Бесплатный фрагмент - Дрессированная жена даёт отпор. Любовный роман

Глава 1

Я стою у плиты, машинально помешивая густой соус, который уже начал подгорать по краям, и понимаю, что даже не чувствую запаха — ни терпкой томатной кислинки, ни пряного базилика, ни легкой горечи обжаренного чеснока.

Будто между мной и этим миром стоит стеклянная стена, и всё, что происходит вокруг, доходит до меня приглушённо, как сквозь толщу воды.

Телефон лежит на столе экраном вверх. Я уже в пятый раз перечитываю короткое сообщение: «Буду через 30 минут».

Без смайликов. Без лишних слов.

Как приказ.

Я автоматически смотрю на часы, хотя знаю — прошло всего пять минут с того момента, как он написал. Время здесь течёт странно: когда мужа нет дома — оно вязкое, тянущееся, как остывающий сироп, а когда он должен вернуться — начинает колотиться в висках, будто отсчитывает последние секунды перед чем-то неизбежным.

Квартира у нас большая… точнее, у него. Оформленная на него, выбранная им, оплаченная им — как он любил напоминать.

Серо-бежевые стены, гладкие холодные поверхности, идеально ровные линии мебели — всё выглядит так, как на картинках в журналах, и, наверное, со стороны кажется уютным и правильным, но для меня это место давно перестало быть домом. Здесь слишком тихо, слишком правильно, всё слишком… чужое.

Любви уже давно нет. Я даже не помню, когда именно она исчезла. Не было никакого ключевого момента, никакой точки, после которой всё стало другим. Она высохла, как цветок без воды: сначала опустились листья, потом поблекли лепестки, а потом стало ясно, её больше нет. Остался только страх: сказать не то, посмотреть не так, не угадать его настроение.

Я снова открываю духовку, хотя понимаю, что ужин уже готов, просто мне нужно что-то делать руками, чтобы не думать.

Потому что если я начну думать — мне станет слишком тяжело дышать.

Когда-то у меня были друзья и подруги. Я помню смех, разговоры до ночи, шумные встречи, запах кофе и дешёвых духов в тесных кухнях, где мы делились всем на свете.

Антон появился в моей жизни ярко, уверенно, с той самой улыбкой, от которой невозможно отвести взгляд. Он был внимательным, заботливым, он слушал меня, и мне казалось, что так будет всегда.

А потом…

— Я просто ревную, — говорил он, слегка улыбаясь, и обнимал меня так, будто защищает от всего мира. — Ты у меня слишком красивая, Лена. Я боюсь тебя потерять.

И я верила.

Сначала я стала реже встречаться с друзьями, потому что Антон говорил: «Ну правда, зачем тебе они, если у тебя есть я?». Потом перестала делиться с ними чем-то важным, ведь «они тебе не друзья, раз обсуждают тебя за спиной». А вскоре и вовсе начала избегать их, потому что Антон находил повод для ссоры после каждой моей встречи с ними.

С подругами было сложнее. Они чувствовали, что что-то не так, задавали вопросы, пытались достучаться до меня. Но он всегда находил слова — точные, холодные, убедительные.

— Они тебе завидуют.

— Им не нравится, что ты счастлива.

— Они тянут тебя вниз.

И я снова верила.

А тех, с кем не получилось рассорить, он просто… вычеркнул.

— Я не хочу, чтобы ты с ними общалась, — спокойно сказал он однажды, глядя мне прямо в глаза. — Это плохо влияет на наши отношения.

Он говорил спокойно. Даже мягко. Но после его слов выбора почему-то не оставалось. Он всегда знал, как должно быть и всегда этого добивался. Любыми способами.

Потом он настоял, чтобы я ушла с работы, хотя мне там очень нравилось. Говорил, что женщина должна поддерживать уют в доме. Говорил, что скоро будут дети, и мне будет некогда работать.

Я была счастлива. Я правда хотела детей. Хотела, чтобы у них был дом, где не нужно бояться шагов в коридоре. Не так, как было у меня.

Только сейчас, когда стало уже слишком поздно, я понимаю, чего он в действительности добивался.

Я осталась одна.

И самое страшное — я привыкла к этому.

Телефон снова вибрирует, и я вздрагиваю так, будто меня ударили. Но это всего лишь уведомление от банка.

Я опускаюсь на стул, чувствуя, как внутри растёт тяжесть, давящая, липкая, как густой туман.

