электронная
Бесплатно
печатная A5
331
18+
Друг детства

Бесплатный фрагмент - Друг детства

Объем:
162 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0051-1438-9
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 331
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно:

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Оля и Саша дружат с раннего детства: живут в одном доме, сидят за одной партой, играют вместе. Но потом детская привязанность перерастает в любовь, которую Саша никак не может осознать. Перейдя в девятом классе в новую школу, друзья ссорятся и идут дальше по жизни порознь. Саша женится, в семье появляется ребенок, а Ольга сама делает предложение человеку, годящемуся ей по возрасту в отцы, но судьба дает им всего пять лет счастливой жизни. Но как ни сопротивляются герои, их взаимное притяжение сильнее доводов рассудка и чувства берут верх. Краткий роман завершается, когда беременная Ольга узнает, что жена Саши ждет ребенка. Ольга резко обрывает связь и исчезает из жизни Саши навсегда. Ольге, покинувшей родной дом, в котором жило не одно поколение предков, кажется, что сердце ее разбито, но случайная встреча с Данилой приводит к нежданному семейному счастью.

Глава 1. Лялька и Сашенька

Едкий дымок мандариновой корки.

Колкий снежок. Деревянные горки.

Всё это видел я тысячу раз.

Что же так туго натянуты нервы?

Сердце колотится, слезы у глаз.

В тысячный — скучно, но в тысяча первый…

Александр Кушнер

Толстенькая маленькая девочка с короткими косичками, недоверчиво насупившись и выпятив животик, прижимается к ногам бабушки, которая подталкивает ее вперед:

— Ляля, посмотри, какой мальчик! Это Сашенька!

Мальчик Сашенька, спрятавшись за маму, выглядывает из-за ее подола, как перепуганный цыпленок.

— Ты уже большая девочка, а он еще маленький. Видишь? Ты же не станешь его обижать, правда?

Мальчик и правда маленький, хотя младше Ляли всего на год — худенький, светловолосый и кареглазый. Он уже надул было губы, собираясь заплакать, но тут Ляля решительно взяла его за руку:

— Пойдем! Я что тебе покажу!

— А что?!

— Секретик!

И повела его в сад, где под кустом смородины в земле была ямка, прикрытая стеклышком, а там что-то яркое, блестящее и разноцветное — сокровища! Вот с этого момента Сорокин себя и помнил — как будто появился на свет только тогда, когда Лялька взяла его за руку. Он долго не задумывался, почему это они живут в доме Бахрушиных — живут и живут, надо же им где-то жить. Они — это мама Таня, папа Гриша и он сам, Сашенька. Сорокины заняли западную часть дома: две комнаты и веранду, а кухня была общая, одна на всех; общим был и сад-огород, где они с Лялькой прятали свои секретики, подъедали раннюю клубнику с грядок, строили шалаши и охотились на бабочек. А жили они у Бахрушиных потому, что в коммуналке, где у Сорокиных имелась комната, существовать было совершенно невозможно: соседи-алкаши устраивали бесконечные скандалы, и маленький Саша рос нервным, плаксивым, пугался громких звуков и все время болел. Сорокины провели у Бахрушиных лето, да так и остались — почти на десять лет.

Бабушка Наталья Львовна, пухлая, мягкая и огромная, как большая сказочная медведица, говорила басом, но была совсем не страшная, а очень добрая. Дедушку Михаила Ивановича Саша побаивался и не очень запомнил — тот почти не выходил из своей комнаты и умер, когда они с Лялей пошли в первый класс. Сначала Саша думал, что у Ляли никого больше нет, ни мамы, ни папы, но оказалось, мама есть, просто она приезжает только на выходные.

Ляля ждала ее с таким жадным нетерпением, что к пятнице просто заболевала: а вдруг мама не приедет?! Когда появился Сашенька, она слегка отвлеклась: надо было за ним присматривать, он же маленький, а она большая девочка. Постепенно Лялька научилась спокойней переживать разлуку с матерью и больше не рыдала по воскресеньям, а брала Сашу за руку и поворачивалась спиной: «Пока, мама!» — не видя, как Инна с тоской смотрит ей вслед.

