Бесплатный фрагмент - Душегуб

Душегуб

«…у тебя сегодня такой взгляд…»

«…нет, я не устала… нет, я не устала… просто… ты так смотришь иногда… будто я что-то сделала…»

«…ты опять проверил мой телефон? Арт, это ненормально. Мы встречаемся две недели… две недели…»

«Я забочусь о тебе».

«Забота — это когда спрашивают… а не когда роются в сумке, пока я в душе… пока я в душе…»

«…хорошо. Я просто очень люблю тебя».

«Просто не проверяй больше мой телефон, ладно? ладно?»

«Обещаю».

«…где ты была вчера вечером? Я звонил тебе шесть раз… шесть раз… шесть…»

«Арт, я была на работе. Ты знаешь. Я тебе написала».

«Написала — „я на работе“. И всё. И всё…»

«Долго так будет продолжаться? Когда ты уже уйдёшь от него? когда?»

«Я уже объясняла тебе, Арт… Ты не понима…»

«Не „объясняла“, а отмазывалась! Я дышу тобой, Марго. Я умираю без тебя… без тебя… А ты говоришь о „сложностях“? Что тут может быть сложного, если мы — это всё? Марго? Ты любишь меня? Скажи, что любишь… скажи… Ты ведь говорила, что любишь…»

«Арт, отпусти руку. Мне больно… мне больно…»

«…ты опять стоял под моими окнами? Соседка видела…»

«Я соскучился».

«Арт, мы виделись вчера. И позавчера. И каждый день на этой неделе… каждый день… Ты не можешь просто… дать мне побыть одной?»

«Зачем тебе быть одной? Тебе плохо со мной?»

«Я не говорила, что плохо. Я говорю — мне нужно пространство».

«Пространство для чего? Для Руслана?»

«Я сейчас с тобой, Арт. Я здесь. С тобой. Этого недостаточно? этого?»

«Я не ревновал. Я просто… хотел быть уверен… быть уверен…»

«…ты разбил тарелку».

«Я не разбил. Она упала».

«Она упала, потому что ты её бросил. Я видела… я видела…»

«Ты меня провоцируешь. Ты специально».

«Я сказала — „я не могу прийти, у меня важная встреча“. И ты бросил тарелку в стену… в стену…»

«Я не бросал. Она выскользнула… выскользнула…»

«…ты сам не веришь в то, что говоришь, Арт… сам не веришь…»

«Я верил. Верил в нас… в нас…»

«…серьёзно? Убьёшь себя, если я уйду? убьёшь?»

«Я пошутил».

«Такими вещами не шутят…»

«А ты умеешь слушать, когда я всерьёз?»

«Тебя опять видели у моего подъезда. Ты сидел на лавочке и плакал. Три часа… три часа…»

«Я ждал тебя».

«Я просила тебя не приезжать. Я сказала — „мне нужно побыть одной“. А ты приехал и сидел под окнами. И плакал… плакал… Чтобы я выглянула и пожалела?»

«Я не специально… не специально…»

«Ты всегда не специально. Тарелка не специально. Проверка телефона не специально. Ты сидишь под моими окнами не специально… Арт, это называется „преследование“… преследование…»

«Просто скажи, что не любишь меня».

«…я уже ничего не знаю, Арт… ничего…»

«Ты любила. Ты говорила… говорила…»

«…Крис, я не знаю, что делать… Он хороший, когда спокоен… Он дарит цветы… Он помнит, как я люблю кофе… Но когда он злится — у него взгляд… пустой… Как будто я перестаю для него существовать… Как будто я — вещь, которая сломалась… сломалась…»

«Марго, уходи от него».

«Я боюсь. Не его… Себя… Потому что, когда он хороший — я забываю про плохое… И так по кругу… по кругу…»

«Я не такой. Я не такой, я не такой, я не…»

«…вчера он сказал: „ты моя“… Просто взял за подбородок и сказал: „ты моя“… Не спросил. Сказал…»

«И что ты?»

«Я кивнула… Потому что, если не кивнуть — он не уйдёт… Он будет стоять и смотреть… И молчать… Он умеет молчать так, что хочется кричать… кричать…»

«Это абьюз, Марго».

«Ты врёшь. Ты всегда врала… всегда… А я всегда любил тебя…»

«…он говорит, что без меня умрёт… Но он не умрёт… Он будет жить… И не даст жить мне…»

«Зачем ты оставалась?! Зачем тогда ночевала у меня?! зачем?!»

«…иногда мне кажется, что я просто боялась ему отказать… Потому что, если откажешь один раз — он запомнит… И накажет, но не сразу… Через неделю… Скажет: „ты в прошлый раз не захотела меня поцеловать — значит, ты меня не любишь“… И я целовала… Чтобы не ссориться… не ссориться…»

«Ты хотела! Ты сама ко мне приходила!»

«…он смотрит так, что неудобно отказать… Но я не говорила, что люблю… Ни разу… Он сам придумал…»

«Неправда. Ты говорила… говорила…»

«…ты видела его руки? Всё его тело — это какой-то ужас…»

«А что я ему сделала? Я просто разрешила побыть рядом… Он сам всё додумал…»

«…он не слышит слово „нет“… Вообще… Я пробовала… Он говорит — „ты просто не понимаешь своих чувств“… Представляешь? Он, блин, за меня решает, что я чувствую… что я чувствую…»

«Он слышит только то, что хочет услышать… Я сказала „может быть“ — он услышал „да“… Я сказала „давай не сегодня“ — он услышал „завтра“… Я сказала „Арт, отстань“ — он услышал „добейся меня“… добейся…»

«…я просто не хотела быть одна, пока Руслана нет… А он был рядом… Всегда… Как собачка… Вот я и… ну, ты понимаешь… Нет никакой любви… Мы просто классно трахались… Просто… Вот и всё…»

«…я не хотела, чтобы он трогал меня в тот раз… Но если бы я сказала „нет“… он бы… он не услышал…»

«Я слышал тебя. Я всегда тебя слышал… всегда…»

«…ты слышишь только себя, Арт… только себя…»

«Ты убил меня не сразу… Ты убивал меня каждый раз, когда не слышал… Каждый раз, когда я говорила „нет“… а ты делал вид, что это „да“…»

«Нет… нет…»

«Каждый раз, когда я плакала…»

«Ты врала мне!»

«…я не любила тебя, Артур… Ты чудовище…»

«Неправда…»

«Я жалела тебя сначала…»

«Потом — боялась…»

«А под конец — ненавидела… ненавидела… ненави…»

Он моргнул. Раз, другой. Казалось, зрачки не успевают сузиться — будто вокруг не свет, а давящее электрическое марево, застывшее между вспышкой молнии и звуком грома, сменившееся тьмой.

Грудь сдавило. Воздух в лёгкие шёл медленно, как будто через мокрую тряпку. Он попытался вдохнуть глубже — и почувствовал вкус железа на языке. Вокруг пахло ржавчиной, землёй, разложением. Будто он оказался внутри гроба, забытого в подвале мира. Арт огляделся. Он лежал в пустой комнате с металлическими стенами, в углах которой пульсировала влажная тёмная плесень.

Где-то за стеной или прямо под полом капала вода. Иногда между каплями проходила целая вечность, и тогда Арту казалось, что он слышит, как по ту сторону реальности кто-то плачет. Тонко. В отдалении. Как ребёнок, которого никто не ищет.

Он попытался подняться, но ноги дрожали. Колени подгибались. Арт сжал кулаки и, собравшись с силами, всё-таки поднялся на ноги, хрипя от боли в затылке.

— Марго? — выдохнул он, но даже собственный голос прозвучал глухо, будто из горла, наполненного водой.

Единственная дверь, что была в комнате, медленно открылась сама собой, издав ужасный скрежет, который резал уши.

— Марго! — крикнул он в пустоту впереди. Вместо ответа последовал сильный толчок сзади. Арт споткнулся, сделал три неуклюжих шага и оказался в коридоре, который словно тянулся бесконечно. Дверь за его спиной исчезла, сменившись стеной из ржавого металла. В коридоре раздался шёпот, зовущий его по имени, а стена, приблизившись, будто подталкивала его шагнуть во тьму.

Арт шагнул внутрь.

И остановился.

Коридор был бесконечным. Стены — ржавые рёбра. Пол — холодный, как плита в морге. Потолок терялся в темноте. И казалось, что коридор не имеет верха, а только бесконечное вперёд, которое сжирает само себя.

Он обернулся — и увидел стену. Гладкую. Целую. Без намёка на проход.

— Нет, — тихо сказал Арт. — Так не бывает.

Он ударил по стене ладонью. Металл даже не звякнул. Просто принял удар.

Тогда он повернулся обратно.

Впереди, необъяснимым образом, появился тусклый свет. И в этом свете стоял размытый, но до боли знакомый силуэт. Артур знал — это она. Он звал её, кричал, но голос его в этом коридоре будто вяз в густом, тягучем воздухе и казался не его, а чужим, дребезжащим и зловещим.

Он остановился. Согнулся. Дыхание вырывалось хрипами — в груди что-то клокотало, будто лёгкие наполнились горячей слизью. Каждый выдох сопровождался влажным, булькающим звуком. Он попытался вдохнуть глубже — и не смог. Невидимый обруч стягивал рёбра всё туже, в груди росло давление, словно что-то рвалось наружу изнутри. Боль была тупой и всепроникающей — она расползалась, как яд, от солнечного сплетения к плечам, к шее, к самым кончикам пальцев.

Арт упал на колени. Ударился так сильно, что услышал, как хрустнула кость. Или это хрустнул пол. Острая вспышка — белая, ослепительная — пронзила коленную чашечку и ушла электрическим разрядом в бедро. Рот наполнился металлическим привкусом. Он закашлялся — и на губах запузырилось что-то тёплое и солёное. Кровь. Он чувствовал её вкус — медный, такой знакомый, почти успокаивающий.

Тело сотрясала крупная дрожь. Мышцы сводило судорогой — не от холода, а от напряжения, которое не находило выхода. Он вцепился пальцами в пол, ногти скрежетнули по бетону, заломило под корень, но эта боль была отрезвляющей — единственной настоящей вещью во всём этом кошмаре. Позвоночник выгнулся дугой, каждая кость, каждый сустав молили об освобождении. Где-то глубоко, в самой сердцевине, нарастал вой — беззвучный, запертый в грудной клетке, он царапался изнутри, как зверь в клетке.

Слёзы текли по щекам — горячие, обжигающие. Он не знал, от боли они или от чего-то иного. В голове билась одна мысль: «Не смотри. Пожалуйста, не смотри на меня сейчас». Но он знал — она смотрела. Всегда смотрела.

Свет погас.

Абсолютная, оглушающая тишина навалилась разом. Даже биение сердца стихло, будто кто-то выключил звук в мире. Он висел в этой пустоте вечность, не чувствуя ни верха, ни низа, ни собственного тела. Только холод. И запах. Сладковато-металлический.

Когда свет зажёгся снова — Арт стоял над ней.

В теле не было боли. Вообще никакой. Только пустота — страшная, звенящая, совершенная. Он посмотрел на свои руки и не узнал их. В пальцах ещё пульсировало эхо недавней судороги, но сами руки были спокойны. Слишком спокойны. Как инструмент, завершивший работу.

Фонарь. Жёлтый, больной свет мигал, выхватывая из темноты кусок за куском: асфальт, лужа, рука, платье. Марго лежала на спине с открытыми глазами, в которых отражался свет — загорался и гас, загорался и гас, как сигнал бедствия, который никто не принимал. Грудная клетка была раскрыта, и там, где должно быть сердце, зияла чёрная влажная пустота.

А внизу, у его ног, темнело пятно. И в этом пятне — она. Волосы разметались по полу, лицо было бледным, почти светящимся в дрожащем свете. Глаза — теперь он видел их. Открытые. Пустые. Смотрящие сквозь него в никуда.

И тогда из самой глубины его существа — оттуда, где ещё теплилось что-то похожее на человека, — поднялся звук. Не крик. Не плач. Что-то среднее — хриплый, надрывный, животный вой, в котором не было слов, потому что не осталось ничего, что можно было бы облечь в слова.

Арт стоял над ней. В правой руке — чёрный кинжал, не металл и не кость. Будто сама тьма, застывшая в форме клинка. Рукоятка была влажной, пальцы вросли в неё так, что он не мог разжать.

— Откуда это? — спросил он вслух. Марго не ответила. Он посмотрел на лезвие, увидел в нём своё искажённое лицо и покачал головой. — Это… не мой нож. У меня нет… — Арт отбросил кинжал в лужу.

Он опустился на корточки, схватил её за подбородок, повернул лицо к себе, заглянул в пустые глаза. В самом их дне, за отражением фонаря, он увидел своё лицо — с чёрными глазами, с оскалом, с занесённым ножом. Арт закричал, затряс её за плечи, требуя сказать, что не он. Голова мотнулась, как у куклы. Она молчала. И тогда его накрыло ощущение: как лезвие входит в тело, как оно идёт легко, только рёбра скребут по лезвию, как она дёргается один раз и затихает. Арт отшатнулся, упал на спину.

— Это не я… меня здесь… не было…

Он сел на асфальт, обхватил колени, закачался вперёд-назад.

— Это сон. Я проснусь, и ты будешь рядом. — Он закрыл глаза, взмолился, пообещал больше никогда не проверять телефон, не стоять под окнами. Открыл — ничего не изменилось. Но руки были чистыми. Совсем. Ни крови, ни грязи. Арт улыбнулся дрожащей улыбкой.

— Видишь? — обратился он к Марго. — Чистые. Это был не я. Убийца ушёл, а я пришёл потом.

Он не дышал. Или дышал слишком часто — он не чувствовал. Лёгкие работали сами по себе, как у сломанного автомата: вдох — выдох — вдох — выдох, вдох — вдох — вдох, слишком быстро, слишком мелко.

— Марго, — позвал он тихо. Почти шёпотом.

Она не ответила. И он обрадовался этому на секунду — обрадовался, потому что если она не отвечает, значит, она просто спит. Или притворяется. Или это не она, а кто-то очень похожий, и сейчас он подойдёт ближе, и окажется, что это просто манекен, просто кукла, просто мусорный мешок, в который кто-то вылил краску.

Он подполз к ней. Фонарь мигнул. Нет, не манекен.

Глаза открыты. Широко. Слишком широко. Тот самый взгляд, который она называла «совиным», когда не могла уснуть. Но сейчас в нём не было бессонницы. В нём не было ничего. Темнота. И отражение фонаря — маленькая жёлтая точка на зрачке, которая не двигалась.

Он лёг рядом с ней на асфальт, взял за мёртвую руку, прижал к щеке.

— Я тебя люблю, — прошептал. — Я не мог. — Закрыл глаза и почувствовал, как что-то тёплое течёт по его пальцам — там, где её кровь вдруг стала горячей и живой. Он не открыл глаза. Потому что знал: если откроет — увидит, что это её кровь. Фонарь мигнул в последний раз и погас. Тьма. И в темноте чей-то шёпот.

— Проснись, Арт. Это просто сон. — Но сон не кончался. Потому что он уже проснулся. Просто не понял этого.

— Это не я, — сказал он. — ЭТО НЕ Я! — закричал он в небо.

Ответом была фраза. Тихая. Беззлобная. Страшная своей обыденностью.

«…знаешь, Крис, самое страшное — я ведь сразу поняла, чем это кончится. В первый же день, когда он улыбнулся. Я подумала: „эта улыбка меня убьёт“. И всё равно не ушла. Потому что он был так одинок. А мне было скучно. Дура».

Артур резко распахнул глаза. Горло жгло, будто в нём застрял крик, а руки дрожали так, словно ещё держали холодное лезвие. Он не сразу понял, где находится.

Полумрак его комнаты. Потолок с паутиной в углу и маленький членистоногий друг, сидящий на ней. Запах — резкий, приторный — смесь дешёвого алкоголя и выдохшегося дыма. На полу — пустые бутылки, смятые пачки сигарет.

Он сидел на кровати, весь в поту, дыхание сбивалось, сердце рвалось наружу. Опять этот сон.

— Это… не я… — прошептал он, вжимая лицо в ладони. — Не я…

Перед глазами снова и снова вставал её взгляд — расширенные от ужаса глаза, полные боли. И в них он видел себя. Себя — с ножом.

— Господи… — Его голос сорвался. Он вскочил, пошатнулся и ударился плечом о стену. На полу блеснул осколок бутылки, и на миг показалось — это клинок.

Он отшатнулся и снова ударился об стену, обнял себя за плечи и сел на корточки.

— Это неправда… — он пытался убедить себя в том, что это сон, но где-то глубоко внутри закралось другое, страшное: а если это действительно сделал он?

Комната словно сжималась. Тени на стенах становились длиннее, углы — глубже. В окне отражался его силуэт, и Артур вздрогнул — ему показалось, что отражение улыбается.

Он вдохнул глубже — и почувствовал запах. Тёплый, металлический. Запах крови. Артур посмотрел на свои руки. Под ногтями — тёмные сгустки. Ладони испачканы чем-то липким и коричневым.

— Нет… нет, нет, нет! — он бросился в ванную, открыл кран, начал судорожно тереть кожу. Вода мгновенно окрасилась красным, но пятна будто въелись, не сходили. — Это сон… это всё сон… — бормотал он, тёр до боли, пока кожа не стала алой и в царапинах. — Это не я… — сказал он снова. И из глубины черепа, его же, но сплюснутым до шёпота голосом, выполз ответ: «А чьи же ещё руки ещё тёплые от её крови, Арт? Чьи?» Арт взглянул в зеркало. Отражение снова не совпадало. Оно не повторяло движений, оно просто смотрело. Губы отражения дрогнули, сложившись в кривую ухмылку.

Артур отшатнулся от зеркала и, споткнувшись, рухнул на пол. Боясь встать и столкнуться со своим отражением, он выполз из ванной на четвереньках.

Квартира была всё той же — темнота, бутылки, пепельница, разбросанные вещи вокруг. И всё же в воздухе что-то изменилось. Словно невидимая плёнка накрыла пространство, сделав его вязким и тяжёлым. Арт встал и на негнущихся ногах прошёл к центру гостиной. Что-то задело его ногу, он оглянулся вниз.

На полу, будто выросший из самого паркета, лежал кинжал. Тот самый. Его узорчатый клинок был мокрым, будто только что вынут из тела, и с острия, с мерцающей чёрной капли, медленно сочилась на дерево густая, почти чёрная жидкость. Она не впитывалась, а оставалась на поверхности, как капли ртути, собираясь в маленькое, пульсирующее озерцо.

— Нет… — прошептал Артур и в ужасе откинул кинжал ногой.

Его дыхание стало рваным. Он не помнил, чтобы видел его раньше, но кинжал был рядом. Слишком настоящий, слишком материальный.

И вдруг за спиной что-то тихо скрипнуло. Будто шаг.

Он резко обернулся — тишина. Только тьма квартиры, только пустые стены.

Но в глубине этой тьмы ему чудилось, что кто-то есть. Стоит. Наблюдает. Ждёт. И чьё-то лицо с хищной улыбкой стало появляться в этой тьме.

Арт, как загипнотизированный, стоял и смотрел. Из транса его вывел стук в дверь — короткий, глухой и слишком уверенный. Артур дёрнулся, подпрыгнул на месте и не сразу понял, откуда доносится звук. Взгляд метался по сторонам, пока Артур не догадался: стучат в дверь.

Стук повторился — настойчивее. Требовательнее.

— Кто там? — голос Артура сорвался и прозвучал так, будто принадлежал не ему.

Ответа не последовало. Только новый удар, ровный и тяжёлый.

Он подошёл ближе, ладонь уже тянулась к замку, но вдруг остановилась. В груди всё сжалось.

И всё же тишина за дверью давила сильнее, чем страх.

— Это я, сынок, — послышался мягкий, басовитый и знакомый голос.

Щёлкнул замок. Дверь скрипнула.

Артур отступил, открывая проход. На пороге стоял Мехмед. Его силуэт вырезался на фоне тусклого света подъезда. Лицо спокойное, даже немного усталое, но глаза смотрели слишком пристально.

Мехмед шагнул внутрь, прикрыл за собой дверь. Его движения были медленными, осторожными, как у врача, который боится спугнуть больного.

— У тебя всё хорошо? — спросил Мехмед. — Я знаю, время позднее, но я услышал шум и пришёл проведать тебя.

— Да… Мехмед-бей… просто плохо сплю, — ответил Арт, почесывая левую руку.

Мехмед улыбнулся.

— У меня есть прекрасное средство от бессонницы.

Артур замахал руками.

— Не надо, Мехмед-бей. Я и так много…

— Пройдём, — перебил его Мехмед.

Артур, словно послушный ребёнок, прошёл в комнату и сел на диван, положив руки на колени. Мехмед прошёл на кухню и спустя некоторое время вернулся с маленьким чайничком и двумя чашками. Он разлил чай и подвинул одну чашку Арту. Его движения были неторопливы и уверены, а взгляд всё время держался на Артуре — тёплый, но слишком внимательный, будто изучающий. Тонкие струйки пара поднимались над тёмной жидкостью, запах трав был сладковатым, с едва уловимой горечью.

— Пей, сынок. Это успокоит тебя. — Голос Мехмеда звучал тихо, почти ласково.

Артур взял чашку, пальцы дрожали так, что чай чуть не пролился.

— Мне страшно… — прошептал он. — Она приходит ко мне каждую ночь. Я не могу… не могу больше…

Мехмед кивнул и сделал глоток.

— Умершие приходят к тем, кто связан с ними сильнее, чем думает. Это не наказание. Это… путь.

Артур поднял на него глаза.

— Путь? Вы что хотите сказать? Что это должно так быть?

— Я хочу сказать, — Мехмед поставил свою чашку на стол и склонился вперёд, — что, если тебя выбрали эти сны, значит, у тебя есть роль. Ты должен увидеть их до конца, позволить ей договорить. Иначе она будет возвращаться снова и снова.

