указать рукой: налево — ад, направо — рай. Для особо непонятливых даже есть два указателя.

Вгляделся в пелену перед собой — снова пусто. Сколько раз за эти годы я ловил себя на одном и том же движении: сначала — надежда, почти детская, что вот-вот появится силуэт; затем — привычное оцепенение; и наконец — злость. Глухая, тихая, но оттого не менее колючая.

Угораздило же меня подписаться на это… Теперь мой единственный слушатель — ветер, а собеседника не было уже лет двадцать или даже больше. Я давно перестал считать года, а дни и подавно.

Когда-то тут стоял архангел — воплощение самого порядка. Ещё при нескончаемом потоке он принимал, направлял, хранил равновесие между мирами.

Но время шло. Неумолимо канула та эпоха, когда души были чем-то естественным — безостановочным и безотказным конвейером жизни и смерти, не затихающим даже на обслуживание. Если были души, значит, были и те, кто их потерял. А если их нет, выходит, и людей нет… Но люди были: я помнил, как во время того конца они всё же успели укрыться. Раз они существовали, значит, причина происходящего кроется в чём-то другом. А в чём — за множество лет я так и не выяснил, хотя времени подумать у меня было предостаточно.

Тот самый архангел, чьё место я сейчас занимаю, стоял неподвижно. Ни шороха, ни звука. Я наблюдал за ним издалека. Порой приходил, тихо приближался и вставал рядом. Мы могли провести так целую вечность.

«Как он может быть таким безмятежным? — думал я, сжимая кулаки. — Разве он не видит, что всё рушится? Что его вера — просто привычка, выработанная веками?»

Но стоило мне сделать шаг ближе, как его аура — древняя и холодная — заставила меня отступить. В этом молчании было больше силы, чем в любом слове.

— На всё высшая воля, — шептал он в пустоту.

А я слушал и не понимал: если есть трагедия, то должна быть и причина этой трагедии. Но все как один молчали, словно эта тема стала табу для обсуждения.

В один из дней он ушёл. Указал ладонью на колонну и на меня, мол: «Теперь это твой пост, твоя вечность».

Крыло качнулось, поднимая клубы пыли. В носу засвербило. Я осмотрел себя и поник ещё сильнее: некогда сверкающий доспех был покрыт толстым слоем пыли, меч тянул пояс, про крылья и говорить нечего — оставь их в чулане на пару десятков лет, они не будут такими пыльными, как сейчас. Прежде я внушал уважение, теперь вызывал разве что жалость.

А зачем мне вообще доспех и клинок? Я знал: если есть свет, значит, есть и тьма — это далеко не про ночь и день. Но сил зла я никогда не встречал, хоть и понимал, что если есть табличка с надписью «ад», то там далеко не цветы растут и не ангелы летают, а правят кровожадные существа, готовые в один из дней поглотить и мир людской, и рай. Видимо, с человечеством у них всё получилось… Или же люди сами обрекли себя на эти мучения?

Поднялся, отряхиваясь от налипшей пыли. Крылья дрогнули, будто сопротивляясь. Взмах — и пыль осыпалась вниз. Ещё раз. Ещё. Стряхивал с себя странную тяжесть — невидимую, но давящую, словно камень.

— Ещё один день в копилку вечности, — подвёл я итог и зашагал вдоль пелены, разминая затёкшие ноги.

Вернулся обратно к колонне, провёл пальцами по холодному золоту, оставляя едва заметные разводы. Поднял голову к наивысшей точке и задумался: стоит ли вообще подниматься туда? Что я там увижу? То же самое, что и вчера, и неделю назад… А если быть точным, то ничего.

Но всё же решился. Взмах — и я уже в паре метров над площадкой. Ещё один — и ещё. И вот я смотрю на всё это с высоты: пушистые облака, мрамор перед колонной, дымка, мерцающая огнями. Всмотрелся в даль: ни силуэта, ни намёка на движение.

В груди наливалась тяжесть. Мне не верилось, что в одно мгновение весь порядок мог рухнуть: ни единой души на горизонте. Может, они винили нас? Думают, что мы их бросили, поэтому не идут?

Медленно, почти без сил, опустился на землю. Устроившись на привычном месте под колонной — там, где пыль уже запечатлела контуры моего тела, — осторожно вытащил меч. Металл тихо зашелестел. Поднял клинок перед собой, всмотрелся в его зеркальную поверхность.

Глаза, когда-то ярко-голубые, теперь смотрели с тоской — прядь серебристых волос, поседевших от времени, упала на лоб. Я сделал резкий взмах — и тишину разорвал свист рассечённого воздуха.

И тут звук, едва уловимый. Я мог посчитать его за ветер или шутку сознания, но нет — негромкий, едва заметный. Шаг, ещё один. В груди ухнуло, сердце пропустило удар и заколотилось с новой силой. Кто-то идёт? Не может такого быть — я уже тысячи раз ловил себя на том, что принимал даже свои мысли за далёкое эхо шагов.

Шаг уже отчётливый. Я вздрогнул, чуть не выронив меч. Теперь я точно слышал: кто-то шёл, будто на ощупь, взвешивая каждый шаг — решая, рискнуть и выйти к свету или отступить в тень.

Вздрогнул, вскочил на ноги и торопливо убрал меч в ножны. Волнение пронеслось по телу, словно электрический разряд, пробуждая чувства, которые, казалось, давно умерли. Руки сами потянулись к доспеху — я торопливо ощупывал каждый сегмент, проверяя, всё ли в порядке. Серая пыль, годами копившаяся на металле и ткани, взметнулась в воздух. Я поморщился от её горького запаха, поправил меч — ножны мягко, легли на привычное место.

Попытался натянуть улыбку. Но вышла лишь отчаянная насмешка — никуда не годящаяся, тем более для встречи с душой. Вдруг она посчитает, что я насмехаюсь над ней, и уйдёт? Так что я принял привычное выражение лица — безэмоциональное, спокойное.

В пелене показался силуэт — всё ближе и ближе. Дымка дрогнула, и он вышел на мраморный пол. Обычный старик — одна рука за спиной, держит поясницу; вторая — на трости. При каждом шаге он опускал её на мрамор. От каждого удара трости казалось, что закладывает уши.

Я раскрыл руки и всё же попытался улыбнуться. Улыбка, на удивление, вышла нормальной. Наверное, сказалось долгое отсутствие кого-либо. И сыграла свою роль радость за то, что кто-то всё-таки нашёл дорогу.

— Добро пожаловать, душа светлая, — начал я, стараясь вложить в голос всю возможную теплоту. — Ты прошла сквозь тьму. Здесь покой, здесь свет, здесь…

— Рай, — невозмутимо перебил он и закашлялся. Наверное, уже по привычке, нежели от недуга. Душам не свойственно болеть.

Я замер — та улыбка, которую я так старательно натягивал, чуть не исчезла с лица.

— Нет, душа. Пока что не рай, — уже готовился продолжить. Но старик резко, почти пренебрежительно, покачал головой.

— Запустили, однако, запустили, — произнёс он, скользнув взглядом по слою пыли у моих ног, по моему измождённому лицу. Одна лишь усталая констатация факта, будто он вернулся в родной дом и увидел, что внуки перевернули всё вверх дном.

Его трость ударила в мрамор — и на миг мне показалось, что сама пелена вздрогнула.