Лялька действительно была большая — крупная, в бабушку, и с возрастом начала переживать, что не удалась в красавицу-мать. Увидев Инну Михайловну в первый раз, Сашка обомлел. Ему было всего четыре, но и тогда он очень хорошо почувствовал ее необыкновенную притягательность. Инна поражала не классической правильностью черт — трудно было даже понять, красива ли она на самом деле, но она так искрилась жизнью и энергией, что просто завораживала. Более мелкая и хрупкая, чем Наталья Львовна, она, тем не менее, очень на нее походила. Во всех них, бахрушинских женщинах, было нечто общее: удивительная женственность, покорявшая мужчин — даже таких маленьких, как Сашка! — с первого взгляда.

Саша называл ее, не умея выговорить правильно «тетя Инна» — «Титúна», и это имя приросло к Инне намертво. Что-то французское, кафешантанное звенело в этом легком соединении двух «ти», хотя в характере самой Инны ничего от «Фоли-Бержер» и в помине не было: умная, насмешливая, даже язвительная, она недавно защитила диссертацию и преподавала на филфаке, где студенты лезли из кожи, чтобы заслужить ее улыбку или поймать смеющийся взгляд из-под слегка приподнятой брови — фамильная черта бахрушинских женщин, действующая на мужчин подобно выстрелу в упор.

Так же долго Сашка не задумывался, кем они с Лялькой друг другу приходятся — только во втором классе они озаботились этой проблемой, решив срочно пожениться, и отправились к бабушке выяснять степень родства, а то Ляля, которая знала все на свете, знала и это: родственникам жениться нельзя! Бабушка, с трудом удерживаясь от смеха, долго объясняла им суть дела: оказалось, что его мама — Татьяна Сорокина — приемная дочь дедушкиного брата Николая Ивановича Бахрушина, его падчерица. Так что формально они с Лялькой троюродные брат с сестрой, а на самом деле — никто! Лялька поняла, а он нет, но решил просто поверить. Бабушка уговорила их подождать еще немножко, а к третьему классу срочная необходимость жениться как-то отпала сама собой. Конечно, они выглядели просто уморительной парочкой: толстушка-Лялька, басовито гудевшая, как большая пчела, и мелкий хрупкий Сашенька со звонким голоском, еле достававший ей до плеча. Несмотря на детскую полноту, Ляля была очень резвая — все время куда-то бежала, лезла, прыгала и откуда-нибудь падала, а Сашенька еле-еле за ней поспевал и то и дело затевался плакать.

Саша так привык называть Наталью Львовну бабушкой, что и в классе продолжал — по привычке. Наталья Львовна взяла их напоследок: после смерти мужа ей тяжело было оставаться в школе, в которой он директорствовал больше двадцати лет. И на первом же уроке Сашка, подняв руку и гордясь, как он все делает правильно, спросил:

— Бабушка, а на перемене можно домой пойти? — школа была совсем недалеко от дома. Все засмеялись, и Сашку начали было дразнить «бабушкой», но скоро перестали, потому что Лялька живо расправилась с обидчиками, треснув одного портфелем, а другого книжкой — она и в классе была самой крупной, тем более что пошла в школу восьми лет, проболев всю осень и зиму предыдущего года.

Все относились к их дружбе как к чему-то само собой разумеющемуся: в классе было несколько Александров, и когда хотели уточнить, всегда добавляли — «Лялькин» Саша! И даже учителя порой оговаривались, называя его Бахрушиным, но Сашке это даже нравилось — ему перепадал луч семейной славы: мало того, что учила их Наталья Львовна, а дед еще совсем недавно был директором, сама школа носила неофициальное название «Бахрушинской», также как поселковые больница и библиотека, построенные Лялькиным прадедом, Иваном Евграфовичем.