— Но я не хочу! — Артур сжал виски руками. — Я хочу, чтобы это прекратилось! Это не просто сны! Это кошмары… там происходят страшные вещи.

Мехмед коснулся его плеча, рука была тёплой. Тяжёлой.

— Всё прекратится, сынок. Когда ты увидишь то, что должен.

Артур уставился на Мехмеда, дыхание сбивалось.

— Вы… будто знаете больше, чем говорите.

Мехмед на миг отвёл взгляд, и в глазах мелькнула тень усталости или — как показалось Артуру — довольства.

— Чаще знание не облегчает боль, а лишь умножает её. Но иногда оно помогает её преодолеть.

Он снова подвинул чашку ближе.

— Пей. Это поможет уснуть.

Артур колебался, но дрожь внутри становилась невыносимой. Он сделал глоток. Чай оказался странно сладким, с терпкой нотой, и тепло разлилось по телу. Веки стали тяжелеть.

Мехмед наблюдал за ним, почти не мигая.

— Вот так… — прошептал он. — Всё идёт так, как должно. Пусть она расскажет тебе.

Перед Артуром раскинулось бесконечное маковое поле. Высоко в ночном небе вместо звёзд висели треснувшие зеркала: их осколки, как капли дождя, падали на землю и резали лепестки, из которых сочилась кровь. В каждом зеркале дрожал лик Марго — живая и смеющаяся, испуганная и умоляющая, бледная и усталая. На месте луны же был огромный красный камень, похожий на глаз.

Между стеблями возникла тесная тропинка из серебристых нитей, переплетающихся вместе. Её мерцающие жилки уводили вперёд. Ветер доносил обрывки незнакомых слов. Тропинка вела к холмику, где Марго лежала в центре столпа холодного света. Под ней растекалась лужа крови, поглощающая свет и маковые стебли вокруг, и вот уже Арт стоял не в поле, а на асфальте под мигающим фонарём. Арт кинулся к Марго, но его руки насквозь прошли сквозь её тело, как сквозь дымку воспоминаний.

Она протянула к нему дрожащие пальцы и прошептала:

— Прошу…

Кто-то стоял за спиной Арта, и она обращалась к нему. Человек медленно вышел на свет и опустился перед ней на колени. Он воткнул в неё нож и распорол ей живот. Погрузил в него свои руки, достал оттуда свернувшийся, багровый комочек — их ребёнка, их несостоявшееся будущее — и, глядя Арту в глаза, впился в него зубами. Хруст хрящей и хрупких костей смешался с его тяжёлым, довольным дыханием.

— О, Господи. — Он закрыл глаза, но не смог заглушить чувства тошноты и ужаса, когда услышал, как человек жадно причмокивает. Когда Артур открыл глаза, тот человек уже вскрывал Марго грудную клетку и вырывал из неё сердце. И тут Арт не выдержал и стал кричать, когда человек повернулся к нему.

Это был он, и он улыбался. Бездушно. В глазах отражались осколки зеркал и маковые лепестки, залитые кровью, а по подбородку текла кровь.

— Нет… нет… это не я…

Голову сжали в тиски. Человек, похожий на Арта, встал, подошёл и остановился в полушаге. В его зрачках пульсировал красный огонь, а кожа на щеках была бледная, как у мертвеца. От него исходил густой запах крови и мокрой земли, от которого закружилась голова.

Артур отпрянул, но к лодыжкам тут же прилипли маковые лепестки, пропитанные огненно-алым соком.

— Нет… нет… — задыхался Арт, вслепую отмахиваясь от невидимых рук. Серебристая тропинка из нитей вдруг обвилась вокруг голеней и начала стягивать их всё туже, словно собираясь втянуть его в землю.

— Ты забыл самое главное… — прошептал двойник сдавленным эхом. Арт почувствовал ледяное касание его губ у своего уха, словно сама тьма нашёптывала правду. — Ты разорвал себя надвое. Одну половину, ту, что держала нож, ты закопал так глубоко, что теперь сам не веришь, что она была. Но её не закопать, Арт. Это всегда был ты.

Слова пронзили его насквозь. Сердце застучало так громко, что он услышал его эхо в собственной голове. Маковые лепестки дрожали под ногами, а красный глаз над головой начал медленно закрываться.

Двойник положил руки на плечи Артура.

— Посмотри ещё раз, — прошептал он, — и не отвернись.

Артур смотрел ему в глаза и в них увидел ту ночь. Его глаза показали всё. Там не было места сомнениям: это Арт стоял над Марго, это в его дрожащих пальцах был кинжал, и её сдавленный стон был последним эхом её жизни. Он снова видел, как своими руками рвал ткань её платья, вонзал лезвие и забирал её жизнь.

Снова видел.

И уже не мог отрицать.

Двойник медленно исчез, растворившись в вихре маковых лепестков. Тропинка из нитей распалась, и Артур рухнул навзничь на холодную землю. В этот миг огромный красный глаз в небе лопнул, потёки света растеклись по полю.

Ветер выл где-то вдалеке.

О том, что Артуру нет прощения…

Он очнулся от тепла ладони на своём лице. Старик сидел рядом, на краю кровати. С их последней встречи прошла вечность. Его седая борода была аккуратно расчёсана, добрые глаза потемнели, но в них всё равно теплилась нежность.

— Где я?

— У себя дома, — ответил спокойно Мехмед.

Всё тело болело — как будто человеку переломали все кости. Голова гудела. Он попытался сесть и сразу упал обратно на кровать. Арт закрыл лицо руками. Сердце колотилось. Воспоминания ворвались с удвоенной яростью: Марго — мёртвая, её лицо, искажённое страхом, её кровь — на его руках, сердце… во рту. Между зубами.

— Я убил её, — прошептал он. Слёзы текли, обжигая лицо. — Я убил Марго. Своими руками.

Мехмед кивнул, без осуждения, но с пониманием, которое пугало сильнее.

— Я знаю, — тихо ответил Мехмед.

Арт замер.

— Знаете? Вы… как? Вы были там?

Мехмед не ответил. Вместо этого он помог Артуру встать, поддерживая под локоть — осторожно, как ребёнка, который учится ходить заново. Проводил к столу. Налил чай из медного чайника. Поставил одну чашку перед Артом, вторую поднёс к своим губам.

— Мехмед-бей… я не понимаю.

Мехмед положил чашку. Встал и обошёл своего соседа, как хищник, изучающий добычу.

— Это нормально. Первое убийство всегда самое тяжёлое.

Арт поднял голову. Посмотрел на Мехмеда так, будто видел впервые.

— Первое?

Мехмед пододвинул к нему чашку. Арт не взял.

— Ты убил не человека, — сказал старик. — Ты убил препятствие.

Арт уставился на него. Сначала не понял. Потом понял — и внутри что-то перевернулось.

— Что вы сказали?

Мехмед не отвёл взгляда. Его глаза — старые, мудрые, чуть выцветшие — смотрели с той абсолютной уверенностью, которая не терпит возражений.

— Ты не хотел её убивать, — сказал он. — Ты хотел, чтобы она осталась. Навсегда. Чтобы она принадлежала тебе так, как ничто и никогда не принадлежало. Но она уходила. Каждый день — на шаг дальше. Каждую минуту — в сторону. И ты чувствовал, как она ускользает. Как мир забирает её у тебя кусок за куском. Ты боролся за неё так, как умел. Но она не хотела бороться за тебя.

Арт зажмурился. Глаза защипало.

— Это не оправдание, — прошептал он.

— Я не оправдываю. Я объясняю. — Мехмед наклонился ближе. Его голос стал тише, но плотнее, и он проникал внутрь потоком, смывающим любое препятствие. — Есть люди, которые живут в сером мире. Они рождаются, едят, спят, умирают — и никто не замечает их ухода. А есть такие, как ты. Такие, как я. Мы — другие. Мы чувствуем мир острее. Больнее. Глубже. И когда наша боль достигает предела — мы не ломаемся. Мы пробиваемся. Но для этого нужна жертва. Ты не выбрал её, Артур. Ты просто делал то, что должно было случиться. Иначе ты бы никогда не стал тем, кто ты есть на самом деле.

— Я убийца, — выдохнул Арт. — Вот кто я.

— Нет. — Мехмед взял его за подбородок. Заставил смотреть в глаза. — Ты — хищник. А хищник не бывает злым или добрым. Он просто есть. Он следует своей природе.

Арт молчал.

— Ты стал слабее, — сказал Мехмед. — Ты позволял ей уходить, хотя внутри кричал: «Остановись». Ты позволял себе страдать, хотя мог взять своё. И ты взял. В конце. Когда уже не осталось сил ждать. Когда любовь стала ненавистью, а ненависть — действием. Ты не убил её из злобы. Ты убил её, чтобы наконец перестать страдать. И это — не грех. Это — пробуждение.

Арт смотрел на старика. В его словах была логика. Страшная, извращённая, но — логика. Она лепилась к его раненому сознанию, как пластырь на открытую рану, но рана продолжала кровоточить.

— Что со мной теперь? — спросил он тихо.

Мехмед улыбнулся. Улыбка была доброй. Почти отеческой.

— Ты стал тем, кем должен был стать. Ты чувствуешь это, не так ли? В теле, в разуме, в том, как всё вокруг стало ярче. Плотнее. Ты жив как никогда, но сейчас ты слабеешь. Тебе нужно питаться.

Арт нахмурился.

— Питаться? Чем?

— Не чем, — поправил Мехмед. — Кем. Сердца, Артур. Жизненная сила — она в сердце. Ты забираешь жизнь, и она становится твоей. Не часто. Периодически. Одна жертва — и ты снова цел. Снова силён. Снова можешь идти дальше.

Арт отшатнулся.

— Вы предлагаете мне убивать? Снова?

— Я предлагаю тебе жить, — спокойно ответил Мехмед. — Если ты не продолжишь — ты начнёшь умирать изнутри. Гнить. Каждый день — медленнее, больнее. Сначала тело, потом разум, потом душа. Ты превратишься в овощ, который помнит вкус крови, но не может дотянуться до него. Это хуже смерти, Артур. Поверь мне.

Старик сел рядом. Положил руку на колено Арту. Сжал.

— Я не понимаю…

— Артур…

— Нет… нет, — Арт отодвинулся от Мехмеда. — Вы не понимаете. — Арт усмехнулся. — Я убил женщину, которую любил.

— Это было освобождением, — тихо сказал Мехмед. — Ты испробовал чужую жизнь, и она впустила силу в тебя. Теперь ты другой.

Мехмед кивнул с тем же спокойствием, с каким предлагал чай. В его глазах читалось не сочувствие и не сожаление. Читалось… ожидание. Как садовник, смотрящий на первый росток редкого растения.

— Это какой-то бред, — выдохнул Арт. — Очередной кошмар, да? Сейчас она появится и будет мучить меня снова, а потом я проснусь? И всё по новой.

— Это не сон, мальчик мой. Послушай меня. — Мехмед сел рядом с Артом. — Тебе тяжело. Я понимаю, и непринятие делает только хуже. Я помогу тебе. Научу… — Он положил руку на колено Арту и долго смотрел ему в глаза. — Ты… редкий, одарённый. Таких, как мы, немного. Но есть и другие. Я познакомлю тебя с ними, и среди них ты найдёшь новую семью. — Он усмехнулся. Не зло. С жалостью. Как будто Арт — ребёнок, упрямо не желающий понять, что мир не чёрно-белый.

Артур оттолкнул его руку и вскочил, крича:

— Я убил человека, Мехмед! Этому нет оправдания! — Злость взяла верх. Что он говорит? Пробуждение, жертвы, поедание сердец. Чёртов псих. — Уходите, — прошипел Арт.

Мехмед не пошевелился.

— Ты злишься. А злишься потому, что знаешь, что я прав. В глубине, очень глубоко — ты уже чувствуешь вкус. — Мехмед положил руку Арту на грудь. — И он тебе нравится. — Мехмед замолчал. Арт хотел бы сказать, что после слов Мехмеда он сразу всё понял.

Принял.

Вошёл в роль.

Но нет.

Он посмотрел на свои руки. На пальцы, которые забрали жизнь…

И побежал на кухню.

Его рвало в раковину, в глазах темнело, силы покидали его, и он еле стоял на ногах. Пульс гремел в ушах ударами тысяч набатов. И среди них он услышал.

Смех.

Тихий, как треск льда.

Из темноты, из угла кухни, вытекла тень. Чёрная, как нефть, с лицом Арта, но кривым, как отражение в мутном зеркале, и улыбкой самого дьявола. Он перетекал, менял очертания, то сгущаясь до почти телесной плотности, то истончаясь до дыма. Пальцы его — длинные, с неестественно выгнутыми суставами — скользнули по краю кухонного стола, и там, где они коснулись дерева, остался иней.

— Послушай его ещё немного, брат, — шепнул он. Голос его был тихим, но проникал всюду, как вода в трещины. — Он сладко поёт, да? Старый уёбок, ведущий тебя на бойню.

Он обогнул Арта одним текучим, змеиным движением — и замер у него за плечом. Арт чувствовал его присутствие кожей: холод, исходящий от тени, и странное, почти приятное покалывание. Доппельгангер наклонился к самому уху, и его дыхание — если у теней бывает дыхание — пахло углём и палёным сахаром.

Арт моргнул, чтобы отогнать видение.

Доппельгангер расхохотался — беззвучно, одними плечами, — и в один прыжок оказался напротив, загородив собой Мехмеда. Он присел на корточки перед Артом, как перед ребёнком, которому собираются рассказать страшную сказку, и заглянул ему в глаза снизу вверх. Улыбка его стала шире, губы растянулись так, что треснули уголки — и из трещин потекла тьма.

— Нет. Ты не прогонишь меня, Арчи. — Он щёлкнул пальцами, и звук этот разнёсся по кухне похоронным колоколом. — Посмотри на него.

Тень метнулась к Мехмеду, обтекла его фигуру, как вода обтекает камень, и вернулась к Арту уже с другой стороны. Теперь доппельгангер стоял у стола, поигрывая ножом, сотканным из той же чёрной субстанции, что и он сам. Он вертел его в пальцах легко, небрежно, жонглировал им, и лезвие оставляло в воздухе дымные полосы.

— Он подтолкнул тебя. Он подстроил всё, чтобы ты убил Марго. Он знал. Он ждал этого. — С каждым словом он взмахивал рукой, дирижируя невидимым оркестром, и голос его крепчал, набирал силу, заполняя комнату. — И когда ты упал — он подобрал тебя, как голодного пса.

Артур сжал кулаки.

Доппельгангер заметил это — и просиял. Он подплыл ближе, остановился в шаге, склонил голову набок и смотрел на Арта с нежностью, от которой кровь стыла в жилах.

— Всё, что он говорит, — ложь, — прошипел он, и теперь его голос был повсюду: в стенах, в полу, в костях, в самом воздухе. Он наматывал круги вокруг Арта, касался его плеча — ледяное прикосновение, — гладил по голове, заглядывал в глаза то слева, то справа, то сверху, свесившись с потолка, как летучая мышь. — Ты любил её. Ты хотел быть с ней. А он сделал так, чтобы ты её разорвал. Не потому, что ты монстр, а потому что он хотел сделать тебя таким.

Он остановился. Замер. И в этой неподвижности было больше угрозы, чем во всех его танцах.

— Он знает, что ты опасен. — Доппельгангер наклонился и прошептал это Арту на ухо, медленно, по слогам, смакуя каждое слово, как дорогое вино. — И он хочет управлять тобой. Питать твою боль.

Он отстранился. Раскинул руки — жест гостеприимного хозяина, приглашающего гостя к столу. Только столом был труп Мехмеда, а угощением — месть.

— Сделай выбор, Арт. Первый настоящий выбор. Убери его.

— Заткнись, — прохрипел Артур. — Заткнись…

Арт схватился за голову. Сжал виски ладонями — сильно, до белых пятен под веками, до хруста в костях черепа. Ему казалось, ещё немного — и голова треснет, как переспелый арбуз, и всё это безумие вытечет наружу, и станет тихо. Хоть на секунду. Хоть на вдох. Но тишина не приходила.

Мехмед подошёл сзади. Арт слышал его шаги — тяжёлые, осторожные, — и слышал голос: глухой, встревоженный, пробивающийся сквозь вату. Но слов было не разобрать. Они тонули. Захлёбывались.

Потому что другой голос — тот, что звучал не снаружи, а изнутри, из самой сердцевины мозга, — был громче. Он ввинчивался без сопротивления, методично, как сверло.

Доппельгангер уже не ходил — он танцевал. Медленный, ритуальный танец вокруг Арта и Мехмеда. Он то взмывал под потолок чёрным дымом, то опадал к полу лужицей тьмы, то вырастал из неё снова — выше, шире, страшнее. Его пальцы чертили в воздухе невидимые знаки, и там, где они проходили, гас свет.

— Ты уже понял, — пропел он нараспев, и это была не угроза — колыбельная. — Ты уже всё понял, брат мой, просто боишься признаться. Но я здесь. Я помогу. Я всегда буду рядом. Смотри.

Он взмахнул рукой — и перед глазами Арта вспыхнуло её лицо. Настоящее. Живое. Последний миг. Она смотрела на него — и в её глазах не было страха. Только недоумение. Горькое, обречённое, почти детское. Она не понимала. Не могла понять. Этот человек — тот, кто дарил ей цветы, кто помнил, как она любит кофе, кто плакал под её окнами, — он не мог. Не должен был. Не имел права.

— Но смог, — закончил доппельгангер и развёл руками, как фокусник, показавший лучший трюк в своей жизни.

— Заткнись, — прошептал Арт.

— Арт… — голос Мехмеда прорвался на секунду, но тут же утонул снова.

Доппельгангер схватился за горло, изображая удушье, и расхохотался. Он прыгнул на стол, уселся там, свесив ноги, и болтал ими, как ребёнок на пирсе. Тьма капала с его ступней и растворялась в воздухе, не долетая до пола.

— Ты смог. Ты сделал. Ты.

— Ты знал… — Арт заговорил вслух, и собственный голос показался ему чужим — сиплым, сломанным, дребезжащим на одной ноте. — Всё знал… И допустил… Позволил… Подтолкнул…

В мозгу снова вспыхнуло: её лицо. Теперь — крупнее. Каждая ресница. Каждая пора на коже. И глаза. Эти проклятые глаза, в которых застыл немой вопрос — не «за что?», а «как ты мог?». Она не верила до самого конца. Думала — он одумается. Думала — он всё ещё тот Артур, которого она когда-то жалела.

Доппельгангер спрыгнул со стола. Приземлился бесшумно, как кошка. Подошёл к Арту вплотную, взял его лицо в свои ледяные ладони — и Арт почувствовал этот холод, настоящий, физический, пробирающий до костей.

— Но того Артура больше нет, — сказал он, глядя прямо в глаза. Без улыбки. Без насмешки. С той жуткой, абсолютной искренностью, которая бывает только у безумцев и пророков.

— Замолчи!

Доппельгангер отпустил его лицо и отступил на шаг. Потом ещё на шаг. Потом раскинул руки и закружился по кухне, хохоча — теперь громко, в полный голос, не скрываясь.

— Есть только ты. И то, что ты сделал. И этот старый хрен. Убей его.

— Замолчи! Замолчи! ЗАМОЛЧИ!

И тогда доппельгангер остановился. Прямо напротив Арта. Вытянулся во весь рост — теперь он казался выше, шире, больше, чем должен быть. Запрокинул голову к потолку, и из его рта вырвался вой. Торжествующий, ликующий, заполнивший всё пространство.

— УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ!

Он дирижировал этим воем, взмахивая руками, как одержимый маэстро перед оркестром, и каждый взмах посылал по кухне волну ледяного ветра. Он был везде — на стенах, на полу, в зрачках Арта, в его крови, в его сердце. Он был больше, чем голос. Больше, чем галлюцинация. Он был правдой, которую Арт не хотел признавать. И он пел. Славословил. Благословлял.

Арт не понял, когда его рука метнулась к кухонной стойке. Не понял, как пальцы сомкнулись на рукояти ножа. Всё случилось само собой — или, наоборот, было предрешено задолго до этого мига, как по написанному сценарию. Где-то в глубине, в том чёрном колодце, куда он боялся заглядывать, он уже знал. Знал, что так и надо. Знал, чем это кончится. С самого начала знал.

Он обернулся.

Мехмед стоял перед ним — высокий, спокойный, с этим своим вечным, проклятым пониманием в глазах. Он смотрел на Арта, как на раненого зверя: без страха, без осуждения, почти с жалостью. И эта жалость была хуже всего. Хуже крика. Хуже удара.

— Он сделал это с тобой.

— Это ты убил её, — голос Арта был тихим, почти мёртвым.

— Артур… — Мехмед поднял руку — то ли чтобы успокоить, то ли чтобы остановить. Он всё ещё не верил. Не допускал мысли, что этот жалкий, сломленный, напуганный мальчик способен дать отпор.

Артур ударил.

Лезвие вошло с глухим, влажным звуком — совсем не таким, как в кино. Был только короткий выдох Мехмеда — стон удивления. Как будто он не верил до конца. Как будто он, проживший сотни лет, видевший тысячи смертей, не ожидал, что именно этот — этот дрожащий, раздавленный, растоптанный — оживёт именно так.

Первый раз — в живот. Второй — в шею. Кровь хлынула на пол, густая, сводящая с ума и такая желанная. Мехмед только смотрел. Как отец, которому сын сказал правду, и эта правда была ужасна. Арт повалил его на пол и в ярости вонзал нож снова и снова, пока ножу уже не во что было входить и лезвие не упёрлось в пол.

Доппельгангер смотрел, ухмыляясь, из темноты.

— Вот теперь ты начнёшь жить.

И в тот момент Арт почувствовал… пустоту. Не в желудке, а под рёбрами, в самой сердцевине тела. Она была холодной и всасывающей, как чёрная дыра. И эта пустота требовала. Плоти. Жизни. Голод обрушился не как чувство, а как новый инстинкт, перезаписывающий все остальные.