Мне некуда идти.

Это правда, от которой невозможно отвернуться.

У меня нет своей квартиры. Нет денег, которыми я могла бы распоряжаться свободно. Нет работы. Нет людей, к которым можно прийти и просто сказать: «Мне плохо».

Он позаботился об этом.

Я закрываю глаза, и передо мной всплывают воспоминания из детства — кухня в старой квартире, запах супа, мама у плиты, и папа, который говорит что-то резкое, а мама молчит, опустив глаза. Тогда мне казалось, что так у всех. Что это нормально.

Потом я выросла и поняла — нет, не у всех. Так не должно быть. Я поклялась себе, что у меня будет иначе. И сначала… так и было.

Наверное, у мамы тоже сначала всё было хорошо.

Мысль об этом обжигает сильнее, чем горячий пар из кастрюли.

Мамы больше нет.

А папа…

Я горько усмехаюсь, открывая глаза.

Папа на его стороне. Впрочем, он всегда был на стороне таких мужчин. Всегда говорил, что мужчина должен быть жёстким, что он глава семьи, а женщина должна слушаться.

Несколько лет назад муж подарил ему дорогую машину — и папа словно окончательно решил, кто в нашей семье достоин уважения. Когда мы собираемся вместе, они смеются, обсуждают что-то своё, и я вижу, как папа смотрит на Антона. С уважением.

А на меня — с укором.

Я пыталась жаловаться.

— Это нормально, Лена, — строго сказал тогда отец. — Мужчина должен держать всё в своих руках.

После этого я окончательно поняла, помощи не будет.

Щёлкает замок входной двери. Я замираю. Сердце начинает биться так громко, что, кажется, его можно услышать в коридоре.

Я слышу его шаги — тяжёлые, уверенные, знакомые до боли. Сейчас он войдёт, бросит ключи, что-нибудь раздраженно спросит.

Я жду его голоса.

Но вместо этого слышу женский смех.

И от этого внутри всё обрывается.

Я медленно встаю, чувствуя, как подкашиваются ноги, и машинально поправляю край кофты. Хотя понимаю, что это бессмысленно, что сейчас важно не то, как я выгляжу, не то, ровно ли стоит тарелка, не то, успела ли я убрать ложку с края столешницы. Но привычка сильнее меня: если всё идеально, может быть, он не разозлится.

Муж первым заходит в гостинную — уверенный, расслабленный, как будто входит туда, где ему позволено всё. Пальто распахнуто, на лице лёгкая усталая усмешка, в глазах — раздражение, словно сам факт моего присутствия уже мешает.

Вслед за ним появляется девушка.

Высокая, яркая, в коротком пальто, из-под которого виднеется узкое платье. Она чуть кривит блестящие губы, разглядывая меня так, будто я не человек, а неприятная деталь интерьера. От неё пахнет сладкими тяжёлыми духами, дорогими и навязчивыми, и этот запах мгновенно перебивает запах ужина.

Я не понимаю, что происходит. Мозг будто отказывается складывать картинку, потому что если сложит, придётся признать: он привёл сюда другую женщину.

— Что ты стоишь? — его голос холодный, раздражённый. — Собирайся.

Я моргаю, пытаясь понять смысл слов.

— Куда?.. — выдыхаю я, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Погуляй где-нибудь. Вернёшься утром. Обед приготовишь.

У меня перехватывает дыхание.

— Мне… мне некуда идти… — слова цепляются друг за друга, рассыпаются, и я чувствую, как внутри поднимается паника, липкая, горячая, унизительная. — Пожалуйста… не надо…

Девушка чуть склоняет голову, наблюдая за мной с откровенным любопытством, будто я не человек, а смешная домашняя зверушка. Потом переводит взгляд на Антона.

— И что, она правда вернётся?

В её голосе слышится откровенная насмешка, я невольно опускаю глаза.

Он уже делает шаг ко мне, крепко хватает меня за локоть, его пальцы сразу впиваются в кожу, и ведёт к выходу, будто я мешаюсь под ногами. Я кое-как успеваю схватить свой телефон со стола.

— Конечно, вернётся, — почти лениво говорит Антон. — Куда она денется?

Я слышу, как она тихо смеётся.

— Серьёзно?

Он хмыкает, и в этом звуке нет ничего человеческого.

— У меня дрессированная жена.