Иван был третьим сыном Евграфа Дмитриевича Бахрушина — предпринимателя, дальнего родственника двух других Бахрушиных — Алексея Петровича и Алексея Александровича, прославившихся на ниве коллекционерства и меценатства. Потомственный почётный гражданин, выборный Московского биржевого общества, гласный Московской городской думы, а также попечительского совета Александровской больницы Московского купеческого общества — и прочая, и прочая, и прочая! — Евграф Дмитриевич с некоторым недоумением смотрел на своего младшего сына, который, вопреки сказкам, дураком никак не был, но тоже сильно выбивался из общей семейной картины, поскольку сызмальства увлекался исключительно наукой.

Смирившись, отец отправил его учиться в заграницы, надеясь, что со временем сын образумится и начнет приносить пользу семье. Сын не образумился, но пользу неожиданно приносить начал, внедряя в отцовские мануфактуры достижения современной европейской науки и техники. Некоторые достижения никак не желали сочетаться с русским менталитетом, а некоторые прижились и даже оказались вполне прибыльны. Но к предпринимательству сын так и не прибился, а служил главным инженером по железнодорожному ведомству, считая строительство железных дорог для России делом чрезвычайно важным и необходимым. Так что, когда дело дошло до продления линии Ранненбург — Павелец до самой Москвы, о чем подавали многочисленные ходатайства земства и городские общества Рязанской и Московской губерний, Иван Бахрушин безвозмездно передал дороге девять десятин из тех земель, что достались ему в наследство от двоюродной тетки.

Недалеко от будущей железнодорожной станции он построил дом, а остальную землю нарезал на участки по 500—600 квадратных саженей и стал продавать желающим под строительство дач — так что отцовская жилка в нем все-таки была. Правда, полученные деньги пошли на благоустройство того же самого дачного поселка, окрещенного жителями ближайшей местной деревни «Крольчатником» — почему именно, неизвестно.

Место было прекрасное, заповедное — сосновый лес, пруды, в трех верстах знаменитый монастырь, куда вела дорога, обсаженная плакучими березами. На пустоши Иван начал разбивать парк, построил водокачку и одним из первых в Московской губернии провел электричество. После Октябрьской революции он так и работал на железной дороге, а его жена Мария Никифоровна, окончившая в свое время Бестужевские курсы, учительствовала в им же построенной школе. Бахрушиных, к счастью, не затронули никакие партийные чистки, и они благополучно дожили до старости в своем доме, над которым — как и над всем поселком — нависала страшная тень Бутовского полигона смерти, находившегося совсем недалеко: расстрелов, слава Богу, слышно не было, но черные воронки-душегубки порой встречались запоздалым путникам на ночных дорогах.

Детей у них было пятеро: Александр, Софья, Михаил, Николай и Машенька — поздняя, неожиданная, самая любимая и балованная, она умерла первой, провалившись весной под талый лед на пруду: вытащили, спасли, но воспаление легких все-таки свело ее через месяц в могилу. Александр погиб под Кенигсбергом; Михаил прошел войну без единой царапины и благополучно вернулся домой; Софья вышла замуж и уехала на край земли, на Камчатку; а Николай пошел в отца — стал крупным ученым и работал в «ящике», участвуя в разработке какого-то непостижимо мощного и засекреченного оружия, но довольно быстро умер, получив несовместимую с жизнью дозу облучения, чего родные, впрочем, так никогда и не узнали.

В такую вот семью и вошла летом 1946 года Наталья Львовна Гринберг. Впрочем, Гринберг она была по мужу, от которого ее за три дня увел лихой майор Мишка Бахрушин — кудрявый, усатый, вся грудь в орденах! — куда ее унылому штатскому супругу было с ним тягаться. Наталья выросла сиротой — ее родители получили по десять лет без права переписки и сгинули в Колымских лагерях. Воспитывала ее троюродная сестра матери, женщина добрая, но на всю жизнь напуганная, так что Наташа Соколова с радостью вышла за первого попавшегося Гринберга, лишь бы не сойти с ума вместе с теткой, у которой по всем углам были припрятаны котомочки на случай ареста.