Доппельгангер вышел из темноты.

Не вытек тенью, не просочился — вышел. Шагом хозяина, вступающего в свои владения. Он двигался иначе, чем раньше, — плавно, текуче, как хищник, который больше не прячется в засаде, потому что засада — весь мир. Он обошёл Арта по широкой дуге, заложив руки за спину, и наклонился над телом Мехмеда, разглядывая его с любопытством коллекционера, оценивающего новое приобретение.

— Посмотри на себя, — произнёс он, и в его голосе звучала гордость. Не насмешка — восхищение. — Ты весь дрожишь. Но это не страх. Это предвкушение. Первый глоток — самый пьянящий. Дальше будет легче.

Он резко развернулся на каблуках и оказался лицом к лицу с Артом. Их разделяли сантиметры. Чёрные глаза — точная копия глаз Артура, только глубже, темнее, с искрами безумия на дне — смотрели в самую душу.

— Ты всё ещё сомневаешься? Всё ещё думаешь, что ты — жертва? — Доппельгангер прищёлкнул языком и покачал головой, как учитель, разочарованный нерадивым учеником. — Ты не жертва, Арчи. Ты — нож. А нож не виноват в том, что его взяли в руку. Нож просто делает то, для чего создан.

Он отступил на шаг, раскинул руки в стороны — жест пророка, обращающегося к пастве.

— Смотри! Вот он — твой создатель. Твой мучитель. Твой бог. Лежит на полу с дырой в животе. И знаешь, что самое смешное? — Он наклонился к уху Арта, понизив голос до интимного шёпота. — Он знал. С самого начала знал, что ты его убьёшь. И всё равно пришёл. Потому что ты — его шедевр. Его последняя работа. А шедевр всегда уничтожает творца. Так устроен мир.

Потом было только тело. Мясо. Еда.

Пальцы дрожали, кровь колотилась в висках, а тело наполнялось теплом, густым и липким.

Доппельгангер опустился на корточки рядом с Артом. Смотрел, как тот ест — жадно, неумело, по-звериному. И улыбался. Медленно, растягивая губы, обнажая зубы — не в оскале, а в улыбке гордости. Он протянул руку — чёрную, полупрозрачную, сотканную из дыма и нефти — и почти коснулся щеки Арта. Почти. Пальцы замерли в миллиметре от кожи.

— Вот он ты, — прошептал он, и голос его дрогнул от странной, почти отцовской нежности. — Вот кто ты есть. Не монстр. Не зверь. Ты — голод. Чистый, честный, святой голод. А голод не извиняется. Голод ест.

Он выпрямился во весь рост. Запрокинул голову к потолку, раскинул руки — и засмеялся. Не истерично, не безумно — торжествующе. Смех его наполнил комнату, отразился от стен, вошёл в тело Арта через уши, через поры, через саму кровь.

— Ешь своих врагов и становись сильнее!

Вкус печени — горький. Металлический. Сердце — плотное. Сладкое. Мозг…

Доппельгангер танцевал. Медленно, лениво, переступая с ноги на ногу в луже крови, он кружил вокруг Арта — тень, обретшая плоть, — и каждое его движение было исполнено того жуткого изящества, какое бывает только у пламени, пожирающего дом. Он струился, вливал слова прямо в мозг.

— Ты чувствуешь это? — Он провёл ладонью по воздуху, и Арту показалось, что по позвоночнику прошлись ледяные пальцы. — Тяжесть в костях. Гул в мышцах. Это не просто еда, Арчи. Это — посвящение. Каждое сердце, которое ты съешь, сделает тебя на шаг ближе к тому, кем ты должен стать. А я буду рядом. Всегда. В каждой тени. В каждом отражении. В каждом сне.

Он остановился напротив Арта, склонил голову набок и улыбнулся — на этот раз мягко, почти по-человечески.

— Ты и я, Арчи. Отныне и навсегда. Добро пожаловать в настоящий мир.

Арт выпрямился. Весь в крови. Его трясло, но сквозь дрожь пробивалось иное — ощущение тяжести. Словно кости его наполнились ртутью, а кожа стала прочнее, подобно камню. Сила не делала его счастливее. Она делала его… реальнее. Осязаемее. Ближе к самой тёмной материи мира.

А доппельгангер стоял за его плечом — теперь не в отражении, не в тени, а прямо здесь, в комнате, — и смотрел на дело рук своих с любовью, на которую способен только дьявол.

Охотник

Он ненавидел общественный транспорт. Ненавидел вечные пробки, эту вязкую жижу из металла и человеческого нетерпения. Ненавидел поезда, забитые до состояния консервных банок с тушёнкой из чужих тел, их удушливый, землянисто-металлический запах вперемешку с потом. Ненавидел и бесконечный гул улиц — сигналящие машины, рваные крики водителей, нескончаемое ожидание на светофорах, которые насмехались над нетерпеливыми. Всё это — как будто чей-то неуклюжий, вязкий ад, в котором он застрял. И всё же он любил этот ад. Любил его не вопреки, а за — за ту злую правду, что пряталась под слоями асфальта и показного благополучия.

Он был его охотничьими угодьями.

Баку — такой серый и одновременно красочный, не отличающийся почти ничем среди тысячи таких же городов. Жизнь в них кишела, перемалывая сама себя в бесконечном цикле потребления. И под этим слоем жира и шума шевелилось что-то древнее, с узким пищеводом и острыми зубами, что питалось человеческими душами.

Он любил этот город и как мог старался защищать живущих в нём людей, которые так раздражали его. Долг. Сухое, казённое слово, которое не передавало ни запаха крови в трущобах, ни тупого ужаса в глазах тех, кому он не успевал помочь. Но другого слова у него не было, а личные причины он давно спрятал под слоем профессиональной рутины, как прячут шрамы под одеждой.

Давид следил за ним с другого конца вагона. Для прохожих — блондин, незнакомец; для Давида — цель. Цель номер семь. Тот, кто последние три месяца оставлял после себя в трущобах Нариманова лишь бесформенные, растерзанные тела.

Поезд застонал тормозами и остановился на станции «Ичеришехер». «Конечная. Просим освободить вагоны», — объявил женский механический голос. Люди хлынули наружу, и Давид встретился взглядом с человеком, на которого охотился. Они смотрели друг на друга несколько секунд, а потом цель шагнула в море шатающейся толпы.

Давид двинулся следом. Он не позволит себе отбиться. Цель не сможет уйти.

Люди в толпе, толкаясь, медленно двинулись к эскалаторам. Давид чувствовал его впереди. Они поднимались, мимо проплывали рекламы лотерей и призывы борьбы с наркотиками.

Давид смотрел на спускающихся людей на другом эскалаторе и думал о том, сколько среди них могло быть таких же, как и его цель. Он смог бы отвлечься и найти их среди толпы, но тогда он рисковал потерять след нынешней цели.

Конгрегация научила его выслеживать их и устранять, показала, какие ужасы творят те, на кого он охотится. Они умели скрываться среди обычных людей. Естественно, сами они тоже были людьми, но необычными.

Долгоживущие, зависимые от плоти и крови своих жертв. Некоторые обладали и совсем уж ужасающими способностями: телепатия, телекинез, шейпшифтинг. Они умели превращаться в гигантских зверей или монстров, которые не приснятся и в самых жутких кошмарах. При мысли о последних Давид машинально притронулся к правому боку, где под тканью куртки скрывался огромный шрам от когтей. Воргуллы. Так их называли.

Давид потерял цель на секунду, но, уже поднявшись на эскалаторе, увидел того выходящим из дверей метро. Выйдя следом, он повернул направо и, обойдя выход метро в виде пирамиды, вошёл в старую крепость через ворота.

Старая крепость представляла собой город внутри города: внутри расположилось множество маленьких ресторанов, отелей и музеев. Каждый день владельцы этих мест зарабатывали на туристах.

Давид вышел в полутень узкой улочки, где каменные плиты брусчатки блестели от недавнего дождя. Фонари тускло мерцали, отбрасывая длинные тени на стены домов, украшенные резными деревянными ставнями.

Он следовал по пятам за своей жертвой. Она делала большой крюк, уводила в сторону бывших бань. Эта зона была закрыта для туристов, но цель прошла свободно, кивком одарив охранников. «Свои? Или просто куплены? С этими тварями никогда не угадаешь», — мелькнуло у Давида. Он выждал момент, пока охранники отвернутся, и, прижавшись к стене, проскочил внутрь.

Внутри царила кромешная тьма. Пахло сыростью, прелой древесиной и… кровью. Не свежей. Старой, въевшейся в камни, отзвуком давнего кошмара. Глаза быстро приспособились к темноте, и Давид стал видеть, как при свете дня. Он осмотрел помещение. Цели нигде не было.

Давид сделал несколько шагов вперёд и остановился. Он почувствовал его. Сигила, вытатуированная на шее, зашипела, обжигая кожу. Давид, развернувшись, увидел перед собой вытянутую руку с кинжалом, направленным ему в грудь.

Время замерло. Давид, движимый инстинктом, резко развернулся, и левое предплечье со звонким щелчком встретило запястье противника, отбрасывая смертоносную руку в сторону. Глаза воргулла горели огнём, а лицо искажала злобная ухмылка. Давид, не теряя ни секунды, рубящим движением ребра ладони ударил в гортань, а следом — кулаком в висок. Удар правой ногой по колену опрокинул противника на пол. Развернувшись на одной ноге, Давид обрушил левую пятку на грудь врага. Послышался приглушённый хруст ломающихся рёбер. Схватка была завершена.

Все действия Давида были отточены и молниеносно быстры — настолько, что обычный человек не смог бы уследить за ними.

— Как-то слишком легко, — хрипло выдохнул Давид, поднимая клинок. Он покрутил его в руке, чувствуя исходящий изнутри холодок. — Слишком.

Пока воргулл лежал без сознания, Давид в два движения перевернул его на живот, вывернул руки за спину и щёлкнул наручниками с выгравированными рунами. Так он не разорвёт их, когда придёт в себя. На рот Давид надел маску с такими же рунами, что и на наручниках. Так он не сможет произносить заклинание, если знал хотя бы одно из них.

Давид сел рядом и, достав смартфон, отправил сигнал о том, что цель взята. Теперь ему оставалось только ждать, когда за ним придут, чтобы увезти пойманного.

Конгрегация запретила убивать их. Объяснялось это тем, что некоторые из них располагали важными сведениями. Давид, как хороший солдат, не задавал вопросов и исполнял приказы. Его дело — ловить их, а уж Конгрегация сможет извлечь информацию из любого.

Его научили парочке трюков, таких как коснуться разума другого, внушить или прочитать мысли. Как ему объяснили, Давид не предрасположен к серьёзным ментальным способностям, но может ими пользоваться хотя бы на базовом уровне.

«База — это как раз мой уровень», — с долей горечи подумал он.

Он решил испытать удачу и, положив руку на голову своего пленника, сконцентрировался…

В ответ — лишь смутный вихрь чужих, неоформленных ощущений: боль, ярость, голод. Ничего внятного. Ничего, что можно было бы назвать мыслью.

Давид достал кинжал, которым его пытались убить совсем недавно, и стал его рассматривать. Света не было, он сидел в темноте, но кинжал будто имел своё собственное свечение, исходящее изнутри. Края лезвия были невообразимо остры — казалось, что им можно разрезать само пространство. Воздух вокруг кинжала казался плотнее, насыщеннее, как будто даже сама темнота его сторонится.

Он поднёс его ближе к лицу, вглядываясь, и вдруг почувствовал: в полной тишине клинок издаёт едва уловимый звук. Не звон, не треск — скорее шорох, словно миллионы микроскопических осколков вулканического стекла внутри него перетирались друг о друга, пытаясь сложиться обратно в ту первозданную ярость, что рвала небо огнём. От рукояти в запястье шёл холодок, а вместе с ним — предчувствие, тяжёлое, как надвигающаяся буря.

И он понял: кинжал не был простым оружием. Он был реликвией, отпечатком чего-то древнего и жестокого, чего нельзя разглядеть глазами, но можно почувствовать кожей, костью, разумом.

Чей-то шёпот послышался слева, и Давид повернулся. В бане уже было не просто темно — всё помещение внутри заполнила тьма, в которой даже Давид не мог ничего разглядеть. Она сгущалась в углах, шевелилась. Прямо перед ним, у стены, она собралась вместе, и в ней кто-то был. Кто-то смотрел на него.

Давид в напряжении приготовился к новому бою — инстинкт требовал действия. Но вместо этого он замер, потому что из глубины бани послышался какой-то звук: где-то вдалеке били барабаны. Сигилы по всему телу стали слегка жечь кожу. Давид не чувствовал такого раньше.

И тут он учуял запах, о котором забыл. Запах, который так резко врезался в ноздри, когда он только вошёл. Кровь. Тьма перед ним расступилась, обнажив старую деревянную дверь. Давид посмотрел на пленника: тот лежал неподвижно, без сознания.

— Не скучай тут без меня, — произнёс он и направился к двери.

Он открыл её и стал спускаться по стоптанным ступеням. Звук бьющихся барабанов усиливался по мере спуска, и скоро Давид оказался в небольшом зале, освещённом горящими факелами и свечами. И кровь. Кровь была повсюду: капала с потолка, текла по стенам вниз, сливаясь в огромную лужу.

В центре зала находился алтарь, на котором лежала обнажённая девушка, а вокруг неё стояли фигуры в чёрных мантиях с лицами, закрытыми капюшонами. Они что-то напевали и слегка раскачивались из стороны в сторону. Девушка извивалась и стонала, будто получая удовольствие от происходящего.

Давид не мог пошевелиться — какая-то сила удерживала его на месте. Сигилы уже пылали, и ему было трудно терпеть эту боль.

К алтарю подошла ещё одна фигура и сняла капюшон, показав своё лицо. Давиду оно показалось знакомым: миндалевидные глаза, орлиный нос, тонкие губы, седая борода и длинные волосы, собранные в хвост. Люди вокруг замерли. Старик достал из-под мантии такой же нож, который недавно был у Давида, и, сжав его обеими руками, занёс над головой. Он проговорил что-то на незнакомом Давиду языке и резко вонзил кинжал в грудь девушки; она издала удовлетворённый стон перед смертью. Старик, разрезав её грудь, погрузил одну руку в образовавшуюся дыру и резким движением выдернул сердце девушки.

Стоявшие вокруг люди ликовали и кричали, повторяя за своим жрецом странные и пугающие молитвы. Мышцы Давида напряглись, зрачки сузились, и он, почувствовав, что сила, державшая его до этого, отступила, прыгнул вперёд, выхватывая в прыжке пистолет, который всё это время был у него за поясом. Он целился в жреца…

Всё вокруг пропало. Давид стоял посреди пустого зала. Он крутился и оглядывался по сторонам. Не было ни алтаря, ни фигур в мантиях, ни свечей. Только Давид в пустом тёмном подвале, с пистолетом и кинжалом. Сердце бешено колотилось, перекачивая кровь, мышцы сводило судорогой от невыплеснувшейся энергии.

Давид отдышался и снова подробнее осмотрел пустой зал. Попытался поймать какой-нибудь запах… ничего. Ни крови, ни сырости. Только пыль.

«Галлюцинация? Но откуда? Кинжал?»

— О-о-океееей, — протянул он, медленно опуская пистолет. Вывод был прост: ему нечего противопоставить тому, что только что произошло. Значит, нужно отступать. Правильный, солдатский вывод. Только пальцы, сжимающие рукоять пистолета, были с ним не согласны.

Давид вернулся наверх. Его пленник стал приходить в себя: сломанные рёбра срастались, челюсть вставала на место. Регенерация шла полным ходом.

Смартфон в кармане завибрировал. Должно быть, братья из Конгрегации. Давид быстро ответил на звонок и обрадовался, услышав знакомый голос, а потом на смену радости пришла дрожь.

— Волколак, это Янус. Будем через три минуты.

— Снаружи двое охранников.

— Не беспокойся, Волколак, с ними разберутся, — голос Януса был ровным, как всегда, но последнее слово прозвучало с такой же ледяной окончательностью, как щелчок наручников.

Янус, как и обещал, приехал через три минуты с двумя бойцами; через пять пленника грузили в фургон. Двое охранников на улице не видели, как мимо них несут связанного человека. Они разговаривали друг с другом, будто вокруг ничего не происходило. Янус затмил им разум.

Давид казался маленьким ребёнком рядом с двухметровым лысым гигантом с голубыми глазами. Таких, как Янус, в Конгрегации были единицы. И вид одного из них на обычном задержании означал, что всё гораздо хуже, чем кажется. Янус выслушал доклад Давида о задержании цели и увиденной ранее галлюцинации, ни разу не перебив. Потом, обойдя помещение, встал и стал вглядываться в деревянную дверь в конце зала. Давид в очередной раз изумился, как такой громила может двигаться так плавно, не издавая ни единого шума.

— Ты вошёл в ту дверь? — не оборачиваясь, спросил Янус.

— Да. Она ведёт в подвал.

Вдвоём они спустились вниз, и Янус лично всё осмотрел. Он трогал стены и шептал что-то на незнакомом языке… Нет, на знакомом. На таком же языке говорил жрец из видения Давида.

— Как ты говоришь, он выглядел?

Давид снова описал жреца, и Янус удовлетворённо кивнул.

— Уходим. Мы тут закончили.

Они ехали в фургоне, сидя напротив друг друга, а пленённый воргулл — сбоку от Януса, прикованный цепями.

— Видел я такие, — голос Януса потерял свою привычную сталь, на миг став глухим и далёким. — В руках у других палачей. — Он повертел клинок в руках, и в его глазах мелькнуло нечто, далёкое от служебного рвения.

— Разрешите спросить, — осторожно обратился к нему Давид, будто вырвав Януса из воспоминаний о далёких и болезненных временах.

— Спрашивай, Волколак.

— Почему приехали именно вы? Вы лично будете его допрашивать? — Давид волновался: увидеть Януса в деле было редкостью. Обычно он сам раздавал приказы и выезжал только на самые сложные задания.

Янус ничего не ответил, лишь хитро улыбнулся.

Фургон остановился, и из салона появилось лицо одного из оперативников.

— Приехали.

Пятеро человек — четыре пленителя и один пленник — вошли в лифт. Янус нажал кнопку пятого этажа, и два оперативника вместе с задержанным повернулись лицом к зеркальной стене. Как только лифт стал подниматься выше четвёртого, Янус нажал кнопку остановки, а потом быстро набрал комбинацию цифр. Лифт дёрнулся, зеркальная стена открылась, и все пятеро вошли в большую квартиру.

Свет в квартире зажёгся, как только они вошли. По всей длине одной из стен тянулся стол — на нём десятки мониторов разных размеров. На экранах мелькали карты городских кварталов, списки целей, живые камеры с улиц и загадочные потоки данных на тёмном фоне.

В центре комнаты стояло огромное кожаное кресло, больше напоминавшее оковы: на подлокотниках — тяжёлые металлические браслеты с замками, на спинке — крепления для ремней, а в подножье — массивные скобы, в которые можно было зафиксировать голени. Кресло было слегка наклонено назад, подчёркивая свою судорожную властность над тем, кто оказывался в нём.

Всё пространство вокруг — от пола до потолка — было покрыто защитными рунами: узоры из светящихся линий и точек, вычурных изгибов и острых углов. Рисунки, выполненные белым и серебристым пигментом, отражали слабое голубоватое сияние мониторов, будто замыкая в себе невидимую магическую сеть. Рельефные руны скручивались, переплетались и опоясывали каждую поверхность — двери, плинтусы, даже выступы подоконников, — создавая ощущение, что это не просто квартира, а центр управления потусторонними силами, где любой шаг нуждается в заклинании защиты.

Оперативники Януса действовали по отработанной схеме: усадили пленника в кресло, пристегнув его, но оставив маску на лице.

Они встали по краям от кресла, в котором сидел пленник, а Янус сел напротив и жестом приказал снять маску. Задержанный тяжело дышал, пошевелил челюстью, убедился, что она срослась, и улыбнулся.

— Джанмирзоев Джебраил. 1990 года рождения. Окончил среднюю школу, потом юрфак. Впервые совершил убийство в 2021 году. Жена и шестилетняя дочь. Вырезал их сердца. Числится пропавшим без вести. — Янус говорил ровным голосом, просто перечисляя факты об убийце. Всё это время Джебраил смотрел на Януса, улыбаясь и облизывая губы. — Ты пропал на два года и объявился три месяца назад, совершил ещё пять убийств. Ты безнаказанно разгуливал по городу, меняя свою внешность. Неужели твой хозяин не предупредил тебя о нас?

Джебраил тяжело вздохнул и заговорил шёпотом, его глаза бешено бегали:

— Серые люди… Мастер… рассказывал о вас… Он показал мне… научил…

— Плохо учил, раз я так легко поймал тебя, — перебил его Давид.

Джебраил с презрением взглянул на Давида. Янус поднял руку в предупреждающем жесте, давая понять, что тому не стоит вмешиваться, а потом обратился к Джебраилу, показав обсидиановый клинок.

— Скажи мне: где тот, кто дал тебе эту вещь? И всё закончится быстро.

Джебраил плюнул под ноги Янусу.

— Спроси у своего парикмахера.

Янус устало выдохнул и подошёл ближе к Джебраилу. Бойцы сделали шаг назад.

— Сейчас я прочту все твои воспоминания. От самого твоего рождения и до последней секунды. Но это выжжет твой мозг, и ты умрёшь в муках. — Ладонь Януса не просто легла на голову — она будто втянулась в череп, пальцы погрузились в волосы и кожу, как в мягкий воск. — Надеюсь, об этом мой парикмахер тебя предупредил.

Джебраил напрягся всем телом, а потом его затрясло.

— Мы знаем… вам нельзя убивать нас… Мастер… сказал… Мастер… спасёт.

Янус лишь сильнее сжал голову Джебраила.

— Твой мастер тебя обманул.