За долгие годы я встречал бессчётное количество душ, но ни одна не была похожа на эту. Обычно новоприбывшие появлялись с тревогой, боязливо озирались, словно не веря в случившееся. В их взглядах смешивались любопытство, глубокая скорбь и обречённое принятие судьбы. Все они понимали: смерть свершилась, а за дымкой их ожидает не покой, а строгий суд. И только после него решится их участь.

Этот же старик держался поразительно спокойно. Его невозмутимость бросала вызов самой атмосфере места. Весь облик говорил: переход через пелену — не испытание, а всего лишь очередной шаг в долгом пути, привычная будничная прогулка.

— Нет, спасибо, юноша, — его ответ выдернул меня из размышлений, словно из холодной воды.

— У меня ещё много дел там, внизу, — он ещё минуту стоял, разглядывал меня, колонну, пыль, а после развернулся и зашагал обратно в пелену.

— Стой! — выкрикнул я, пока тот ещё не скрылся в дымке. — Куда?..

Старик лишь небрежно отмахнулся от меня — как отмахиваются от назойливого насекомого, — сделал шаг и растворился в пелене.

Руки безвольно повисли вдоль тела, словно в них залили свинец. Улыбка, которую я так старательно держал всё это время, исказилась в болезненную ухмылку, словно меня придавило камнем, и рядом товарищи, которые мне говорят: «Тише, тише, мы поможем», — а я-то уже понимаю, что мне не помочь.

От этого и улыбнуться хотелось — оттого, что кто-то хлопочет над моим телом, — и одновременно закрыть глаза, чтобы не чувствовать, что меня только что раздавило. Чувство было такое, словно действительно раздавило — с мерзким хрустом: «Нет, спасибо, юноша», — и бах — в лепёшку.

Внутри всё вскипало: отчаяние вступило в неравный бой с яростью. Почему он ушёл? Почему не принял то, что полагалось?

Я не опустился на колени — я рухнул, громко звякнув доспехами. Проведя пальцем по мрамору, стерая слой пыли..

Вспышка. На мгновение я зажмурился, но свет всё равно просочился сквозь веки. В следующий миг воздух рассекли крылья: Ариил медленно опустился передо мной. Длинные серебристые волосы, огромные крылья за спиной, отбрасывающие ослепительные блики, белоснежная мантия с золотыми узорами. Аккуратно и беззвучно шагнув вперёд, он спрятал крылья за спиной.

«Вернулся спустя столько времени, — пронеслось в голове. — Наверное, уловил приближение души и примчался, как ни в чём не бывало».

— Что-то не так? — поинтересовался он, заметив мой внимательный взгляд.

— Если не брать в расчёт, что ты оставил меня на неопределённое количество времени, которое могло затянуться на вечность, то всё нормально, — я поднялся с колен, отряхивая пыль.

— Шутишь, дитя. Это хорошо, — он сложил руки за спиной, уперев взгляд в дымку.

— И скажи теперь, что ты не видел его, — я проследил за его взглядом.

— Спустя два десятилетия он возвратился, — произнёс он, всё так же разглядывая всполохи, — чтобы снова уйти. Но неровен час — он вернётся и уже останется до скончания веков.

— Кто? Старик этот?

— Не всё подвластно тебе. Юн ты ещё, чтобы узреть скрытое в том, что предстаёт пред твоим взором, и то, что находится глубоко внутри. И в один из дней это сыграет кому-то на руку, — он замолчал, не отводя взгляд от пелены, словно видел того старика, который сейчас идёт себе как ни в чём не бывало и выстукивает аккуратный ритм тростью.

— К чему ты ведёшь, Ариил? Кто этот старик? Не случайно же забредшая душа спустя два десятка лет?

Он только повернул ко мне голову и покачал ею, словно я что-то не так сказал. И меня снова начало давить к земле от резкого понимания того, кто недавно предстал передо мной, — а я стоял весь измученный и грязный. Я вдруг понял, что стоял перед тем, кто создал этот маяк.

А в груди вместо радости от оказанной чести начало подниматься что-то колючее и холодное — от пяток к самому сердцу, словно терновые побеги. Как он мог оставить рай на целых двадцать лет? Как он мог допустить, что всё человечество испепелило себя за считанные дни? И я вскипел.

— Возвратился?! — прошипел я, переходя на крик. — Спустя двадцать лет!? Где он был, когда мир рушился!? Когда внизу пылал настоящий ад!? Почему его не было, когда он был нужен больше всего!?

И понял, что переборщил, но было уже поздно. Я словно попал между молотом и наковальней.

— Довольно дерзости! — его голос прогремел, проникая в саму душу.

Я отпрянул, поморщившись от острой боли в висках, и невольно склонил голову.

— Не во власти твоей судить его деяния! — голос Ариила прозвучал, словно раскат грома, а его крылья, расправившись, закрыли полнеба. Древняя сила давила так, что колени невольно подкосились, а дыхание перехватило. — Помни своё место, страж!

Я чувствовал, как невидимая тяжесть пригибает меня всё ниже. Это было с его стороны напоминанием о разнице в силе архангела и обычного стража.

Отступая на пару шагов, я резко достал меч. Сталь сверкнула, я ощерился, обнажив зубы в оскале. В груди ворочалась злость, заглушая страх.

— Остановись! — выкрикнул я.

Ариил лишь устало покачал головой.

— О, безумец, — произнёс он тихо. Давление мгновенно спало, словно невидимая рука, сжимавшая горло, отпустила.

— Некоторых вещей тебе не понять… — его голос прозвучал устало. — Видел ли ты, как прорастает зерно в темноте, прежде чем дать росток? Так и здесь — процессы идут, даже когда ты не замечаешь их.

— И что теперь?! — резко развёл руки с клинком. — Что теперь будет? Что-то я не вижу, чтобы поток душ хлынул с той стороны, — я указал лезвием на дымку.

Он смотрел на меня без осуждения, но и без сочувствия — словно на самоуверенного юношу, который посчитал, что он умнее профессора, прочитав всего пару книг.

— Ждёшь чуда, что явится мгновенно, — произнёс он тихо. — Но даже ход вечности не знает спешки. Они придут в предначертанный час — не тебе назначать его срок. Твоя задача — лишь ждать и встречать.

Я поник, руки снова опустились под весом новой порции свинца. Вернул меч в ножны.

— А если не придут… — я опустился на холодный пол. — Что, если они не найдут пути?.. — Мой голос звучал безжизненно. — Ты предлагаешь мне вечность провести здесь? Встречать редкие, одинокие души… Считать их… И гадать, придут ли остальные? Или я так и останусь один?

— Возможно, так и будет, — произнёс он. — Но в том и суть служения, страж. Не в награде, не в конце пути — а в том, чтобы стоять на своём месте, пока оно существует. Никто не принуждал тебя заступать сюда. Ты мог отказаться, но отчего-то пожелал остаться.

— Но я не хочу просто стоять и ждать! — Я поднялся, делая шаг навстречу архангелу. — Вдруг… может быть… настанет время! — Я запнулся, осознав, что мои слова звучат жалко даже для меня самого. Но тут же выпрямился, сжал кулаки. — Всё это чушь! — процедил я практически в лицо Ариилу и тут же замер, готовясь к тому, что меня снова придавит его сила.

Тот лишь опустил взгляд, словно уже приняв факт, что какой-то страж может с ним разговаривать на равных.