С Бахрушиным они жили весело и шумно — оба темпераментные, заводные, так что дым шел коромыслом: и дверьми хлопали, и тарелки били, все случалось. Но обожали друг друга страшно, и дочку свою любили и баловали так, что выросла Инна умной, рассудительной, уверенной в себе красавицей, и замуж вышла не сломя голову, как мать, а хорошенько подумав и рассчитав — поклонников тьма, но замужество дело серьезное. Но никакие расчеты не помогли, и чуть ли не по науке заключенный брак развалился, не успев толком начаться. Инна не учла только одного: она как-то выпустила из виду любовь, а оказалось, что без нее невозможно.

Когда Саша с Лялей перешли в пятый класс, и Наталья Львовна с облегчением ушла на пенсию, Инна неожиданно вернулась домой. Только став взрослым, Сашка узнал все подробности сложной жизни Титúны: оказывается, через пару лет брака Инна неожиданно — в первую очередь для себя самой! — влюбилась, забрала дочь и ушла от мужа. Вопреки всякому рассудку и здравому смыслу. И как не умолял ее муж вернуться, как не валялся в ногах, она не изменила своего решения даже ради дочери, которую лишила отца. Он приезжал по нескольку раз в год, а на Лялькин день рождения обязательно, и каждый раз это кончалось мелодраматическими сценами между ним и бывшей женой — с заламыванием рук и рыданиями. Рыдал и заламывал руки — Сергей. А Инна курила, повернувшись спиной и выпуская дым в форточку. Ну не любила она его, не любила! И упряма была — вся в отца.

Ни мать, ни отец не одобряли ее выбора, но что было делать! «Тот человек», как называли его взрослые, был обременен семьей и почему-то не мог развестись, хотя они с Инной и жили вместе. Именно поэтому Лялька оставалась у деда с бабкой, а Инна приезжала домой только на выходные — дед наотрез отказался принимать в своем доме «того человека».

А теперь «тот человек» умер, и Инна вернулась — погасшая, тусклая, как перегоревшая лампочка. Возвращение блудной дочери, как сказала она Татьяне Сорокиной, закуривая очередную сигарету — и привычно подняла бровь, невесело усмехнувшись. Какое-то время она еще ездила в институт, где работала вместе с «тем человеком», но потом уволилась и пришла преподавать литературу в «Бахрушинскую» школу, став их с Лялькой классной руководительницей.

Надо сказать, Сашка ждал этого с некоторым ужасом — Титúна очень его смущала и даже… пугала. Прежде она относилась к нему снисходительно, ласково дразнила «щеночком» и чесала за ушком, но не обращала особого внимания, посвящая все время дочери, с которой виделась так редко, а Сашка и впрямь словно щеночек таращил при виде нее свои карие глаза, вилял хвостиком, перебирал лапками и пыхтел — только что язык не высовывал! Но однажды Саше пришлось простоять перед ней целую вечность: пробегая, он наступил Инне на ногу, она поймала его и сказала:

— Ты должен извиниться!

Сашка окаменел. Он впал в какой-то обморок застенчивости и никак — никак! — не мог выговорить слова извинения. Инна что-то шила, сидя на садовой скамейке, а он стоял перед ней, переминаясь с ноги на ногу, как будто она и его пришила к себе крепкой ниткой. Соскучившись, прибежала Лялька:

— Мама, ну что ты его мучаешь! Давай я за него извинюсь! Он еще маленький!

— Маленький, но мужчина. Он должен отвечать за свои поступки.

Собравшись с силами, он буркнул: «Извините!» и опрометью помчался в дальние кусты — на нервной почве страшно захотелось писать. И вот теперь Инна Михайловна будет их учить! А вдруг она перед всеми назовет его щеночком?! Или опять так же унизит?! Но в школе Титúна была совсем другая, более спокойная и не такая насмешливая. Конечно! Конечно они все тут же в нее влюбились, смотрели ей в рот, трепетали, старались изо всех сил, чтобы заслужить пятерку, и дружно кинулись читать все, что она им велела — даже те, кто отродясь книжки в руках не держал.