Джебраил забился в конвульсиях. Его тело выгнулось настолько, насколько позволяли ремни. Изо рта пошла пена, а из ушей потекла кровь. Казалось, ещё чуть-чуть — и он сломается пополам. Его трясло, а вместе с ним тряслось и кресло. И тут он перестал дёргаться и заговорил.

— Кум'на… кум'на хие… Кум'на нгуа… кум'на нгие. — Рука Януса находилась на голове Джебраила, и его тело подёргивалось от каких-то импульсов, исходящих из тела Джебраила. Сигилы на теле Давида вспыхнули огнём.

— Твои трюки не пройдут здесь, — сказал Янус, не открывая глаз.

Воздух в квартире сгустился, стал вязким и горьким на вкус. Сигилы на теле Давида не просто жгли — они выжигали кровавым следом каждый свой узор. Свет замигал, лампочки стали взрываться, и осколки сыпались на пол. Джебраил продолжал произносить заклинание, а Янус стоял неподвижно и копался в его разуме. От связанной пары исходил сухой жар, как от раскалённой печи, и слышался невыносимый, высокочастотный визг, который ощущался костями, а не ушами. Давид хотел броситься к ним, но один из бойцов, каменнолицый детина со шрамом через губу, плавным шагом встал между Давидом и креслом. В его глазах не было угрозы — лишь холодная, отточенная до автоматизма уверенность. Он не защищал Януса от Давида. Он обеспечивал мастеру работу, отсекая любые помехи. Второй же отошёл за спину Януса.

— Кумэна!.. Кумэна!.. Кум'на!.. Кум'на хие!.. — кричал Джебраил, давясь своей кровью. Его глаза вздулись, как перезревшие ягоды, и лопнули с тихим хлюпающим звуком. Тело обмякло, и по комнате, перебивая запах озона, пополз сладковато-кислый аромат пережаренного мяса и испражнений.

Изо рта Джебраила хлынула кровь. У Давида перехватило дыхание от увиденного. Не от смерти. От расточительства. Они месяцами искали эту тварь, а Янус взял и сломал её, как дешёвую игрушку, выбросив все потенциальные улики вместе с мозгами на пол.

Янус обошёл труп в кресле. Ему будто не причинил вреда ритуал, который только что убил Джебраила.

— Сэр, — отдышавшись, сказал Давид, — вы только что нарушили прямой приказ руководства… — Но не это заставило леденящую пустоту разлиться у него под рёбрами. Хуже был спокойный, почти скучающий вид Януса, с которым тот убрал ладонь с размозжённой головы. Это был не гнев правосудия. Это был конвейер. И Давид внезапно, с ужасом, осознал, что был всего лишь подавальщиком на этой линии.

Бойцы Януса молча извлекли тело из кресла, завернули в плотный чёрный полимерный мешок, который мгновенно впитал жидкость и запах, и потащили к дверям лифта. Звук скользящего мешка по полу был единственным, что нарушало тишину.

Давид стоял у стола с мониторами, глядя на пустое, заляпанное кровью и мозговым веществом кресло. Сигилы на его теле наконец утихли, оставив на коже болезненное, будто солнечное жжение. Адреналин отступил, и на смену ему пришла пустота, а следом — холодный, растущий ком страха в горле.

— Садись, Волколак, — раздался спокойный голос Януса. Он стоял у окна, зашторенного плотной тканью с вышитыми по краю рунами, и смотрел на светящийся город внизу, будто ничего не произошло. — Мы выезжаем ещё только через двадцать минут.

Давид механически опустился на стул у стола. Его руки слегка дрожали. Он сжал их в кулаки, чтобы остановить дрожь.

— Сэр, — голос Давида прозвучал хрипло, — вы… вы только что нарушили прямой запрет Совета. Допрос — да, но без фатального исхода. Это… за это…

— За это что, Волколак? — Янус медленно обернулся. Его голубые глаза в свете мониторов казались ледяными кристаллами. — Отстранят от работы? Отправят на чистку туалетов? В тюрьму посадят?

— Я не знаю, но наказание будет! — вырвалось у Давида. Страх был не столько за Януса, сколько за себя. Он был тут. Он видел. И он знал, как Совет «разбирается» с проблемами.

Янус подошёл ближе, и его огромная тень накрыла Давида. Он не выглядел угрожающе. Скорее… устало-покровительственно.

— Давид, — произнёс он, и это было не в первый раз, когда он обращался по имени, а не по позывному, но каждый раз Давид чувствовал трепет и внутри всё сжималось. Голос потерял сталь, стал низким, почти отеческим. — Успокойся. С тобой уж точно ничего не случится, и по заднице ремнём никто не даст.

— Янус… Совет…

— Волколак, — перебил Янус, — я твой командир, насколько я помню. — В его тоне вновь зазвучала непоколебимая уверенность. — Ты выполнял приказ. Задержал цель. Всё, что произошло потом, — это моя зона ответственности. Моё решение. Мои методы. — Он слегка наклонил голову, и в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки, лишённой всякой теплоты. — А вызовет Совет — расскажешь всё как было.

Его слова должны были успокоить. Но они лишь подчеркнули пропасть, которая лежала между Давидом-солдатом и Янусом — силой природы. Янус существовал в иной системе координат, где правила Совета были не законами, а договариваемыми условиями, которые Янус всегда мог пересмотреть.

Давид кивнул, не в силах найти слова.

Янус отступил на шаг, и его лицо снова стало непроницаемым, профессиональным. Но теперь в его глазах горела не скука конвейера, а холодное, сфокусированное внимание.

— Теперь слушай меня внимательно, — его голос упал до опасного шёпота, который, однако, был слышен чётко, как удар колокола. — То, что ты видел сегодня, — детские игрушки. Ты не просто так, так легко схватил этого засранца. Его намеренно отправили к нам. Воспоминания Джебраила… они были заражены чужеродной сущностью. Она им управляла. Она сквозь него смотрела.

Давид почувствовал, как по спине пробежал ледяной мороз.

— Она что-то ищет. Или кого-то. Ритуал, который ты видел через клинок, — не случайный акт жестокости. Это часть чего-то большего. Этот клинок. — Янус указал пальцем на кинжал, лежащий на столе, а потом посмотрел прямо на Давида. — Чувствую. Скоро всё перевернётся с ног на голову, Волколак. Старые правила, старые игры… всё это станет пылью.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Поэтому твоя задача сейчас — отдых. Не просто выспаться. Отключиться. Тебе понадобятся ясная голова и холодные нервы. Очень скоро. Я свяжусь с тобой. И когда я это сделаю, вопросов и сомнений быть не должно. Понял?

Давид сглотнул. В горле было сухо. Он кивнул.

— Хорошо. — Янус снова повернулся к окну, сигнализируя, что разговор окончен.

Через пять минут чёрный внедорожник без опознавательных знаков выехал с парковки. Давид молча сидел на заднем сиденье, рядом — Янус, а Лесник и Кот — впереди.

Давид откинулся на сиденье и закрыл глаза. В ушах ещё стоял невыносимый визг из квартиры, а перед глазами плясали взрывающиеся лампочки и пустое, окровавленное кресло.

«Скоро всё перевернётся с ног на голову».

Слова Януса висели в сознании, тяжелее любого приказа. Это не было утешением. Это было предупреждением о буре. И Давид, ненавидящий ад, в котором застрял, вдруг с ужасом осознал, что настоящий ад, возможно, ещё даже не начинался.

Машина плавно катила по ночному Баку, оставляя за собой цепочки рыжих отражений фонарей на мокром асфальте. Давид смотрел в окно, но не видел города. Он видел взрывающиеся глаза Джебраила и спокойное лицо Януса поверх них.

Тишина в салоне давила. Вопрос, который вертелся у Давида на языке и источник которого он не знал, наконец вырвался наружу — тихо и абсолютно невпопад:

— Янус… а кому вообще можно доверять?

Янус, сидевший рядом, не повернул головы. Он смотрел прямо перед собой, и его профиль в полумраке казался высеченным из гранита.

— Доверие, — произнёс он на выдохе. — Дорогая валюта. Её не раздают на каждом углу. — Он помолчал, перебирая в уме невидимый список. — Во-первых, себе. Всегда. Если твои инстинкты кричат — слушай. Если логика говорит одно, а нутро — другое, выбирай нутро. Мы охотимся на тварей, которые умеют лгать лучше любого человека. Дилара. — При упоминании этого имени у Давида в животе всё сжалось. — Она ведь твой наставник. Эти двое, — он кивнул в сторону передних сидений, где сидели Лесник и Кот, — безмозглые, как кирпичи. Но преданные, как псы. Им прикажешь прыгнуть в пасть к чудовищу — прыгнут, не моргнув. Не ожидай от них тактического гения, но ожидай, что они прикроют твою спину до последнего вздоха. Их доверие доказано не словами, а действиями.

Ещё пауза, чуть длиннее.

— Аэрис. Педантичный заёбыш, но ему тоже можно верить. С оговорками. Но можно.

Янус повернул голову, и его ледяной взгляд упал прямо на Давида.

— Ты задаёшь правильные вопросы. Боишься — и это хорошо. Страх держит в тонусе, не даёт наделать глупостей из-за самоуверенности. Ты не рвёшься в герои и не лезешь с советами туда, где не разбираешься. Солдат, а не искатель приключений. Этому можно доверять.

Он снова посмотрел вперёд.

— Вот и весь список, Волколак. Все остальные — переменные. Понял?

Давид кивнул, чувствуя странную смесь облегчения и тяжести. Эти имена в списке. Это что-то значило. Но этот список был таким коротким в огромном, враждебном мире.

— Понял, — тихо сказал он.

— Хорошо, — заключил Янус. — Теперь отдыхай. Остальное — не твоя забота. Пока что.

Машина свернула на знакомую улицу, приближаясь к дому Давида. Огни города за окном плыли, как потусторонние огоньки, а в голове у охотника отзывался короткий, жёсткий перечень имён — его новый, крошечный островок в надвигающемся хаосе.

Ключ щёлкнул в замке с нездорово громким звуком в тишине подъезда. Давид вошёл в свою квартиру, бросил куртку на стул и, даже не включая свет, прошёл в спальню. Запах одиночества — привычный, почти успокаивающий. Он не стал раздеваться, лишь скинул ботинки и упал на кровать лицом в подушку. Физическая усталость была глубока, как колодец, но сознание, перегруженное адреналином и ужасом, отказывалось отключаться.

Он долго лежал, вглядываясь в темноту под веками, пока наконец тяжёлое одеяло забытья не накрыло его.

Сон пришёл вместе с густым, сладковато-металлическим запахом крови вперемешку с миндалём. Горьким миндалём. Он смотрел на девушку на алтаре и видел не тело, а сияющий узел. Её жизненная сила трепетала, как пламя свечи на сквозняке, уже почти отданная, уже принадлежащая ему.

Его рука (чужая, с тонкими, но стальными пальцами) подняла обсидиановый кинжал. В движении была неумолимая геометрия. Клинок был продолжением желания — не убить, а вскрыть, как консервную банку, чтобы добраться до сути.

Давид ощутил и другое.

Холод. Ледяной мрамор алтаря прожигал спину. Холод входил в кости, вытесняя всё мирское, всё человеческое. Это был не холод смерти — а холод очищения, предшествующий пустоте.

Прикосновения. Руки в перчатках поправляли её положение без стыда, без страсти, с ритуальной точностью. Каждое прикосновение оставляло на коже жгучий след предвкушения. Мурашки бежали по телу, смешивая ужас и странное, проникающее в самое нутро благоговение.

Голоса. Молитвы под капюшонами не были угрожающими. Они были… гипнотическими. Гортанные звуки древнего языка не давили, а обволакивали. Они входили в уши и струились по венам, заменяя кровь на мёд. Разум растворялся в их монотонном гуле, уступая место чему-то первобытному и жаждущему.

Экстаз. И тогда, сквозь ледяной холод и гипнотический гул, прорвалось Оно. Волна, исходящая от фигуры с кинжалом. Волна абсолютной, безраздельной силы. Она была древней, как камни под городом, и голодной, как пропасть между звёздами. И она взывала не к разуму, а к чему-то глубже — к инстинкту, к душе, к самой сути жизни.

И душа откликалась.

Восторгом, взрывающимся тысячами фейерверков под сердцем.

В её размытом сознании не осталось места для «я». Осталось лишь желание слиться. Отдаться этому потоку, стать его частью, каплей в этом чёрном океане силы. Смерть переставала быть концом. Она становилась вратами. Высшим актом преданности. Разрыв плоти — желанным разрывом оков обыденности.

Когда лезвие начало свой путь вниз, в её последнем вздохе не было хрипа. Был удовлетворённый стон. Предсмертная дрожь была не судорогой, а экстазом окончательного освобождения. Холод клинка внутри был самой чистой, самой святой вещью, которую она когда-либо ощущала.

Сон разлетелся, как стекло.

Давид сел на кровати, весь в липком, холодном поту. Сердце колотилось, будто пытаясь вырваться из груди. Он ловил ртом воздух, вглядываясь в знакомые очертания своей комнаты, пытаясь отогнать остатки кошмара.

«Психика перегружена. Видел слишком много крови сегодня», — пытался убедить он себя, растирая лицо ладонями.

Но ощущение было иным. Это не было простым отголоском пережитого. Сон был слишком ясным, тактильным. Он чувствовал холод алтаря, слышал тот хлюпающий звук. Он пережил ритуал с обеих сторон. Он чувствовал опьяняющую силу палача и… экстатическую готовность жертвы.

Это было самое ужасное. Согласие. Готовность души разорваться ради прикосновения к чему-то большему.

Давид встал, пошатываясь, дошёл до кухни и плеснул себе стакан воды из-под крана. Вода была тёплой, неприятной. Он выпил залпом, стараясь не смотреть на тёмное окно, в котором отражалось его собственное, бледное и измождённое лицо.

Слова Януса вернулись к нему, тяжёлые и неумолимые: «Скоро всё перевернётся с ног на голову».

Он посмотрел на свои дрожащие руки. Чужие пальцы жреца ещё помнились в их мышцах. Это был не просто кошмар. Это было предупреждение? Или приглашение?

И что-то древнее и голодное, притаившееся в туннелях под городом, казалось, приоткрыло одну из своих многочисленных пастей и дыхнуло ему прямо в лицо.

Давид стоял под струями почти обжигающе горячей воды, пытаясь смыть с себя липкий пот ночного кошмара и призрачный запах крови, который, казалось, въелся в кожу. Вода стекала по шрамам — старым и тому, огромному, на боку, — будто пытаясь сгладить память, в них вписанную. Он тёр кожу мочалкой до красноты, пока сознание не прояснилось, оставив лишь тяжёлый, глухой осадок.

Завтрак был механическим действием: два бутерброда с сыром, быстро закинутые в себя, и крепкий, почти горький кофе. Еда не имела вкуса. Он пил кофе, глядя в окно на серое утро. Осколки сна ещё плавали на периферии зрения — бледные пальцы, тёмный камень, — но он их упрямо отталкивал. «Просто срыв. Слишком много дерьма за один день».

Он натянул спортивные штаны и футболку, зашнуровал кроссовки. Пробежка. Чёткий, знакомый ритуал. Физическая нагрузка, ритм дыхания, стук сердца — всё это помогало загнать хаос обратно в угол подсознания, где ему и место.

Давид вышел в подъезд, спустился вниз по лестнице и выбежал на улицу. Утренний воздух, прохладный и влажный, ударил в лицо. Он сделал несколько глубоких вдохов, настраиваясь на ритм, и побежал.

В парке уже было несколько таких же, как он, бегущих от своих демонов или просто за здоровьем. Он увеличил темп, заставляя сердце биться чаще, выжигая остатки всего, что пережил за последние сутки. Но где-то на самом дне, в той части сознания, что не подчинялась воле, тихо шевелилась тревога — липкая, цепкая и отказывающаяся отпускать.

Давид нёсся через парк Зорге вперёд, к парку Деде Горгуда, словно за ним гнались тени из подземной бани. Он гнал себя до тошноты, до спазмов в диафрагме, пока сознание не превратилось в белый шум, а тело — в машину по переработке кислорода в адреналиновые отходы.

У маленького озера он рухнул на скамейку, давясь воздухом, который казался густым и безжизненным. Пот катился градом, смешиваясь с какой-то внутренней грязью, которую невозможно было смыть. Он почти убедил себя, что оставил кошмар позади, что убежал от вчерашнего дня достаточно далеко.

И тут к тротуару, не издав ни звука, причалил чёрный Range Rover. Дверь открылась, и на асфальт ступила она.

Дилара.

Время не просто замедлилось при виде неё — оно споткнулось, упало и беспомощно лежало, не в силах встать, как перевёрнутый на спину жук. Она была живым укором всему мраку, что окружал Давида. В её присутствии даже утренний смог Баку казался лёгкой дымкой. Она была в простых джинсах и кожаной куртке, но носила их с такой небрежной грацией, будто это была боевая форма эльфийской принцессы. В тёмных, собранных в небрежный хвост волосах искрилась рыжая прядь — словно последний луч закатного солнца, растворившийся в чёрном песке. А её глаза… Серые, как дождевая туча над Каспием, но в них всегда стояло солнце. Сейчас они смотрели на него с лукавством, в котором тонула вся суровая реальность.

Бедовая дама Давида.

— Посмотрите на него. Совсем себя не жалеет, — её голос был высоким, музыкальным, и в нём звучала знакомая, дразнящая нота. — И кто же от тебя бежал, Давид? Ты же весь парк спугнул. Голуби до сих пор на крышах сидят, трясутся.

Он смутился, чувствуя себя не охотником, а грязным, вспотевшим подростком, пойманным на месте преступления.

— Надеюсь, на мне нет жучка. Или во мне? — попытался пошутить Давид.

— Не волнуйся, — рассмеялась она и, подойдя, села рядом с Давидом, по-дружески обняв его за плечо. — Никто, кроме меня, не посмеет совать в тебя ничего. А если серьёзно, то дома тебя нет, для бара слишком рано. Значит, ты можешь быть только здесь. Подружку же себе ещё не завёл?

— Дилара… — он не закончил. Её появление в его районе, в такое время, не сулило ничего хорошего. — Что ты здесь…

— Подвезти тебя решила, — она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики смешинок. — Тебе, между прочим, повестка. В штаб. Приказ свыше. — Она сделала вид, что снимает невидимую шляпу, и махнула ею в сторону салона. — Садись, мой печальный рыцарь. Подброшу.

Сердце Давида, только начавшее успокаиваться, снова забилось тревожно. Но тревога тонула в том странном, давно знакомом чувстве, которое он испытывал только рядом с ней. Она вытащила его из-под монстра, буквально вернула к жизни, на долгое время стала его наставником, не отпускала от себя ни на шаг и… навсегда осталась недосягаемым солнцем в его вечно пасмурном мире.

— Мне… домой нужно, — выдавил он, указывая на промокшую от пота футболку. — Хотя бы переодеться.

— А, ну тогда тем более садись! — Дилара встала и направилась к машине. — Я тебя быстрее ветра довезу.

Мир в салоне её машины был другим. Стоило захлопнуть дверцу, как внешний шум опадал, словно шелуха, и наступала та особенная тишина, в которой не было ни спешки, ни тревог, а только долгий расслабляющий выдох после тяжёлого дня. Пахло её духами — лёгкими, с ноткой цитруса и мяты. На панели лежала потрёпанная книжка в жёлтой обложке — какой-то старый детектив. Дилара включила музыку — не новомодный электронный шум, что-то блюзовое, с хриплым саксофоном, — звук был таким же потрёпанным, как та книжка, и таким же уютным.

— Ну, как ты? — спросила она, ловко лавируя в потоке. — Не превратился ещё окончательно в угрюмого волкодава, как твой начальник?

— Работаю над этим, — пробормотал он, украдкой наблюдая за её профилем. За тем, как двигаются тонкие мышцы на её шее, когда она поворачивает голову.

— Яботаю, — передразнила она его, смеясь. — Весь в Януса. Тот тоже из трёх слов в день строит целые поэмы о молчании. А как задания? Попадётся что-нибудь интересное?

В её тоне не было ни капли настоящей тревоги, лишь лёгкая, почти беззаботная ирония. Она жила в том же мире ужасов, но носила его, как лёгкий плащ. Давид почувствовал, как подступает тошнота при воспоминании о Джебраиле.

— Да, бывают интересные.

Дилара бросила на него быстрый, проницательный взгляд. Солнце в её глазах на мгновение скрылось за тучей.

— Ладно. Расскажешь, когда захочешь. А пока — держи. — Она одной рукой выудила из подстаканника банку с холодным кофе и протянула ему. — Подкрепись. Видок у тебя так себе.

Он взял банку. Лёд доброты в её беспечности растаял, оставив после себя странную горечь. Он хотел рассказать ей всё — и про сон, и про страх, и про то, как Янус сломал человека, как пустую игрушку. Но слова застревали в горле. При ней хотелось быть сильным. Не «Волколаком», не Давидом, а кем-то… достойным, бо́льшим.

Машина плавно катила по утреннему городу. Давид откинулся на сиденье, потягивая холодный кофе, и позволил себе расслабиться. Дилара что-то рассказывала про свой последний «скучный» выезд — проверку какого-то старого склада, где вместо воргулла оказалась просто стая одичавших собак. Её истории всегда были полны живых деталей и самоиронии, и Давид ловил себя на том, что улыбается. В её присутствии мир снова становился проще, почти нормальным.

— Значит, так и остались с ними играть в догонялки? — спросил он, и в его голосе прозвучала тень настоящего смеха.

— Ага, пока я не пригрозила отправить их в приют для собак, — фыркнула Дилара, свернув на его улицу. — Ну вот, прибыли. Пятнадцать минут на сборы, солдат. Я жду.