Я спотыкаюсь, пытаюсь удержаться, цепляюсь взглядом за пол, за стену, за край зеркала в прихожей, только бы не смотреть на них. Она смеётся уже открыто, довольная, с каким-то восхищением, будто он только что сделал что-то невероятно смелое.

— Какой ты всё-таки властный…

Он усмехается.

И в следующую секунду разворачивает меня к себе.

— Я сказал — утром.

Я поднимаю глаза, пытаюсь что-то возразить, попросить, объяснить, но не успеваю.

Резкая боль.

Пощёчина.

Мир на мгновение вспыхивает белым, и я хватаюсь за край тумбы, чтобы не упасть. Щека горит, во рту появляется металлический привкус, а в ушах звенит так громко, что я почти не слышу её короткого довольного смешка за его плечом.

Он уже не смотрит на меня.

Он хватает мою куртку с вешалки, бросает мне в руки и суёт банковскую карту.

— Не смей тратить лишнего. Я всё проверю.

И выталкивает за дверь.

Я спотыкаюсь, почти падаю.

За его спиной она всё ещё улыбается.

— Вернёшься утром, — бросает он напоследок.

Дверь захлопывается.

Глава 2

Я стою в подъезде ещё несколько минут после того, как он захлопнул дверь прямо перед моим лицом.

И не двигаюсь.

Пальцы сжимают карту, и она кажется холодной, почти ледяной, будто я держу не кусок пластика, а что-то чужое, неприятное, что хочется бросить, но нельзя.

Как так?

Этот вопрос крутится в голове, но не оформляется до конца, он распадается на куски, на обрывки мыслей, которые не хотят складываться в цельную картину, потому что если сложатся — станет слишком больно.

Я же всё делала правильно.

Всё, как он хотел.

Я старалась.

Я подстраивалась под его настроение, угадывала желания ещё до того, как он их озвучит. Молчала, когда хотелось кричать, улыбалась, когда внутри всё сжималось от обиды, готовила, убирала, следила за собой, за домом, за тем, чтобы он был доволен.

Неужели он решил, что довёл меня до такого состояния, что я приму всё, что угодно? Что я просто уйду и вернусь утром как ни в чём не бывало? Хотя, наверное, так и есть. Мне больше некуда идти. У меня нет никого и ничего.

Десять лет я жила так, будто это моя работа — быть удобной.

Не любимой. Не счастливой.

Удобной.

И сейчас стою в подъезде, как ненужная вещь, которую просто выставили за дверь.

Я опускаю взгляд на карту в руке и ловлю себя на странной, почти детской мысли: он мог хотя бы…

Хотя бы что?

Позаботиться?

Спросить, куда я пойду?

Оставить мне деньги без этого холодного «я всё проверю»?

Глупо.

Я тихо усмехаюсь. Звук получается таким чужим, что я сама вздрагиваю. Он не умеет заботиться. Он никогда не умел. И не будет. Папа тоже не умел.

Папа не изменился. Ни через год. Ни через пять. Ни через двадцать.

А они с мамой прожили вместе гораздо дольше, чем мы с Антоном.

Значит…

Я зажмуриваюсь, потому что продолжение этой мысли слишком очевидно, и от этого внутри становится холодно. Ничего не изменится. Никогда.

Я стою ещё немного, пока ноги окончательно не начинают дрожать, и только тогда делаю шаг к лестнице, будто это решение — выйти — требует от меня огромного усилия, словно за дверью не просто улица, а что-то неизвестное, опасное, чужое.

Хотя… так и есть.

Я выхожу из подъезда. Улица встречает меня ночной прохладой, и я невольно втягиваю воздух глубже, чем обычно, потому что он кажется другим — влажным, свежим, живым, не пропитанным напряжением и чужими правилами.

Фонари дают мягкий жёлтый свет, который расплывается на асфальте, и всё вокруг выглядит чуть нереальным, как будто я попала в другой мир, где меня никто не знает. И где мне некуда идти.

Я достаю телефон, смотрю на список контактов и почти автоматически пролистываю его, хотя заранее знаю, что там нет ни одного человека, которому я могла бы сейчас позвонить.

Ни одного. Пустота. И это не про список контактов. Это про мою жизнь.

Я долго смотрю на экран, пока он не гаснет, и в отражении вижу своё лицо — бледное, с потухшими глазами, в которых сейчас больше растерянности, чем страха.

Потому что страх — это когда знаешь, чего бояться. А сейчас я не знаю вообще ничего.

Я начинаю идти. Просто потому что стоять на месте ещё страшнее.