— И что ты предлагаешь? — Он едва заметно улыбнулся.

— Не знаю, — признался я, отступая на шаг. — Но я не могу просто ждать. Может, если пройти сквозь дымку… Можно узнать, что там, по ту сторону? Почему души не идут? Что их держит?

— Ты хочешь ступить на путь неизвестного? Пожертвовать собой ради зыбкой, едва уловимой надежды?

Он задумался о чём-то, а на лице промелькнула нескрываемая печаль.

— Неужто ты восхотел стать проводником? — тихо спросил он. — Тем, кто готов пожертвовать собой, чтобы проложить путь сквозь тьму и открыть дорогу другим?

— Пожертвовать? — Я невольно задумался. — Пожертвовать всем… или остаться в одиночестве перед пустотой?

— Именно так, — Ариил медленно кивнул.

— А что там, за пеленой, сейчас? — поинтересовался я.

— На то она и неизвестность, что даже мы, высшие, не до конца ведаем, что творится там, в мире людей, — и это всё, что он смог ответить. От этого легче не стало.

— Ты думаешь, я не знаю ответа? — добавил Ариил, словно прочитав мои мысли. — Даже нам, высшим, пелена не даёт увидеть до конца.

Разве я не этого хотел? Каждый раз, привалившись к мягкой, покрытой мхом колонне, я мечтал о том, что выйду туда, в неизвестность, найду и проведу миллионы тех, кто блуждал там в одиночестве. Не об этом ли я мечтал? Каждый раз, прикрыв глаза, устав от одного и того же вида. И сейчас, когда выпал шанс, я начинаю сомневаться.

Во мне что-то щёлкнуло. Я вдруг понял: я всегда мог это сделать, но боялся.

— Я готов, — уже с уверенностью произнёс я. Ариил, казалось, дрогнул — видимо, не ожидал услышать такого ответа. Полагал, что я подумаю и откажусь.

Он опять принялся изучать меня, только уже без жалости и тоски — с каким-то уважением и чем-то ещё, чего я не мог понять.

— Ты уверен? — тихо спросил он. — Готов рискнуть своей сущностью, памятью, самим собой? Там, за дымкой, нет правил, которым мы привыкли следовать. Ты можешь стать частью того, что пытаешься понять.

— Если есть хоть малейший шанс… — Я сделал паузу, сжимая кулаки, — …я должен им воспользоваться.

Ариил без слов шагнул ближе, протянул руку. Его пальцы коснулись моего лба — жар от них пронзил кожу, а вдоль линий ладони заструился мягкий, мерцающий свет. Он тонкой нитью проник в меня — не через кожу, не через кости, а прямиком в сознание, оставляя после себя странное, покалывающее тепло.

— Это даст опору в пути, — тихо произнёс он, отступая на шаг назад. — Ты обретёшь то, без чего невозможно обойтись.

Мой облик на мгновение подернулся: от самых пят до макушки всё начало наливаться светом. Доспех, до этого ставший второй кожей, словно задрожал — и в следующую секунду на его месте оказался плащ, чёрный, из грубой ткани. Капюшон медленно опустился на голову, перекрывая обзор. Я ощупал себя — доспеха не было, только плащ, штаны из такой же грубой ткани и рубаха. Меч оказался на месте — и на этом спасибо, что не с пустыми руками.

— Помимо облика, — произнёс я, продолжая себя осматривать, — что должно во мне измениться?

— Изменения уже начались, — мягко улыбнулся Ариил. — Просто ты пока не научился их замечать. Твой взгляд станет острее, слух — тоньше, а сердце — способным слышать шёпот мира. Доверься этому.

— Ладно, — я глубоко вдохнул, ощущая, как волнение смешивается с предвкушением. — Но скажи… Почему ты позволяешь мне это?

Ариил посмотрел вдаль, туда, где колыхалась пелена.

— Потому что только тот, кто отчаялся, способен по-настоящему надеяться. Только тот, кто потерял веру, может обрести её заново. Ты больше не страж врат — ты стал проводником. И, быть может, именно это нужно сейчас миру.

Я кивнул ему и шагнул к дымке. Она дышала, как живое существо: то сгущалась в тяжёлые, плотные клубы, то рассеивалась.

— Подожди, Ариил! — окликнул его. — А как же крылья?

Ариил посмотрел на меня с искренним недоумением.

— Твои крылья останутся с тобой, — спокойно ответил он, явно не уловив сути моего вопроса.

Я сделал глубокий вдох.

— Да не в этом дело, — я всплеснул руками. — Как я в мире людей буду искать души, если меня за версту видно, как наряженную ель? Это же будет выглядеть… странно. Я ведь правильно понял, что не должен раскрывать свою ангельскую сущность простым смертным?

Уголки губ Ариила чуть дрогнули в едва заметной улыбке.

— Всё ты правильно понимаешь, — кивнул он. — Ни в коем случае ты не должен вмешиваться в ход человеческой жизни и уж тем более являться их взору как ангел. Это нарушит привычный порядок вещей. И наказание будет мгновенным.

— И что же мне делать? — я нервно провёл рукой по капюшону. — Спрятать их под плащ? Я не могу вечно держать их сложенными под тканью…

— Хватит вопросов, — Ариил поднял руку, останавливая меня. — Ты ищешь сложности там, где есть простое решение. Твои крылья станут тенью, если ты сам в это поверишь. Это должно быть состоянием души — не физическим действием, а внутренним выбором. Верь — и они станут невидимыми. Усомнишься — и они выдадут тебя.

Я почувствовал, как тепло от его прикосновения всё ещё растекается по спине. Попробовал представить, что крыльев нет — просто гладкая спина, обычная человеческая. На мгновение возникло странное ощущение, будто что-то скользнуло вдоль лопаток. Оглянулся через плечо — и не увидел перьев. Только плащ мягко колыхался на ветру.

— Получилось…

— Конечно, получилось, — кивнул Ариил. — Ты всегда мог это сделать, но боялся. Теперь запомни: это не магия в привычном смысле. Это вера в себя и в свою миссию. Пока ты помнишь, кто ты есть на самом деле, крылья будут с тобой. Но если забудешь — потеряешь их навсегда.

Я глубоко вдохнул, пытаясь уложить в голове всё, что произошло за последние минуты.

— Я готов.

Ариил склонил голову в знак одобрения.

— Тогда иди. Помни: ты не спасатель, ты — проводник. Не пытайся решать за людей, не навязывай им путь.

Я повернулся к пелене. Сделал шаг вперёд. Пелена обволокла меня, как прохладная вода.

Оглянулся последний раз. Ариил стоял всё там же, у колонны, теперь казавшейся ещё более одинокой и заброшенной. Он не махал на прощание, не давал последних наставлений. Просто смотрел.

— Спасибо, — тихо произнёс я, зная, что он услышит.

И шагнул окончательно.

Глава 2. Небесный маяк

Каждый шаг отдавался эхом. Складывалось ощущение, что кто-то идёт за мной след в след. Ещё раз обернулся, чтобы убедиться: пусто. Ни выдуманных преследователей, ни колонны, которая уже давно исчезла в дыму, ни Ариила. Даже собственных ног словно не было: я всматривался вниз и не мог увидеть даже их.