Давид кивнул и выскочил из машины. Подъезд встретил его всё тем же громким щелчком замка. В квартире царил беспорядок, но сейчас это не имело значения. Он быстро скинул промокшую одежду, сполоснулся под холодным душем и натянул чистую, тёмную, удобную для долгого дня форму — чёрные штаны, простую футболку и свою старую ветровку. Он задержался на мгновение, глядя на своё отражение в зеркале в прихожей. Глаза всё ещё были слишком тёмными, но теперь в них не было паники. Была настороженность. Готовность.

Когда он вернулся к машине, Дилара, припаркованная у тротуара, разговаривала по телефону. Её выражение лица было сосредоточенным, профессиональным, и солнце в глазах погасло, уступив место холодной, отточенной стали. Она кивнула в ответ на что-то, сказала короткое «Поняла» и положила трубку.

— Всё в порядке? — спросил Давид, садясь на пассажирское сиденье.

— Как всегда, — ответила она, но в её голосе прозвучала лёгкая напряжённость. Она завела мотор. — Поехали. В конторе уже заждались. Совет скоро соберётся.

— Совет? — удивился Давид.

«Из-за вчерашнего?» — подумал он.

Дилара не ответила сразу, сосредоточенно лавируя в потоке. Потом, не глядя на него, сказала:

— Волчонок, слушай. Не знаю, что там у вас вчера произошло, но что бы там ни было — ты выполнял приказ своего командира. Всё, что случилось после, — вне твоего контроля и не твоя ответственность. Запомни это. На совещании говоришь только то, что спрашивают. Коротко, чётко и по факту. Не лезь с интерпретациями и не защищай Януса. Он сам за себя постоит.

Её слова звучали как инструкция по выживанию. И как признание того, что буря уже началась.

— Он сказал, что волноваться не о чем, — пробормотал Давид, глядя в окно.

— Он всегда так говорит, — в голосе Дилары прозвучала горечь, которую он раньше никогда не слышал. — И он всегда прав.

Штаб Конгрегации располагался в современном деловом районе Белого Города, замаскированный под офис торговой фирмы. Машина остановилась у ничем не примечательного, но хорошо укреплённого здания с массивной деревянной дверью. Дилара выключила двигатель и повернулась к Давиду. Её серые глаза смотрели на него прямо, без тени привычной иронии. Она тронула его руку — быстро, почти нежно.

— Расслабься. Всё окей. — Она подмигнула ему, и вместе они вышли из машины. У двери их встретили двое мужчин в форме охранников, с нечитаемыми лицами профессионалов. Один из них, с квадратной челюстью и пустым взглядом, кивнул Диларе.

Дилара ответила ему лёгким кивком.

— Вперёд, Волколак, — сказала она ему тихо. — Удачи.

Давид сделал глубокий вдох: запах старого камня и морского воздуха смешался с остаточным ароматом её духов. Затем шагнул внутрь, и за ним последовал один из охранников. Он проводил Давида до лифта, возле которого стояло двое близнецов-блондинов с голубыми глазами и в чёрных костюмах. Втроём они вошли в лифт, и Костюм-1 нажал на кнопку «пять». Это был уровень, на котором и заседал Совет. Уровень, на котором решался каждый следующий шаг Конгрегации, на котором обсуждалось повышение агентов и на котором выносились смертные приговоры.

Лифт спускался добрых десять минут, и когда он остановился и двери открылись, Давид вышел в зал заседаний. Он был здесь во второй раз: в первый раз его посвящали в ряды Конгрегации, а теперь будут допрашивать. Зал был просторный, но аскетичный, освещённый бра в виде факелов. Стены из грубого камня, покрытые защитными рунами, и длинный дубовый стол, за которым сидели четверо людей на стульях с высокими спинками. Пятый и шестой стулья пустовали.

Совет.

Янус стоял у дальней стены, прислонившись к ней, со скрещёнными на могучей груди руками. Его лицо было спокойной, непроницаемой маской. Он встретился с Давидом взглядом на долю секунды — и в его ледяных глазах не было ни страха, ни раскаяния. Лишь привычная, всеведущая уверенность.

В центре стола сидела пожилая женщина с седыми, собранными в тугой пучок волосами и острым, как скальпель, взглядом. Саадат Сафарова. Глава Совета. Основательница Азербайджанского филиала Конгрегации, чей стаж исчислялся десятилетиями борьбы с тенью. Её лицо было испещрено морщинами, но одного беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: в молодости она была невероятно красива.

Давид слышал о том, что элита Конгрегации владеет знаниями, позволяющими продлевать жизнь и не стареть. Они могли и в семьдесят выглядеть не старше сорока. Но, глядя на Саадат Сафарову, он понял: она не пользовалась этим правом. То ли из принципа, то ли из презрения к тщеславию, то ли потому, что её возраст сам по себе был оружием — напоминанием каждому, кто сидел за этим столом, что перед ними та, что помнит времена, которые остальные изучали по архивным папкам.

Столько слухов ходило вокруг этой женщины. Говорили, что ей больше ста двадцати лет, что она не человек, или что она умерла однажды, но её настолько боялись даже твари из тьмы, что её дух не смог уйти и вернулся, чтобы продолжить службу, — и будто от этого Саадат Сафарова не отбрасывает тени. Будто бы Конгрегация в Азербайджане началась не с борьбы, а с договора, и Саадат была той, кто этот договор заключила с некоей Древней Силой. Некоторые клянутся, что её острый взгляд — не метафора. Это остаточный эффект от могущественного и давно забытого искусства, позволяющего видеть не мысли, а сущность человека: его предательства, страхи, скрытые болезни души, намерения. Перед ней невозможно притворяться. Ходил слух и о мессианских ожиданиях. Будто бы Саадат ждёт «знака» или конкретного человека (шепчутся о Янусе), кому передаст не пост, а саму суть своей власти и знаний. И самый абсурдный слух, который больше всего интересовал Давида, — это то, что Дилара её генетическая дочь. Разные слухи ходили про Саадат Сафарову, и это только малая их часть. Но всё это не имело значения сейчас.

«Плохо дело», — подумал Волколак.

— Оперативник «Волколак», — её голос был низким и сухим, без эмоций, но он заполнил собой всю комнату. — Подойдите.

Давид сделал несколько шагов вперёд, остановившись на почтительном расстоянии от стола. Он чувствовал на себе тяжесть четырёх пар глаз.

— Доложите о вчерашней операции. Начиная с момента задержания цели номер семь и заканчивая вашим уходом из квартиры на проспекте Нефтчиляр. — Она сделала паузу. — Опустите ваши субъективные впечатления.

— И запомните, агент, — вмешался другой член Совета — Аэрис, худой мужчина с очками в тонкой оправе. — Здесь ценятся факты, а не оправдания. — Его лицо с орлиными чертами казалось вырезанным из старого дерева: острый нос, глубокие морщины, тонкие губы, сложенные в брезгливую усмешку. Он сидел неестественно прямо, и каждое его движение было выверенным, скупым, педантичным. Давид слышал о нём: старик славился своей дотошностью, ненавидел отчёты с помарками и мог часами перебирать показания свидетелей, выискивая противоречия. Говорили, что он помнит наизусть каждый устав Конгрегации и каждое дело, раскрытое за последние сорок лет.

«…заёбыш, но ему тоже можно верить. С оговорками. Но можно».

Давид кивнул. Он начал говорить, как и советовала Дилара: коротко, чётко, без лишних деталей. Наблюдение за целью, задержание в бане, странное видение у двери, ожидание, прибытие Януса, допрос… Он опустил только свои сомнения, свой сон, ужас и последний, леденящий душу взгляд взрывающихся глаз. Он закончил, стоя по стойке смирно, глядя в пространство над головами членов Совета.

Наступила тишина, нарушаемая только тиканьем старинных часов на стене.

— Вы подтверждаете, что оперативник Янус применил к задержанному технику глубинного сканирования памяти, приведшую к летальному исходу, вопреки прямому запрету протокола «Альфа»? — спросила госпожа Саадат.

— Подтверждаю, — кивнул Давид.

— И вы не пытались вмешаться? — в голосе другого, грузного мужчины с каменным лицом, коротко постриженными волосами и длинной бородой, собранной в косичку, звучало обвинение. Голиаф — второй после Саадат значимый человек в Совете и всей Конгрегации. Больше в размерах даже, чем Янус, и чей голос потрясал зал Совета своим басом. Крупный, нет — огромный, почти великан. Даже сидя он возвышался над остальными членами Совета. Плечи — шириной с дверной проём, руки — толщиной с ногу обычного человека. Его лицо — изуродованное шрамами — старыми, белыми, похожими на карту неизвестной страны. Один шрам, самый глубокий, тянулся от правой брови до подбородка, рассекая губу и оставляя лицо асимметричным, почти чудовищным. Он смотрел на Давида так, как хирург смотрит на тело перед вскрытием: без ненависти, без интереса, с чистой, профессиональной оценкой ресурса. Давид знал, кто он. Легенда Конгрегации. Тот, кто лично уничтожил три гнезда ликантропов на Северном Кавказе. Тот, кто вышел живым из засады, где погибли двенадцать оперативников. Тот, кто, по слухам, зубами перегрыз горло воргуллу и при этом не поморщился. Голиаф не говорил громко. Он вообще почти не говорил. Но когда он открывал рот — замолкали все.

— Я не обладаю квалификацией и полномочиями для оценки методов высшего офицера и не имел приказа его останавливать, — отчеканил Давид.

Саадат Сафарова внимательно смотрела на него, а потом её взгляд медленно переместился на Януса.

— Достопочтенный Янус. Ваше безрассудство стоило нам ценного источника информации. Вы нарушили основной закон Конгрегации — сохранение разумного носителя для изучения. Что вы можете сказать в своё оправдание?

Янус оттолкнулся от стены. Его движение было плавным и одновременно дерзким.

— Ничего, — его голос был спокоен, как поверхность озера перед бурей. — Потому что оправдываться не в чем. «Носитель информации» не был «разумным». Он был заражён другим разумом, что я уже объяснял в своём докладе и вам всем, достопочтенные члены Совета, часом ранее.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Если можно было выразиться иначе, то Янус сказал бы: «Отстаньте от меня. Я сделал, что считал нужным, и вы мне ничего не сделаете».

Из-за стола поднялся последний член Совета. Самый молодой из всех. Он присоединился к Конгрегации всего два года назад — ворвался, как ураган, сломал три карьеры, переписал два устава и каким-то чудом оказался в Совете. Ему было едва за тридцать, но его лицо казалось ещё моложе — гладкое, почти мальчишеское, с острыми скулами и светлыми, почти белыми волосами, зачёсанными назад. Он носил чёрную куртку поверх футболки — не костюм, как остальные, — а будто только что вернулся с операции.

Но его глаза.

Бездонные, горящие, с лёгким прищуром, который не исчезал никогда. Давиду казалось, что Ульрих смотрит на мир как на поле боя, где все — либо враги, либо расходный материал.

Ульрих управлял карательной группой Конгрегации — теми, кто не брал пленных, не задавал вопросов и не оставлял свидетелей. Говорили, что он лично казнил троих агентов, заподозренных в симпатиях к воргуллам. Без суда. Без следствия. По приказу, который никто не подписывал.

И он ненавидел Януса.

Давид не знал, из-за чего начался их конфликт — может, из-за дела, где Янус отказался выполнить приказ, может, из-за принципов, может, из-за женщины. Но каждый раз, когда они оказывались в одной комнате, воздух становился плотным, как перед грозой.

— Ваш… тон… неуместен в данной ситуации… Янус, — прорычал он. — Следите… чтобы ваши слова… и мысли совпадали с вашими действиями.

Янус ничего не ответил. Госпожа Саадат подняла руку, пресекая последующую мальчишескую словесную перепалку между двумя уважаемыми агентами.

— Совету потребуется время на обдумывание сказанного вами, достопочтенный Янус, — произнесла она. — До вынесения окончательного вердикта вы отстраняетесь от командных полномочий. Все ваши текущие операции по поиску и задержанию активных объектов передаются под непосредственное руководство Совета.

Янус лишь слегка наклонил голову, как будто ожидал такого решения.

— А агент Волколак? — спросил Голиаф.

Сафарова посмотрела на Давида. Это был взгляд, который не скользил по поверхности — он входил, как игла, без боли, но с ощущением, что тебя вскрыли до самого дна. Давид физически почувствовал, как по спине провели ледяными вилами; то был не страх, а что-то древнее, почти инстинктивное. Ужас от осознания того, что он словно стоял перед существом иного порядка. Её глаза, светлые, выцветшие почти до прозрачности, не смотрели на него — они смотрели в него. Сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь ту ложь, которую он даже самому себе не успел придумать. Ему казалось, что она видит всё: его сомнения, его сны, желания и его самый главный секрет. Видит — и не осуждает, а просто принимает к сведению, как бухгалтер заносит в гроссбух очередную цифру.

И всё же в этом взгляде была странная, почти противоестественная глубина — как в колодце, на дне которого, говорят, лежит что-то живое. Давид сглотнул. Ему хотелось отвести глаза, но он не мог — веки словно отказались слушаться. Где-то на краю сознания мелькнула мысль: «Так вот каково это — когда на тебя смотрит Она». Потому что сейчас, под этим взглядом, все слухи перестали казаться выдумкой.

Он отметил про себя абсурдную деталь — у неё очень красивые руки. Тонкие, с длинными пальцами, унизанными старинными перстнями. Руки, которые за сто двадцать лет забрали ни одну жизнь, подписали сотни смертных приговоров и, возможно, когда-то любили.

Страх и благоговение смешались в нём, как две жидкости, которые не должны были смешиваться, но смешались. Он боялся её — не потому что она могла навредить, а потому что она могла понять. Увидеть в нём то, чего он сам в себе ещё не видел. И одновременно хотелось встать на колено, как перед королевой из старых книг, которых он никогда не читал. Хотелось, чтобы она сказала: «Ты справился». Хотелось, чтобы она вообще что-нибудь сказала, — потому что молчание под этим взглядом было тяжелее любого допроса.

И тогда уголки её губ дрогнули.

Это была не улыбка — тень, намёк, едва уловимое движение, которое скорее угадывалось, чем виделось. Но глаза её изменились разительно. В выцветшей, почти прозрачной радужке вдруг зажглись искорки — живые, острые, азартные, как у шахматиста, заметившего на доске комбинацию, которую он ждал тридцать ходов. Это был взгляд не судьи и не палача, а игрока. Игрока, который играет в такую долгую партию, что само время служит ей секундантом.

Давид похолодел сильнее, чем минуту назад. Тот, прежний страх — благоговейный, почтительный — сменился иным, более липким. Потому что когда на тебя смотрят как на фигуру на доске, ты понимаешь: ценность твоя — функциональна. Тебя могут двинуть вперёд. Могут пожертвовать. И решение будет принято не из злобы и не из милости, а из холодного, почти математического расчёта, подчинённого правилам игры, которых ты даже не знаешь.

— Оперативник Волколак показал себя дисциплинированным солдатом. — Она обменялась быстрым взглядом с другими членами Совета. — Он остаётся в своём прежнем статусе. Но, учитывая нынешнюю ситуацию… мы считаем необходимым назначить ему временного куратора.

Давид почувствовал, как лицо заливает краска. «Куратор» — это красивое слово для надзирателя. Для того, кто будет следить за каждым его шагом.

— Кто будет куратором? — спросил Янус, и в его голосе впервые зазвучала лёгкая, опасная нотка.

Сафарова улыбнулась тонкими, бескровными губами.

— Капитан Дилара Гасымова. Она его бывший наставник. И, как я понимаю, сохранила с ним рабочий контакт. Она идеально подходит для этой задачи.

Всё внутри Давида замерло. Дилара. Его островок. Его… доверие. Теперь будет его куратором. Назначенным Советом. Её долг будет заключаться в том, чтобы наблюдать за ним. Докладывать о нём. Возможно, дёрнуть за поводок, если он сделает неверный шаг.

Янус снова встретился с ним взглядом. И в глубине его ледяных глаз Давид прочитал не предупреждение, а нечто иное. Почти… одобрение. Как будто этот ход Сафаровой был частью его плана. Или, по крайней мере, тем, чего он ожидал.

— Агент Волколак, вам понятно решение Совета?

— Да, госпожа Сафарова.

— Вы свободны. Ожидайте дальнейших указаний.

Третий уровень был логовом для ожидания, где даже запах пота из спортзала казался частью регламента. Просторные помещения были обставлены с функциональной строгостью: чёрные диваны в зоне отдыха и настенные мониторы. Обычно здесь кипела жизнь — разговоры, спарринги, смех и ругань, но сегодня — тишина. В её безлюдной тишине Давид чувствовал себя не агентом, а деталью, которую забыли убрать на склад.

Двери лифта открылись, и из него появились две фигуры. Гигант Голиаф и хрупкая балерина Дилара.

Теперь он видел его в ярком свете ламп, без мистического полумрака пятого уровня. Если Янус был монолитом, то Голиаф — древний бастион. Его форма обтягивала могучие мышцы, и в каждой черте лица Голиафа читалась дисциплина. Давид встал и невольно выпрямился, ладони вспотели.

— За мной. Новое задание.

Вместе они снова вернулись к лифту и спустились на четвёртый уровень.

Четвёртый уровень штаб-квартиры Конгрегации был стерилен до навязчивости. Белые стены, стеклянные перегородки с мгновенной регулировкой непрозрачности, ровный холодный свет, который не отбрасывал теней, — всё здесь напоминало о дисциплине и контроле. Даже воздух казался очищенным до прозрачности, с лёгким запахом озона и пластика.

Голиаф шёл, держа руки за спиной, за ним — Давид и Дилара. Они шли по основному коридору, мимо череды лабораторий: криминалистических, генетических, баллистических и лингвистических. За стеклом — микроскопы последнего поколения, анализаторы ДНК, столы для вскрытий, цифровые панели, где вращались трёхмерные модели улик и тел. Персонал в светлых униформах передвигался почти бесшумно, разговаривая вполголоса, будто любое лишнее слово могло нарушить хрупкую конструкцию порядка. Лишь заметив Голиафа, все на секунду замирали и кивали головой в знак приветствия.

В центральной части уровня — Зона оперативного анализа. Пространство с множеством тактических дисплеев, терминалов, каналов связи. Здесь агенты получали задания, сверяли координаты, проводили брифинги. Кураторы в серых костюмах, с лицами без выражения, передавали распечатки, флеш-модули и голосовые пакеты с инструкциями.

На стенах — проекционные панели, сменяющие друг друга: фотографии с мест происшествий, схемы зданий, графики активности, распознавание лиц. Всё строго по протоколу. Здесь не задавали вопросов. Здесь выдавали задачи.

Никакой мистики. Только цифры, факты, данные и выводы. Холодная эффективность — в каждой детали. Даже кофе из местного аппарата казался нейтральным по вкусу, будто выверен по калориям и рабочей нагрузке.

Лишь иногда беспорядок проникал в этот идеальный механизм — стеллаж с пометками от руки, открытый корпус сервера с торчащими жилами кабелей, пустая чашка на столе. Капля живого в безупречной системе, как напоминание: все эти стены, экраны и технологии в конце концов обслуживают людей.

В центральном зале их встретил куратор в сером костюме.

— Достопочтенный Голиаф, агент Волколак и Банши, — поприветствовал их куратор.

— Уважаемый куратор Нок, перейдём сразу к делу. У наших агентов мало времени.

Все трое сели за стол, а Нок включил стеклянный экран, на котором отображались все файлы дела.

— Конечно, достопочтенный. Убитая Асланова Маргарита, 1996 года рождения. Тело обнаружено в 03:17 пятого марта, лесопарковая зона D-17. Это в Центральном Парке, — уточнил Нок, поправляя свой галстук. — Сигнал поступил от гуляющих в парке гражданских. На место немедленно выехал полицейский патруль. — Нок нажал на кнопку на своём планшете, и на экране появилось фото тела и отчёт вскрытия. — Вскрытие провёл Евгений Рау, он же агент «Ситник», судебный эксперт. Время смерти убитой: между 23:15 и 23:45 четвёртого марта. Причина смерти — множественные ножевые ранения. Вырезано сердце. Жертва была беременна. Третий месяц. Зародыш вырезан тоже.

Дилара ахнула:

— Ритуал? Или какой-то маньяк?

— Пока рано делать выводы. Но раны… очень специфические. Метод убийства… перекликается с делами, которые вёл агент Янус до своего отстранения. Было сочтено необходимым проверить эту связь. Есть два подозреваемых: жених жертвы — Бисуев Руслан и Велиев Артур — любовник жертвы. — На экране появились две фотографии. — Полиция допрашивала обоих, но у них есть алиби на момент убийства.

— Почему тело не у нас? — спросил Давид.

— Делом занимается полиция. Мы опоздали. Им должен был заняться достопочтенный Янус, но-о-о… По этой причине тело остаётся в городском морге №4 до дня похорон — десятого марта, завтра.

Пока Нок говорил, Давид на секунду задержался взглядом на Диларе и застыл. Он стал рассматривать её приоткрытые алые губы, скулы, такой красивый вырез глаз, как она поправляет волосы, заворачивая их за ухо, как поднимается её грудь, когда она дышит. Он скользнул взглядом по её шее, по тонкой вене, пульсирующей под кожей. Его собственный пульс участился. Мозг, заточенный на убийство, автоматически искал уязвимые точки, а тело, изголодавшееся по теплу, жаждало прикоснуться к этому источнику жизни. Этот внутренний раздор выматывал сильнее любой схватки.

— Агент Волколак, — позвал его Нок. — Вы с нами? — Давид опомнился: все смотрели на него.

— Да… Прошу прощения.

— Агент Волколак, твоя задача — взять след, убедиться, замешан тут воргулл или нет. Банши, твоя задача — «мягкий контроль». Сопровождаешь Волколака на выездах и обеспечиваешь оперативную безопасность. Никакой самодеятельности. У вас на всё двое суток. У нас есть дела поважнее.

— Будет сделано, достопочтенный, — сказал Давид и посмотрел на Дилару: она улыбнулась ему так же, как всегда. Только теперь Давид не мог отделаться от мысли, что эта улыбка — тоже решение Совета.