Шаг за шагом, не разбирая дороги, не думая о направлении, я двигаюсь вперёд. Только через какое-то время понимаю, что иду слишком быстро, почти бегу. Будто пытаюсь убежать, даже не от него, а от самой себя, от своих мыслей и ощущения пустоты, которое разрастается внутри как чёрная дыра.

Мне некуда идти.

Мне некуда вернуться.

И хуже всего — я не верю, что может быть иначе.

Не верю, что существует какая-то другая жизнь, где я не боюсь, где я могу выбирать, где я могу просто… быть.

Я всегда думала, что если стараться достаточно сильно, всё можно исправить. Но, кажется, это была ошибка.

Даже не замечаю, как оказываюсь на автобусной остановке. Просто в какой-то момент понимаю, что сижу на холодной металлической скамейке, и холод пробирается сквозь ткань одежды, впивается в кожу, заставляя ёжиться.

Я смотрю на электронное табло и вижу время. Поздно. Слишком поздно. Автобусы уже не ходят. Медленно провожу ладонями по лицу, чувствуя, как кожа становится влажной — не сразу понимаю, что это слёзы.

Значит, такси. Гостиница.

Я уже почти автоматически просчитываю это в голове, и вместе с этим приходит другая мысль — он будет недоволен. Скажет, что я потратила лишнего. Проверит. Всегда проверяет. И от этого становится так… пусто, что даже плакать не хочется. Но слёзы всё равно текут.

Перед остановкой — пешеходный переход, и я машинально смотрю на него, наблюдая, как машины притормаживают, останавливаются, пропуская редких прохожих.

Внезапно начинает накрапывать дождь. Сначала редкие капли, почти незаметные, а потом они становятся чаще, холоднее, и я чувствую, как они касаются лица, смешиваются со слезами, стекают по щекам, по шее, затекают под ворот, вызывая неприятный холод.

Я не двигаюсь. Мне всё равно. Или… нет сил двигаться.

Я опускаю голову, сжимаю пальцы, и в какой-то момент тихий всхлип вырывается сам собой, потом ещё один, я уже не сдерживаюсь, плачу по-настоящему..

Сквозь шум дождя и собственное всхлипы я слышу звук подъезжающей машины. Тяжёлый, уверенный звук мотора, который как будто разрезает эту ночную тишину.

Я с трудом поднимаю голову и вижу прямо перед остановкой большой тёмный внедорожник. Свет его фар отражается на мокром асфальте.

Из него выходит мужчина в тёмном пальто — высокий, широкоплечий. Он идёт в мою сторону уверенным шагом, не сводя с меня взгляда.

Я машинально сжимаюсь, отодвигаюсь на самый край скамейки, чувствуя, как внутри снова поднимается страх — привычный, автоматический.

Незнакомые мужчины — это всегда опасно.

Я пытаюсь рассмотреть его лицо: чёткие черты, тёмные глаза, лёгкая небритость. Что-то в этом лице кажется знакомым, до странности знакомым, но я не успеваю ухватить эту мысль.

Он останавливается в паре шагов от меня. Не слишком близко. Но достаточно близко, чтобы я услышала его.

И его голос — низкий, глубокий, но почему-то знакомый — разрезает пространство между нами.

— Синицына… что случилось? Что ты тут делаешь?

Я замираю.

Синицына.

Моя старая фамилия. Из той жизни, где я ещё была собой.

Глава 3

Я всматриваюсь в его лицо, моргаю, стараюсь убрать влажную пелену слез, и пытаюсь ухватить это странное ощущение узнавания, которое не отпускает, будто я уже видела его раньше, будто это лицо хранится где-то глубоко в памяти, но покрыто слоем времени, и теперь нужно приложить усилие, чтобы стереть этот слой и увидеть…

И вдруг меня словно ударяет.

— Глеб?.. — голос срывается, становится хриплым, почти чужим. — Соколов?..

Он чуть склоняет голову, и в уголках губ появляется лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Он самый, — спокойно отвечает он. Будто мы виделись вчера, а не… сколько прошло? Десять лет? Больше?

У меня перехватывает дыхание.

Передо мной действительно он — тот самый Глеб Соколов, главный хулиган нашей школы, тот, про которого ходили легенды, кто мог врезать старшекласснику за несправедливость и потом спокойно стоять перед директором, не опуская глаз, потому что был уверен в своей правоте.