Покрепче сжал рукоять меча — мало ли что в этой дымке обитает. Но кроме пустоты и тишины ничего не было…

Хотя что-то начало появляться: шум, едва слышный, будто всё пространство начинало вибрировать и дрожать. За ним последовали звук ветра и отдалённый гул — это было что-то новенькое. С каждым шагом звук нарастал, а я всё крепче сжимал рукоять, представляя, что вот-вот из пелены прямо на меня выскочит нечто.

«А что вообще тут может выскочить?» — пронеслось в голове.

Воздух стал гуще, словно сопротивляясь движению. Я замер, прислушиваясь: гул превратился в низкий, ритмичный рокот.

— Да что это такое?! — буркнул я, выхватывая меч, и поморщился от ослепительного света.

Шаг — и опора под ногами исчезла, словно невидимая плёнка, не выдержавшая веса моего тела. Не успел расправить крылья, как приложился всем телом об что-то твёрдое. Из груди выбило воздух. Я сделал судорожный вдох, но только закашлялся с такой силой, словно пытался выплюнуть лёгкие.

Вонь была пронзительной: гарь, сырость, что-то кислое — словно само это место гнило изнутри.

«А что это вообще за место?» — я огляделся.

Но лучше бы дальше лежал с закрытыми глазами. На меня смотрел мир — мёртвый мир. Его руины торчали сломанными рёбрами мертвеца, который смотрел в тяжёлое свинцовое небо пустыми глазницами окон.

Не было ни лугов, ни зелёной травы. Даже деревья выглядели скрученными в узлы: их костлявые безжизненные ветви тянулись к земле, словно не выдерживая даже собственного веса.

А небо нависало монолитной плитой, готовясь обрушиться в любой момент и окончательно раздавить то, что ещё оставалось от человечества.

Что-то резко взмыло из груды обломков. Я вскочил на ноги, машинально потянулся к мечу, но рука схватилась за пустоту. Кинул взгляд в сторону звука — ворона.

Взмахнув крыльями с глухим, чуть хриплым шумом, она на мгновение замерла в воздухе, будто оценивая пространство вокруг. Затем, издав короткое резкое «кар!», устремилась прочь — всё выше, дальше, пока не превратилась в чёрную точку на фоне бледного неба.

Я продолжал хвататься за отсутствующую рукоять меча, пока не понял: «А где клинок?» — и зашарил взглядом по земле.

Трещины, засохшие комья грязи, битый кирпич… Вся земля была усыпана обломками и разным мусором.

«Исчез… Или нет?» — пальцы на мгновение ощутили знакомое тепло рукояти, а потом — пустота. «Неужели он… ушёл вместе с пеленой?»

Последнее, что помню перед ослепительной вспышкой, которая выбросила меня сюда… Да, да, я не сошёл, не спустился перед толпой народа, как внеземной спаситель, а именно вывалился.

Я вытащил меч там, в дымке… «И выронил перед падением», — подумал. — «Я что, его там оставил? Ни доспеха, ни меча… И кто я теперь перед этим миром? Обычный бродяга в чёрном плаще, который даже не в силах защитить себя?»

Зацепился взглядом за ржавую трубу — в голове мелькнула мысль и сразу погасла: «Ангел с ржавой трубой наперевес…» Я усмехнулся нелепости этой картины.

Сделал шаг — и земля под ногами задрожала. Опять послышался шум. «Да что такое?» — подумал я. — «Ещё одного падения я не выдержу…» Но нет, не такой шум, как там, наверху, — какой-то механический.

Я присел на корточки и приложил ладонь к шершавой земле. Где-то за останками многоэтажек впереди что-то было — и оно стремительно приближалось.

Сначала звук был далёким, низким, вибрирующим. Он нарастал, заполняя собой пространство, пока из-за поворота между двумя полуразрушенными зданиями не вырвалась она — человеческая бронемашина.

Я невольно вскочил на ноги и попятился. Она неслась, не сбавляя ходу, — ей было плевать на тонкие деревца, выросшие посреди улицы, на обломки зданий. Гусеницы несли её без разбора, ломая всё на своём пути.

Даже сквозь надрывный рёв мотора я мог уловить невнятные выкрики внутри машины. Из десантного отсека доносились хлопки: резкие, режущие по ушам. Людей трясло на каждой ухабине, они хватались за всё, что подвернётся под руку, лишь бы не вывалиться на полном ходу.

«С кем они сражаются?» — пронеслось в голове. Ведь там никого нет…

Я стоял, наблюдая, как машина проехала ещё примерно метров сорок и с грохотом врезалась в полуразрушенную стену одного из домов, частично погребая себя под завалами. Облако пыли взметнулось вверх, медленно оседая на руины.

Ещё мгновение — и я увидел, в кого они так отчаянно стреляли. Дыхание перехватило. Не успела машина врезаться, как по её следам выбежали они.

— Люди? — всмотрелся в настигающую лавину из пары десятков существ. — Нет, далеко не люди.

Они были искажены до неузнаваемости. Кожа свисала лохмотьями, обнажая бугристые мышцы. Рты искажались в беззвучном сипении, челюсти дёргались, словно в судороге. По обрывкам одежды — выгоревшим рубашкам, лохмотьям штанов — можно было догадаться, что когда-то они всё-таки были людьми.

Из машины выскочил человек, облачённый в военную амуницию. Он побежал прочь, увидев меня, замахал руками, словно крича: «Убегай, быстрее!» Но почему-то я стоял и смотрел как заворожённый — ноги не слушались. Не добежав до меня метров тридцати, он споткнулся об обломок бетонного столба и покатился по земле.

Существа тут же устремились к нему мгновенно — словно стая голодных волков, почуявших кровь. Они настигли его, набросились, вцепились в тело. Раздался крик — нечеловеческий, пронзительный, такой, что внутренности всё сжимались.

Другие бойцы не спешили покидать своё укрытие. Они поливали из оружия подбирающихся тварей, которые с пугающим упорством пытались заползти внутрь машины. Хлопки выстрелов смешивались с хриплыми воплями, лязгом металла и скрежетом когтей по броне.

Вдруг в машине что-то оглушительно грохнуло, и из неё повалили густые клубы дыма, прорезанные языками пламени. На мгновение всё затихло — будто сама смерть замерла в ожидании. Но затем бой возобновился с новой силой.

Бойцы сгорали заживо, но продолжали сражаться. Их фигуры, объятые пламенем, метались в узком проёме пассажирского отсека, превращаясь в живые факелы. Огонь лизал одежду, кожу, волосы — но они стреляли, перезаряжали оружие, кричали, падали — и всё равно не отступали. В их действиях читалась отчаянная решимость: лучше сгореть, чем сдаться этим порождениям кошмара.

Искажённые существа всё же прорвали оборону. Не обращая внимания на огонь, выстрелы и тела своих собратьев, усеявшие землю вокруг машины, они ворвались внутрь. Кто-то из бойцов успел выпустить последнюю очередь — она прозвучала коротко, отчаянно, — а затем хлопки стихли.

Осталась только горящая машина и существа, вытаскивающие из неё обезображенные, обугленные тела. Они тут же впивались в них острыми зубами, вырывая куски плоти.

Одно из существ повернуло голову в мою сторону. Осклабилось — из уголка пасти потекла багровая струйка. Затем рвануло ко мне, выронив из пасти шмат плоти с остатками одежды.

Как я столько времени простоял на месте и ещё не был замечен? Но вот — теперь всё «нормально». Меня заметили. «Для кого нормально?» — я горько усмехнулся. — Разве что для существ, которые уже бежали, чтобы разорвать меня на части.