Нок посмотрел на свой планшет.

— Пожалуй, на этом у меня всё. Всю дополнительную информацию я пришлю на ваши смартфоны.

Куратор удалился, а Голиаф обратился к Давиду и Диларе:

— Первым делом осмотрите место убийства, свяжитесь с Ситником, осмотрите труп, сходите на похороны. Если есть следы тёмного вмешательства — действуем мы, если нет — дело отходит полиции. Свободны.

Лифт, поднимавшийся с четвёртого уровня, будто перевозил их из мира цифровой ясности в мир аналогового хаоса. За стеклом автомобиля город жил своей шумной, непредсказуемой жизнью, и Давид обречённо, но с облегчением вдохнул этот воздух, пахнущий бензином и грехом. Здесь, в хаосе, он ориентировался куда лучше, чем в стерильных коридорах власти.

— Мне всё это не нравится, Дилара, — буркнул Давид.

— А вот мне наоборот. Совет признаёт связь, — её голос стал твёрже. — Между тобой, кинжалом и тем, что нашёл Янус. Они не хотят эту связь рвать. Они хотят её… контролировать. Наблюдать. Так что да, в каком-то смысле ты стал моей проблемой. — Она снова посмотрела на него, и в её серых глазах мелькнула знакомая искорка. — Но я проблемы люблю. Особенно упрямые.

Они выехали на проспект, и город обрушился на них какофонией звуков и запахов. Давид, глядя в окно, ловил отголоски чужих жизней: смех из кафе, ссору водителей, плач ребёнка. Где-то в этой симфонии человеческого скрывалась фальшивая нота — тихий, невыносимый для него звук чужой боли, который и вёл его, как пса-ищейку, к источнику зла. Дилара вела машину, но город сам подсказывал им дорогу.

Они доехали остаток пути в молчании. Дилара остановилась у дома Давида.

— Наведи дома порядок, я скоро вернусь, волчонок.

Машина, взвыв колёсами, уехала, а Давид поднялся к себе на третий этаж. Ему не нравилось, что она будет находиться рядом. Он любил работать один или с кем-нибудь, но не с Банши. Её присутствие будет выводить его из равновесия. «Вот тебе и дисциплинарное высказывание».

Давид сел на диван и открыл файлы, которые прислал Нок. Его интересовал только один. Велиев Артур смотрел на него с фотографии, которую делают при задержании: карие глаза, прямой нос, острые брови, тонкие губы, стрижка андеркат. Что-то в нём было, в этом Артуре. Его взгляд. Давид уже видел такой — взгляд безумца. Ещё и мелкий правонарушитель. Любовник жертвы спокойно мог бы убить её на почве ревности, но то же самое можно было сказать и про жениха.

Потом он открыл фотографию Бисуева Руслана. Молодой человек в дорогом костюме, разговаривающий по телефону, сидел в ресторане: голубые глаза, спокойный взгляд, лёгкая улыбка на лице и сломанный нос, как у боксёра. Сын богатого бизнесмена, помогающий отцу вести дела. Связи наверху и деньги заставят полицию работать быстрее, но до сих пор, однако, ничего не выяснили.

Дело ведёт майор Мирзоев. Этот опер со вздувшейся страшной веной под правым глазом и уставшим лицом не раз встречался Давиду на страницах старых дел.

Давид откинулся на спинку дивана и стал рассуждать. Асланову убили между 23:15 и 23:45, вырезали сердце и ребёнка из утробы, она пролежала в парке ещё четыре часа, пока её не нашли. Давид был уверен, что действовал воргулл. Вырезанные сердце и ребёнок говорили об этом: он мог и съесть их, и отнести в укрытие для какого-нибудь грязного ритуала.

Голиаф неспроста дал это задание ему. Давид так же был уверен, что это дело может привести их к загадочному «Мастеру», а Дилара будет следить, чтобы Давид всё сделал правильно.

Он подошёл к окну и посмотрел на улицу: сколько их, среди простых, ни о чём не подозревающих людей, сколько из них, приняв зло внутри, проливают кровь ни в чём неповинных. Он откинул мысли; главное сейчас — встретиться с Ситником, а завтра побывать на похоронах Маргариты.

В дверь постучали, Давид открыл. Дилара вошла, неся с собой спортивную сумку и пакеты из супермаркета.

— Я купила продуктов и привезла свои вещи, так что мы с тобой на время сожители, волчонок. — Она бросила всё на стол и легла на диван, вытянувшись на нём и закинув ноги на подлокотник. — Я поговорила с Ситником, встречаемся с ним вечером в 20:00. Он проведёт нас в морг, и там мы осмотрим тело, а пока отдыхаем. Ты уже ознакомился с материалами дела?

— Да. — Давид посмотрел на часы: 14:30. Целый день провести с ней было пыткой. Он снова разглядывал её, снова задерживал взгляд на её лице, груди, на бёдрах…

— Я в душ. — На мгновение в воздухе повисло нечто большее, чем просто объявление о гигиенических процедурах. Это была грань, которую он отчаянно боялся переступить. Её ответный взгляд, тяжёлый и понимающий, был ему ответом.

— Эй! Я тоже хотела! — донёсся её голос уже из-за захлопнувшейся двери, но в нём слышалась не досада, а тихое торжество. Она знала, что он сбегает не от неё, а от себя.

Когда Давид вышел из ванной, она хозяйничала на кухне с преувеличенной лёгкостью, но он заметил, как Дилара на секунду замерла, вглядываясь в пламя конфорки. Завидев Давида, она улыбнулась и стала накрывать на стол.

— Омлет слегка подгорел, но, думаю, есть можно. Уж извини, я не привыкла готовить.

— Да, — сказал он, садясь за стол. — Нужно поесть.

Омлет и правда сгорел, но, чтобы не обидеть напарницу, Давид съел всё без остатка и запил кофе, надеясь перебить вкус во рту, но получилось только хуже.

— Всё настолько ужасно? — спросила Дилара, заметив его выражение лица.

— Нет, нормально… — пробормотал он, доедая последний кусок. — Спасибо. — Это короткое слово, вырвавшееся почти против его воли, повисло в воздухе, означая куда больше, чем просто благодарность за несъедобный омлет.

— Давид, — её голос стал мягче, почти интимным, без той сухой командной стали, что звенела в нём минуту назад. — Ты выглядишь усталым. Я могу уйти, если…

Он моргнул — и комната исчезла.

Тёмный переулок. Ночь, густая, как дёготь. Запах мокрого асфальта, мочи и крови — его собственной крови, растекающейся из раны в боку. Он лежал и смотрел в небо, которого не видел. Сил не оставалось даже на страх. А потом из тьмы выплыло лицо — бледное, с глазами, в которых горел не свет, а решимость. И голос — её голос: «Живой. Хорошо. Теперь держись».

Вспышка погасла так же резко, как появилась. Он снова сидел за столом в тусклом свете лампы, а она всё так же ждала ответа — терпеливо, без давления, но с тем самым вниманием, от которого не ускользала ни одна деталь.

— Нет, — ответил он. Его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Всё хорошо.

Она не поверила — он видел это по едва заметной тени, скользнувшей в её глазах. Но она умела принимать ответы, которые ей давали, не требуя большего. По крайней мере, когда сама этого хотела.

Дилара улыбнулась, но глаза её блеснули вопросом.

— До того как встретимся с Ситником, — сказал Давид ровно, — поедем в Центральный Парк. Хочу осмотреться там.

— Хорошо. — Дилара встала из-за стола и стала убирать пустые тарелки. — Выезжаем через полчаса. Мне тоже нужно в душ.

Дилара припарковалась в тени платана, мотор стих. Давид первым вышел из машины, вдохнул прохладный воздух, пропитанный запахом влажной листвы.

Центральный парк Баку раскинулся на месте снесённых построек. 35,5 гектара зелени, тысячи деревьев и кустарников. Живописный уголок, наполненный детскими голосами днём и полной тишиной по ночам. Сейчас он выглядел стерильным, почти театрально спокойным. Лужайки были ровно подстрижены, деревья выстроились в строгие ряды, будто скрывая за собой что-то. Они пошли по аллее мимо двух лабиринтов из растений. Дети катались на велосипедах вдалеке, кто-то играл на гитаре возле фонтана. Но всё это казалось искусственным, как декорации, за которыми прячутся подмостки страха и насилия. Повернув влево от «Тендир Хамамы», они прошли вперёд ещё несколько метров.

— Вон, — указала Дилара пальцем. — Та камера засняла жертву в 23:12.

Через три минуты она будет мертва. Напарники подошли к дереву, возле которого нашли Маргариту. Давид присел, потрогал траву и закрыл глаза.

— Что-то учуял, волчонок?

Давид приложил палец к губам, потом резко поднялся и пошёл обратным путём по предполагаемому маршруту Марго к входу в парк. Он остановился и оглядел парк. Дилара догнала его и, сложив руки на груди, внимательно наблюдала за Давидом. Он стоял напряжённый, будто каждое дерево, каждая крона шептали ему правду.

— Ничего. — Это слово обожгло его изнутри сильнее любого проклятия. Его инстинкты, его дар — всё, что делало его Волколаком, оказалось бесполезным. Он не чуял зверя, лишь призрак его деяния, и это было унизительно.

Сумерки опустились на город, когда «Тойота» остановилась у чёрного бокового входа судебно-медицинского морга. Здание словно растворялось в сером воздухе — невзрачное, безликое; здесь, в холодном бетонном блоке, скрывались десятки историй, о которых молчали. Если парк притворялся островком жизни, но был лишь красивой упаковкой для смерти, то морг, напротив, не притворялся ничем. Он был честен в своей ледяной, антисептической правде.

Ситник ждал у двери — в тёмной куртке поверх халата.

— Давид. Дилара, — коротко кивнул он. — Проходите. Всё готово.

Они молча прошли за ним внутрь. Тяжёлые шаги глухо отзывались в коридоре. С каждым метром воздух становился плотнее, а запах дезинфекции чувствовался ещё сильнее.

— У одного из наших коллег сегодня день рождения, поэтому все ушли пораньше, — сказал Ситник, открывая массивную дверь. — Мы тут одни. — В его голосе прозвучала не зависть, а горькая ирония. Он остался с мёртвыми, пока живые праздновали. Возможно, ему было с ними проще.

Они оказались в бело-сером помещении с ярким потолочным светом. Холодная тишина. И тело на металлическом столе, укрытое простынёй до груди. Маргарита Асланова.

— Утром её наконец заберут, а похороны пройдут днём. Я очень рад, что она покинет это место.

— А она симпатичная, — заметила Дилара. Фраза прозвучала слишком громко в гробовой тишине морга, будто брошенный смерти вызов, но Давид заметил, как она на секунду сжала кулак, пряча его в карман куртки.

— Она была ещё жива, когда над ней сотворили это. — Ситник откинул простыню, открыв две зияющие дыры на груди и животе. — Я в своей работе видел вещи и похуже, но мне не по себе, когда я нахожусь рядом с ней. Нет никаких следов борьбы. Под ногтями не обнаружено никаких частиц чужой ДНК. И это пугает, — добавил Ситник, сделав шаг назад. — Будто она добровольно на это пошла.

Под ярким светом ламп края ран на груди Маргариты не просто зияли. Давиду казалось, что они слегка подёргивались, будто жили своей собственной жизнью. Ситник смотрел на это с профессиональным бесстрастием, но его пальцы нервно теребили край халата.

Давид приложил руку к телу Маргариты в попытке что-то почувствовать.

Сперва — только холод мёртвой плоти. А затем — толчок. Сигилы на руках отозвались резким, пронзительным покалыванием, тем самым, что исходил от обсидианового клинка.

А потом его накрыло.

Запах ударил в ноздри — густой, сладковато-металлический, с примесью горького миндаля. Морг исчез. Под пальцами — не холодная кожа покойницы, а ледяной мрамор алтаря, прожигающий спину. Её спину. Он чувствовал то, что чувствовала она: холод входил в кости, вытесняя всё человеческое, оставляя только пустоту.

Мурашки побежали по его коже. Он ощутил прикосновения рук, и разум стал растворяться, уступая место тому, что пробивалось сквозь всё это. Волне силы — древней, как камни под городом, голодной, как пропасть между звёздами. Она взывала не к разуму, а к инстинкту, к самой сути жизни.

Давид отдёрнул руку. Резко. Как от раскалённой плиты. В лёгкие хлынул ледяной воздух морга — отрезвляющий, пахнущий формалином, а не миндалём. Он тяжело дышал, глядя на тело Маргариты, но всё ещё видя перед собой тень кинжала.

Вот оно. Тот же отпечаток. Та же древняя, бездушная ярость — и под ней, страшнее самой ярости, любовь. Жертва не сопротивлялась, потому что была не жертвой, а приношением. Добровольным. Желанным. Она приняла смерть как высший акт преданности, и клинок вошёл в неё как в возлюбленную.

— Давид? — голос Дилары пробился сквозь остатки наваждения. В её тоне звучала тревога.

Он не ответил сразу. Посмотрел на свои пальцы — они слегка дрожали, и сигилы на коже всё ещё слабо светились, остывая. Затем перевёл взгляд на лицо Маргариты. Теперь он знал. Не просто видел — прочувствовал каждой клеткой.

«Мы с тобой совсем не знакомы, но я должен поймать того, кто сделал это с тобой. Только теперь я не уверен — ловить его или бежать от него». Вслух он этого не сказал.

— Ситник, спасибо за проделанную работу. На этом у нас всё. — Давид кивнул и направился к выходу.

— Что ты там увидел?

Они ехали в тишине. Сумерки давно уступили место ночи, и город за окном медленно затихал. Свет фар выхватывал из темноты мокрый асфальт, редких прохожих, вывески круглосуточных магазинов. Давид сидел с телефоном в руке, но экран был чёрным — как и его мысли. Дилара, не сводя глаз с дороги, протянула ему пачку мятных леденцов. Без слов, без взгляда. Он взял один. Это был их ритуал — делиться мятой после встречи со смертью, чтобы перебить её привкус.

Уже будучи в квартире, Давид сел на край дивана и открыл ноутбук, чтобы связаться по зашифрованной сети с Голиафом. На экране появилась чёрно-белая эмблема: крест со скрещёнными мечом и оливковой ветвью, с черепом в центре, — и через несколько секунд на экране появился сам Голиаф.

— Слушаю.

Дилара встала за спиной напарника, сложив руки на груди. Давид рассказал о сегодняшнем дне и проделанной работе.

— Принято. Продолжайте следовать плану. — Связь оборвалась. Экран погас. Давид закрыл ноутбук, откинулся на спинку дивана и потёр виски.

— Устал, волчонок? — Дилара подошла сзади и стала массировать ему плечи. Её пальцы впивались в зажатые мышцы его плеч, и это было невыносимо приятно. Словно она вытягивала из него всю усталость, весь стресс, всю накопленную ярость. И именно поэтому он дёрнулся и ушёл — испугался не её, а того, как отчаянно ему хотелось расслабиться, позволить ей это сделать.

За окном светился город — красивый, равнодушный. В нём кто-то смеялся, кто-то целовался, кто-то умирал. А они, как всегда, были в тени — между следами, которые невозможно заметить, и криками, которые никто не услышит. Где-то там, в этой паутине огней, прятался тот, кто превратил смерть в ритуал. Давид почти физически чувствовал его присутствие — огромное, древнее, наблюдающее. Как паук в центре своей паутины, ощущающий вибрацию от попавшейся мухи.

— Я налью нам выпить, — сказал Давид и прошёл на кухню. Идеальный напиток для их расследования — горький, с привкусом одиночества и несбывшихся надежд. И всё же он налил два стакана. Потому что даже такую горечь легче пить, если кто-то разделяет её с тобой.

— Только не эту дрянь, которую ты называешь коньяком! — крикнула ему вслед Дилара. — Я хочу дожить до утра.

Из кухни раздался тихий, хриплый смех Давида. Впервые за день. Звук был таким же редким и хрупким, как солнечный луч в морге. И они оба замерли, боясь спугнуть это мимолётное перемирие с тьмой, что ждала их каждый день.

Давид шёл по кладбищу с букетом из двадцати гвоздик мимо группы людей, стоявших полукругом у свежевырытой могилы Маргариты. Проходя мимо, он замедлил шаг, надеясь что-нибудь почувствовать. Хотя бы знакомый запах, хотя бы жжение сигил. Всё это время Дилара напевала в наушник какую-то надоедливую детскую песенку. Каждые два такта, без перерыва. Это царапало нервы сильнее, чем скрежет вилки о тарелку. Он сжимал кулаки, пытаясь отсечь этот звук, пробиться сквозь него к тихим шёпотам смерти, которые искал.

Давид поднялся на небольшой холм и остановился у незнакомой ему могилы, делая вид, что пришёл навестить давно умершего родственника; положив цветы на могилу, сел на лавочку рядом. Отсюда он сможет наблюдать за процессией.

Вот привезли гроб. Его несли шесть человек во главе с Русланом. Всё как на обычных похоронах: плачущие родственники, последние слова прощания, кому-то, как всегда, становится плохо. Гроб опустили в могилу, и земля заскрипела под лопатами. Давид вглядывался в лицо каждого, пока у него в висках не начинало стучать. Он ловил себя на том, что задерживает дыхание в паузах между тактами дурацкой мелодии Дилары, словно в тишине мог услышать шелест чужих мыслей.

Дилара всё ещё напевала мелодию.

— Дилара, — позвал её тихо Давид.

— Да, волчонок, — мягко отозвалась она.

— Замолчи.

— Хм.

Когда могила была зарыта, люди стали расходиться. Остался только Руслан, и Давид начал спускаться, делая небольшой крюк и заходя ему за спину. Подойдя ближе, он скользнул взглядом по Руслану: у того слегка дрожали плечи. Было понятно, что он плачет. Давид остановился на расстоянии, следя за скорбящим, ожидая любого знака. Руслан повернулся и вздрогнул, увидев Давида.

— Ох… Простите, — тихо произнёс он. — Простите, я… был на могиле близкого человека… и потом увидел вас… хотел просто… выразить соболезнования.

— Спасибо, — выдавил он, едва слышно.

— Терять близких очень тяжело. Жаль каждого, кто уходит так рано.

Руслан скрипнул обувью по гравию, и Давид заметил, что его костяшки побелели, так сильно он сжимал платок. Боль на его лице была слишком сырой, слишком человеческой. Не сыгранной. В горле у Давида встал ком.

— Спасибо вам… за слова.

Давид развернулся и стал уходить. Подходя к выходу, он замер.

Сперва — ничего. Только холодный ветер кусал разгорячённое лицо. А потом что-то изменилось. Воздух стал плотнее, словно перед грозой, когда небо ещё чистое, но кожа уже знает: будет удар. Сердце забилось сильнее — не от страха, а от древнего инстинкта, того самого, что заставлял его предков замереть у входа в пещеру, почуяв хищника.

Он обернулся.

Артур стоял в тени деревьев, невидимый для других. Не прятался — просто находился там, где темнота сама укрывала его, как плащом. Стоял всё это время и наблюдал. Боясь выйти — или не считая нужным?

Их взгляды встретились.

В глазах Артура не было ужаса, раскаяния или вызова. Только интерес. Спокойный, изучающий, почти коллекционерский — как у человека, который знает, что за ним наблюдают, и ровно ничего не боится. Так смотрят на редкого жука в банке: любопытно, но не более.

Давид сжал кулаки. Желваки заходили под кожей. Он ждал — ждал, чтобы хоть одна из множества сигил на его теле дала о себе знать. Хоть малейший щипок. Хоть слабый укол — предупреждение, намёк, знак. Пусть крохотный, но отклик. Сигилы, всегда бывшие частью его тела, его чутьём, его оружием, сейчас ощущались как мёртвые татуировки. Пустые, глухие, предательски инертные. Он напряг плечи, приказал им проснуться — ничего. Только холод собственной кожи и нарастающий гул крови в ушах.

— Волчонок? — раздался голос Дилары в наушнике. — Давид, ты слышишь меня?

Зрачки Давида сузились. Мир вокруг перестал существовать — только тень под деревьями и фигура в этой тени. Мышцы ног напряглись, сухожилия натянулись до звона. Пять прыжков. Всего пять. Он уже видел эту траекторию — первая точка, вторая, бросок, захват. Тело пело от готовности, адреналин хлынул в кровь, сердце грохотало так, что заглушало голос в наушнике.

— Я вижу его, — прошептал Давид.

Слова вырвались сами — тихие, хриплые, почти животный рык. Он уже подался вперёд. Ещё секунда — и…

Сигилы молчали. Не просто молчали — сопротивлялись. Давид впервые ощутил это различие: не тихая готовность, не ожидание, не пауза перед прыжком. Стена. Глухая, каменная, непробиваемая стена там, где всегда был открытый канал. Словно кто-то выключил рубильник. Словно сама его сила говорила ему: «Не сейчас. Не с ним. Опасно».

Он заставил себя выдохнуть. Медленно, с усилием, как выталкивают воду из лёгких после того, как едва не захлебнулся. Кулаки разжались. Мышцы, готовые к прыжку, налились тупой, ноющей болью — плата за невыполненный приказ.

Преследовать сейчас, без единой зацепки, вслепую — значило раскрыть себя. Спугнуть настоящую добычу. А хуже того — ввязаться в бой, к которому его собственная сила отказывалась быть причастной. Такого ещё не случалось. Никогда.

Артур, будто почувствовав его решение, чуть склонил голову. Не насмешливо — изучающе. А затем отступил на шаг назад, в темноту, которая приняла его с той же естественностью, с какой вода принимает камень. Только ветер шевельнул ветку на том месте, где он только что стоял.

Давид выпрямился. По спине стекал холодный пот. В наушнике Дилара повторяла его имя, но он ответил не сразу. Он смотрел в темноту и чувствовал, как в груди остывает ярость, сменяясь чем-то куда более тревожным — вопросом, на который у него не было ответа.