Я помню его громкий смех, постоянно разбитые кулаки, вечные драки, и странное, почти нелепое чувство безопасности рядом с ним, несмотря на всю его «плохую» репутацию. И помню, как в выпускном классе он просто исчез. Без объяснений.

— Я тебя сразу узнал, — продолжает Глеб, чуть кивая в сторону дороги. — Остановился пропустить пешехода и увидел тебя.

Его взгляд становится внимательнее, серьёзнее.

— Что случилось? Почему ты здесь?

Я сжимаю пальцы сильнее, ощущая, как ногти впиваются в кожу, и привычно качаю головой.

— Всё… всё в порядке.

Ложь звучит глухо, неубедительно, я и сама это слышу. Он чуть прищуривается, и в его взгляде появляется что-то жёсткое.

— Всё в порядке? Серьёзно? — голос становится ниже, плотнее, будто тяжелее. — Люди, у которых всё в порядке, не сидят ночью под дождём на остановке и не плачут.

Я машинально касаюсь щеки и только сейчас понимаю, что слёзы всё ещё текут.

— Ты вся промокла, — добавляет он уже тише и протягивает мне платок.

Белый. Чистый. С лёгким запахом чего-то свежего, дорогого.

Я беру его осторожно, словно боюсь сделать что-то не так, и прижимаю к лицу, ощущая, как ткань впитывает влагу, холодную, солёную.

— Рассказывай, что случилось.

Простая просьба. Всего несколько слов. Но я вдруг понимаю, что не знаю, что ответить.

Я молчу несколько секунд, потому что слова не идут, застревают где-то внутри.

— Меня… — голос снова подводит, и я сглатываю. — Муж выгнал.

Тишина после этих слов становится плотной, тяжёлой. Я поднимаю глаза и вижу, как меняется его лицо. Он не кричит, не делает резких движений. Только челюсть сжимается, скулы проступают резче, а взгляд становится холодным.

— Куда ты собиралась ехать? — спрашивает он после паузы.

— Я… не знаю.

Он кивает, как будто и не ожидал другого ответа.

— Тогда поехали.

Я замираю.

— Куда?..

Он смотрит прямо на меня.

— Ко мне.

Сердце резко сжимается. Нет. Это неправильно. Это опасно. Это…

Я пытаюсь отодвинуться ещё дальше, хотя дальше уже некуда. Внутри снова поднимается страх — привычный, цепкий.

— Я не могу… — шепчу, опуская взгляд. — Мне… мне нельзя.

Перед глазами сразу возникает лицо мужа — холодное, недовольное.

«Я всё проверю».

Если он узнает…

Я даже не хочу думать, что будет.

— Нельзя? — Глеб чуть хмурится, но остаётся на месте, будто специально не сокращает расстояние. — Тебя только что выгнали на улицу. Ночью. Под дождь. И ты говоришь «нельзя»?

Я молчу. Потому что не могу объяснить. Потому что сама до конца не понимаю, чего боюсь больше — остаться здесь или поехать с ним.

— Лена, — его голос становится мягче, но в нём всё равно чувствуется сталь. — Я не заставляю тебя. Просто предлагаю вариант. Сейчас тебе нужно тепло, сухая одежда и место, где ты будешь в безопасности.

Безопасность. Слово звучит странно. Чуждо. Я давно её не чувствовала.

— Он… он может узнать… — тихо говорю я, почти не двигая губами.

— Кто?

— Муж.

Глеб усмехается коротко, без радости.

— Если он решит тебя искать — сначала найдёт меня. И пожалеет, что полез.

И в этом «пожалеет» звучит что-то такое, что на секунду выбивает почву из-под ног. Уверенность. Настоящая.

Я ещё несколько секунд не могу решиться. Потом вдруг понимаю, что у меня нет другого выбора.

Или есть?

Нет.

Я медленно киваю.

Мы садимся в машину, тепло салона обволакивает сразу, резко контрастируя с холодом улицы. Тело начинает дрожать, когда согревается, и я невольно сжимаюсь сильнее.

— Только… — я поворачиваюсь к нему, нервно сжимая платок. — Пожалуйста, ничего не говори Антону.

— Антону? — он бросает на меня быстрый взгляд.

— Это… — я запинаюсь, и в этот момент понимаю, что, наверное, не стоило. — Это мой муж. Антон Зайцев.

Слова повисают в воздухе. И сразу понимаю: зря. Он же даже не знает его. Зачем я сказала фамилию?