Сначала побежал один. За его реакцией проследили остальные и рванули следом. Они неслись в мою сторону, спотыкаясь об обломки и мусор, падали, резко вскакивали, и открывая рты в утробном сипении, неумолимо сокращали дистанцию.

Двадцать метров… Какие-то жалкие двадцать метров разделяли меня и эту кровожадную лавину.

«Беги, дурак!» — в голове метались мысли, а я ничего не мог с собой поделать. Куда бежать? Ноги будто приросли к земле. И тут я вспомнил слова Ариила: «Верь».

Я закрыл глаза, сосредоточился. В памяти всплыл голос архангела: «Это не магия, это состояние души». Я представил, что меня здесь нет — не как исчезновение крыльев, а как полное отсутствие. Словно я стал частью этого мёртвого мира, его тенью.

Мир на мгновение замер, а затем реальность будто перестроилась. Монстры поспешно остановились буквально в трёх метрах от меня. Они заозирались, зашевелили ноздрями, принюхиваясь к воздуху, словно потеряли след, и начали разбредаться в разные стороны, растерянно оглядываясь.

Я был так близко к ним, что даже мог почувствовать вонь разложения.

И в этот миг где-то за моей спиной, в глубине разрушенного города, прозвучали автоматные хлопки — резкие, отчётливые. Монстры синхронно повернули головы в сторону звука. С новой силой набирая ход, они умчались в руины, оставляя меня посреди пустынной улицы, усыпанной обломками и пеплом.

Я медленно выдохнул, чувствуя как постепенно унимается внутренняя дрожь.

Всмотрелся туда, где ещё недавно шёл бой: всё было усеяно обломками и телами. Тварей уже не было — они умчались за мою спину, по душу неизвестного стрелка, в чём я ему очень сильно сочувствовал.

И вороны… Уже не одна, летающая где-то там, в высоте, а множество — сидели на кривых ветвях облысевших деревьев, на крышах, на покосившихся балконах, наблюдая и предвкушая, как с удовольствием чем-нибудь поживятся.

Подошёл к первому телу бойца, от которого практически ничего не осталось. Эти монстры, словно вихрь саранчи, в мгновение растерзали его. Я поморщился, голова закружилась, горло сжало спазмом.

Попытался сделать вдох, но запах, который стоял возле тела, заставил меня скрутиться в приступе тошноты. Из желудка вышла лишь горькая желчь. Утёр губы рукавом, поднял взгляд — и замер, сразу забыв о неприятных ощущениях: тело бойца слегка засветилось, и через пару секунд из ниоткуда появилась душа.

Она должна была отправиться к свету, прямиком, а не вот так — сидеть и озираться по сторонам, рыская руками в поисках оружия на земле. Автомат его лежал рядом — даже из дула поднималась призрачная струйка дыма. А она, словно слепой котёнок, шарила руками, не могла его нащупать.

А её цвет — красный. Таким обычно у колонны показывали «лево» — нехорошие души, грешные. Видимо, поэтому она и не могла обрести покой.

Не найдя искомого, она обхватила колени и начала раскачиваться из стороны в сторону, дрожа и что-то бормоча себе под нос.

Я протянул руку, коснувшись плеча. Она резко вздрогнула и закричала:

— Не трогай меня! Я вооружён! Я всех положу! — её голос срывался на хрип, руки снова судорожно зашарили по земле.

Видимо, ей казалось, что она всё ещё в бою, там, до своей смерти, и сейчас её пытаются схватить чудовища. Я лишь вложил немного силы в ладонь — и иллюзия, окутавшая душу, задрожала и потрескалась, ломаясь на множество осколков. Она словно вынырнула из личного кошмара.

— Всё закончится. Обещаю, — тихо произнёс я, протягивая руку и помогая встать на ноги. Кто бы что ни говорил, душа всё же имела вес — не сравнимый с весом физического тела, конечно, но всё же ощутимый.

Я вспомнил, что всё ещё держу крылья в невидимости. Ослабил концентрацию. Они проявились. Я медленно раскрыл их — на землю, прямо в лужу крови перед моими ногами, опустились два белоснежных пера, тут же приобретая багровый оттенок.

— Ты… кто ты? — прошептала она, машинально проводя рукой по груди, будто пытаясь перекреститься. — Ангел?

— Теперь это не имеет значения, — так же тихо ответил, поднимая к ней раскрытую ладонь и вкладывая слегка больше силы.

Поодаль также вспыхнули четыре огонька. Душа обернулась. Призрачные силуэты метались вокруг машины, будто продолжая бой с невидимым врагом.

— А они?.. Они останутся?

— Они последуют за тобой. Но позже.

Она только посмотрела на меня с какой-то тихой грустью, потом, едва разомкнув губы, спросила:

— Почему мы здесь? Почему не можем сами уйти?

Что ей ответить? То, что вы сами создали свой персональный ад своими поступками и действиями? Окунуть в горькую правду — сказать, что отнюдь не убийства монстров во благо спасения своей жизни окрасило её душу в красный, а то, что она несла на своих плечах ещё при жизни? Я лишь покачал головой.

Она кивнула, видимо, найдя ответ в моём молчании самостоятельно. Ещё мгновение всматривалась в своих товарищей с горестной улыбкой. Я направил поток силы в её сторону. Она дрогнула, сжалась в яркий огонёк — и выстрелила в небо, за тяжёлые пасмурные тучи, оставив после себя лишь хлопья света, оседавшие на землю.

Неспешно зашагал к оставшимся душам. В нескольких шагах от меня четыре бойца продолжали свой бесконечный бой. Они метались вокруг горящей бронемашины, заваленной обломками, вскидывали оружие, нажимали на спусковые крючки — но всё это происходило в зловещей тишине.

Поднял руку. Невидимая граница между нашими реальностями дрогнула. По ней пробежала волна, и этот пузырь рассыпался с едва слышным звоном — как разбитое стекло.

Души застыли в изумлении. Противник растворился в воздухе. На его месте возникла догорающая бронемашина, окутанная дымом, и незнакомец с крыльями, которого мгновение назад и близко не было на поле боя.

Души растерянно переглянулись. Их глаза скользили по моим крыльям, по собственным рукам, всё ещё сжимающим призрачное оружие. Постепенно до них дошло. Они поникли, плечи опустились, будто под тяжестью внезапно осознанной правды.

Из группы отделился один. Он шагнул ко мне чётко, по-военному, будто даже здесь не мог отказаться от выработанных за жизнь привычек.

— Умерли? — произнёс он глухо, сквозь стиснутые зубы.

— Увы, — только и смог ответить я.

Он помолчал, затем поднял взгляд. В его глазах читалась не мольба, а скорее отчаянная надежда:

— И что теперь с нами будет? Буду ли я достоин лучшего места?

— Я не вправе решать, — покачал я головой.

Он обернулся к своим бойцам — три безмолвные фигуры, всё ещё держащие призрачные автоматы. Его голос дрогнул:

— Если я не жил праведной жизнью, если не молился… смилуйся над моими парнями. Они ничего плохого не сделали. Просто пытались выжить. Просто выполняли приказы.

В его словах звучала не просьба о себе, а последняя забота о тех, кого он вёл в бой. Он уже был на грани срыва, но я остановил его движением руки.

Он всё понял. Без слов.