Инна проучила их три года, и это было последнее счастливое время уходящего детства: КВНы и школьные спектакли, где Сашка играл какого-нибудь принца, а Лялька — то зайца, то медвежонка; поездки в Москву по театрам и музеям, однодневные походы, литературные вечера… И вся эта пионерская суета, которая тогда казалась им чем-то обычным и вечным: советы дружины, линейки, слёты, красные знамена и галстуки, горны-барабаны, стенгазеты, сборы макулатуры, встречи с участниками войны и военные игры.

В новогодние каникулы праздновали день рождения Натальи Львовны, приглашая весь класс: писали сценарий и разыгрывали целое представление, в котором принимала участие даже сама бабушка. Лялька учила мальчишек танцевать, а Титúна — девчонок, потому что мальчишки чудовищно ее стеснялись. Играли в ручеек и жмурки, разыгрывали фанты и шарады, а когда расходились по домам, еще долго кидались снежками и валяли друг друга в снегу Бахрушинского сада.

Потом, оглядываясь назад, они видели это время сквозь золотую дымку ностальгии: пироги, елочные игрушки, грецкие орехи в серебряных бумажках, конфеты, подарки, вишневое варенье в хрустальных вазочках и оранжевые мандарины, запах которых смешивался с ароматами хвои и корицы. Детство… Всегда ясное небо, всегда звенит в траве шмель, катится по зеленой траве упавшее яблоко, красное солнце садится меж черных сосен, сверкает на солнце снежный наст и так невероятно пахнут первые зеленые тополиные листочки!

А долгие семейные чаепития у пыхтящего самовара? С уходящими за полночь разговорами и даже пением романсов: по части романсов был дед, но порой и бабушка подпевала его тенорку своим гудящим басом, а Инна, у которой было хорошее контральто, петь не любила. Лишь изредка баловала она друзей и родных какой-нибудь «Калиткой», или, задумчиво глядя в пространство, заводила: «День ли царит, тишина ли ночная…» После смерти деда, правда, уже не пели. Петь не пели, но гости собирались по-прежнему часто — Бахрушины были гостеприимны и любили кипение жизни вокруг, да и красота сначала Натальи Львовны, а потом затмившей ее Инны притягивала поклонников.

А чтения вслух прохладными августовскими вечерами, когда бабочки летят на огонь и стелется по низинам туман? А осенние костры — сидя у огня так сладко пугаться страшным Лялькиным рассказам и обмирать от случайного шороха во тьме… Осенние костры и печеная картошка, запах опавших листьев и дыма, первые заморозки и сосульки — прозрачный обломок так сладко запихнуть в рот, пока бабушка не видит! И хрупкий круг льда, намерзающий за ночь в оставленном на терраске ведре, прозрачный и тонкий, как луна, что сказочным светом заливает сверкающий серебром снег — однажды ночью в полнолуние Титúна вывела Лялю с Сашкой погулять. Эту прогулку они запомнили на всю жизнь, тем более что больше так уже никогда не гуляли: летом 1982 года Инна Бахрушина умерла.

Это была такая невозможная, нелепая, чудовищная смерть, что оглушила всех надолго. У Инны несколько дней болел бок, она не обращала внимания, но потом боль стала нестерпимой, и бабушка вызвала скорую, та долго добиралась, а когда, наконец, добралась, Титúна была почти без сознания. Придя в себя на носилках у машины, она позвала Ляльку и когда та подошла, глядя на мать с ужасом, сумела только погладить ее по щеке и прошептать: «Доченька…» Бабушка уехала с ней, а Ляля с Сашей остались одни — так и просидели, прижавшись друг к другу, до самого вечера, пока не вернулась с работы Татьяна Сорокина, которая тут же кинулась куда-то звонить. Она долго не оборачивалась к ним, повесив трубку, и Лялька спросила неожиданно высоким звенящим голосом:

— Мама умерла, да?