Глеб молчит.

Я вижу, как его пальцы сильнее сжимают руль. На руках проступают вены. Потом он будто ловит себя на этом и заставляет пальцы медленно разжаться.

Его взгляд становится жёстче, сосредоточеннее, и он на секунду отворачивается, будто пытается взять себя в руки. Он делает глубокий вдох. Медленный выдох.

— Понятно, — коротко говорит он.

И больше ничего не спрашивает.

Несколько минут тишины, наполненной только шумом двигателя и стуком дождя по стеклу.

— Не волнуйся, — добавляет он спустя время, уже ровным, но очень серьёзным голосом. — Всё будет в порядке.

Я не отвечаю.

Просто смотрю в окно, где размытые огни города тянутся длинными полосами, и пытаюсь поверить. Хотя не получается.

— Сейчас приедем. Согреешься. Сделаем чай. А потом спокойно подумаем, что дальше. Теперь всё будет в порядке.

Он говорит это так, будто «думать, что дальше» — это что-то реальное. А не пустые слова.

Мы заезжаем на подземный паркинг — просторный, чистый, с ровным светом ламп, отражающимся в полированном бетоне. Машина плавно останавливается, и я чувствую, как накатывает волнение.

Это всё слишком…

Слишком странно.

Мы выходим, и шаги гулко отдаются в тишине паркинга. Лифт открывается почти сразу. В зеркале я вижу себя рядом с ним — мокрую, бледную, с его платком в руках. И это выглядит так неправильно, так чуждо, что хочется отвернуться.

Пока мы поднимаемся, я чувствую, как напряжение снова нарастает, будто впереди меня ждёт что-то, к чему я не готова.

Он легко и уверенно открывает дверь квартиры. Пропускает меня вперёд, и заходит сам.

Почти сразу из глубины квартиры выходит девушка.

Миниатюрная. В коротких шортах и топе, которые больше открывают, чем скрывают. Волосы собраны небрежно, на лице лёгкая сонная расслабленность.

Я застываю на месте. Смотрю на неё, потом на него.

Глеб закатывает глаза.

— Алиса, ну ё-моё… — Глеб снимает куртку. — Накинь что-нибудь, пожалуйста. И поставь чайник.

Этот командный тон знаком мне до боли. Я слишком часто слышала его дома.

Внутри меня что-то резко сжимается.

Так же.

Точно так же.

Я смотрю на Глеба и чувствую, как по спине пробегает холод.

Он… такой же?

Страх возвращается резко, и теперь он намного сильнее, чем был.

Глава 4. Глеб

Дождь начинается как раз в тот момент, когда я выруливаю с очередного перекрёстка, и первые капли лениво растекаются по лобовому стеклу, оставляя прозрачные дорожки, которые тут же стирают дворники, двигаясь ровно, размеренно, почти убаюкивающе. Я не раздражаюсь — наоборот, становится даже легче, как будто вместе с этим дождём день наконец заканчивается и можно выдохнуть.

День был длинный.

С утра — фитнес-центр. Я прошелся по залу, посмотрел тренировки, зашёл в кабинет директора, и в очередной раз поймал себя на мысли, что не зря когда-то рискнул, поставив на одну решительную девчонку, которая пришла ко мне обычным тренером. Чутьё не подвело — она оказалась куда ответственнее многих опытных управленцев. И сейчас она держит всё чётко, без суеты и истерик. Цифры растут, люди довольны, а это, по сути, самое важное.

После фитнес-центра следующим по плану пунктом была стройка. Будущий спортивный комплекс уже готов, огромный, светлый, с залами, бассейном, площадками, и когда я хожу по этим ещё пахнущим бетоном и свежей краской коридорам, у меня внутри поднимается странное чувство — не гордость даже, а… правильность.

Я давно хотел сделать что-то такое. Не для прибыли, а для людей.

Чтобы пацаны и девчонки из обычных дворов могли прийти и тренироваться, не думая о том, есть у них деньги или нет. Чтобы у кого-то появился шанс выбраться.

Я останавливаюсь у окна, глядя, как снаружи рабочие заканчивают приводить в порядок территорию перед входом — укладывают плитку, выравнивают край дорожки, стряхивают пыль с новых лавок. А сам в это время без остановки анализирую, кого ещё пригласить на открытие, всё ли согласовано, не забыли ли про оборудование в зале единоборств, как лучше организовать поток людей в первый день…

Мелочи. Но именно из них всё и складывается. Ведь открытие уже через две недели!