— Можно я попрощаюсь с друзьями? — тихо произнёс он.

Я лишь показал раскрытую ладонь в сторону бойцов.

Эта красная душа меня удивила: в его призрачном облике читалась не тень былой жизни, а нечто большее — достоинство, закалённое годами боёв, и тихая, почти незаметная, но оттого и не менее глубокая привязанность.

Шагнул к первому. Без слов пожал руку — не по-уставному, а так, как отец сжимает ладонь сына перед долгой разлукой.

Ко второму подошёл чуть медленнее, будто хотел продлить миг. Обнял его, прижав к себе на мгновение — коротко, но так, что в этом движении уместилась вся тяжесть пройденного пути. Третий лишь кивнул ему в ответ.

Потом он отстранился. Показалось, что в его призрачных глазах, лишённых плоти, но не чувств, блеснула влага. Слёзы… У него действительно текли слёзы: срывались с подбородка и блестящими каплями падали на пыль под ногами, а затем испарялись. Он собрал волю в кулак, вытер рукавом глаза и окинул взглядом товарищей — не как командир, оглядывающий строй, а как человек, прощающийся с семьёй.

Затем перевёл взгляд на поле боя: на руины, на следы их последнего сражения, на мир, который они больше не смогут изменить, но который навсегда сохранит эхо их присутствия.

Лицо его стало спокойным. Он выпрямился, будто сбросив с плеч груз сомнений, и шагнул ко мне.

— Готов, — тихо произнес он.

Как и в прошлый раз, я поднял пятерню. Тот чуть дрогнул, исказился — и всё тем же лучиком света мгновенно скользнул в небо.

Мне коротко кивнули оставшиеся трое и отправились вслед за командиром.

Я остался один. Тишина, навалившаяся после ухода душ, давила сильнее, чем грохот недавнего боя. Пепел кружился в воздухе, оседая на плечах, словно пытаясь пригвоздить меня к этому месту — к этому миру, где смерть стала не просто обыденностью, как что-то положенное, а тем, что шагало за каждым по пятам, пряталось в руинах, в старых квартирах, выглядывая в провалы окон и хищно скалясь на каждого прохожего. Она витала даже в самом воздухе.

Рядом с телом лежал разорванный рюкзак. Не его разбросанное содержимое привлекло моё внимание, а какой-то треск, доносившийся из-под испещрённой дырами ткани. Я медленно подошёл, откинул рюкзак — под ним лежал прибор, издававший этот самый треск. Под мутным стеклом, за паутиной трещин, бешено дёргалась стрелка, застывая у критической отметки.

«Дозиметр», — пронеслось в голове. И этот треск, и стрелка, застывшая в крайнем правом положении, ничего хорошего не сулили.

Я положил прибор на место, лишь надеясь, что на ангела радиационный фон попросту не действует, и горько усмехнулся, наблюдая, как от крыла отделилось одно перо и, подхваченное ветром, унеслось вдаль. Не излучение так сказывалось на мне, а, видимо, что-то другое.

Что-то глубже. Вспомнил, как лучевая болезнь подтачивает человека: сначала тошнота, слабость, озноб. Потом — обманчивое затишье. А затем — новый удар, ещё сильнее. И так день за днём, пока не останется ничего.

«Моё оперение не выпадет так быстро», — убеждал я себя. Но где-то глубоко внутри звучало другое: «Ты лжёшь. Оно уже падает — перо за пером».

Я знал этот мир. Знал слишком хорошо. Оружие, которое люди называли защитой, но которое только убивало. Военная техника, стирающие поселения за часы. Дозиметр с его треском — звук, который я надеялся никогда не услышать. И вот теперь всё это стало реальностью. Одним днём.

Я медленно поднял взгляд к небу. Оно нависло низко, — серое, плотное, без единого просвета. Ни луча, ни намёка на тепло. Только безмолвная, равнодушная пелена.

Кишащий паразитами труп. Так выглядит сегодняшний мир, утративший душу. Когда-то он дышал, пульсировал жизнью, хранил в себе надежду. Теперь же — лишь оболочка, заполненная тлением. И вопрос: было ли это неизбежно? Или мы сами позволили этому случиться?

— Зачем?! — выкрикнул я, и голос разорвал тишину.

В тот же миг вороны, до этого мирно сидевшие на руинах, взмыли в воздух с резким, протяжным карканьем. Они закружились в небе темными силуэтами, осыпая землю черными перьями.

— Зачем вы разрушили всё! — мой крик отдался эхом, отразился от стен и вернулся ко мне, усилившись. — Своей жаждой наживы, своим высокомерием, своей слепой верой в собственную непогрешимость!

Я пнул обломок кирпича — он рассыпался в пыль.

— Вы возводили стены там, где следовало строить мосты, — опустил взгляд на тело чудовища, лежащего рядом с бронемашиной. — Вы породили их — своими руками, своими страхами, своими грехами!

— Вы превратили свой дом в ловушку!

Прозвучали шлёпки босых ног за спиной — я резко развернулся. Прямо на меня, оскалив пасть, мчалась тварь.

— Давай! — выкрикнул монстру, несущемуся на меня. Распахнул руки в безумном жесте. — Попробуй!

Кулаки сжаты до хруста. Я не убегаю. Не исчезаю. Не прячусь в невидимости — пусть видит меня, пусть запомнит лицо того, кто не боится. Мир знает. Он уже знает, что я здесь. И от него не спрятаться — ни в тенях, ни в иллюзиях, ни в бегстве.

На мгновение небо разошлось, и перед ногами упал лучик солнца, а за ним — тихий, едва заметный шелест. Что-то летело в мою сторону, словно бумеранг. И перед ногами в землю вонзился клинок — практически по самую рукоять. Я хищно оскалился и шагнул вперёд, вырывая меч из почвы: до твари оставалось не больше пары метров.

Взмах! Лезвие рассекло плоть с глухим хрустом. Тело, разрезанное пополам, рухнуло, подняв клубы пыли и окропив землю брызгами. Мгновение — оно ещё тянет ко мне руки… и затихает.

Я глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь. Резко взмахнул мечом — тёмные капли сорвались с лезвия и упали на землю. Поднял клинок, всмотрелся в сталь. Да, мой. Точно мой. Видимо, я потерял его там, в этой мерцающей дымке. Но как он вернулся? Неведомым образом нашёл хозяина… Или кто-то подбросил его мне?

В капюшон ударил ветер, скидывая его. Седые пряди взметнулись вверх, оседая на лице. И словно на краю сознания — тихое: «Больше не теряй».

Я лишь кивнул, понимая, что этот шёпот на краю сознания — не моё воображение, а, скорее всего, тот, кто нашёл в пелене мой меч и вернул его обратно. И я очень благодарен, кто бы ты ни был.

Кинул взгляд на тело чудовища — показалось, или оно дрогнуло? Живучие же твари… Но нет: сложно жить, когда тебя располовинили. А что тогда не так? Я всмотрелся внимательнее.

Из-под одной его половины выползло нечто странное: пульсирующая масса, сотканная будто из самых густых чернил. Она мерцала едва заметным сиянием — не светом, а его отсутствием. В мгновение субстанция впиталась в землю, оставив лишь тёмную кляксу. Порыв ветра — и она рассыпалась в прах, улетая прочь.

Я приблизился, опустился к земле, прикоснулся к горсточке чёрной пыли. Внутри всё похолодело: что это был за сгусток?