— Я иду к тебе?

— Нет, — с горечью выдохнул он. — Кажется, мы ошиблись.

Они вернулись в квартиру. Дилара первой сбросила куртку и бросила её на спинку кресла. Давид закрыл дверь, повернул замок и прошёл на кухню. Через минуту он вернулся с бокалом и сел в кресло, вытянув ноги.

Дилара подошла ближе. В её взгляде уже не было легкомыслия — только усталость.

— Ты так надеялся, что убийца будет одним из них?

Давид закрыл глаза, снова вызывая в памяти образ Артура. Не его лицо, а свою собственную реакцию. Сигилы молчали. Но что-то внутри него уже подняло голову и завыло в тишине. Это ещё не конец.

Воздух в квартире застоялся, пропитанный электрическим напряжением от экрана и тихим яростным шипением невысказанных мыслей. Давид снова и снова возвращался к фотографии Артура. Он и сам не понимал, почему так зациклился на нём. Почему именно он должен был быть убийцей… воргуллом. Дилара всё это время сидела напротив молча, и Давид, кинув на неё взгляд, подумал, что она точно знает больше, чем говорит, но будто испытывает его, молчит. Он сам, своим ходом, должен понять и найти ниточку, ведущую его к монстру, а там, в конце, она, улыбнувшись, выдохнет и скажет: «Ну наконец-то». Только всё это не очередное испытание, а монстры зачастую — это простые люди.

Отчаяние, холодное и липкое, стало подбираться к его горлу.

Дилара облокотилась о стол; её взгляд был серьёзным, лишённым привычной насмешки.

— Ты зациклился на файлах, Давид. Ищешь ответ здесь. Оставь их в покое. — Она указала на экран, где были фотографии убитой, Руслана и Артура. — Но он не здесь. Ты же сам говорил — ты видел его. Не в отчёте, а здесь. — Она легонько ткнула пальцем ему в висок.

Он поднял на неё глаза. Усталые, полные разочарования.

— Я пытался. Я возвращался туда снова и снова. Я помню каждый звук, каждый запах… его лицо. Но это ничего не даёт. Просто лицо.

— Чьё-то лицо, — поправила она мягко. — Оно должно быть чьим-то. Никто не появляется из ниоткуда. Даже призраки когда-то были людьми.

Её слова попали в цель. Он закрыл глаза, откинув голову на спинку стула. На этот раз он отбросил попытки анализировать, сопоставлять, искать логику охотника. Он просто позволил памяти залить себя, как прилив. Видение нахлынуло с новой силой. Барабаны. Запах крови и воска. Фигуры в мантиях. И он… жрец.

«Сосредоточься на лице. Отступи от ужаса, вглядись в детали».

Седые волосы, собранные в хвост. Орлиный нос. Глубокие морщины у рта. Шрам? Да, маленький, едва заметный шрам над левой бровью. И глаза… в них был не только фанатичный блеск. В них была тяжесть. Возраст. Знание. Это было лицо, которое он видел. Не в кошмаре. В реальной жизни. Он заставил себя отступить от видения, погрузиться в архивы собственной памяти, ища совпадение, вписывая эти черты в знакомые образы. И наткнулся.

Собрание. Душный зал, пахнущий пылью и старым деревом. Он приходил сюда иногда, выполняя формальность, отдавая долг и ища излечения. Голос, звучавший со сцены, — спокойный, глубокий, пронизанный неизбывной грустью и странной, гипнотической силой.

«Война оставляет шрамы не только на теле, но и на душе. И некоторые из нас учатся черпать силу из этих шрамов…»

Давид мысленно поднял взгляд на того, кто говорил. И узнал.

Ледяная волна прокатилась по всему телу. Не страх. Нечто худшее — абсолютное, всепоглощающее омерзение, от которого свело желудок.

Старик. Седая борода, собранная в хвост. Орлиный нос. Шрам над бровью. Мехмед-ага. Уважаемый человек, чьи речи о мире и исцелении собирали толпы потерянных в жизни людей. Тот, кто пожимал ему руку, смотря в глаза с отеческим пониманием. Тот, чьё прикосновение тогда вызвало у него смутную, едва уловимую дрожь, которую он списал на усталость.

Давид резко вдохнул, и его глаза широко распахнулись. Он смотрел на Дилару, но не видел её. Он видел это чудовищное наложение — святого старца и кровавого жреца. Два лика, слившиеся в одном человеке.

Он медленно покачал головой, пытаясь отринуть невыносимую истину.

— Не может быть…

— Что? — Она положила свою руку на его сжатую в кулак ладонь. Тепло её кожи вернуло его в комнату.

Он поднял на неё взгляд, и в его глазах она прочла весь ужас этого открытия.

— Я знаю, кто он, — выдохнул Давид. Голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Я… я видел его. Говорил с ним.

Дилара не отпрянула. Её пальцы лишь чуть сильнее сжали его руку. Ни тени сомнения. Только стремительная переоценка всей ситуации.

Это было незадолго до вступления в Конгрегацию, незадолго до смерти Давида. Осенний вечер за окном тонул в серой, бесслезной мгле, точно отражая то, что творилось у него внутри. Давид вошёл в подвал здания — приземистое здание из советского жёлтого кирпича, пахнувшее влажным камнем, слабой хлоркой и сотнями утрат. «Аркадия».

Зал был невелик. Складные стулья, стоящие неровными рядами, скудный свет от матовых плафонов, не способный разогнать сгущающиеся в углах тени. Он сел у прохода, в последнем ряду, чтобы иметь возможность уйти, не привлекая внимания. Он ненавидел эти собрания. Ненавидел необходимость быть здесь, но и не приходить не мог. Это был его крест — долг перед теми, кто прошёл тот же ад, и молчаливая надежда, что, возможно, он найдёт здесь глоток чего-то, что заткнёт дыру в его душе.

Люди вокруг него были разными — седовласые старики с пустыми глазами, молодые парни с подрагивающими руками, женщины, чьи лица казались высеченными из грани скорби. Некоторые перешёптывались, большинство молчало. Воздух был тяжёлым, насыщенным невысказанной болью, и Давиду приходилось регулировать дыхание, чтобы не захлебнуться этим миазмом чужих травм.

Потом на небольшое возвышение, заменявшее сцену, вышел он.

Мехмед.

Он не был похож на солдата. Высокий, прямой, в простом, но качественном свитере. Его седые волосы были аккуратно собраны в низкий хвост, борода, такая же седая, тщательно подстрижена. Лицо — умное, со спокойными, внимательными глазами и сетью морщин у их уголков — не было изуродовано яростью войны. На нём лежала печать не пережитого ужаса, а глубокого понимания. Он не носил свою боль на рукаве. Он, казалось, переплавил её во что-то иное.

— Добрый вечер, друзья. — Его голос был негромким, но он заполнил собой всё пространство зала без усилия. Он не говорил — он резонировал. В его интонациях не было пафоса или призывов к патриотизму. Была лишь тихая, неумолимая ясность.

Давид слушал вполуха, уставившись в свои руки. Он ждал стандартных фраз о долге, героизме, памяти. Но Мехмед говорил о другом.

— Мы часто носим свою боль как единственное, что у нас осталось, — говорил Мехмед, его взгляд скользил по лицам в зале, задерживаясь на каждом на секунду. — Мы лелеем её, боимся отпустить, потому что без неё — кто мы? Люди, которые просто вернулись домой? Но дом изменился, и мы изменились.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Но боль — это не сущность. Это рана. И как любая рана, она требует не того, чтобы её бесконечно трогали, а чтобы ей дали зажить. Пусть и оставив шрам. Шрам — это память. Боль — это тюремщик.

Давид невольно поднял взгляд. Эти слова резанули его по живому. Он сам был своим тюремщиком. Его жизнь после войны, как ему казалось, была лелеемой болью, оправданием его существования на грани.

— Вы не одни, — продолжал Мехмед, и это не звучало как банальное утешение. Это звучало как констатация факта. — Ваша боль уникальна, но её природа универсальна. Страх, гнев, чувство вины… они не делают вас слабыми. Они делают вас живыми. Позвольте себе это чувствовать. Но не позволяйте этому чувствовать вас. Заполнять изнутри.

В какой-то момент их взгляды встретились. Глаза Мехмеда были тёмными, глубокими, как колодец. В них не было жалости. Был интерес. Понимание. В них было знание. В тот миг Давиду показалось, что этот человек видит его насквозь — видит сломленного детдомовского мальчика, прячущегося под маской солдата. Видит шрамы на душе.

Давид слушал речь Мехмеда и чувствовал странное, почти физическое облегчение. Словно с него сняли часть груза. Это было опасно. Это было… тепло.

После собрания Мехмед подошёл к нему. Он не задавал дурацких вопросов. Он просто протянул руку.

— Спасибо, что пришли, молодой человек. Надеюсь, это хоть немного помогает. — Его рукопожатие было твёрдым, тёплым.

— Спасибо, — пробормотал Давид, чувствуя, как от ладони вверх поднимается приятное покалывание.

— Возвращайтесь снова, — мягко сказал Мехмед. — Иногда просто разделённое молчание — лучшее лекарство.

Давид возвращался и всегда, затаив дыхание, слушал речи Мехмеда и исцелялся. А потом он умер, а после была Конгрегация, охота и вечный бег по кругу… Он заглушил те вечера, как заглушал всё, что могло сделать его уязвимым. Но стоит отдать должное. Мехмед помог ему исцелиться.

Теперь, сидя в тишине своей квартиры, с лицом Дилары напротив, он снова чувствовал то покалывание. Но теперь он знал, что это было. Это не было напряжением. Это было предупреждение. Тихий, едва слышный голос инстинкта, который он проигнорировал.

И этот голос сейчас кричал на него из прошлого, обвиняя в слепоте. Он стоял напротив змея, и тот, убаюкивая его речами об исцелении, уже тогда примерял его душу на вкус.

— Я знаю, где он живёт. — Давид открыл дело об убийстве Маргариты и ткнул в строку с адресом одного из подозреваемых.

— Ты сиди в машине. Я пойду один. — Давид потянулся к ручке двери.

— Нет уж, погоди. — Дилара схватила его за руку. — А если это ловушка, Давид? Слишком уж всё гладко выходит. Старик-жрец, живущий в двух шагах от любовника жертвы? Это либо чудовищная наглость, либо нас ведут за нос.

— Ловушка или нет, но это единственная нить. — Его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение натянутой струны. — Я не иду арестовывать его. Я иду навестить старого друга. Спросить, как дела. Поблагодарить за помощь тогда. Рассказать, как живу, что скоро женюсь.

— Женишься? — Дилара скептично посмотрела на него.

— Ну ты поняла, — отмахнулся Давид.

Он вышел из машины и направился к подъезду. Его взгляд был отрешённым, будто он видел не кирпич и штукатурку, а призрачные контуры прошлого, наложенные на настоящее. Давид был тут три раза. Приходил с другими на чаепитие к Мехмеду.

— Оставайся на связи, Волколак, — раздался голос Дилары в наушнике.

— Хорошо, мамочка.

В подъезде пахло пылью и вареньем из какой-то соседской квартиры. Тишина прерывалась детскими криками и шумом из квартир, мимо которых проходил Давид. Он поднялся на пятый этаж и нашёл нужную дверь — тёмное дерево, ничем не примечательная. Он постучал. Стук прозвучал гулко и одиноко, отдаваясь эхом на лестничной площадке.

Ничего.

Он постучал снова, сильнее.

В ответ — мёртвая тишина из-за двери.

Давид прислонился ухом к холодной поверхности. Внутри не было слышно ни шагов, ни дыхания, ни гуляющих сквозняков. Только его собственное сердце, колотящееся где-то в горле. Он отстранился, и его взгляд упёрся в дверь напротив.

Артур.

Она была такой же, ничем не примечательной. Но её существование здесь, сейчас, жгло его изнутри. Он чувствовал тягу, физическое, почти магнитное притяжение к тому, что было за этой дверью. Он знал — не умом, а костями, нервами, инстинктом охотника, — что с Артуром что-то не так. Что он не просто сосед. Он был частью этого. Уликой. Ключом. Или самой ловушкой.

Но не было ничего. Ни единого доказательства. Только это слепое, яростное чутьё, которое он не мог ни объяснить Диларе, ни даже самому себе оправдать. Одержимость, рождённая в молчании сигил и в слишком спокойном взгляде на кладбище.

Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Взорвать эту дверь напротив? Вытащить оттуда Артура и заставить его заговорить? Безумие.

Он снова повернулся к двери Мехмеда. Она была холодной, немой и непреодолимой. А за спиной висела другая загадка, тихая и, возможно, не менее опасная, которая сейчас наблюдает за ним через дверной глазок и смеётся над его глупостью. Давид застрял между двумя безмолвными стенами, и ни одна из них не давала ответа. Только шептала на языке паранойи, что он уже опоздал.

Он закрыл глаза и сконцентрировался.

Первым ушёл звук. Тишина — не просто отсутствие шума, а живая, настороженная тишина. Он отсёк её. Затем — запах лестничной клетки: пыль, старая краска, чей-то кошачий лоток тремя этажами ниже. Тоже мимо. Он нырял глубже, туда, где привычные органы чувств уступали место иному восприятию — тому, что его заставляли усердно тренировать.

Маленький импульс сорвался с кончиков пальцев, невидимый, беззвучный, похожий на круги от брошенного в воду камня. Только вода здесь была — сам воздух, стены, пространство между атомами. Давид прислушался.

Импульс коснулся двери квартиры напротив — той, где предположительно жил Артур, — и просочился внутрь, как вода сквозь песок.

Пусто.

Не просто отсутствие движения. Отсутствие присутствия. Там не было тепла человеческого тела, не было электрического гула мыслей, не было даже отголоска дыхания. Воздух стоял нетронутый, плотный, как в комнате, которую давно не открывали. Как будто никто не заходил сюда минимум несколько дней.

Вторая дверь — квартира Мехмеда.

Тоже пусто.

Но иначе. Здесь пустота была свежей. Воздух ещё хранил слабый, почти стёршийся отпечаток тепла — кто-то ушёл недавно. Остывающий след, как брошенная постель. В холодильнике тихо гудел компрессор, на подоконнике сохло забытое растение — жизнь теплилась, но без человека. Импульс вернулся к Давиду, принеся последний фрагмент: запах. В этой квартире пахло чем-то пряным, восточным — кардамон или корица, — и ещё едва уловимо жизнью. Жилой дух. Но жильца не было.

Давид открыл глаза. Картинка сложилась мгновенно, как эхолокационная карта, вспыхнувшая и погасшая перед внутренним взором. Обе квартиры — пустые оболочки. Ни дыхания, ни мысли, ни биения сердца. Он кивнул самому себе и достал из кармана отмычку.

Он бы очень хотел вскрыть квартиру Артура и осмотреть её сантиметр за сантиметром — чутьё подсказывало, что именно там скрыты ответы. Но времени оставалось мало. Часы тикали где-то на периферии сознания, неумолимые, как метроном.

Выбор нужно было делать быстро.

Замок, старый, но качественный, сдался через тридцать секунд с глухим щелчком.

Давид замер на пороге, впуская в себя воздух квартиры.

— Я внутри, — сообщил он Диларе. — Никого.

— Что видишь?

Воздух был неподвижным и затхлым, пах пылью, старой бумагой, запустением и парафином. Ничего человеческого. Ни запаха еды, пота, жизни.

Он стоял в гостиной. Всё было безупречно расставлено по линеечке. Книги в стеллаже, отсортированные по алфавиту, диван с идеально заправленными подушками. Слишком идеально. Словно здесь не жили, а собирали музейный экспонат под названием «Нормальная жизнь».

Он двинулся дальше. Спальня была продолжением того же абсурда: аккуратно застеленная кровать, пустой ночной столик. Ни одной личной вещи. Ни фотографий, безделушек, следов привычек. Это была маскировка, доведённая до совершенства.

— Тут никто не живёт. Квартира — маскировка.

И тут его взгляд упал на книжный шкаф. Массивный, дубовый, от стены до потолка. Вроде бы ничего особенного. Он провёл рукой по корешкам книг. Классика, философия, история. Всё в идеальном порядке. Но внимание привлёк след на полу, будто этот шкаф двигали вдоль стены.

Его сигилы, до этого молчавшие, вдруг издали лёгкое, едва ощутимое жжение. Не сигнал тревоги, а тихое предупреждение. Здесь.

Сбоку от шкафа он увидел маленькую щель, будто шкаф не был вплотную придвинут к стене. Давид надавил на шкаф, и тот отъехал, открыв перед Давидом маленькую комнатку.

— Дилара, — тихо позвал Давид.

— Слушаю.

— Тут есть на что взглянуть. Кажется, мы нашли клад.

На полках стояли ряды стеклянных банок. В мутном растворе плавало то, что когда-то было частями живых людей. Сердца, печень, почки. И на отдельной полке — меньшие сосуды, с тем, что людьми стать не успело. Алтарь из тёмного, почти чёрного камня был испещрён желобками, сходившимися в единую точку. Это был не склеп. Это была мастерская. Конвейер по переработке жизни во что-то иное.

А сигилы тем временем вспыхнули. Уже не щипками, а ровным, тревожным жжением, словно всё его тело стало детектором, улавливающим исходящую оттуда древнюю, чужеродную энергию, вплетённую в саму материю этого места. Теперь Давид точно знал: кинжал из обсидиана был здесь, и Мехмед им пользовался.

Давид фотографировал каждую деталь этого маленького кошмара, что открылся перед ним, попутно описывая всё Диларе. Жгучее желание действовать гнало его вперёд, а пальцы чуть дрожали от ярости и отвращения.

Давид в последний раз окинул взглядом потайную комнату.

— Возвращаюсь, — тихо доложил он в наушник; его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций.

Он стёр следы своего присутствия с выверенной, холодной точностью. Прикрыл потайную комнату, вернув шкаф на место. Он был призраком, который пришёл, увидел и должен был бесследно исчезнуть.

Дверь квартиры Мехмеда закрылась за ним с тихим щелчком. Лестничная площадка была пуста. Только далёкий детский плач и гул города за стенами. Каждый его нерв был натянут. Он спустился вниз, не ощущая под ногами ступеней. Весь мир сузился до образов, запечатлённых в памяти и на экране телефона.

Дверь «Тойоты» открылась, и он грузно рухнул на сиденье. Запах смерти, въевшийся в одежду, казалось, заполнил салон. Дилара не заводила мотор. Она смотрела на него, и в её глазах он прочитал не ожидание, а… знание. Тяжёлое, неприятное знание.

— У нас всё, — выдохнул он, глядя в лобовое стекло. — Всё, чтобы начать охоту. Ритуальный алтарь. Органы в банках. Зародыши. — Давид протянул ей телефон со снимками.

Он ждал от неё той же ярости, того же немого согласия, что кипело в нём. Но Дилара лишь бросила короткий взгляд на экран и отложила телефон.

— Голиаф приказал возвращаться в штаб. Немедленно, — её голос был ровным, почти механическим.

Слова не находили отклика в его сознании. Они были слишком абсурдны.

— Что? — Давид повернулся к ней, не веря своим ушам. — Возвращаться? Сейчас? Мы только нашли его логово! У нас есть доказательства! А если Артур заодно с ним? Если он тоже часть этого всего? Нужно прислать группу…

— Приказ есть приказ, Волколак, — Дилара резко повернулась к нему. В её глазах не было сочувствия, лишь стальная уверенность. Она завела двигатель, и её голос заглушил его возражения. — Мы уходим. Сейчас.

Внутри у Давида что-то сломалось. Это была не просто досада. Это была горькая, унизительная обида. Пока он дышал этим адом, пока его чутьё кричало, что они на верном пути, его уже отозвали. Словно непослушного ребёнка, который зашёл слишком далеко.

«Тойота» рванула с места, отбрасывая его к сиденью. Давид смотрел в боковое стекло, на уплывающий тёмный подъезд. Они были так близко. Они держали в руках нить, ведущую к сердцу тьмы. А теперь им приказали бросить её. И самое страшное было в том, что где-то в глубине души он понимал: для машины под названием «Конгрегация» он был всего лишь винтиком. И винтикам не пристало иметь свои обиды.

Все те же близнецы в костюмах сопровождали их от входа и до самого лифта. Те же близнецы спустились с ними на четвёртый уровень. Когда двери лифта открылись, Давид и Дилара молча шагнули внутрь и прошли до кабинета, в котором скоро изменится жизнь Давида.

На стене кабинета Голиафа висела карта мира. На ней — точки, метки, ленты, свитки. Сотни нитей, и все они сходились к центру — к человеку, сидевшему за столом. Его широкие плечи будто раздвигали пространство. Голиаф выглядел уставшим, но внимательным. Рядом стоял Аэрис.

— Докладывайте, — голос Голиафа был ровным, как поверхность гроба.

Давид выложил телефон со снимками на стол. Он говорил чётко, без эмоций, перечисляя факты: потайная комната, алтарь, банки, органы, зародыши, энергетический след, возможно, совпадающий с обсидиановым клинком. Он ждал всплеска, реакции, приказа, действия.

Реакции не последовало.

Вместо этого Аэрис, не глядя на шокирующие снимки, пододвинул телефон к себе и отложил в сторону.

— Материалы приобщим к делу. Работа проделана хорошая.

«Приобщим к делу». Словно он нашёл потерянную папку, а не логово сатаниста.

— Достопочтенный, — голос Давида прозвучал хрипло. — У нас есть адрес. Мы знаем, кто он. Мы…

— Для тебя есть новое дело, — перебил Голиаф.

Три слова. Три удара молота по наковальне. Голос Голиафа не повысился ни на полтона, но воздух в кабинете будто стал тяжелее, заставив Давида сгорбиться. Голиаф не спорил, не объяснял, не оправдывался — он просто закрыл тему, как захлопывают крышку гроба.

— Но Артур… Сосед… Он может быть связан!

— Твоя часть работы на этом завершена, агент Волколак, — сказал Аэрис, и в его тоне сквозила лёгкая скука. — Делом займётся другая группа.

«Завершена». Словно гвоздь вбили в крышку его гроба.

— В связи с обострением обстановки в Европе твои навыки требуются в другом месте, — Голиаф скрестил на столе массивные руки. — Достопочтенный Аэрис возглавляет оперативную группу «Саламандра» в Венгрии. Вы отправляетесь туда завтра первым рейсом. Инструктаж получишь на месте. С этого момента ты под его командованием. Дилара остаётся.

Будапешт. Это прозвучало как ссылка. Как выдёргивание из своей войны и бросок на чужую. Давид стоял, чувствуя, как ярость закипает у него в горле, густая и едкая. Он видел себя со стороны: солдат, которому приказали отступить с передовой, потому что где-то на другом конце карты началась более важная битва. Он был ресурсом.

Он встретился взглядом с Голиафом. В глубине этих каменных глаз он не увидел ни пренебрежения, ни раздражения. Он увидел холодный, безличный расчёт.

— Приказ понял, — выдавил Давид, заставляя каждый мускул лица оставаться неподвижным. Он кивнул Аэрису. — Готов к выполнению.

Аэрис оценивающе взглянул на него и коротко кивнул в ответ. В его взгляде читалось некое удовлетворение от покорности.

Давид шёл, глядя перед собой, не видя ничего. Он чувствовал, как Дилара идёт рядом, но не смотрел на неё. Лифт довёз их до третьего уровня.

Они сели в углу зоны отдыха. Никто не обращал на них внимания.

— Ну, — сказала Дилара. — Значит, Будапешт. Венгерки тебе понравятся. Хитрые, с акцентом. И с ножами в сапогах.

Она выдавила из себя улыбку, но Давид сидел хмурый.

— Ты… будь осторожен, волчонок. Аэрис — это не шутка. Если он скажет прыгать в вулкан — прыгай. Но не раньше него самого. Давид… — Она положила руку ему на предплечье.

Он посмотрел на неё. На её лицо, которое стало за эти дни островком в его личном хаосе. На глаза, в которых сейчас была не сталь солдата, а что-то сложнее.

— Он остаётся здесь, Дилара. Они знают, кто он, что он делает, и они просто… вносят его в базу. Пока я буду бегать по Будапешту, он будет резать следующих. И следующих.

— Успокойся, волчонок, — прошептала она. Её пальцы слегка сжали его руку. — И ты всё ещё в игре. Иногда отступление — это не поражение. Это перегруппировка. Да и, в конце концов, у тебя есть приказ.

Он понимал её логику. Но внутри него бушевал не солдат. Там бушевал тот самый «звереющий щенок», которого пнули ногой.

— Мне нужно готовиться к вылету, — он мягко, но неумолимо высвободил свою руку. Её прикосновение было одновременно и якорем, и раскалённым железом.

Она не стала удерживать. Лишь кивнула, и в этом кивке была тяжесть невысказанного.

— Останься жив, Волколак. Здесь ещё есть кому о тебе беспокоиться.

Он развернулся и пошёл, не оглядываясь. Спиной он чувствовал её взгляд, впившийся ему в лопатки. Каждый шаг отдавался в нём гулким эхом, словно он шёл по пустому коридору на собственный расстрел. Он не просто уезжал в командировку. Он бросал свою войну на полпути, оставляя её в этом проклятом городе, пропитанном кровью и ложью. И с женщиной, которая, возможно, была последним, что связывало его с чем-то человеческим.

А впереди был только Будапешт, холодный приказ и безымянные тени, которых предстояло устранить.

Дверь закрылась за ним с тихим, окончательным щелчком, и кабина мягко дёрнулась, начиная подъём. На мгновение — на одну короткую, невыносимо долгую секунду — Давиду показалось, что он услышал этот щелчок дважды. Сначала — здесь, за спиной. А потом — где-то сверху. Или снаружи. Или из-за границ самого мира. Как будто кто-то перелистнул страницу.

«Будапешт, — подумал он. — Почему Будапешт? Почему сейчас? Почему именно я?»

Вопрос был риторическим. Ему казалось, ответ был простым и оттого ещё более тошнотворным: потому что так надо кому-то. Кому-то, кто пишет эту историю. Кому-то, кто уже придумал следующий поворот, следующую арку, следующую боль, которую он, Давид, должен будет пережить для чьего-то удовольствия.

Давид остался один. Тусклый свет, тихое гудение тросов, собственное отражение в зеркальной стене — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Он смотрел на себя и не узнавал.

А потом мир дрогнул.

На секунду — на одну короткую, невыносимо долгую секунду — стены лифта потеряли резкость. Не как в тумане, не как в дыму. Как в плохо свёрстанной картинке, которую кто-то случайно сдвинул на миллиметр. Отражение в зеркале осталось на месте, а сам Давид — нет. Он моргнул, но моргнул с задержкой, словно между командой «закрыть глаза» и самим движением век прошла целая вечность.

И в этой щели, в этом зазоре между мирами, он услышал звук.

Быстрый, ритмичный стрекот клавиш — так-так-так-так-так — частый, как пульс загнанного зверя, будто кто-то сидел прямо за тканью реальности, горбился над ней и то ли печатал, то ли правил. А следом — тяжёлый, усталый вздох. Человеческий. Идущий из стен лифта, из его собственной груди, из самого воздуха. Будто кто-то просто пытался подобрать слова. Правильные слова, которые всё никак не находились.

Лифт дёрнулся. Свет замигал. В зеркале напротив Давид увидел, как его отражение на долю мгновения замерло, хотя он сам продолжал двигаться. А потом всё встало на место — слишком быстро, слишком гладко, как будто кто-то нажал «отменить» и заново запустил сцену.

Тишина.

Только гудение тросов и стук его собственного сердца.

Давид выдохнул, потёр переносицу и покачал головой. Глупости. Переутомление. Нервы после разговора с Голиафом, после кладбища и Артура, глядящего из темноты, и вообще последние несколько дней были очень тяжёлыми. Психика играла с ним злую шутку. Сенсорная перегрузка. Ничего больше.

Лифт остановился. Двери открылись.

Он вышел в холл первого уровня и больше не оборачивался. Но где-то на периферии сознания осталось липкое, неприятное чувство: будто за ним наблюдают. Не враги, не Совет, не Дилара. Кто-то другой. Кто-то, кто только что переписал эту сцену. И остался недоволен результатом.

Сердцеед

«…я не могу без неё, Мехмед. Не могу. Она просто снится мне. Я просыпаюсь — и её нет. Она ушла. К этому… Руслану».

«…это пройдёт, Артур. Боль утихает. Всегда утихает. Ты молод. Ты найдёшь…»

«…я не хочу другую! Я хочу её! Понимаешь? Её! А она… она…»

«…я хочу, чтобы она умерла».

«…ты не должен этого говорить».

«…а я говорю. Я хочу. Пусть лучше умрёт, чем будет с ним. Пусть. Я не позволю. Не позволю, чтобы она была с другим. Лучше смерть. Для неё. Для него. Для всех».

«…ты слишком пьян, сынок. Отдай мне это».

«…верни бутылку!»

«…Арт, перестань. Ты не хочешь этого».

«…они всегда уходят. Я всегда один».

«…это плохой путь, сынок. Убийство не возвращает. Оно забирает. Не только жизнь — душу. Тот, кто убивает, теряет себя. Навсегда. Я видел это. Я знаю».

«…плевать! Плевать на душу! Плевать на себя! Я без неё уже мёртвый. Ты не понимаешь. Никто не понимает. Она моя. Моя. А он… он украл её. Украл! А я снова один».

«…ты правда этого хочешь?»

«…да».

«…ты понимаешь, о чём просишь?»

«…понимаю».

«…однажды ступив на этот путь, ты не сможешь вернуться. Не сможешь забыть. Не сможешь простить себя. Ты станешь другим. Навсегда. Ты готов к этому, Артур?»

«…я уже другой».

«…тогда слушай меня внимательно».

«…запомни каждое. Повтори. Ещё раз. Ещё».

«…послушай его, Арчи. Он дело говорит. Только одно забыл сказать».

«…ты уже ничего не теряешь. Ты уже сам давно мёртв, Арчи. А мёртвым нечего бояться».

«…я готов».

«…тогда начнём».

«…молодец, Арчи. Первый шаг — самый трудный. Дальше будет легче. Дальше будет веселее. Дальше будет вкусно».

Арт захрипел и раскрыл глаза. Судороги выгибали тело рывками, без ритма, без пощады. Каждая мышца сокращалась сама по себе, будто внутри поселился кто-то чужой и теперь учился управлять этой оболочкой. Позвоночник то прогибался дугой, отрывая лопатки от пола, то скручивался в спазме, и тогда рёбра сжимались так, что воздух выходил из лёгких с булькающим хрипом. Ему казалось, ещё чуть-чуть — и каждая кость сломается с оглушительным треском, каждый сустав вывернется из чаши и порвёт сухожилия, как гнилые нитки.

Боль была невыносима. Всепоглощающая, она текла по нервам, как расплавленный свинец, заливая каждую клетку, каждый волосок на коже. Кости ныли изнутри — он чувствовал, как они становятся плотнее, тяжелее, как костный мозг пульсирует в такт сердцу. Сердцу, которое билось слишком быстро, а потом замирало на секунду, чтобы ударить снова — с утроенной силой, отдаваясь в висках, в глазных яблоках, в корнях зубов.

Он хотел закричать, но челюсти свело. Он издал глухой вой, и где-то в глубине, в самой сердцевине черепа, слышал, как ломаются зубы. Трескаются, крошатся, а на их месте растут уже другие. Острее. Крепче. Он чувствовал языком осколки, чувствовал, как дёсны горят огнём, принимая новые, чужие, голодные клыки.

Кожа натянулась до предела. Вот-вот, и она лопнет, как перезрелый плод, и из-под неё полезет что-то новое — тёмное, жёсткое, нечеловеческое. Под ногтями пульсировала кровь, выталкивая старые пластины и наращивая вместо них что-то более прочное. Он скрёб пол, тело само искало выход боли, — и на паркете оставались белые борозды от его новых, слишком твёрдых ногтей.

Потом всё резко оборвалось.

Только дыхание рвалось из груди — влажное, клокочущее, — а боль ещё долго тлела в мышцах, в костях, чтобы он не забыл её вкус. Кислый, металлический, с примесью желчи и приторно-сладкий. Он лежал и слушал, как затихает гул в теле. Мышцы расслаблялись одна за другой, оставляя после себя ватную, звенящую слабость.

Арт попытался подняться. Локти дрожали, плечи ходили ходуном. Он сделал шаг — колено подломилось, и он рухнул плашмя. Голова глухо ударилась о пол, перед глазами вспыхнули белые искры. Полежал, собирая себя по кускам. Затем снова попытался встать — медленно, по-стариковски, цепляясь за край стола. На этот раз получилось. Нужно было добраться до телефона. Нужен был Анвер.

Он нашарил его дрожащими, непослушными пальцами. Каждое нажатие кнопки отдавалось болью в суставах. Телефон прижался к уху, и собственный голос звучал чуждо, сипло и сломанно.

— Арту-у-ур! — раздался бодрый голос из телефона. — Ты как, дружище? Всё хорошо?

— Андрей… ты… мне… нужен, — каждое слово вырывалось с усилием, будто он учился говорить заново.

— Что случилось? Ты живой там?

— Приезжай. Скорее. Я… жду.

Полчаса спустя Анвер вошёл в квартиру. Он переступил порог, аккуратно прикрыл за собой дверь и запер её на ключ. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине.

— Арт?

— Я… на кухне.

Первое, что он увидел, — кровь. Много крови. Она была везде: на полу, на стенах, на кухонной стойке. Лужа под телом уже начала подсыхать, темнея по краям, но центр ещё влажно блестел в свете солнца. Запах ударил в ноздри — густой, железный, с примесью чего-то кислого, что бывает только при вскрытии внутренних органов.

— Мужик… — выдохнул он, оглядывая помещение. — Ты что натворил?

Анвер не раз видел трупы — свежие и не очень, целые и расчленённые, упакованные в мешки и разбросанные по полу. Он знал, как пахнет смерть через час, через сутки, через неделю. Знал, как отмывать кровь с любой поверхности и не оставить следов, как вывозить тело, не попадая на камеры, и как спать спокойно после всего этого. Его работа — та, о которой он никому не рассказывал, — приучила его к зрелищам, от которых обычного человека вывернуло бы наизнанку.

Но это. Это было другое.

Тело старика лежало неестественно, будто сломанная кукла. Грудь и живот — сплошное месиво из рваных ран, размозжённых рёбер и чего-то тёмного, что раньше было внутренностями. Лицо — то, что от него осталось, — застыло в выражении, которое Анвер не сразу смог опознать. Удивление? Старик будто не верил, что это происходит с ним.

Анвер медленно, не отрывая взгляда от трупа, опустился на корточки. Он не прикасался — только смотрел. Оценивал характер ран. Прикидывал, сколько времени прошло. Отмечал про себя детали, которые потом пригодятся: куда впиталась кровь, где остались брызги, какой инструмент оставил такие следы.

— Кто это? — спросил он буднично, не оборачиваясь.

— Со… сед, — раздался сзади едва слышный голос Арта.

Анвер повернулся. Арт сидел у стены, привалившись к ней спиной. Бледный. Мокрый от пота. Руки в крови по локоть, под ногтями — запёкшаяся корка. Его трясло, глаза блуждали, не фокусируясь, как у человека после эпилептического припадка. Анвер перевёл взгляд с Арта на труп. С трупа — на Арта. В голове щёлкали невидимые шестерёнки: причина, следствие, риски, план действий. Затем он хмыкнул — коротко, без веселья.

— Сверлил стены по утрам?

— Не… смешно, — Арт согнулся от кашля. Тело снова пронзило судорогой, уже слабее, но всё ещё болезненной. Он завалился на бок, и Анвер в два шага оказался рядом, подхватил его под руки, усадил прямо.

Теперь, вблизи, он увидел то, что не заметил с порога. Зрачки Арта — они были неправильными. Слишком тёмными. Слишком большими. И они… двигались. Не сужались и не расширялись от света — пульсировали, как живое сердце. Анвер нахмурился. Он видел многое — ломки, передозировки, психозы, — но такого не видел никогда.

— Что за дрянь ты принял? Где достал? Мы такое не продаём.

— Я ничего… не принимал, — Арт посмотрел снизу вверх и вцепился в его запястье. Хватка оказалась неожиданно крепкой — почти болезненной. Анвер опустил взгляд на его пальцы. Они побелели, костяшки выпирали, и ему на миг показалось, что под кожей что-то шевельнулось.

— Тебе надо в больницу, слышишь? — Он уже вытаскивал телефон.

— Не… надо… Просто… избавься от тела, Андрей.

Анвер помолчал. Убрал телефон в карман. Снова посмотрел на труп. На лужи. На стены. Прикинул объём работы. Мысленно пробежался по списку того, что нужно: мешки, химия, смена одежды, маршрут. У него ушло на это три секунды.

— Я не смогу убрать его прямо сейчас. У меня с собой ничего нет.

Он выпрямился, уперев руки в бока, и почесал затылок. Взгляд снова метнулся от изуродованного тела к бледному, дёргающемуся лицу Артура. В нём боролись ужас — глубокий, животный, запрятанный под маской спокойствия — и стальная, братская решимость. Анвер не задавал лишних вопросов. Не читал моралей. Арт был его другом, и этого было достаточно.

— Ладно. Я сгоняю за всем нужным. Вернусь через час. Постарайся не загнуться.

Он развернулся к двери, но на полпути остановился. Обернулся через плечо, смерил Арта долгим, тяжёлым взглядом.

— И ради бога, не трогай больше ничего. Размажешь — будет только хуже.

Арт слабо кивнул. Анвер вышел. Дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком.

В подъезде он прислонился к стене, закрыл глаза и выдохнул — долго, с присвистом, словно выпускал пар из перегретого котла. Руки слегка дрожали. Он посмотрел на них — и сжал в кулаки. Перестали.

«Что за херня, Артур? — подумал он, но не вслух. — Что за херня с тобой случилась?»

Он не знал ответа. И не был уверен, что хочет его знать. Но он знал другое: через час он вернётся. С мешками. С канистрой химии. И сделает то, что должен.

Потому что именно для этого и нужны друзья.

Артур закрыл глаза и старался не дышать, потому что каждый вдох напоминал ему о том, что он совершил непоправимое. Когда он откроет их снова, нужно будет что-то решать. Но сейчас он просто сидел, вжимаясь в диван, и старался не дышать, потому что каждый вдох напоминал ему о том, что он совершил непоправимое.

Он не заметил, как уснул.

Или, может быть, просто провалился в забытье — туда, где нет снов, нет времени, нет этого липкого ужаса под рёбрами. Очнулся Артур от холода. Тело затекло, шея онемела от неудобного положения, и первое, что он почувствовал, был запах.

Запах смерти уже впитался в одежду, в кожу, в волосы. Артур пошевелился, и что-то хрустнуло под ним — кажется, собственные позвонки. В комнате было темно. За окном — ни огонька, только далёкие фонари во дворе и чёрное небо без звёзд.

Он не смотрел туда, где лежал Мехмед. Не хотел. И это было даже хуже, потому что теперь воображение дорисовывало детали, которых он не видел, и каждая из них была страшнее реальности.

Артур поднялся. Ноги опять не слушались, пришлось снова опереться рукой о стол, потом о стену. В ванную он шёл на ощупь, боясь включить свет. Арт нашарил выключатель в коридоре, зажмурился от резкого света и вошёл в ванную.

Зеркало встретило его чужим лицом. На него смотрел усталый, бледный, с синяками под глазами и измазанным в крови ртом Арт. Он закрыл глаза, молясь исчезнуть.

Анвер вернулся не один. Рядом с ним, засунув руки в карманы старой кожаной куртки, стоял Рустам — невысокий, коренастый, со спокойным, почти сонным лицом. Он скользнул взглядом по Артуру и молча кивнул, будто зашёл помочь с переездом, а не с сокрытием убийства. Ни вопросов. Ни удивления. Только короткий деловой кивок: «Понял. Работаем».

Они завернули тело в несколько слоёв плотной полиэтиленовой плёнки. Движения у обоих были слаженными, почти механическими: перевернуть, зафиксировать, обмотать, закрепить скотчем. Ни одного лишнего жеста. Арт попытался помочь, но Рустам мягко отстранил его, положив тяжёлую ладонь на плечо, — и Арт отступил к стене, чувствуя себя лишним в собственной квартире. Затем тело упаковали в большие мусорные пакеты, один поверх другого, пока свёрток не стал похож на бесформенный чёрный кокон.

Потом была уборка. Вёдра с водой быстро становились бурыми. Тряпки, смоченные химией, скользили по паркету. Запах хлорки и растворителя вытеснил запах крови, стал невыносимо резким, разъедающим ноздри. Пришлось открыть окна настежь, впуская в квартиру вечерний воздух. Арт драил пол на коленях, пока ладони не начали саднить, пока каждый вдох не стал обжигать лёгкие. Никто не произносил ни слова. Он знал: Анвер оказывает ему услугу, которую нельзя измерить деньгами или ответными долгами. И он знал, что Анвер делает это не впервые — как и Рустам. Их молчание было профессиональным, но Арту от этого было только хуже. Он хотел бы, чтобы они кричали на него, обвиняли, требовали объяснений. Но они просто молча мыли пол. И в этом молчании было больше приговора, чем в любых словах.

Когда закончили, на улице уже стемнело. Свёрток с телом оттащили в прихожую. Рустам вышел первым — спустился к машине проверить обстановку. Анвер задержался на пороге, перекинув через плечо сумку с инструментами. Он оглянулся на Арта — и в его глазах, обычно циничных и насмешливых, мелькнуло что-то похожее на тревогу. Он закрыл дверь.

— Слушай, — сказал он тихо. — Тебе ещё что-нибудь нужно? Может, привезти чего? Пожрать там, выпить? Ты вообще как?

Арт мотнул головой, стараясь не встречаться с ним взглядом.

— Нет. Всё нормально. Справлюсь.

Анвер помялся, переступил с ноги на ногу. Было видно, что он хочет сказать что-то ещё, но не знает, с чего начать.

— Артур… — он ещё понизил голос, хотя они были вдвоём. — Я понимаю, у тебя были тяжёлые времена. Миная, — он показал на запястья Арта с широкими страшными шрамами. — И вся эта история с той девушкой… Я всё понимаю, мужик. Но будь осторожен. Ладно? Просто… — он обвёл рукой квартиру Арта. — Всё это и-и-и… в городе и так творится всякая хрень. Ты просто будь осторожен.

Он замолчал, покосился на дверь и снова повернулся к Арту. В глазах у него стоял вопрос, который он боялся задать, но не задать не мог.

— Ты завязал с дурью? Я просто… Ты скажи честно. Если нет — мы решим. Найдём врача, клинику, что угодно. Я помогу. Ты же знаешь — я помогу. Только скажи.

Арт вскинул голову. В его взгляде на мгновение промелькнуло что-то острое, почти агрессивное, но он тут же погасил это. Выдохнул. И ответил ровно, спокойно, слишком спокойно для человека, который только что убил другого:

— Те времена давно в прошлом, Андрей. Я чист. Правда.

Анвер смотрел на него ещё несколько секунд. Вглядывался в лицо, в глаза, в эту новую, пугающую неподвижность черт. Хотел поверить. Почти поверил. Он протянул руку для пожатия — и осёкся. Взгляд упал на ладонь Арта: запёкшаяся кровь под ногтями, бурые разводы на костяшках, въевшиеся в линии судьбы тёмные следы. Анвер отдёрнул руку — не брезгливо, а инстинктивно, как отдёргивают от огня, — и, чтобы сгладить неловкость, хлопнул Арта по плечу. Коротко, но крепко, по-братски.