Я возвращаюсь домой уже почти ночью, уставший, но довольный собой. Люблю это ощущение, что день прошёл не зря.

И даже дождь не портит мне настроения.

На перекрёстке загорается красный, я торможу и привычно бросаю взгляд на пешеходный переход — несколько человек переходят дорогу, кто-то ускоряется, прячась от дождя, кто-то идёт спокойно, будто не замечая капель.

И тут я замечаю её. Сначала просто силуэт на остановке, от которого я почему-то не могу оторвать взгляд. А потом понимаю, что это девушка. Она просто сидит и не двигается. Ждёт автобуса? Но ведь уже поздно — автобусы в это время не ходят.

Я вглядываясь сквозь стекло, по которому бегут капли, и внутри появляется какое-то странное ощущение — не сразу понятное, но цепляющее. Что-то не так.

Я медленно трогаюсь, проезжаю переход… и ещё раз смотрю. И в этот момент узнаю.

Синицына!

Я резко перестраиваюсь, останавливаюсь прямо у остановки, глушу двигатель и пару секунд просто сижу, сжимая руль.

Она выглядит… плохо. Вся сжалась, ссутулилась, дрожит. И даже отсюда видно — она плачет.

Чёрт.

Я выхожу из машины. Дождь сразу бьёт по лицу, холодный, резкий, но я почти не чувствую его, потому что всё внимание уже там — на ней.

Подхожу ближе.

Она поднимает голову, и я окончательно убеждаюсь — это Лена. Только… как будто выцвела.

— Синицына… — говорю, и сам слышу, как голос становится ниже. — Что случилось? Что ты тут делаешь?

Она смотрит на меня, сначала не понимая, потом будто собирает картинку.

— Глеб?.. Соколов?..

— Он самый, — киваю я и в этот момент понимаю — она в таком состоянии, что, похоже, вообще не до конца осознаёт, где находится.

— Я тебя сразу узнал, — добавляю, чтобы немного зацепить её за реальность. — Когда остановился пропустить пешехода.

Она молчит, и я задаю вопрос, который сейчас единственно важный:

— Что случилось? Почему ты здесь?

— Всё… всё в порядке.

Я едва сдерживаю раздражённый выдох. Серьёзно?

— Всё в порядке? — переспрашиваю, глядя прямо на неё. — Люди, у кого всё в порядке, не сидят ночью под дождём на остановке и не плачут.

Она вздрагивает, будто только сейчас осознаёт, что плачет.

Чёрт.

Она вся промокла и замёрзла. Надо накинуть на неё хотя бы пиджак. Нет, у неё в глазах страх, испугается.

Достаю платок из кармана, протягиваю ей.

— Ты вся промокла.

Она берёт его осторожно, будто боится ошибиться.

— Рассказывай, что случилось.

Пауза.

Слишком длинная.

— Меня… муж выгнал.

Я замираю. И в этот момент внутри поднимается злость. Резкая, тяжёлая. Та самая, после которой раньше непременно чей-нибудь нос оказывался разбит. Просто патологически не выношу тех, кто считает себя вправе самоутверждаться за чужой счёт, демонстрируя силу и власть. Я сжимаю зубы, чтобы не сказать ничего лишнего. Спокойно, не сейчас. Попридержи коней, Глеб. Сначала нужно её успокоить и расслабить.

— Куда ты собиралась ехать?

— Я… не знаю.

Конечно. Я киваю.

— Тогда поехали.

Она сразу напрягается.

— Куда?..

— Ко мне.

Я вижу этот взгляд, затравленный и испуганный. Так смотрят, когда привыкли бояться.

— Я не могу… — тихо говорит она.

— Можешь, — хочу сказать я, но сдерживаюсь.

Она мотает головой.

— Мне нельзя.

Я чуть хмурюсь, но остаюсь на месте. Сейчас главное — не напугать её ещё сильнее.

Нельзя? Я почти усмехаюсь, но сдерживаюсь.

— Тебя выгнали на улицу, Лена. Ночью, под дождь. И ты говоришь «нельзя»?

Она молчит. Я чуть смягчаю тон.

— Я не заставляю тебя, Лена. Просто предлагаю вариант. Сейчас тебе нужно тепло, сухая одежда и место, где ты будешь в безопасности.

Давай, девочка, решайся! Ведь я всё равно не оставлю тебя тут, под дождём, даже если придётся взять на руки и унести.