Поднявшись, торопливо зашагал к бронемашине, затем подошёл к каждому телу чудовища, переворачивал, внимательно осматривал. Не брезговал — подходил даже к обугленным. Возле каждого обнаруживалась чёрная пыль, и чувство, которое я по ошибке принял за тяжесть в груди, прогрессировало. Ощущалось что-то неясное, глубинное.

Атмосфера этого места буквально вытягивала из меня жизнь. Тонкие невидимые нити, уходили глубоко в землю, высасывали силы капля за каплей. По телу пробегал колючий холод, заставляя невольно ёжиться.

Возможно, именно это и имел в виду Ариил, когда предостерегал меня. Он прямо говорил: «Ты можешь стать частью того, что пытаешься понять». И теперь эти слова звучали в голове не как напутственная речь, а как пророчество.

Глава 3. Мир мёртв

Ещё один двор среди покосившихся пятиэтажек. Как будто строители наотрез отказывались строить что-то выше в этом районе. В других были дома и выше. По огромным бесформенным грудам обломков можно было догадаться, что тут вряд ли стояло здание ниже.

Покосившиеся дома, груды битого кирпича и бетона, рухнувшие перекрытия, пепелища — всё, что сопровождало меня этот месяц. Я летал по городу в поисках душ, а находил лишь жалкие крупицы, как будто все в одно мгновение испарились.

А вот тут сидит одна — облюбовал лавочку на детской площадке недалеко от пары воронок: парнишка лет восемнадцати. Он неторопливо поднимал призрачные камушки с земли и, прицеливаясь, метал их в мутную лужу перед собой. Каждый камень, попадая в воду, не оставлял ни всплеска, ни кругов — просто исчезал, будто его и не было. Вместо покоя выбрал сидеть тут вечность и метать камни в лужу.

— Что делаешь? — мой голос прозвучал устало.

Парень поднял глаза, бросил на меня короткий взгляд и буркнул:

— Бросаю камни, не видишь, что ли? — он метнул очередной камень, и тот снова бесследно растворился. — Они всё равно никуда не долетают.

— А ты продолжаешь их кидать… Зачем?

Он лишь коротко пожал плечами:

— А что ещё делать? Здесь больше никого нет, кроме меня. А уйти я не могу. Много раз пытался — и всё равно попадаю обратно сюда, на эту площадку.

Я огляделся, чувствуя, как воздух вокруг становится гуще. Если душа застряла здесь, значит, её держит что-то. И я увидел это.

Поодаль, в тени старой качели, проступали очертания костяка — едва заметные, почти скрытые пожухлой травой и сухими листьями, будто сама земля пыталась спрятать их. Но желтоватые кости всё же проглядывали.

Да, он стал заложником. Не может уйти, не может найти покой — привязан к этим останкам, к этому месту, к этой вечности. Его судьба — сидеть здесь и метать призрачные камни в мутную лужу, пока мир не забудет даже его имя.

— Ты помнишь, как тебя звали? — спросил я.

Парень задумался, потом покачал головой:

— Не совсем… Что-то на «А»… Артём? Может быть. Или нет…

Он поднял руку с очередным камушком, но я остановил её:

— Достаточно. Пора идти дальше.

— Куда? — он перевёл взгляд на меня, всё ещё не выбрасывая камень, а принявшись перекатывать его в пальцах. — Я же говорил — не могу отсюда уйти.

Я положил руку на его плечо. Прикосновение было тёплым, и впервые за долгое время парень почувствовал что-то, кроме одиночества.

— Пора идти дальше, — повторил я. — Туда, где не будет луж и этой серости. Где снова будет свет.

Он вопросительно поднял на меня глаза. Его когда-то потухший взгляд дрогнул, пробилось что-то осознанное. Я прищурился, собираясь с силами. Душа засветилась изнутри, медленно растворяясь, и взметнулась в небо. На земле остался лишь камешек, на мгновение задержавшийся в воздухе, да частицы света, тихо оседающие на землю.

Я проследил взглядом за сгустком энергии — он, мерцая, растворился за тяжёлыми облаками. Медленно перевёл взгляд на свои руки: бледные, грязные, в ссадинах. Под ногтями — земля, чёрными полумесяцами. Ладони подрагивали. Я всматривался в раскрытые ладони, и мир вокруг начал меняться — едва уловимо, будто сквозь туман.

Грязь под ногами исчезла, сменившись сочной зелёной травой. Лучи солнца — настоящего, тёплого солнца — ударили в глаза, заставив на мгновение зажмуриться. В уши ворвался звук, такой непривычный в этом опустошённом мире: звонкий, беззаботный смех. А следом — запахи: мягкий аромат полевых цветов, запах свежей выпечки, едва уловимый дымок, смешанный с лёгким шлейфом выхлопных газов, словно из другого времени.

Я оторвался от созерцания ладоней — они уже были не моими. Чистые, аккуратные, без единой царапины, без следов земли и ран. Кожа казалась почти светящейся.

На детской площадке, там, где раньше зияли воронки от взрывов, теперь бегали дети. Я словно шагнул в мир до войны. Они качались на качелях, гонялись друг за другом, смеялись. И вдруг все разом замерли. Повисла короткая, звенящая тишина — а потом десятки пальцев указали на меня.

Дети подбежали, окружили, принялись носиться вокруг, засыпая вопросами.

— Можно потрогать? — робко спросил мальчик, указывая на мои крылья.

— А вы кто? — спросила девочка, разглядывая меня с ног до головы. Её глаза светились неподдельным любопытством. — Вы… ангел?

Вокруг меня собралась целая толпа маленьких человечков. Они висли на руках, осторожно дёргали за длинные волосы, пытались потрогать крылья — проверяли, настоящие ли они. Это не раздражало — напротив, наполняло сердце умилением.

Ко мне подошла девочка с огромным плюшевым медведем — он был почти с неё ростом. Она протянула игрушку в мою сторону. «Хочет, чтобы я его взял», — пронеслось в голове. Её губы растянулись в широкой, доверчивой улыбке, тогда я протянул руку. Но в последний момент она слегка отстранилась.

— Почему вы здесь? — серьёзно спросила она, и в её голосе прозвучала странная, недетская мудрость. — Вас тут быть не должно…

Она указала пальцем на ближайший подъезд.

— Вам нужно уйти, — продолжила девочка, её голос дрогнул, будто она пыталась произнести что-то, чего не должна была говорить. — Это место… оно… — Она на мгновение замерла, нахмурила брови, подбирая слова, которые, казалось, не укладывались в её детское мировоззрение. — Оно… приковывает к себе, — наконец выдохнула она, и её лицо снова озарила улыбка — но теперь в ней было что-то тревожное, неестественное.

Она повернулась боком и показала странную полупрозрачную алую нить. Тонкая, дрожащая, она тянулась от её пояса — вниз, глубоко под землю. Нить слабо мерцала, будто пульсировала.

Дети вокруг перестали гомонить. Один за другим они затихли, обернулись к подъезду и дружно указали пальцами на ту же дверь. Их лица, ещё мгновение назад полные беззаботного веселья, стали серьёзными, почти отрешёнными. В их взглядах читалась та же странная гримаса.

Я проследил за их жестом. Взгляд упёрся в дверь. Мир дрогнул, пошёл рябью — как вода, в которую бросили камень.