Татьяна обняла их и заплакала.

Инна умерла на операционном столе от обширного перитонита: лопнул аппендикс. Хирург ничего не смог сделать — поздно. Через час Сашкин отец привез бабушку, которую нашел в коридоре около отделения реанимации, где она сидела, безвольно опустив руки и глядя в пространство. Бабушка, тяжело ступая, сразу ушла к себе, Татьяна побежала за ней, Лялька, постояв, пошла тоже, а Сашка поднял на отца испуганные глаза:

— Папа, это правда?!

Тот сильно обнял сына и выругался сквозь зубы — Сашка никогда раньше не слышал, чтоб отец так ругался. Потом сказал:

— Ты отвлекай как-нибудь Лялю, ладно?

Как отвлекать, Сашка не знал. Но Ляля придумала сама — они взяли первую попавшуюся книгу и ушли наверх. Сидя на дедушкином тулупе, они до ночи читали друг другу вслух «Большие надежды» Диккенса, пока Ляля не заснула. Сашка тихонько слез с лежанки, прикрыл Лялькины ноги полой тулупа, а потом нагнулся и легко прикоснулся губами к ее щеке, задев и краешек рта — ему так давно хотелось этого!

На похоронах Инны Бахрушиной плакали даже мужчины, а Лялькиному отцу, который еще не успел уехать в Израиль, стало плохо с сердцем. Бабушка стояла, все так же глядя в пространство, а слезы безостановочно лились по ее щекам. Не плакала одна Лялька — упрямо наклонив голову, закусив губу, она гневно смотрела на происходящее. Сашка подошел и взял ее за руку. Маленькая влажная ладошка дрожала. Но потом, посреди ночи, она так страшно закричала, рыдая, что Татьяна Сорокина вскочила и, как была — в ночной сорочке и босиком — помчалась на Бахрушинскую половину, а Сашка накрыл голову подушкой, но все равно слышал Лялькин безумный крик:

— Мама! Мама! Мама…

Отец же так напился на поминках, что даже не проснулся. Сашка лежал, захлебываясь от слез, и черный звериный ужас заползал ему в душу. Вот это, казалось ему, и есть смерть: темнота, одиночество, пыльная духота подушки, слезы, крик…

Потом Лялька замолчала, пришла мама, обняла его и поплакала вместе с ним. Утром он боялся увидеть Ляльку, но она была ничего, только бледная и опухшая от слез. И еще какая-то замедленная — прежней резвости в ней не осталось и следа. До конца лета они продержались на Диккенсе, благо его было аж тридцать томов. Сидели все вместе на веранде и читали по очереди — даже бабушка постепенно настолько пришла в себя, что прочла им своим гулким басом целую главу из «Тайны Эдвина Друда». Татьяна взяла отпуск и помогала Бахрушиным, потому что бабушка, хотя и читала Диккенса, но в остальном справлялась плохо. Она забывала самые простые вещи и порой сидела, с недоумением разглядывая нож и картофелину: что с ними надо делать, она не понимала.

А Сашка вдруг осознал, что тоже когда-нибудь умрет. Это был не тот детский страх, что накрыл его пыльной подушкой, нет! Они сидели на веранде, все вместе, Ляля читала, а Сашка внезапно подумал: смерть — это же не когда ты один, и никого больше нет! Наоборот! Все есть, а тебя больше нет! Он огляделся по сторонам и попытался вычесть себя из картинки мира: вот бабушка задумчиво позвякивает ложечкой в стакане с чаем — она всегда пила чай из дедова стакана в серебряном подстаканнике. Вот Лялька с Диккенсом, вот мать с вязанием, отец с газетой… Самовар, бабочка бьется о стекло, солнечный луч скользит по щербатому полу, тянет из сада ароматом позднего жасмина и полыни… Так же сидели они при Титúне, а теперь ее нет! И ничего не изменилось — так же пахнет ее любимый жасмин, и бабочка так же суетится у стекла. И если его, Сашки, не станет… Тоже не изменится ничего?! Как же так?