— Он может узнать… — шепчет она.

— Кто?

— Муж.

Я коротко выдыхаю.

— Если он решит тебя искать — сначала найдёт меня. И пожалеет, что полез.

Она размышляет и явно сомневается, но потом всё-таки кивает. Какое облегчение!

Мы садимся в машину и я включаю печку сильнее, чтобы она быстрее согрелась. При этом стараюсь не смотреть на неё слишком пристально — сейчас не время давить. Ей надо дать время выдохнуть и привыкнуть ко мне.

— Только, — невольно вырывается у неё, — пожалуйста, ничего не говори Антону.

— Антону?

— Это… мой муж. Антон Зайцев.

Имя оседает в голове. Я сжимаю руль сильнее, чем нужно. Зайцев. Запомнил. Спокойно. Я делаю медленный вдох и такой же медленный выдох.

— Понятно, — говорю ровно.

И больше не задаю вопросов. Пока не время.

— Не волнуйся, — добавляю я через пару минут, не отрывая взгляда от дороги. — Сейчас приедем. Согреешься. Сделаем чай. А потом спокойно подумаем, что дальше. Теперь всё будет в порядке.

Я сам не до конца знаю, как именно добьюсь этого, но одно понимаю точно — так, как сейчас, больше не будет. Не позволю.

Мы заезжаем в паркинг, я привычно паркуюсь, а потом выхожу и открываю ей дверь, стараясь не думать о том, что она свернулась в клубочек, как замёрзший напуганный зверёк, который каждую секунду ожидает удара.

Лифт. Зеркала.

Лена выглядит так, будто её только что вытащили из-под завала. На щеке еле заметный красный след. Пощёчина?

И это злит. Сильно.

Я открываю дверь квартиры и пропускаю её вперёд.

Почти сразу из комнаты выходит Алиса. Как обычно, в своём стиле.

— Алиса, ну ё-моё… Накинь что-нибудь, пожалуйста. И поставь чайник.

Глава 5. Лена

Лена.

Я стою в прихожей, не решаясь пройти дальше, и смотрю на девушку, которая только что вышла нам навстречу. В груди что-то резко и болезненно сжимается, от страха становится тяжело дышать. Всё, что сейчас происходит, кажется до ужаса знакомым. История повторяется!

Несколько часов назад в моей квартире произошло почти то же самое. Только теперь на месте той наглой девицы, явившейся с чужим мужем, — я сама.

Меня начинает трясти, и оправдания вырываются сами, раньше, чем я успеваю их остановить.

— Я… я не… — голос дрожит, сбивается. — Я не встречаюсь с Глебом. Правда. Он просто… он просто подобрал меня на остановке. Я не планировала ничего такого…

Я говорю быстро, сбивчиво, почти захлёбываясь словами, чувствуя, как внутри нарастает привычный страх — нужно объяснить, оправдаться, доказать, что я не угроза, что я не виновата, что я…

Что я вообще делаю здесь?

Девушка тем временем лениво потягивается, как будто только что проснулась, выгибается чуть назад, и на её лице появляется лёгкая улыбка.

— Жаль, — зевает она.

Я замолкаю на полуслове, и в голове становится пусто.

— Что?.. — переспрашиваю я, не понимая, ослышалась ли.

Она смотрит на меня уже внимательнее, чуть наклоняет голову, и в её глазах появляется живой, тёплый интерес.

— Говорю, жаль! Он хороший. Но непонятно, почему никого к себе не подпускает. Только работа на уме. Скоро так совсем одичает.

Я стою, не двигаясь.

Слова доходят не сразу.

Никого к себе не подпускает. Только работа. Одичает.

Это не похоже на слова женщины, которая считает его своим мужчиной.

Я перевожу взгляд на Глеба, потом обратно на неё, и страх, который я только что сама себе придумала, начинает осторожно осыпаться.

Девушка вдруг замирает, вглядывается в меня пристальнее, словно собирая пазл, и её лицо меняется — сначала удивление, потом узнавание, а потом…

Она резко улыбается. Ярко. Живо.

— Лена? — Её голос становится звонче. — Это ты?

Я растерянно моргаю.

— Да…

— Я Алиса! — Она делает шаг ко мне, почти подпрыгивая на месте от возбуждения. — Помнишь меня? Ты тогда меня спасла. Отбила от хулиганов из моего класса, когда они меня дразнили!