А потом ледяной поток воздуха ударил в лицо. Он вытолкнул меня обратно, хлестнул по глазам волосами, заставив зажмуриться. Когда я открыл их, зелёная трава и солнце исчезли.

Та же безжизненная земля под ногами. Те же серые облака над головой. Тишина, нарушаемая лишь отдалённым шумом ветра в пустых окнах. Мир снова стал прежним — будто и не было ни детей, ни зелёной травы, ни этого короткого, чудесного проблеска жизни. Что они пытались мне сказать, указывая на провал подъезда?

Я поднялся с лавочки и зашагал к подъезду. Ветер донёс странный запах — металлический, с вкраплениями какой-то химии, кислотной горечи. Я сделал шаг под козырёк. И в тот же миг мир исчез за стеной воды. Без грома, без предупреждения — просто сплошной поток, будто кто-то открыл гигантский кран над этим городом.

Зеленоватые капли застучали по ржавым коробкам гаражей, по козырьку. Мир погрузился в непроглядную пелену ливня. И этот странный запах теперь исходил от самой воды.

Я зашёл в подъезд. Пыль, паутина, затхлый воздух. Под ногами хрустнула бетонная крошка. Лестничный проём был обрушен, закрывая путь на второй этаж. Одна дверь была приоткрыта — я зашагал туда.

Словно распахнул старый альбом. Всё было нетронуто, стояло на своих местах: просторный коридор, две комнаты. Справа — открытая дверь в кухню. И здесь тоже всё было на своих местах, как будто за стенами не существовало никакого мира, погружённого в ядерный апокалипсис. Казалось, вот-вот из соседней комнаты раздастся голос: «Кто это там ходит?» — спросят неведомого гостя в моей роли. Выбегут жильцы, начнут суетиться, кричать… Но нет — всё та же мёртвая тишина.

Я провёл пальцем по комоду — стирая пыль. Часы на стене замерли на 13:16, стрелки словно приросли к циферблату. На столе — чашка с остатками чая, будто её оставили всего минуту назад. Но чай давно превратился в тёмную корку, а на ободке чашки отпечатался след губной помады — ярко-алый, неестественно живой среди всеобщего запустения.

На холодильнике висели фотографии. Я подошёл, снял одну с магнитика, протёр рукавом толстый слой пыли. На фото — трое: неужели это… По спине пробежал холодок — это та самая девочка, которую я видел в недавнем видении, и её родители. Молодые, улыбчивые, полные жизни. Внутри что-то оборвалось. «Не успели они пожить», — промелькнула мысль. — «Только начали — и уже закончили…»

Я вгляделся в лица. Девочка смеётся, прижимается к матери, отец обнимает их обеих. Солнечный день, цветы в вазе на столе, на стене — гирлянда с флажками. Праздник. День рождения? На обороте фото карандашом выведено: «07.05.2013 — наше счастливое время». Всего за несколько месяцев до катастрофы.

Я приблизился к столу, чтобы аккуратно положить фото. Стол был захламлён: листы бумаги, карандаши, фломастеры, восковые мелки. Я начал перебирать детские рисунки — и улыбка сама появилась на лице. Домики, солнышки, радуги, забавные зверушки… Пока я не увидел один из них. Он лежал чуть в стороне, как будто был не принят в общую компанию.

На листке — дети и взрослые, выведенные неаккуратными разноцветными мазками. Высокий домик с кривыми окнами. И от каждого ребёнка, от каждого взрослого — нить, выведенная красным фломастером, ведёт вниз, к какому-то странному кругу, нарисованному круговыми движениями красной ручки. Линии были толстыми, нервными, будто ребёнок рисовал в спешке, в страхе.

«Это то, что они хотели мне показать…» — пронеслось в голове, и сердце на миг замерло. Но почти сразу разум нашептал: «Или просто совпадение? Может, этот рисунок — всего лишь след детского воображения, чистый и беспристрастный? Ребёнок сидел, рисовал на бумаге, не задумываясь о смысле, не зная, что линии складываются во что-то, что теперь кажется мне знаком. Он просто рисовал, потому что это было интересно, потому что так захотелось в тот миг.

Я отложил рисунок и подошёл к окну. Прислонившись к стене, присел, втянув голову в плечи. Время текло неумолимо — секунда за секундой, минута за минутой, — а я… так мало успел.

Почти месяц блуждал среди руин, словно призрак. Но с каждым новым днём силы покидали, утекали, будто вода сквозь пальцы.

Теперь, чтобы провести душу, приходилось собирать волю в кулак, концентрироваться до дрожи. Это изматывало до глубины души, высасывало остатки сил, оставляя после себя лишь пустоту и тяжёлую усталость.

Каждый раз, всматриваясь в дрожащие, мерцающие контуры очередной души, ловил себя на одной и той же мысли: «А смогу ли я в следующий раз? Не рассыплюсь ли в прах при следующей попытке?»

Силы пока оставались — но надолго ли? Этот вопрос тяжёлым камнем лежал на душе, сопровождал каждый шаг по разбитым улицам, каждый новый поиск, каждое мгновение тишины. Время шло, а вместе с ним истончалась и нить, связывающая меня с домом.

Ветер хлестнул каплями по окну. Стекло дрогнуло с тихим звоном, отозвавшись дробным стуком по кухне. Из-под рамы потекла тонкая струйка, медленно перетекая через край подоконника. Зеленоватая капля повисла на мгновение и сорвалась вниз — прямо на плащ, оставив мутный след.

Когда-то плащ сиял чистотой, теперь же превратился в лохмотья.

Я медленно раскрыл крылья, отползая в бок от окна. Сухие перья осыпались, шурша, — хрупкие, как истлевшие листья. В оперении чернели проплешины, голые стержни торчали, точно ржавые гвозди. Ещё одно движение — и несколько перьев беззвучно упали на пыльный пол.

Я медленно собрал перья, перебрал их в пальцах и невольно улыбнулся. Улыбка вышла ностальгической, почти болезненной — будто коснулась чего-то давно забытого. Убрал перья под стоящий рядом шкафчик, словно пряча улику против самого себя.

Когда-нибудь кто-то найдёт их и задумается: что за неведомая птица здесь обитала? Но правда останется сокрытой — любой ответ будет лишь слабой тенью истины.

Я оставляю следы в этом мире… От этой мысли внутри всё сжимается. Я знаю: это не сулит ничего хорошего. Но я не в силах избавиться от них — как не смог отыскать те, что растерял за недели скитаний. Как бы я ни старался, следы моего пребывания теперь навсегда часть этого мира.

Я осторожно обернул крылья вокруг себя. В неровный, потрёпанный кокон — серый, обшарпанный, но всё же дающий хоть каплю тепла и защиты от пронизывающего сквозняка. Сидел, втянув голову, прислушивался к монотонному стуку капель по стеклу. Сквозь гул ливня я различил чавкающие звуки — кто-то пробирался по раскисшей земле.

Я замер, вцепившись взглядом в проем двери. В подъезде грохнули шаги — тяжёлые, панические. Монстры? — мелькнуло в голове. Но нет: люди. Голоса — резкие, встревоженные.

Подсознательно заставил себя поверить: меня нет. Ни меня, ни крыльев — меня не существует в этом мире. Корчусь, пытаюсь раствориться в воздухе, вкладываю всё, что осталось… А шаги уже рядом. Топот приближается. Ещё секунда — и они войдут. И в последний миг — получилось.