Эти мысли были ему не по силам, но он не мог от них избавиться и долго мучился экзистенциальным страхом небытия, не понимая, зачем же тогда жить, если все равно умрешь?! В конце концов он спросил у Ляльки. Он привык спрашивать у нее обо всем, спросил и об этом. Она сидела с книжкой на качелях, лениво отталкиваясь босой ногой и медленно покачивалась. Книжка была — стихи, которых он не понимал и не любил. Сашка сел рядом на доску — качели старые, но пока еще выдерживали их вдвоем, и спросил:

— Ляль… А ты… ты не боишься… умереть?

Она плавно повернулась к нему, медленно подняла ресницы и взглянула ясными — совершенно синими! — глазами, в которых отражалось летнее небо:

— Нет.

— Нет?! — поразился он. — А почему?!

— А я не умру.

— Как?!

— Так. Умирает только тело. А я, моя душа — никогда. Душа — вечная.

— Откуда ты это знаешь?!

С ними никто никогда не говорил о Боге, о бессмертии души, да и вообще о вере — это и в голову не приходило ни бабушке, ни тем более маме. Иконы в доме были — остались от прадеда Ивана, но никто из Бахрушиных никогда не ходил в церковь, не молился и не соблюдал постов, хотя праздновали Рождество, а на Пасху пекли куличи, красили и расписывали яйца. Наталья Львовна была великой мастерицей, и расписанные ее рукой «яйца Бахруже» — по аналогии с Фаберже! — бережно хранились у друзей и знакомых: бабушка рисовала нарциссы, желтеньких цыплят, и даже целые миниатюрные пейзажи с церквами и березками, а то и с дымящим паровозом. Так что Лялька до всего додумалась сама. Даже не то, чтобы додумалась, а как-то всегда это знала. Потому что иного просто и быть не могло.

— А куда девается душа?

— Ну, куда-то туда. Где живут все души. А потом она опять может в кого-нибудь войти, в нового ребеночка. И опять будет жить на земле.

Эта перспектива Сашке понравилась. Он сразу поверил Ляльке — привык ей верить во всем, да и хотелось поверить!

— Вот смотри! — Лялька полистала книжку, нашла и прочла ему своим басовито гудящим голосом, в котором, однако, уже начинали звучать чистые контральтовые ноты:

Как мир меняется! И как я сам меняюсь!

Лишь именем одним я называюсь,

На самом деле то, что именуют мной, —

Не я один. Нас много. Я — живой…

Сашка слушал, мало что понимая, завороженный торжественным ритмом «Метаморфоз» Заболоцкого. Лялька дочитала стихотворение до конца:

Вот так, с трудом пытаясь развивать

Как бы клубок какой-то сложной пряжи,

Вдруг и увидишь то, что должно называть

Бессмертием. О, суеверья наши!

«Бессмертие! — подумал Сашка, — Вот здорово!» Они сидели рядышком, очень близко, и медленно качались, дружно отталкиваясь ногами. Сашкина загорелая рука казалась особенно смуглой на фоне Лялькиной бледной спины — она была в открытом сарафанчике, он в одних шортах. Сашка держался обеими руками за веревки, а Лялька прислонилась к его плечу. Что-то вдруг пробежало между ними, какая-то волна — на секунду встретившись взглядами, они отодвинулись друг от друга, а Лялька покраснела. Такое уже было однажды, и с тех пор они избегали прикасаться друг к другу, а теперь вот забыли. Но Сашке очень понравилось это новое чувство, которое он ни за что не смог бы выразить словами: впервые испытанное ощущение мужской власти над женщиной — в эту секунду он был сильнее обычно верховодившей им Ляльки, и они оба это поняли.

— Ты точно знаешь? — спросил он слегка охрипшим голосом. — Ну, что душа не умирает?

— Ага. Только тело.

— Но тело тоже жалко!

— Жалко, да. А что, лучше было бы, если б душа умирала, а тело жило и жило?! Как пустышка! Ты то-олько предста-авь… — произнесла она страшным голосом, каким всегда пугала его, рассказывая какие-нибудь жуткие сказки. Но он дернул ее за косу и убежал, размахивая руками и подпрыгивая. Внутри у него все просто пело от счастья: я не умру! Никогда! А Лялька смотрела ему вслед, вся розовая, и улыбалась. Впервые после смерти матери.

Прошло и это горькое — со вкусом полыни — лето, а осенью к ним пришла новая учительница литературы. Все сразу же ее невзлюбили за то, что она не Инна Михайловна, и дружно принялись изводить. Учительница — Элеонора Павловна — была совсем юной и плохо умела с ними справиться, но держалась. После одного из уроков она выбежала из класса в слезах, а они притихли, понимая, что перегнули палку. Ляля вдруг встала и повернулась к классу. Сашка с тревогой на нее посмотрел: она не принимала ни в чем участия и вообще держалась особняком, а ребята тоже немножко сторонились ее, не зная, как теперь разговаривать и чем утешить. Ляля обвела класс рассеянным взглядом и сказала — рука, которой она держалась за парту, чуть дрожала, но говорила она спокойно:

— Мне стыдно за нас. Она только из института и ничего еще не умеет, а мы ничем ей не помогаем. У каждого из нас в жизни будет свой первый урок. Каково нам будет, если… вот так встретят?

Класс притих в некотором даже испуге — словно сама Инна Михайловна говорила с ними! На следующей литературе Лялька сразу подняла руку.

— Да, Бахрушина? — осторожно произнесла бедная учительница, не зная, чего еще ждать.

— Элеонора Павловна! Я от имени класса прощу у вас прощения. Мы вели себя как свиньи. Больше такого не будет. Я надеюсь.

— Хорошо…

— И… можно мне уйти домой? А то я… что-то…

— Конечно, иди!

Сашка рванулся было за Лялей, но она отрицательно покачала головой — не надо! В последнее время она часто уходила гулять одна или подолгу сидела наверху на дедушкином тулупе, просто глядя в окно, хотя из него был виден только краешек неба да часть сосновой кроны вдалеке.

Лялька ушла. Учительница и ребята молча смотрели друг на друга — никто не знал, что делать дальше. Потом Элеонора сказала:

— Я рада, что вы нашли в себе силы попросить прощения. Я тоже прощу прощения, что сразу не поговорила с вами! Я просто не знала, как сильно вы любили Инну Михайловну, да и при Ляле не хотелось… Я понимаю, вам тяжело, вы потеряли любимую учительницу, но подумайте, каково Ляле? И вы совсем ей не помогали таким своим поведением! Не бойтесь проявить к ней сочувствие и любовь! Не надо ничего особенного, просто относитесь, как всегда. Она сама все поймет.

Кто-то из девочек всхлипнул — Элеонора Павловна покачала головой:

— Не надо плакать. Это жизнь. А вы уже почти взрослые. И… вот что! Давайте мы забудем сегодня про урок, и я просто почитаю вам стихи! Я думаю, Инна Михайловна это бы одобрила. Эти поэты не входят в программу, но… просто послушайте.

Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда…

Как желтый одуванчик у забора,

Как лопухи и лебеда…

До конца урока она читала им Ахматову, Гумилева, Мандельштама, Цветаеву, Пастернака, немножко рассказывая о судьбах поэтов. Это был странный урок — Инна Михайловна предпочитала держаться школьной программы. Впервые они почувствовали, что поэзия — это не просто текст в книжке, который надо зазубрить и отбарабанить, а быть поэтом совсем не так просто — «строчки с кровью убивают — нахлынут горлом и убьют». Они не все понимали в этих стихах — самыми простыми показались Ахматова и Гумилев, и Сашка долго еще повторял привязавшиеся гумилевские строчки:

Я конквистадор в панцире железном,

Я весело преследую звезду,

Я прохожу по пропастям и безднам

И отдыхаю в радостном саду…

Конквистадоррр!

Но поэзию так и не полюбил.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 331
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно: