Бесплатный фрагмент - Доверенные лица и друзья

Глава 1. Известие

В Чаркане я перекрасился в блондина, чуть укрупнил скулы и нос, сменил цвет глаз и поставил у «чекера» новый идентификатор, став Игино Ллама Кеххилом, зарегистрированным жителем орбитального города Петери-4. Гуманоид, кислорододышащий, без запрещенных модификаций.

Потом снял бокс в Абборе, жуткой дыре, которая, похоже, существовала именно для таких, как я. Здесь не интересовались чужими делами и скрывали свои. Жилые комплексы тянулись серо-зелеными горными кряжами, образуя ущелья и узкие, затянутые сетками террасы, на которых играли дети.

Идеальное место для того, чтобы не попасться на глаза братьям Шивари. Увы, я был им должен. Даже не то, чтобы должен… Я их подвел. Или, скорее, подставил. Теперь киликианские штеты на полмиллиона универсальных токенов уплыли у них из-под носа. Братья, могу вам сказать, убивали и за меньшее. Так что меня ждал не самый приятный разбор на органы для трансплантаций и на корм для домашних питомцев.

Разумеется, я этого не хотел.

Я думал отправиться на Бремур или Токканден, но вовремя сообразил, что Игино Ллама Кеххил на «рамке» в порту высветится одновременно с Хокусаем Марковым, кем я, собственно, и являлся от рождения.

Ничего серьезного за мной не водилось, на этот случай я был спокоен. Но среди портовых служащих и охраны наверняка имелись люди, работающие на братьев. Так что до посадочной площадки из зоны досмотра я рисковал просто не добраться.

Пропал бы по пути. Обычное дело. Триста метров, а мало ли что!

Словом, в Абборе я сидел уже второй стандартный месяц, и день мой начинался и заканчивался выпивкой. В дешевой настойке, которую из местной травы гнали здесь, похоже, все от мала до велика, я даже стал находить некоторую прелесть. Да, горчит, адски горчит, дерет горло, будто кто-то залезает в него ершиком для чистки унитаза, но зато полирует мозги так, что ты начисто забываешь, какое ты дерьмо, какое дерьмо твоя жизнь и какое море дерьма ждет тебя впереди.

Да, мне было жалко себя, и даже у настойки имелся короткий промежуток между третьим и четвертым стаканом, в котором, концентрированное, сидело это скотское чувство, так что хотелось реветь и бить себя в грудь перед зеркалом, завывая: «Ты знаешь, кто я? Я — Хокусай Марков, я девять лет летал с Эмилем Эрстедом. Надеюсь, тебе не надо объяснять, кто такой Эрстед?».

Слава всем космическим богам, я научился не мешкать и наливал два стакана сразу. Хлоп! — третий. Хлоп! — четвертый. И темнота. Ничто. Блаженство. После пятого стакана — с гарантией. Ну, ершиком кто-то елозит. Пусть.

А утром я обычно смотрел новости.

Обитатели Абборы давно приспособили свой распорядок к расписанию прилета и отбытия орбитальных челноков. Подавляющее большинство так или иначе зарабатывали на туристах. Кто частным извозом, кто экскурсиями, кто торговлей сувенирами и настойкой. Были и менее законные и более опасные занятия. Кроме того, порт каждый день нанимал полторы тысячи работников для уборки территории и складских ангаров. Это твердые токены в кармане, как ни крути.

А так как первый челнок, «Эккет» или «Сан-Варна», спускался на стартовое поле в восемь утра по местному времени, то таймер инфосети все ставили на семь. «Тра-та-та, вы смотрите планетарные новости от Бэ Бенедикта!».

В боксе, который мне достался, новости также включались будильником в семь утра. Продираешь глаза, а этот самый Бэ Бенедикт, напомаженный и завитой, в пиджаке с приподнятыми, острыми плечами, уже радостно улыбается во всю стену. «Добрый день, Хааран!».

Добрый? Как тут не схватиться за бутылку?

Впрочем, таймер я после некоторых раздумий все же оставил нетронутым. Как ни странно, но мне хотелось ощущать пульс жизни вокруг, и инфосеть по утрам давала мне эту иллюзию.

«Хааранцы и гости! Просыпаемся, просыпаемся! Намечается замечательный денек! Ливни в Усоне, пылевая буря в Тамине, солнце в Чаркане. И могу вам сказать, в Чаркане — исключительно хорошо!».

Сидя в заднице, я был склонен согласиться.

В тот памятный день меня, как и все прошлые дни, поднял грохот музыкальной заставки. Несколько секунд трубы дули мне прямо в мозг, и эти мгновения я пребывал в полной уверенности, что нахожусь под отражателями «Украшения неба». Тело среагировало само. Прочь, вниз, в жуткий треск пластиковых бутылок на полу.

Бам. «Доброе утро, Хааран!».

Новостной блок я прослушал, не поднимаясь. Не такие уж и плохие были новости, кстати. «Гершель» запустил обогатительную фабрику на Алофоге. Почему бы и нет? Ничего против «Гершеля» я не имел. Я вообще не знал, что это за компания, как, впрочем, не знал и об Алофоге. Где это? Что это? Местность, месторождение или астероид? Но интересно.

Старый город Мекумзе снова ушел под воду. Виной тому крайне неудачное расположение и месячная норма осадков, выпавшая в Мекумзе за два дня. Бывает. Искренние соболезнования подтопленным.

Я пошевелился, заглушив голос Бэ Бенедикта воплями сминаемых бутылок.

Ах, дьявол! Что там, что? Ага, со стапелей космоверфи «Ринхольм и сын» сошел криг орбитальной зоны для Мемерского Союза. Судя по изображениям, одетый огнями корабль имел странный, раздвоенный корпус и выпуклые надстройки орудийных палуб. Какие, однако, в Мемерском Союзе водились затейники! Классификаторы потом замучаются классифицировать.

Пляжный сезон открыт в Эзра-Франческо. Пляжи серого каменного песка, желтого массажного песка, сонного песка, шезлонги и зонты, лагуны, созданные лучшими дизайн-форматорами, и множество развлечений ждут своих гостей! За четыре токена вы сможете прокатиться в чреве густонского иглохвоста. Незабываемое зрелище морских глубин сквозь жаберные щели! Также вашему вниманию предлагаются гонки на гравискартах и плавание на древнем корабле под парусами.

Красотка, обнимающая парня на палубе, обернувшись, призывно подмигнула мне со стены. Обнадежить ее я не мог. Прости, крошка, не судьба.

— Не в том я положении, — сказал ей я.

Впрочем, она уже пропала. А мне срочно потребовалось вытеснить горечь неучастия другой горечью, но, как назло, все бутылки, что я выковыривал из-под себя, и мятые, и целые, были пусты. Свинство натуральное.

Инфосеть разразилась прогнозом погоды, и под чарующий голос, обещающий перепады атмосферного давления и осадки, я кое-как, чуть ли не боком, заполз на кровать. Оставленная под подушкой бутылка смогла побаловать меня лишь крохотным глотком. Последние капли я вытряс на язык. Все, сухо. Для пополнения запасов настойки надо было выбираться наружу, но я решил еще полежать. Боль вела боевые действия в левом виске, разворачивая фронт к затылку. Как ни странно, первое дело в таком случае — не шевелиться. С трупами не воюют!

Стена мерцала, Бэ Бенедикт интересовался, не хочу ли я отправиться в путешествие. Круиз по трем планетным системам… Четыре тысячи девятьсот девяносто девять токенов… Всего-то. Прекрасный способ для деловых…

Я слушал Бенедикта вполуха. Все мои силы были отданы неподвижности. Зубы сцепились с зубами, пальцы стиснули одеяло. Давай, боль, видишь, никого нет. Уходи. Именно в этот момент пропел зуммер вызова, оповещающий, что за дверью снаружи кто-то ищет со мной встречи.

Вот дьявол!

Я повернул голову, выглядывая на стене картинку с внешней камеры.

За дверью стоял андроид. Двурукий, двуногий, «голый», то есть, без чехла-имитатора человеческого тела. Корпус его был угольно-черным, а правая рука-манипулятор выглядела новее левой, желтея полипластиковыми накладками. Голова на короткой шее была продолговатой и гладкой, матово-белой. Подобие лица формировали два круглых объектива, разделенных носовой перегородкой, и овальная прорезь, обозначающая ротовое отверстие.

У меня сложилось впечатление, что андроид заблудился во времени. По крайней мере, угольно-черные тектолевые корпуса не выпускались на известных мне мирах уже лет пятьдесят, а то и всю сотню. Где он такой откопал? Позаимствовал на одной из свалок? А голову свинтил с манекена? Я исполнился подозрения. Что это вообще за фрукт? Я его не знаю. Фрукт явно ошибся боксом.

— Кто там? — прохрипел я, включив динамик.

Андроид за дверью повернул голову, словно прислушиваясь.

— Пи Эл Грим, — сказал он машинно-модулированным голосом. — Меня зовут Пи Эл Грим.

— Прекрасно, — щурясь от боли, произнес я. — Вали отсюда, Пи Эл Грим.

Андроид переступил ногами.

— Не могу, — сказал он. — Я ищу Хокусая Маркова.

Опа! Мурашки пробежали у меня по затылку. Меня нашли! Кто нашел? Братья нашли или кто-то другой? И есть ли разница?

— Здесь нет такого, — сказал я, медленно отползая на кровати к стенному шкафу.

Пи Эл Грим промолчал.

— Я — Игино Ллама Кеххил, — стараясь не шуметь, я вытащил рюкзак-трансформер. — У тебя неверная информация, Грим.

Ответа снова не последовало.

В ладонь мою легла рукоять «фрекера», и я почувствовал себя увереннее.

Сейчас все плазменные разрядники зовут «фрекерами». Но у меня был экземпляр, который мог так называться по праву. Один из первых лимитированных образцов оружейного концерна «Фрекер Дит армостик». Контроллер мощности. Батарея на двадцать два заряда. Эффективное расстояние поражения в пятьдесят метров. Костяные накладки на рукояти! Номер, правда, семьсот семьдесят три. Никогда с ним не расставался.

«Фрекер Дит армостик» просуществовал четверть века, породил чертову уйму подражателей и продал около полутора миллиардов «фрекеров». Даже сейчас у любителей оружия разрядники вроде серии «фрекер-форвард», получившей большую мощность и увеличенную батарею, находятся в чести.

Хотя и бесполезны.

«Фрекер Дит армостик» обанкротился, когда изобрели тильмар, материал, несколько грамм которого способны нейтрализовать плазменный разряд вдвое большей мощности, чем мог себе позволить концерн при производстве ручного оружия. Тильмар вплетали в одежду, прошивали в тело, добавляли в броню и корпуса роботов. Я, поддавшись общей моде, как-то установил себе под кожу сетку из тильмара, защищающую грудь и живот. Ни разу не получилось воспользоваться.

Впрочем, к дьяволу стороннюю информацию! Так как андроид, скорее всего, имел отношение к дотильмаровской эпохе, шансы отправить его в электрический рай имени Дика у меня были неплохие. О том, что у него могут быть сообщники, я в тот момент сообразить не мог, состояние мое по шкале вменяемости приближалось к «абсолютно невменяем».

А Пи Эл Грима словно закоротило. Неподвижный дурак напрочь перекрывал единственный выход.

Надо сказать, что стандартный дешевый бокс в комплексе Абборы — это звукоизолированный контейнер размерами четыре на три метра и два с половиной метра высотой. Электричество, канализация. Вода лимитирована десятью литрами на человека в день. Сухой воздушный душ, от которого постоянно хочется чесаться.

Боксы составлены в многоуровневую, монструозную структуру, высотой в добрую сотню метров, полную переходов и развязок.

Что плохо, все двери боксов на одном уровне выходят на одну общую площадку-настил, с которой можно спуститься или по лестнице, или открытым лифтом, или на тросике страховочной системы. Площадки опоясывали жилой комплекс будто многочисленные горизонтальные оборки или, что будет понятнее, как стяжки темпового ускорителя типа «лотар».

Я, конечно, мог попробовать прорубиться к соседям, у меня даже промелькнула такая мысль в мозгу, пасующем перед головной болью, но потом сообразил, что за отсутствием инструмента биться лбом о стенки бокса можно до пришествия на звук братьев Шивари и всех их подручных.

— Эй! — крикнул я, встав у двери. — Возможно, я мог бы сказать, где находится этот твой Марков.

— Хокусай Марков, — уточнил андроид.

— Да-да, он самый, — я проверил батарею во «фрекере» — заполнена наполовину. — Только я не собираюсь делиться этим бесплатно.

Пи Эл Грим был понятлив.

— Что вам нужно? — спросил он, тараща круглые глаза.

— Бутылку настойки, — сказал я, подтягивая рюкзак. — Метрах в трехстах на север есть магазинчик, в котором продают настойку от Зивера.

Грим кивнул.

— Понял.

— Нет, не понял. Настойка от Зивера — дерьмо. Но повернув восточнее, ты выйдешь на рынок, где настойку для туристов гонят вживую. Там еще провоняло все до самых звезд.

— Значит…

— Нет, это моча. За рынком в километре есть винокурня папы Лонча. Вот его пойлом я бы, пожалуй, промочил горло.

Я подумал, что отослать робота и по-тихому исчезнуть из Абборы, все же лучше, чем поднимать стрельбу. Но Пи Эл Грим просто-таки напрашивался на разряд.

— Та-дам! — воскликнул он, протягивая к двери манипулятор.

Как в плохом шоу, честное слово. В металлических пальцах Грима была зажата пластиковая бутылка, а на бутылке красовалась желтая марка папы Лонча, которую тот по своему обычаю лепит вкривь и вкось.

Вот сука!

— Что это? — спросил я, судорожно дернув горлом.

— Настойка папы Лонча, — самодовольно объявил андроид. — Я проанализировал ваш образ жизни, Хоку…

— Кеххил! — прохрипел я. — Игино Ллама Кеххил!

— Конечно, — кивнул Грим. — Но надо заметить, что ваша маскировка через два часа тридцать три… тридцать две минуты перестанет скрывать, кто вы есть на самом деле.

— Почему?

Андроид виновато потупился.

— Когда я разыскивал вас, я несколько наследил. И хоть я и почистил поисковые логи и базы данных, восстановить их не составит особо труда. Особенно, когда над тем, чтобы найти Хокусая Маркова активно работают сразу три искусственных разума. Двое, правда, прочесывают соседние планетные системы, но по моим подсчетам…

— Входи!

Я отпер дверь, и она отъехала в сторону. Андроид шагнул через порог. Первым делом я приставил «фрекер» к его голове, а вторым — выдрал бутылку из манипулятора. Под нажатием пальца пробка слезла с горлышка.

О, живительная горечь! Я сделал полный глоток. Ершик, конечно, просунулся глубоко в глотку, но вместе с ним я, можно сказать, вернулся к нормальной жизни. Какой горлодер! Ф-фух! Я на мгновение закусил манжету куртки.

— Извините, — сказал Грим, — но хочу заметить, что ваш разрядник, приставленный к моей голове, не нанесет мне непоправимого ущерба.

— А так? — я приставил «фрекер» к его корпусу.

— Да, так неизмеримо печальней.

— Вот и стой.

Я сделал еще один глоток, соображая, что делать дальше. Интересно, про два с половиной часа вранье или нет? Я вернул пробку на место. Андроид смотрел на меня золотистыми круглыми глазами. В его взгляде читалась чуть ли не отеческая укоризна.

— Вы зря столько пьете, Хокусай, — сказал он.

— Стоп, — сказал я. — Ты, вообще, кто?

Пи Эл Грим гордо приподнял голову.

— Я — Пи Эл Грим, — произнес он. — Андроид серии «Послушник», разработанный корпорацией «Мэнки спейс» в качестве обслуживающего персонала, стюардов, ремонтных мобилей, персональных спутников для круизшипов и лонгеров «Барканти и Ситизи». Мне сто семнадцать лет. Я прошел три капитальных ремонта, одну реставрацию и апгрейд мозга. Спектр моего применения весьма широк…

Я поморщился.

— Я не про это. Кто тебя послал?

Грим вздохнул.

— Это не просто сказать. Разрешите?

Шагнув мимо меня, он опустился на единственный в боксе стул. Манипуляторы его сблизились на уровне плечевого пояса, и он стал похож на усталого, печального, ссутулившегося человека. Что-то в нем защелкало, сначала быстро, потом все медленнее и медленнее, пока звук не прекратился совсем. Я посмотрел на «фрекер». Кажется, впервые оружие в моей руке выглядело неуместно.

Все просто: если бы Грим был от братьев Шивари, я был бы уже мертв.

Я закрыл дверь и выключил инфосеть. Бэ Бенедикт, приглушенно шепчущий о величественных волнах высотой до сорока метров на спутнике Капаланца-3, растворился в сером видеопластике стены.

— Спасибо, — сказал Грим.

Я сел на кровать и отложил разрядник.

— Я слушаю.

— Хорошо, — помолчав, заговорил Грим. — Я знаю, что вы периодически отправляете весточки на личный канал одному человеку. Даже не то, чтобы весточки, просто информируете его о том, что живы и, видимо, готовы присоединиться к нему, если он вдруг решится на новое путешествие. Вы пересылаете зашифрованные координаты своего местонахождения и подписываетесь или косым крестом, или своим коротким именем — Хок — в надежде, что он вас простит и однажды позовет с собой.

— Ну, нет, — сказал я.

— Да, Хокусай, — в голосе андроида послышалась улыбка.

Я посмотрел на бутылку, которую все еще сжимали мои пальцы. Так ли она нужна?

— Ты от него? — спросил я.

— Нет, — качнул головой Грим. — Но в некотором роде.

— Ты можешь сказать яснее?

Грим поднялся и снова сел.

— Хок. Хокусай, — сказал он. — Эмиль Эрстед умер неделю назад. Простите, что принес вам эту весть.

— Что?

Мне доводилось быть выброшенным в открытый космос. Бум! — и все, что связывает тебя с миром живых существ, в один момент истончается и лопается. Так это происходит. Ты оказываешься один во тьме, раскинувшейся на миллиарды и миллиарды километров, и вся твоя компания — это звуки звезд, туманностей и шепот реликтового излучения в динамике крохотного передатчика.

Бум!

Тогда я, наверное, испытал самые жуткие ощущения в своей жизни. Всеобъемлющее одиночество. Именно так. Всеобъемлющее.

Слова Грима были страшнее. В них была тьма и тьма. Я вдруг понял, что свет, который сопровождал часть моей довольно бестолковой жизни, лучшую часть, погас. Горло у меня перехватило.

— Как умер? — просипел я.

— Двенадцать дней и девять часов назад.

— А почему никх… почему никто не знает? Почему я?..

— Сообщения после смерти Эрстеда были автоматически разосланы на личные каналы определенному кругу людей, — сказал Грим. — Всем, кто был так или иначе с ним связан. Это своего рода завещание. Но вы, насколько я понял, не имеете личного канала.

— Удалил, — сказал я.

— Я могу показать вам мое, Хокусай. Оно универсально.

Я мотнул головой.

— Нет-нет. Нет.

— Оно занимает двенадцать минут.

Я зачем-то причесал свои отросшие патлы и выпрямил спину, словно Эрстед, мертвый Эмиль Эрстед мог каким-то образом увидеть меня через бездушную видеозапись. Не знаю, мне иногда сложно понимать свои действия. Задержав дыхание, я кивнул андроиду:

— Давай.

И спрятал настойку за спину.

— Да, Хокусай.

Грим сдвинулся на стуле, открывая для меня всю стену. Запустить сообщение, подключившись к медиасистеме бокса, ему не составило труда. Серая стена протаяла в небесную синь, мелькнула пушистая зеленая ветка, потом в кадре появился сам Эрстед.

— Дорогие мои!

Я почувствовал, что изо всех сил стиснул губы. Глубокий старик с неожиданно молодыми глазами посмотрел прямо на меня, в меня, даря тихую, смешную, светлую радость одним своим присутствием.

— Я рад вас всех видеть.

Морщины на его лице пришли в движение, на секунду подарив зрителям короткую, смущенную улыбку.

— К сожалению, если вы смотрите эту запись, — старик вздохнул, — значит, меня уже нет в живых. Но смерть — это нормально. Даже думаю, что это правильно. В свое время я отказался от одного очень заманчивого предложения и долгое время сомневался, правильно ли я поступил.

Сейчас я уверен…

Эрстед замолчал. В его глазах зажглись теплые искорки. Я поймал себя на том, что не дышу и глупо улыбаюсь. Не могу не улыбаться.

— Да, мои друзья, я отказался от бессмертия, — сказал старик и шевельнул плечом, словно бессмертие было мошкой, от которой он не мог отвязаться. — И нисколько об этом не жалею. Ну, может быть, самую малость.

Он провел ладонью по заросшей седым волосом щеке.

— Старость, дорогие мои, вовсе не бедствие и не наказание. Старость — это возможность остановиться и наконец-то посмотреть вокруг. И обратиться: вот я, и мой путь привел меня сюда. К кому обратиться?

Эрстед, словно забывшись, повел взгляд куда-то вверх.

— Сейчас, — сказал Грим.

— Да, — словно услышав андроида, спохватился старик, а я вздрогнул, — думаю, все вы знаете, что всю свою жизнь я посвятил поискам наследия гхолов. Следы их я нашел на ста двадцати девяти планетных системах нашего рукава галактики. Оставленные ими артефакты восхитительны и совершенно чудесны. Боюсь, что, если я начну перечислять их, то мое прощание сильно затянется. Но гхолы…

Эрстед качнул головой и подался вперед.

— Они ведь исчезли не так давно по космическим меркам, — доверительно сообщил он. — Сто сорок, сто пятьдесят тысяч лет назад. Просто исчезли, и все. Разом. Не случилось ни грандиозной катастрофы, ни войны на истребление, следов их не обнаружил ни я, как ни старался, ни кто-либо другой. Не правда ли, странно?

Тогда я подумал, что все в нашей вселенной однажды делает качественный скачок. И гхолы не стали тому исключением. Водород превращается в гелий, звезды вспыхивают сверхновыми, а цивилизации совершают переход в иную плоскость бытия. Эта идея так прочно овладела мной, что многие из вас, друзья, посчитали меня сумасшедшим. Что ж, я не могу вас осуждать. Я вас всех люблю, даже тебя, Эмма.

— Кто такая Эмма? — шепотом, словно мог помешать Эрстеду, спросил Грима я.

— Жена, — пояснил андроид, остановив запись.

— У него была жена?

Грим кивнул.

— Была и есть. Эмма Даб Фьюзике. Правда, вместе они не жили со дня свадьбы. Сложные человеческие отношения.

— При мне он никогда ее не упоминал, — сказал я.

Робот повернул голову, и его круглые глаза несколько секунд неотрывно смотрели на меня. Грим словно решал, стоит ли посвящать меня в хитросплетения чужой, неясной ему личной жизни.

— При мне — тоже, — сказал он, помедлив, и включил запись вновь.

Эрстед ожил.

— Друзья, — улыбнулся он. — Мои соображения были очень просты. Я, как ребенок, искал взрослых, которые смогли бы мне объяснить, кто я, что я и куда иду. Куда все мы движемся. Я был убежден, что все же ни один процесс не завершается бесследно. Мы наблюдаем свет звезд, которые погасли тысячи лет назад, мы раскапываем планеты в поисках давно почивших культур. Что-то всегда остается. Возможно, невидимое глазу или пока недоступное нашему разуму. Я предположил, что даже если цивилизация совершила скачок и перешла в иное, закрытое от нас измерение, не может не существовать червоточинки, складки, щелки, как остаточного, не до конца избываемого следа. Я хотел в эту щелку заглянуть.

Старик покивал своим словам, вспушил неуклюже, вручную остриженную бороду.

— В той или иной мере, вы все сопровождали меня на этом пути. Кто-то короткий, а кто-то и продолжительный отрезки времени. Большое вам спасибо, — сказал он, склонив голову. — Но я также благодарен вам и за то время, когда вы все оставили меня. Одиночество закаляет, могу сказать я. И определенным образом оно, конечно, повлияло на то, чего я смог достичь и почему я обращаюсь в этот момент к вам, мои друзья. Сейчас…

Эрстед наклонился. В пальцах его появилась чашка с оранжевым напитком. Он со вкусом отпил из нее.

Грим повернулся ко мне.

— Я никогда не предавал Эмиля, — сказал он. — У меня… у меня были обстоятельства.

— Они были у всех, — сказал я.

— Я знаю вашу историю, Хокусай, — сказал андроид, и я не разобрал ноток в его голосе. — Даже после того случая…

— Заткнись, пожалуйста, — попросил я.

— …он все равно…

Я чуть не кинул в Грима бутылку. Замахнулся, да. Эрстед тем временем отставил чашку и заглянул в объектив снимающей его камеры.

— Наговорились? — спросил он, словно был свидетелем нашего общения. — Тогда я продолжу. В годы моих одиночных исследований я нашел, да, нашел ту самую червоточину. Я был там два раза и во второй раз мне… меня…

Старик замолчал, и по морщинистым щекам его побежали слезы. Он не скрывал их. Он улыбался.

— Это был самый чудесный момент, друзья мои. Меня допустили… Я воочию увидел гхолов и тот мир, то измерение, в которое они переместились. Друзья! Оно удивительно и прекрасно! Там невозможно… Там тебя все время пронизывает свет. Любовь ко всему, и ты сам часть этой любви… Там мне предложили бессмертие. Мне сказали, что это очень просто. Но я бы не смог, я бы не смог вернуться.

Эрстед мотнул головой и дрожащей ладонью отер щеку.

— Я выбрал всех вас, — сказал он. — Вы все — мой свет, хотя он иногда и казался мне тьмой. Поэтому я хочу попросить вас… Напоследок. Это моя последняя воля. Джозеф, Эмма, Даная, Лэнсин, Киэр, Пи Эл Грим… Хокусай… Во время своей одиссеи я записывал все свои догадки, размышления и маршруты поисков на «вечный» мемотрекер. Я забыл его. Он лежит где-то на одной из планет.

Он должен быть уничтожен.

— Чего? — спросил я.

И будто бы для меня Эрстед повторил:

— Да, друзья, должен быть уничтожен. Человечеству еще рано следовать за гхолами. Ему стоит выждать хотя бы десяток тысяч лет. Оно… — он вздохнул. — Мы еще не готовы. Пожалуйста, я вас прошу. Прощайте.

Экран погас. С минуту я смотрел на серую поверхность стены, потом повернул голову к андроиду.

— Уничтожен?

— Эмиль высказался однозначно, — сказал Грим. — Ах, да, было еще одно дополнение. Оно не касалось всех остальных.

Стена осветилась. Включив камеру, Эрстед чуть подвинулся ближе. Как я понял, эта запись чуть ли не впритык следовала за первой.

— Пи Эл, — произнес Эрстед, — найди, пожалуйста, Хокусая Маркова. Он поможет тебе в поисках. Да, «Украшение неба» находится теперь в твоем единоличном владении. Прощай, пилигрим.

Изображение погасло.

— Вот почему я здесь, — сказал андроид.

Я обнаружил, что мну бутылку настойки в пальцах. Выпить? Не выпить? Надо бы почтить память Эмиля Э…

— Эй!

Я вскрикнул, когда Грим вырвал бутылку у меня из руки.

— Вам не стоит пить сейчас, Хокусай, — сказал он.

— Почему? — с вызовом спросил я.

— Скоро здесь будут те, с кем вы предпочли бы не встречаться. Думаю, сейчас они отсеяли почти все ложные маркеры, что я оставил.

Я фыркнул.

— Откуда бы братьям Шивари…

— Это не братья Шивари.

— А кто?

Грим сунул мне в руки мой рюкзак.

— Это те, кому нужен мемотрекер Эрстеда. Другие люди. Нам надо идти.

— Постой. Дай одеться. Не голым же…

— Я жду вас, Хокусай, — сказал андроид и вышел из бокса на площадку.

Я принялся собираться. Выпитая настойка сидела горечью в горле. Так, штаны, мятая рубашка с коротким рукавом, куртка. «Фрекер» — в подмышечный карман. Другие люди! — звенело в моей голове, пока я, свесившись с кровати, искал под ней ботинки. Другие люди. Не Шивари. Но если сообщение Эрстеда было передано только своим, то, по мнению Пи Эл Грима, эти «свои» представляют нешуточную опасность. Только причем тут я?

Этот вопрос ввел меня в такой ступор, что я застыл с извлеченным ботинком. Интересно, интересно. Ах, да!

— Хокусай, — заглянул в бокс андроид.

— Почти готов, — я выхватил второй ботинок из горы пустых бутылок.

— Поторопитесь.

— Грим, эти люди ищут меня, потому что я был с Эрстедом? — спросил я.

— Это очевидно, — ответил Грим. — Вы знаете, где он бывал и где мог оставить мемотрекер.

Я поднялся.

— Может, мне будет лучше с ними?

Грим склонил голову. Его пустое, едва намеченное лицо тем не менее показалось мне задумчивым.

— Вас убьют, Хокусай.

— Почему это меня должны убить? — возмутился я. — Я просто кладезь информации.

— Именно поэтому.

— Я смотрю, вы любите парадоксы, — хмуро сказал я, цепляя рюкзак-трансформер на плечо. — Куда идти?

— За мной.

Грим вышел на площадку. Я направился за ним, бросив прощальный взгляд на внутренности бокса. Да, не в идеальном порядке я оставлял место, в котором прожил почти полтора стандартных месяца. Коричневые емкости от настойки, похожие на снарядные гильзы от реактивной «Спаты», густо лежали на полу. Словно я отстреливался до последнего боеприпаса. Что ж, похоже, залоговых токенов мне не видать, как своих ушей.

— Грим!

— Да, Хокусай.

Робот повернул не к лифтам, а на обратную сторону комплекса.

— Зови меня пока Игино Ллама, — попросил я.

— Принято. О чем вы хотели спросить?

Мы прошли короткий торцевой отрезок из двух составленных друг к другу боксов. Ветер гудел в кронштейнах и антеннах. Место казалось безлюдным. Ах, да! — вспомнил я. Большая часть населения Абборы отправилась встречать первый утренний челнок.

— Куда мы идем?

— Это оптимальный путь бегства, — пояснил мне Грим.

— В порт?

— Да.

Я остановился. То ли ветер, то ли выпитая настойка покачивали меня.

— Мне нельзя в порт, — сказал я. — Меня выловят братья Шивари.

Андроид повернул голову на сто восемьдесят градусов.

— Не стоит волноваться, Игино. Мы пройдем как экипаж через специальный джет.

— У тебя что, есть корабль?

— Вы плохо слушали Эмиля, — сказал Грим. — «Украшение неба» находится теперь в моем единоличном владении.

— Так он здесь? Славный кораблик.

Мы прошли метров триста. Желтели овальными дверями боксы. За сетчатым ограждением росла громада соседнего комплекса. Внизу горели гирлянды фонарей. По лестнице мы спустились на ярус ниже, и уже здесь Грим вызвал лифт.

— Я немного просчитался, — сказал он.

— В смысле? — спросил я.

— Вас, кажется, обнаружили быстрее.

— Где? — я закрутил головой.

— Еще далеко. В полукилометре от Абборы. Два «спринтера».

Мне показалось, будто к моим пятками поднесли горелку. Бежать! Бежать! Куда бежать? Платформа лифта не торопилась на вызов. Я принялся ходить у ограничительных барьерчиков.

— А они точно меня убьют? — спросил я.

— Это оптимально. Сначала считают вашу память на носитель, тот же мемотрекер, а потом убьют. Никто не захочет давать конкурентам преимущество.

— А есть еще и конкуренты?

— Да.

Лифт наконец с легким шелестом опустился перед нами.

— Быстрее! Быстрее! — сказал я Гриму, который вдруг застыл, приподняв конечность.

— Да, — произнес он, — да.

Но не сдвинулся с места.

— Грим! — крикнул я.

Мне казалось, я слышу, как внизу под тяжелыми ботинками звенит настил одной из лифтовых платформ.

— Простите, Игино, — сказал, ожив, андроид. — Мне было необходимо время, чтобы сделать некоторые расчеты. Я, к сожалению, достаточно старый робот, хоть и модернизированный, и когда вычислительный массив исключительно большой…

— Я понял!

Я чуть ли не втянул Грима на платформу. Поехали мы, правда, не вниз, а вверх.

— Я оплатил гравискарт, — пояснил андроид. — Сбивать нас не будут. Могут попытаться перехватить в воздухе, но «спринтеры» маломаневренны, и до порта мы доберемся с вероятностью в семьдесят четыре процента.

Ярусы комплекса мелькали, как слои пород в геологическом разрезе. Они становились все светлее, то желтели, то голубели, по металлопластиковым стенам заплясали рыжие блики. Я пытался высмотреть преследователей внизу, но ни черта не видел. Наверное, они все же поднимались сейчас с противоположной стороны. Интересно, учли ли они Грима в качестве моего спасителя?

Похожий на прозрачную каплю на подставке гравискарт имелся на крыше в единственном числе. Несколько хэвбайков стояли под магнитными замками, как четырехлапые, припавшие к земле пауки.

— Садись, — поторопил меня Грим.

От его прикосновения створки гравискарта раскрылись, кресла развернулись к пассажирам. Я бросил рюкзак внутрь салона.

— И кто наши охотники? — спросил я, усевшись.

Кресло тут же встало лицевой стороной к лобовому обтекателю.

— Я полагаю, это «Габор и Габор», — сказал с соседнего сиденья Грим.

— О, — сказал я, сглотнул и заткнулся.

Гравискарт сложил створки и взмыл вверх. Небо распахнулось, и прозрачный обтекатель тут же расчертили линии трасс на Чаркан и Усон, полосы разноуровневых эшелонов движения и цифры поддерживаемых скоростных режимов. Будто мошкара налипли точки идущих грузовых транспортов.

Я ожидал, что мы поднимемся и вольемся в поток, но гравискарт под управлением андроида нырнул вниз, в одно из рукотворных извилистых ущелий Абборы. Стало ощутимо темнее. Ячейки боксов, узор из ограничительных сеток и знаков, всплески фонарного света так и замелькали перед моими глазами.

— Так мы менее заметны, — пояснил Грим.

Я промолчал. Я думал, не выскочить ли из гравискарта сейчас, потому что прыжок в землю на скорости ста метров в секунду сулил более гуманную смерть, чем руки и инструменты тех парней, что по словам Грима, торопились со мной встретиться. У меня засосало под ложечкой. «Габор и Габор»!

По сравнению с ним братья Шивари были… У меня даже не было сравнения. Они были… ну, как местная мошкара по сравнению со всем Хаараном. Официально «Габор и Габор» именовались так: «Корпорация стратегических инициатив и решений «Габор и Габор». Девятнадцать процентов рынка вооружений, двадцать семь процентов рынка военных и транспортных кораблей, от кригов и малых типстеров до суперкарго.

Я для «Габор и Габор» сам был как… как пылинка, как ничто.

Им-то, господи, зачем червоточина, найденная Эрстедом? — подумалось мне. Бессмертие, кажется, одностороннее.

— Грим!

Под нами сверкнули металлопластиковые мостки, переброшенные от площадки к площадке, в стороне несколько зеленых капелек местных аэротакси поднялись к транспортному потоку в Чаркан.

— Я слушаю, Игино.

Андроид в кресле стал словно бы толще, сливаясь с креслом.

— А зачем «Габору и Габору» мемотрекер?

— Я могу только высказать предположение.

Гравискарт рыскнул, уходя от выступа с надстройками одного из комплексов. Зеленые поля мозаикой пронеслись слева. За полями блестящими прямоугольниками принялись выскакивать многочисленные ангары порта. Марево силовых покрытий слегка искажало пропорции зданий.

— Высказывай, — сказал я.

— За нами погоня.

Я не сразу сообразил, что эти слова относятся к нашему текущему положению, а не к «Габору и Габору».

— Где? — я завертел головой, высматривая преследователей в заднюю проекцию.

— Выше, — сказал Грим.

Я поднял глаза. Один из «спринтеров» парил над нами метрах в двухстах, то есть, чуть выше последних ярусов Абборы.

— У них есть оружие? — спросил я.

— Если только ручное.

Грим бросил гравискарт через террасу, поднялся метров на двадцать и снова спустился вниз. Комплексы Абборы пестрыми лентами сдвинулись вправо. Серебристо-черное днище «спринтера», как приклеенное, поплыло за нами. Меня обеспокоило наличие второго катера, который мог зайти нам в лоб, и я принялся высматривать его впереди.

— Второй ушел, — сказал Грим.

— Что?

— Ушел. Второй «спринтер» ушел.

— Куда?

— Могу предположить, что в порт.

Я захохотал.

— Понятно, нас попытаются захватить в порту!

— Не совсем, — сказал Грим.

Гравискарт заложил вираж, и второй порт Хаарана распахнулся перед нами, вынырнув из-за ажурного, полуразрушенного виадука — многокилометровая подъездная зона, разбитая на пассажирские, багажные, грузовые сектора, терминальный купол, навигационная башня, тонкие шпили ретрансляторов и скругленные, бочкообразные силуэты туристических челноков на заднем плане. Все серебристое, серое, сиреневое, белое. Все в оплетке силовых линий. И Хааранская звезда Хила заливает пейзаж пронзительным белым светом. Красота.

«Спринтер» вдруг отстал.

— Куда это он? — заволновался я.

— Он только сопроводил нас, — сказал Грим.

На лобовой обтекатель спроецировалась дорожка, указывающая, куда мы можем подъехать. Путь лежал мимо основного терминала к дальним джетам. Вокруг неожиданно разом стало не продохнуть от граеров, катеров, аэротакси, грузовых платформ и гравискартов. По бокам, снизу и сверху потекли транспортные потоки, разбиваясь на ручьи, рассеиваясь ближе к секторам.

— Эй! — крикнул я. — Зачем нам в порт?

— Я уже договорился, — сказал Грим.

— Сдал меня?

Мой «фрекер» уткнулся роботу в бок. Стрелять я, конечно, не собирался, но подумал, что разрядник сработает как средство устрашения. Умный человек разрядник бы даже не вытащил, сообразив, что Грим давно уже все просчитал и взвесил. К тому же, или ты доверяешь че… андроиду, или нет. Глупый человек попытался бы жахнуть плазмой в гравискарте и, пожалуй, заслужил бы перелом пальцев, а то и лучевой и локтевой костей предплечья.

Я же всегда обретался где-то посередине. Не слишком умный, не слишком глупый. Соображающий чуть медленнее, чем надо, но и не пассажир последнего челнока, это точно. Наверное, я был не слишком удачлив, только и записным неудачником я бы себя называть не стал. Разве что последний случай с братьями Шивари меня несколько выбил из колеи.

Хотя, если поразмыслить, я жив, а братья Шивари, похоже, не получат мою тушку ни для органов, ни для развлечения. Такой вот расклад.

Но подождем, подождем…

— Вы — странный человек, Хокусай, — сказал Грим.

— Я знаю, — сказал я.

— Непоследовательный.

— Да.

— Импульсивный.

— Я понял.

— Я мог бы сломать вам руку.

— Поэтому я и не стрелял, — сказал я, убирая «фрекер» обратно под мышку.

Грим замолчал. Гравискарт перестроился. Обозначенные световой разметкой сектора уплыли в сторону. Терминальный купол повернулся зеркальной гранью. Плетение надстроек на куполе было похоже на кружево. Туши челноков словно приблизились, мерцая сквозь силовые экраны. Впереди и левее зазолотились специализированные джет-зоны.

— Вы не правы, — произнес вдруг андроид, повернув голову. — Если бы я сломал вам руку, вы не смогли бы выстрелить. Поэтому ваше утверждение некорректно. Вы не владели ситуацией, чтобы распоряжаться ей по своему усмотрению.

— Заткнись, а? — попросил я.

— Я считывал ваши психофизические параметры и микросокращения мышц. Я не дал бы вам нажать спусковую скобу, Хокусай, — заявил Грим.

Я отклонился в кресле, решив не обращать внимания на то, что робот вновь решил использовать мое настоящее имя.

— Все всё поняли, умник.

— Я позволил вам достать разрядник…

— Грим! — прикрикнул я.

— Да, Хокусай.

— Так почему от нас отстали?

В голосе андроида послышалась грусть.

— Потому что мы полетим туда, где нас и так ждут.

— Ждет «Габор и Габор»?

— И все остальные.

Я ни черта не понял, но решил промолчать. Гравискарт снизился к земле. Арка джета надвинулась, поглотила нас. Шелестящая, слепящая полоса досмотрового сканера прокатилась по транспорту. Полыхнуло зеленым. Через несколько секунд нас выпихнуло из арки к свободному месту у широкой платформы.

— «Украшение неба» — там, — показал пальцем в марево Грим.

Я честно попытался рассмотреть корабль между тушами челноков, запакованных в силовые барьеры.

На платформе царила обычная деловая суета. Люди и андроиды толпились у декларационных стоек. Многочисленные портовые кары посверкивали блистерами. Что-то грузили, что-то выгружали. Прямо на асфальте лежала гора цветного тряпья.

Охранные роботы серыми шарами на суставчатых лапах стыли между стойками. Мой «фрекер», думаю, они «срисовали» еще у арки джета. Запрета на ношение зарегистрированного ручного оружия в порту не было, но я все равно представлял потенциальную опасность, поэтому, когда створки гравискарта с жужжанием разошлись, и мы выбрались наружу, каждый робот, у которого я оказывался поблизости, совершенно по-дружески начинал помигивать мне красным огоньком целеуказателя.

— Вам надо подкрепиться, Хокусай? — спросил Грим.

— Это обязательно?

Андроид зашагал к белому зданию, украшенному голограммой предполетного кафе. Булочки, сосиски и коктейли в бокалах двигались на голограмме в зажигательном танце.

— С нами хотят встретиться, — сказал Грим на ходу.

Я подумал о братьях Шивари, и, не смотря на Хилу, по-летнему заливающую все вокруг, мне стало что-то холодновато.

Внутри было темно и прохладно. Крутились вентиляторы. По сторонам от центрального прохода располагались открытые индивидуальные кабинки с диванчиками, загибающимися вокруг овальных столиков. За имитацией деревянной стойки высился андроид.

Большинство кабинок были заняты. Пилоты, ремонтники, грузчики, пассажиры. Автоподносы с заказами и счетами облетали посетителей, свободные автоподносы выглядывали из щелей под крышей, как тараканы, только и выжидающие момента проскочить.

— Сюда, Хокусай.

Грим сел на диванчик в кабинке, уже занятой одним из клиентов. Мужчина в хорошем костюме и зеркальных очках, едва заметно кивнув, продолжил неторопливо дожевывать политую соусом котлету. Но когда я, помедлив, опустился рядом с Гримом, он отодвинул тарелку и тщательно вытер пальцы салфеткой. Ничего примечательного, кроме квадратной челюсти, в мужчине не было. Я, пожалуй, даже не смог бы сказать, сколько ему было лет. С нынешней косметической хирургией в любом салоне из вас вылепят двадцатилетний огурчик. Мужчина даже не представился, а лишь выложил на столик тонкую, размером с ладонь коробочку. В центре ее находился проектор. В боковых лепестках коробочки, которые открылись, золотились пластинки одноразовых нейроконнекторов. Как я понял, нам с Гримом предлагалось поучаствовать в закрытом сеансе голосвязи. С такими нейроконнекторами зашифрованное соединение невозможно прослушать кому-то еще. Даже если бы вокруг нас толпился десяток людей и андроидов, в проекторе они увидели бы лишь серую рябь помех.

Я достал пластинку и прилепил ее к виску. Кожу кольнуло, когда протокол соответствия произвел опознание ДНК. Грим свою пластинку прилепил на лоб и стал выглядеть как один из последователей какой-нибудь космосекты. Имелась ли в нейроконнекторах процедура опознания андроидов, я не знал.

Проектор рассыпал над столом серебристые воксели.

Мужчина подвинул к себе свою тарелку и продолжил есть, всем видом показывая, что больше его ничего не касается.

— Здравствуйте, дорогие мои! — услышал вдруг я внутри своей головы.

Из вокселей сложилось женское лицо, слишком молодое, чтобы быть им таким в действительности. Прищур зеленых глаз выдавал возраст. Что-то в них было уже — многоопытное, пережитое.

— Здравствуйте, — мысленно произнес я.

Лицо улыбнулось.

— Значит, ты — Хокусай Марков?

Я кивнул.

— Ты выглядишь несколько иначе, — сказала женщина.

У нее был глубокий, грудной голос. Тоже, возможно, синтезированный. Сейчас куда ни плюнь — ничего своего.

— Я слегка себя поправил, — сказал я.

— Я вижу. Раньше было лучше.

Женщина замолчала, оценивающе глядя на меня.

— А вы кто? — спросил я.

Ответом мне был смех.

— Дорогой мой, — сказала женщина, и улыбка ее застыла, — твоя непосредственность очень похожа на непосредственность Эмиля. С одной стороны, это забавно, с другой стороны, она была тем качеством из многих и многих качеств, что я не переносила на дух. Во всем должен быть такт, мой мальчик.

— Это Эмма Даб Фьюзике, — присоединяясь к беседе, сказал Грим.

Женщина качнула головой.

— Рада тебя слышать, Пи Эл. Ты, похоже, стал владельцем «Украшения неба»?

— Да, Эмма, — сказал Грим.

— Значит, я могу надеяться, что ты перестанешь бегать от меня и вместе с господином Марковым посетишь Усадьбу?

— Да, Эмма.

— В конце концов, присутствие на церемонии позволит нам познакомиться очно и выработать какое-то соглашение.

— А что за церемония? — спросил я.

Взгляд женщины стал очень неприятным.

— Похороны, мой мальчик.

Я чуть не спросил: «Кого?». Но вовремя захлопнул рот. То, что Эмиль Эрстед умер, почему-то совсем не отложилось у меня в голове. Я только что видел его обращение. Он был жив. Какого черта его уже хоронят? Нет, нет, я все еще не верил в его смерть. Глупо. Не мог он умереть. Не мог.

— Я выкупила твой долг перед Шиваригаримаро, — сказал Эмма Даб Фьюзике, ткнув в меня воксельным пальцем.

— Что? У меня нет долгов, — сказал я.

— Пятьсот тысяч токенов.

— Это не долг.

— Ты не выполнил свою работу, мой мальчик. Ты обещал им кое-что провезти, но скинул груз «налево». Так, кажется, говорится?

— Я ничего с этого не поимел, — сказал я хмуро.

— Хочешь, скажу, почему? Тебя тоже «кинули», мой мальчик! Или ты имеешь что-то мне возразить?

Я промолчал.

— То-то же, — сказала Эмма Даб Фьюзике. — И так как твой долг перешел ко мне, то ты, мой дорогой, должен будешь отработать его сполна.

— Это как же?

— Найдешь мне мемотрекер Эмиля. Впрочем, мы это еще обговорим. И, кстати, не подведи Пи Эла. Он за тебя поручился. Он очень жалостливый андроид. Готов сострадать любой букашке, вроде тебя.

— Я исходил из соображений целесообразности, — сказал Грим.

— Я верю, верю, — сказала Эмма Даб Фьюзике, насмешливым тоном придавая словам совершенно противоположный смысл.

— Мы будем, — сказал Грим.

— Жду. Прощание с Эмилем состоятся через семь дней.

Проектор погасил воксели. Я уже взялся отдирать нейроконнектор, как изображение Эммы Даб Фьюзике проявилось вновь.

— Хочу кое-что добавить, — сказала она. — В порядке душевного расположения и чистоты намерений. Хокусай, мальчик мой, братья Шиваригаримаро были очень расстроены твоим поступком. Ты должен это понять. И хотя я и выкупила твой долг, они успели нанять за пятьдесят тысяч токенов одного из «Неутомимых». К сожалению, отменить заказ нет никакой возможности.

Горло мое пересохло.

— И что теперь? — прохрипел я.

— Почаще оглядывайся, мой дорогой, — улыбнулась Эмма. — Эти «Неутомимые», прости, больные люди. Не могут успокоиться, пока не исполнят заказ. Ничто на них не действует. Так что вот тебе еще одна причина побыстрее оказаться в Усадьбе.

Проектор снова погас.

Я с беспокойством оглянулся. Все без исключения люди и андроиды, сидящие в кабинках, в один момент показались мне подозрительными. А робот за стойкой, вполне возможно, убил настоящего бармена.

— Вряд ли убийца мог пройти через джет, — попытался успокоить меня Грим.

— Он же убийца, — сказал я. — У него наверняка есть план на этот счет.

— Тогда нам лучше побыстрее убраться с Хаарана, — сказал Грим.

Наш сосед в зеркальных очках собрал пальцем соус с опустевшей тарелки, поводил им во рту и вздохнул, словно жалея о том, что блюдо так скоро кончилось. Проектор исчез в кармане его костюма.

— Ну, что? Я готов, — сказал мужчина, поднимаясь.

— В смысле? — спросил я, щупая «фрекер» под мышкой.

Мужчина улыбнулся.

— Я лечу с вами, — сообщил он. — Эмма не любит ничего пускать на самотек.

— Ничего другого я и не ожидал, — сказал Грим.

Мы вышли на свет Хилы. Я пропустил нашего внезапного спутника перед собой. Не люблю незнакомцев за спиной. Тот понятливо усмехнулся.

Прелесть владения собственным кораблем заключается в том, что вам не приходится, как пассажиру, ждать долгих подготовительных процедур к старту в залах порта, вы можете делать это в креслах экипажа.

Мы быстро оформили вылет у одной из стоек. Пи Эл Грим. Хокусай Марков. Наш сопровождающий зарегистрировался как Бенджамин Флок. Запрещенных грузов нет. Изъятий и штрафов нет. Плата за обслуживание внесена.

Портовый кар по окрашенной голографической дорожке вырулил за силовые ограждения и поплыл краем стартового поля. Две минуты — и громадная, серебристая дура челнока заслонила половину неба. На челнок шла посадка. Кабинки с пассажирами, поднимаясь, пропадали в объемистом чреве и возвращались вниз пустыми. Линия терминалов и запитки на уровне человеческого роста походила на прерывистый разрез. Там суетились роботы, вспыхивали индикаторы, втыкались шланги и узлы тестировочных систем. Казалось, работает команда реаниматоров подыхающего животного.

Мы обогнули челнок по широкой дуге. На сегментах гигантских отражателей горели тысячи маленьких звезд. Дальше мы покатили мимо челноков поменьше, мимо полуразобранного типстера, окруженного деталями обшивки, приземистый суперкарго в темно-синих тонах «Экспресс-доставки» какое-то время фоном выступал слева.

Кар словно проводил экскурсию по стартовому полю — посмотрите, сколько и чего только не валится к нам на Хааран.

«Украшение неба» я едва узнал. Рубку кораблю приподняли, корпус слегка расширили, к двум маршевым двигателям добавили еще один. На носу появился торпедный отсек. Трюм словно распух. Зато башенки автоматических пушек, похожие на игривые рожки, остались нетронутыми. Хоть что-то знакомое.

Отражатели еще не зарядили. Толстые кабели в силовой обертке уходили под обшивку корабля. Несколько андроидов сидели на ящиках, ожидая завершения процедуры. Совсем как люди.

Кар остановился. Грим вылез первым. Я дождался, пока наружу выберется Флок, и вслед за ним перекинул ноги на плиту стартового поля. Остро пахло разогретым полипластом. Отражатели потрескивали, разогреваясь.

Андроиды поднялись как по команде.

— Добрый день. Ваш старт ожидается через два часа, — сказал один из них, видимо, назначенный старшим.

— Благодарю, — сказал Грим.

— У вас есть контейнеры к погрузке?

— Нет.

— Тогда желаем вам приятного полета, — наклонил угловатую голову андроид. — Хааран надеется, что вы хорошо провели здесь свое время.

Флок прошел мимо с усмешкой. Я кивнул. Мне попадались разные андроиды, но люди неизменно проигрывали им в вежливости.

Повинуясь Гриму, «Украшение неба» мигнуло опознавательными огнями, из-под темного брюха к земле скользнула посадочная платформа. В тени корабля стало видно, что по краям платформы легли желтые, предупреждающие пятна света.

— Ну что, летим? — спросил меня Пи Эл.

— У меня есть выбор? — отозвался я, глядя на расходящиеся в стороны створки. — Я в долгах, за мной послали какого-то «Неумолимого»…

— «Неутомимого», — поправил Грим.

— Тем более. Эмиль умер… — я протянул руку. — Дай мне глотнуть настойки. Если ты, конечно, добрый андроид.

Грим повернул ко мне свою круглоглазую голову.

— Мое расположение к вам, Хокусай, не распространяется так далеко.

Флок захохотал.

— За что люблю вашего брата, так это за прямоту.

Он хлопнул андроида по плечу и шагнул на платформу. Постояв и не выдумав ничего, что бы ответить, я забрался следом. То ли от сияния Хилы, то ли от того, что я оказался выдернут из привычного пьяного времяпровождения в Абборе, меня замутило. Еще эта Эмма Даб Фьюзике… Хватка у нее, похоже, как у коллапсара. Ни один токен не вырвется из пальцев. Что прилипло, то пропало. «Я выкупила твой долг». Какая забота! Был ли он, вот вопрос.

Нет, эта Фьюзике мне не нравилась. Если уж Эрстед старался держаться от нее подальше со дня свадьбы…

Закрыв глаза, я прислонился к стенке. Судя по вибрации, отдающей в лопатки, платформа поехала вверх. В голове моей клубился туман.

— Вам плохо, Хокусай? — услышал я Грима.

— Нет, мне исключительно хорошо.

— Вы говорите неправду.

— Привыкай, Пи Эл. Люди на девяносто процентов состоят из лжи. И только на семьдесят — из воды.

— Я знаю людей.

Платформа остановилась. Оттерев плечом навязанного нам сопровождающего («Не могли бы вы пойти в задницу?»), я первым вывалился на плохо освещенную грузовую палубу. Кажется, Флок наградил меня пинком, но я не обратил на это внимания. Сейчас меня волновала возможность занять свою каюту. Ту, которую когда-то предложил мне Эрстед. По левой стороне мелькнули соты спасательных капсул.

— Хокусай! — окликнул меня Грим.

Я махнул рукой из коридора.

— Я — спать, железяка. Взлетайте без меня.

— У нас есть медотсек, Хокусай. Если у вас интоксикация…

Створка лифта отсекла остаток фразы. Взлетев на жилую палубу, я на автомате добрался до каюты, которую раз двести или триста открывал во сне, и, дождавшись, когда гермолюк уйдет вверх, рухнул в пространство отсека, как в память.

Все. Летим.

Я свернулся на узкой койке усталым эмбрионом.

Глава 2. На «Украшении неба»

Эрстед редко снился мне после того, как однажды объявил о том, что наши пути расходятся, и он больше не нуждается в моих услугах. Обычно я слышал его голос и его шаги, но увидеть Эмиля вживую у меня никак не получалось. Разве что со спины и мельком. Видимо, сказывалась обида. Зато я часто бродил по «Украшению неба», по его палубам. Это всегда происходило в глубоком космосе, Эрстед сидел где-то в рубке, наверху, мы шли от одной безымянной планетной системы с длинным каталожным номером к другой, и по смотровым экранам плыли муаровые разводы искажений. Мы то ли готовились к прыжку, то ли только-только вышли из него. От работы отражателей едва уловимая вибрация периодически прокатывалась по кораблю, и, прикладывая ладонь к переборке, можно было додуматься до того, что «Украшение неба» натужно, с перерывами, дышит.

Четыре палубы. Трюм, или грузовая. Технологическая, совмещенная с оружейной. Жилая, пассажирская, с медицинским отсеком и кают-компанией. И совсем крохотная верхняя, где находилась командная рубка с капитанской каютой.

По современным меркам «Украшение неба» было очень скромным по размерам и характеристикам кораблем. Гибрид исследовательского коута и малого грузового карго. Трюм на пять тысяч тонн. Оптимальная скорость в ноль-три световых. Не соперник ни пламмерам, ни кригам, ни яхтерам, ни многотонным рудовозам. Что-то нелепое, недоразвитое, опушенное лепестками отражателей. Подарок невесты жениху.

Но влюблял в себя с первого раза.

Видимо, поэтому во сне мои прогулки были исполнены грусти и сожаления. Я прощался с кораблем и все никак не мог проститься. Переходил с палубы на палубу, оглаживал панели, касался мониторов, проверял крепления непонятных грузов, заглядывал в узкие технические каналы и водил пальцами по выпуклостям облицовки энерготрасс.

Пока, мои родные, пока.

Но в этот раз все было по-другому.

Смерть Эмиля повлияла на сон. Тревожными всплесками аварийного освещения вспыхивали палубы. Корпус «Украшения неба» содрогался, словно его силовые экраны раз за разом принимали на себя залпы неприятельских кораблей. Вразнобой моргали датчики, и маленькие робомехи, будто крысы, прыскали из-под моих ног.

Я бежал.

Мне нужно было на верхнюю палубу, хотя сердце подсказывало, что она разбита, размолочена в космическую пыль прямым попаданием. Эрстед мертв! В груди моей косматым зверем ворочалось ощущение жуткой, непоправимой беды. Ну же, ну же! Вызванный лифт нарочито медленно сдвигал створку, внутри моргал все тот же тревожный свет.

Вверх! Сенсор продавился под пальцем.

Лифт скрежетнул и на мгновение окунул меня в темноту. Я чувствовал, как судороги прокатываются по кораблю, заставляя выгибаться стенки лифтовой камеры. Техническая палуба, уходя вниз, плеснула огнем. Что-то воткнулось в переборку с глухим звуком, будто злой гарраганский шмель.

На жилой палубе лифт застрял. Створки перекосились.

Каким-то образом я выбрался в коридор. Во сне многое остается за кадром, не объясняется и не имеет никакого желания объясняться, такова уж его природа. Поэтому словосочетание «каким-то образом» мне кажется исключительно уместным. А в следующий момент я оказался в свой каюте.

В ней было тихо и светло. Все признаки надвигающейся катастрофы перестали существовать. Ни дрожи. Ни звука. Я обнаружил себя на койке, а в метре от меня на раскладном противоперегрузочном кресле у узкого столика как ни в чем не бывало расположился Эрстед. Живой. Голова его была отвернута к стене, и я видел лишь ухо, небрежно прикрытое седыми волосами, и морщинистую щеку.

— Ты подвел меня, Хокусай, — сказал он, словно это было продолжение того, давнего разговора перед расставанием.

— Я знаю, — сказал я.

— Зачем? — спросил он.

— Мне предложили хорошие деньги. Очень-очень большие. Можно было купить маленькую планету.

— И куда ты их дел?

Я упер взгляд в потолок.

— Проиграл в казино Вань-ши и Марготты. Лучшее казино галактики. Сто тысяч игровых автоматов. Игроки с двухсот планет. Номера люкс. Миллионные джекпоты.

Эрстед вздохнул.

— Стоило того?

Он так и сидел отвернувшись, словно нашел в стене интересную трещинку.

— Думаю, нет, — сказал я. — Просто…

Слова были лишними. Можно кричать, можно стонать. Я виноват, Эмиль! Я виноват, виноват, виноват. Но ничего уже было не вернуть.

— Знаешь, — сказал Эрстед, — ты был мне как сын.

На крохотное мгновение его взгляд нашел меня, и я поразился гримасе боли, которая стиснула его лицо.

— Сын.

— Я… я сожалею, Эмиль, — произнес я сквозь ком в горле.

Эрстед кивнул. Мне снова стала видна лишь его щека. Седая щетина тонула в морщинах, торчала из них короткими иглами.

— Мы славно попутешествовали, Хокусай. Я помню каждый день.

— Я тоже, — сказал я.

— Надеюсь, что хоть чему-то смог научить тебя.

— Последние полтора месяца я пил.

— Жаль.

Эрстед потер лицо ладонями. Его летный комбинезон, который на корабле он носил, не снимая (и у меня было подозрение, что он и душ принимал в нем), заиграл в складках мягкими переливами.

— Так или иначе, я надеюсь на тебя.

— На меня? — удивился я.

— А на кого еще?

— Вроде бы Эмма…

Эрстед качнулся.

— Что ты знаешь об Эмме? Ты ничего не знаешь об Эмме, Хокусай. Ты веришь, что я сбежал от нее?

— Да, — кивнул я.

Старик усмехнулся.

— Смотри-ка, все верят, — сказал он. — Вот что значит грамотно проведенная информационная компания. Пятьдесят лет назад ее хватка была также крепка, что и сейчас. Ты думаешь, я мог сбежать от нее? Нет, Хокусай, весь секрет в том, что она вышвырнула меня, как только я стал ей не нужен. Я женился и тут же стал свободен. Произошла трансмутация брака, если можно так выразиться.

— Вы были богаты?

Эрстед фыркнул.

— Если бы я был богат! В том-то и дело, Хокусай, что я был беден. За душой у меня было пять токенов и пай земли, которая годилась только для того, чтобы растить на ней дешевый кенмутский рис. Эмма всегда знала, сколько стоит тот или иной человек, и купила меня «Украшением неба». Сказала: «Это будет твой корабль, только улетай и никогда больше не возвращайся». Конечно, я подписал отказ от доли в общем семейном имуществе. И, знаешь, совершенно об этом не жалею.

— Но почему…

— Почему она сделала это? — угадал Эрстед.

Я кивнул.

— Кажется, это было одним из непреложных условий вступления в дело отца, — сказал Эмиль. — Найди идиота и женись на нем. Возможно, ее отец так и сказал Эмме. И добавил: А после — делай, что хочешь.

— Наверное, проще было бы убить тебя.

— Возможно, тогда она была еще слишком мягкосердечна. В той, конечно, степени, что можно к ней применить. Сейчас она шлепнула бы меня сразу после обмена кольцами. А пятьдесят лет назад дала мне несколько дней жизни. Я по всем показателям не годился быть объектом шантажа и не претендовал на ее состояние, но все равно оставался потенциальным инструментом давления на Эмму и ее дела. Да, убить меня было проще. Я понимаю, какой узор складывался в ее голове.

Эрстед улыбнулся.

— После того, как я стартовал с Усадьбы, — продолжил он, — два крига отправились за мной. Эмма поставила на «Украшение неба» «маячок», и убийцы с кригов всегда знали, где меня искать. Тем более, что прыгнуть с маломощными отражателями я мог лишь на световой месяц, не дальше. Скакал, как блоха. А на кригах, видимо, дожидались места потише, побезлюдней.

Он замолчал.

— И что? — спросил я.

Эрстед кольнул меня взглядом.

— Мне повезло, — сказал он. — Карим Хамир выловил меня раньше.

— Кто?

— Ты не знаешь Карима Хамира? — удивился Эмиль, качнув головой. — Знаменитый был пират. В треугольнике Сахан — Туна — Бертильон наводил страх и ужас. Двенадцать обжитых планет, интенсивная торговля, выверенные, безопасные трассы — и он.

Я нахмурился.

— Ты уже рассказывал мне это!

Эрстед кивнул.

— Разумеется. И расскажу еще не раз, с подробностями и новыми эпизодами. Это свойство памяти, Хокусай, которой нравится расцвечивать события, к которым мы постоянно возвращаемся, все новыми и новыми несуществующими деталями. А меня здесь, увы, нет.

Он наконец повернулся ко мне и долго смотрел мне в глаза. Во взгляде его был легкий укор.

— Прощай.

Эрстед начал бледнеть и таять, стенка каюты проступила сквозь комбинезон. Эмиль, видимо, хотел махнуть мне рукой, но в рукаве уже не было кисти.

— Нет! — крикнул я, вскидываясь.

Несколько мгновений в тусклом свете одинокого плафона мне казалось, что Эрстед все еще находится в кресле, пока я не опознал в его фигуре рюкзак-трансформер и куртку, наброшенную на спинку. Сон. Просто сон.

Эрстед умер.

Какое-то время я сидел, спустив ноги и глядя в пол. В горле было сухо. Рука моя пошарила по койке в поисках бутылки. Глотнуть бы и раз, и два, и вырубиться до черного космоса. Почему, интересно, пират Карим Халимар в этот раз стал Каримом Хамиром? Какой из них настоящий? Были ли они вообще? И криг, кажется, в прошлый раз следил всего один. Так скоро нафантазируется целая флотилия. Нет, Эмиль же рассказывал, рассказывал… Только не упоминал о жене. Но почему она здесь, во сне? Я обхватил голову руками, стараясь определиться с истинностью воспоминаний. Хоть сам проси себе мемосканирование.

Может, это настойка так влияет?

Корабль ощутимо подрагивал, выбирая разгон для прыжка. Если маршевых уже три, то скорость, наверное, близка к ноль-семи световой. Возможно, мы уже даже прыгнули.

Морщась, я повел плечами, поднялся и в стенном шкафчике нашел свой старый комбинезон в светло-голубой перелив. Он был уже запитан.

В тесной душевой я принял «сухой» душ и с минуту, сцепив зубы, стоял под тонкими воздушными струями тонус-массажера. Омертвелая кожа серой шелухой сыпалась на дно поддона. В зеркальной створке отражалась красная, ощеренная образина. Так вот увидишь себя — рука сама к «фрекеру» тянется.

Комбинезон сел как влитой. Он обжал меня в поясе и чуть стеснил в плечах, но это было нормально. Я вышел в бортовую сеть и какое-то время изучал изменения, внесенные в «Украшение неба». Обновлений было много. Отражатели модифицировали на прыжки в пять световых. Третий маршевый оказался по мощности сравним с двумя уже имевшимися. Трюм разбили на секции — две боковые и одну центральную. Несколько раз я прогнал пространственный план, отмечая лифты, технические шахты, закольцовки палуб и модули автоматической герметизации. Судя по всему, при модернизации к вопросу спасения людей при схлопывании силовых щитов подошли так, словно с концом силовой установки процент выживания экипажа становился статистической погрешностью. В сущности, оно, конечно, верно, только уж очень обидно, прагматично и совершенно по-машинному. При аварии герметизировались только рубка и жилая зона, причем большими кусками, без дробления на каюты. Добраться до спасательных капсул при этом без скафандров было невозможно. А скафандры у нас где? Правильно, на грузовой палубе, рядом с капсулами.

Я решил, что обязательно перетащу один скафандр к себе в каюту. На всякий случай. Если уж на мемотрекер точат зубы «Габор и Габор», Эмма Даб Фьюзике и космос знает, кто еще, то лучше быть готовым к тому, что «Украшение неба» в любой момент могут превратить в украшенную отражателями могилу. А в скафандре я смогу прожить лишние девяносто шесть часов.

Неплохо, да?

Следующим пунктом я просмотрел наш путь на Усадьбу. Звезда, вокруг которой в составе пяти планет нарезал орбиту и наш пункт назначения, имела обозначение, как Третья-Ковальда, и в просторечии именовалась Паучихой. По одной из версий имя возникло из-за того, что корона Третьей-Ковальда походила на ажурную плазменную сеть. По другой версии изначально Паучихой прозвали Эмму Даб Фьюзике, превратившей целую планету в свою штаб-квартиру, а затем уже так стали именовать и звезду.

Во вторую версию верилось больше. Мне хватило одного сеанса связи, чтобы почувствовать, будто меня уже оплели, впрыснули яд на полмиллиона токенов и готовят к обеду.

От планетной системы Хилы, где мы находились, до Усадьбы было около тридцати световых лет, и автомат «Украшения неба» рассчитал, что нам понадобится восемь прыжков и семьдесят стандартных часов хода на маршевых двигателях. Итого, если считать в двадцатичетырехчасовых сутках, выходило пять дней.

К похоронам мы успевали загодя.

Дальше я проверил тех, кого Эмиль упоминал в видеозавещании. Так или иначе все они принимали участие в его экспедициях. Кого-то я знал, как, например, Лэнсина До Луана, такого же сумасшедшего исследователя и энтузиаста свободного поиска, как Эрстед, о Джозефе Польховском, еще одном компаньоне Эмиля, слышал вполуха, но о Киэре и Данае (что за Даная?) не имел никакого понятия.

После душа и тонус-массажа, в голове моей прояснилось, насколько это возможно, и я смог спокойно поразмышлять.

Итак, Джозеф, Даная, Лэнсин, Киэр, Эмма. Со мной и Пи Эл Гримом — семеро. В какой-то старинной песне пелось о пятнадцати пиратах и одном сундуке мертвеца. В нашем случае, пожалуй, могло бы петься о семи претендентах и одном мемотрекере. И здесь имелась одна загвоздка.

Я почему-то не был уверен в том, что все просто-таки жаждали получить наследство Эмиля и тут же уничтожить его. Получить, чтобы уничтожить? Дурная шутка. Во всяком случае, у меня были большие сомнения в том, что Эмма Даб Фьюзике бросилась, сверкая пятками и зубами, исполнять последнюю волю нелюбимого жениха, которая не сулила б ей ничего, кроме затрат.

Значит, сулила.

Очень интересно. Вообще, не инициатива ли это Паучихи собрать всех в одном месте, прикрываясь похоронами Эмиля? Зачем? Очень просто. Так все, кто могут знать, где находится мемотрекер, оказываются под ее контролем. Ах, нет, тут еще «Габор и Габор» в игре! Кто-то, видимо, успел заключить с ними соглашение и оповестил об этом всех остальных, тем самым, расстроив Эмме всю игру.

Пожалуй, с «Габором и Габором» Эмма Даб Фьюзике ссориться не захочет. По крайней мере, на Усадьбе принудительное сканирование, скорее всего, мне не грозило. Такие крупные фигуры, как Эмма и «Габор и Габор» наверняка захотят заключить «джентльменское» соглашение, придающие поискам мемотрекера вид честного соревнования. Что, впрочем, не исключает того, что оба при каждом удобном случае начнут играть как записные шулера.

По внутренней сети корабля я открыл нейроканал связи с Гримом.

— Привет, Пи Эл, — сказал я мысленно.

— И тебе, Хокусай, — отозвался андроид. — Сейчас еще раннее утро по корабельному времени. Ты выспался?

— Нет, — сказал я. — Мне снился Эрстед.

Грим очень по-человечески вздохнул.

— А мне Эмиль Эрстед не снится. Андроиды моей серии не умеют спать, в лучшем случае, я вижу секундные компиляции из кластеров памяти, перемешанные случайным образом. Это вряд ли можно назвать сном.

— Наверное. У меня вопрос, Грим.

— Я слушаю, Хокусай.

— Что не так с мемотрекером?

— Я думаю, он в порядке, Хокусай. Иначе Эмиль не просил бы его найти и уничтожить.

— Я не в том смысле, — сказал я. — Почему Эмма и «Габор и Габор» хотят его заполучить?

Андроид помолчал.

— Не только они.

— А кто еще? Ну, исключая нас с тобой?

— Дело в том, — сказал Пи Эл, — что все, кому Эрстед разослал завещание, так или иначе сообразили, что без надежного прикрытия они рискуют лишиться не только памяти, но и головы. Поэтому каждый заключил соглашение с какой-то структурой. Лэнсин До Луан предложил свои услуги «Габору и Габору», Польховский заручился поддержкой «Вертиго», Флориган Киэр продал себя Шолтоку, владеющему третьим по величине торговым флотом.

— А эта… Даная?

— Даная Мартиз перешла под защиту Федерации Девяти.

— Ну а ты, Грим? — спросил я, чувствуя горечь в горле. — Ты тоже?

— Да, я в контакте с «Онна-Ма», — ответил андроид. — Это неофициальный контакт с сообществом осознанных машин, и другого выхода у меня не было.

— Значит, один я…

— Вы со мной, Хокусай.

Я фыркнул.

— Почему я вообще был не в курсе? — даже мысленный, голос мой зазвенел от обиды. — Все что-то знают, все, чуть что, имеют понятие, куда бежать, и всем сразу ясно, что делать. Один я, как… как гхольский артефакт. Стою себе гордо… Я, может быть, тоже хотел бы продать себя задорого!

— Уже поздно, Хокусай, — сказал Грим.

— А эта твоя «Онна-Ма»…

— Как предмет обсуждения, Хокусай…

— Я — голый! — воскликнул я. — Я без защиты! Погоди, так что все-таки на мемотрекере? Все хотят узнать координаты найденной Эрстедом червоточины? Все хотят получить пропуск в гхолий рай? Или что?

— Хокусай…

— Нет-нет, это принципиальный вопрос!

— Я как раз пытаюсь ответить.

— Все-все, я слушаю. Просто как-то странно торопиться к гхолам. Ну, они вряд ли посмотрят на твои богатство или влияние. Они же… Ну, гхолы! Моток проволоки, вот! Мне кажется, мы совсем разные с мотком проволоки. Причем, с любым. Это Эмиль о них только с придыханием. А я — вообще… Какие-то ко-арки, ко-санти… Артефакты же жуть одна. Ты же видел их артефакты, Грим! Помнишь Колонну на Уллое? А Сад на Хмере? Это только Садом называется…

— Хокусай!

— Прости.

Я пристыженно замолчал. Грим же, как нарочно, выдержал длинную паузу, в течение которой меня так и подмывало прервать добровольно принятую немоту. Но я с собой справился, а Пи Эл сказал:

— На мемотрекере действительно есть координаты червоточины. Под ее поиски Эмиль отвел целый кластер, где хранил свои соображения и выкладки. Он был убежден, что гхолы оставили подсказки для последующих, «младших» цивилизаций.

— Ха! — все же не удержался я. — Так зачем тогда мемотрекер? Достаточно побывать там, где побывал Эмиль, и изучить то, что изучал он. Любой автомат выявит даже слабые закономерности и свяжет данные в вероятностный поток. Сиди потом, перебирай комбинации. Легче легкого!

Грим послал мне улыбку.

— Как думаете, Хокусай, вам одному пришла в голову такая мысль?

Я несколько растерялся.

— Ну-у… Не всем же, думаю.

— Многим. Только дело в том, что не все артефакты гхолов, по которым Эмиль вычислил червоточину, уцелели. По крайней мере, два разрушены, и три вывезены с места их первоначального нахождения.

Я проглотил ком в горле.

— Я продал только один артефакт.

— Я знаю, Хокусай.

— А к разрушенным вообще не имел отношения.

— Да, вы здесь ни при чем. Но найти червоточину без мемотрекера в обозначенных условиях представляется проблематичным, почти невозможным. Во всяком случае, потребовались бы годы, а то и десятилетия для того, чтобы вычислить только предполагаемые области ее местоположения.

— А автомат «Украшения неба»?

— О, Эмиль озаботился этим в первую очередь. Автомат корабля был перенесен на новое ядро, ячейки резервного копирования и лог-сопровождения исчезли и, скорее всего, уничтожены. Так что теперь предполагаемое место, где может находиться мемотрекер, а с ним и червоточина, обитают лишь в памяти одного из компаньонов Эмиля, одного из нас, Хокусай. По поводу же того, почему все вдруг захотели, как вы выразились, в гхолий рай…

В нейроканале вдруг раздалось шипение.

— Что это? — спросил я.

— Это я задумался, — отозвался Грим. — Простите, Хокусай. Думаю, к гхолам никто не хочет. Но если вы внимательно слушали сообщение Эмиля, то, наверное, заметили, что он сказал, что побывал в червоточине дважды.

— И что? В первый раз его не пустили.

— Понимаете, Хокусай, — вздохнул Пи Эл, — есть информация, что в первый раз он попал на склад. Это как тамбур, шлюз к червоточине. И на этом складе законсервированы все достижения цивилизации гхолов, от самых примитивных до тех, которые человечеству еще несколько тысяч лет будут только сниться.

— А–а! — сказал я.

— Да, Хокусай, берите и пользуйтесь. Если поймете, как.

— Так вот почему…

— Именно.

— Но это откуда? То есть, это же как-то…

— Все просто, Хокусай. Эмиль сам об этом рассказал, когда искал деньги для второй экспедиции к червоточине. Точнее, обмолвился как-то на одном из вечеров, посвященных гхольской культуре. А потом выставил на аукцион один из артефактов, которые раньше никто и никогда не встречал.

— А…

— Артефакт купили «Габор и Габор». По слухам, Эмма через посредника торговалась с ними до последнего, но все же уступила.

— И что никто не догадался проследить за Эмилем уже тогда? — спросил я.

— О, половине тех, кто присутствовал на вечере, это пришло в голову в первую очередь, — сказал Грим.

Я уловил улыбку в его голосе.

— Ну и?

— Как вы понимаете, это не удалось.

— То есть, ни могущественному «Габору и Габору», ни не менее могущественной Эмме, ни кому-либо еще…

— Да, Хокусай. Эмиль исчез, и в течение двух лет никто не мог его найти. Пока он сам не напомнил о себе сообщением, которое я тебе показал. В «Габоре и Габоре» уверены, что у Эмиля имелся еще один артефакт, который обеспечил ему возможность ускользнуть у всех из-под носа. Что-то вроде локального искривителя пространства. Думаю, как только Эмма выяснила, откуда ее муж переслал свои последние слова, сразу десяток кораблей стартовал за его сокровищами. Но вряд ли им повезло.

Грим умолк.

— Эмиль мог уничтожить искривитель? — спросил я.

— Думаю, он это сделал, — сказал андроид. — Думаю, он подчистил все следы.

— Кроме мемотрекера.

— Да, Хокусай.

— Но зачем… — Я нахмурился. — Пи Эл, это же не логично — уничтожить все, что может привести к червоточине, но оставить мемотрекер, да еще и растрезвонить об этом на весь космос в прощальной речи.

— Да, Хокусай.

— Что?

— Я согласен с вами, Хокусай.

— То есть, Эмиль, может быть, нарочно?..

— Мы оба знаем Эмиля, — сказал Грим. — Я склоняюсь к тому, что он хотел, чтобы мы, те, к кому он был неравнодушен, в процессе поиска поняли что-то важное о нем, о себе, о гхолах и сделались лучше.

— И ты? — спросил я.

— И я.

— И Эмма?

Гриму понадобилась пауза.

— Эмму можно поблагодарить за то, что она организовала процедуру прощания, — сказал он. — Насколько я знаю человеческую психологию, для многих людей это до сих пор важно — проститься с близким тебе человеком, посмотреть в мертвое лицо, подержать за руку. Даже если у самой Эммы были, кроме прочего, другие соображения, это ничего не меняет. Кстати, ты можешь подняться в рубку?

— Хорошо, — сказал я, размыкая соединение.

Не знаю, кто как, а я похороны ненавидел. На мой взгляд, именно на похоронах совершается окончательное расставание. А я этого не хочу.

Слаб Грим в человеческой психологии.

Я мог вызвать лифт, но предпочел лишний раз пройтись по помещениям «Украшения неба». Все-таки кораблик был мне домом почти четыре года, и мне казалось, мы должны вновь привыкнуть друг к другу.

Он обновился, я постарел.

Флок занял каюту рядом с моей, и мимо нее я прошел на цыпочках. Даже если наш провожатый не спит, никакого желания вступать с ним в разговор у меня не было.

Медицинский блок почти не изменился, только к одному реанимационному комплекту с роботом-хирургом добавился второй, а в углу появилась дорогущая криокапсула, которая, в некотором роде, могла послужить последним шансом для человека, оказавшегося при смерти. Если модернизацией «Украшения неба» занимался Грим, то даже интересно, для кого она предназначалась? Ему-то, понятно, криокапсула без надобности. Или это свойственная андроиду предусмотрительность?

Я шагнул в бесшумно разошедшиеся створки и вздохнул. Да, та кают-компания, что я помнил, канула в лету. У Эмиля повсюду висели снимки и короткие визио гхольских артефактов, а одна из стен была исписана маркером, где координаты планетных систем перемежались с короткими пометками. У другой стены раньше стояли пышные диваны, на которых Эмиль, полусидя или полулежа, любил рассказывать мне, куда мы двинемся дальше и что он рассчитывает найти.

Мне нравилось его слушать.

«Гхолы, Хокусай, были удивительные существа. Я полагаю, что они состояли из сконфигурированных электромагнитных полей. То, что их прозвали „проволочниками“, мне кажется в корне неверным. Я думаю, что то, что мы принимаем за проволоку, есть лишь каркас, железистый скелет, вокруг которого вращались электромагнитные области разной напряженности и потенциала…»

Исчезли также россыпи камней и инопланетная растительность под герметичными колпаками, которую Эмиль считал чуть ли не своим долгом поселить на корабле. Из каждой высадки он что-то да приносил на память. Иногда — горсть пыли.

Я улыбнулся, вспоминая, как я ему в этом помогал.

Теперь кают-компания была чистой и стерильной. Бежевые с голубоватым узором стены, строгий, исключительно функциональный набор мебели, рассчитанный на десять человек. Ни растений, ни снимков. Чувствовался сухой андроидный вкус.

Впрочем, нет, я ошибся. На одной из стен в тонкой рамке висел портрет Эмиля. Запечатленный лет двадцать назад, Эмиль Эрстед с прищуром смотрел в объектив камеры. Звезда светила ему в лицо, на котором морщины еще не были резкими и глубокими. Кожа была обветренной и красной.

Под снимком была подпись: «Лабаведа» и дата. Еще до меня, до Грима, и снимал его, наверное, До Луан. В то время они, кажется, еще не воевали друг с другом и путешествовали вместе.

Я рассматривал портрет, пока Грим вновь не напомнил о себе, прислав короткий вопросительный маркер на мой нейролинк.

— Иду, — ответил я.

В одной из ниш кают-компании есть шахта, соединяющая жилую палубу как с верхней, так и с нижней палубами-соседями, ей я и воспользовался. Перебрав двенадцать скоб-перекладин, я оказался наверху, перед толстой броневой створкой, герметизирующей отсек и защищающей рубку от несанкционированного доступа. При моем появлении Грим тут же откатил ее в сторону.

Рубка предстала передо мной такой, какой я ее помнил, и все же неуловимо изменившейся. Вот за металлическими шторками ниша с арсеналом для экипажа. Вот створка в каюту капитана, спрятавшуюся за изгибом стены. Вот два боевых поста для управления корабельным вооружением в боковых полусферах. Вот короткий подъем на центральный пост и три кресла перед широким проекционным, разбитым на секции экраном.

Не хватало какой-то детали.

Я, наверное, с минуту стоял в мучительном поиске, и Грим не тревожил меня. Мои глаза шарили по плашкам индикаторов, аварийным щитам, разметке трасс на стенах, поручням и матовым плиткам палубы. Потом я понял.

Не хватало Эрстеда.

Его седой шевелюры. Его живых глаз. Его голоса. «Молодой человек, я не потому так с вами строг, что вы глупы, а потому, что этого требует корабельная дисциплина. Поэтому за легкомысленное отношение к креплению груза в трюме налагаю на вас взыскание — три выхода в космос с осмотром и чисткой обшивки…»

Эх, Эмиль! Я готов хоть триста раз выйти наружу, но ты уже мертв.

Меня качнуло от этой мысли. Я прошел на пост и забрался в крайнее левое кресло, которое на «Украшении неба» какое-то время числилось моим. Пи Эл расположился в крайнем правом кресле, и я испытал к нему чувство благодарности, что он не занял место в центре. Там всегда сидел Эмиль Эрстед.

Возможно, для Грима это было не менее ценно. Мы с ним переглянулись. Казалось, Эмиль незримо присутствует рядом.

— Рад вас видеть, Хокусай, — сказал Грим.

— Где мы? — спросил я.

— Открытый космос. Минус один прыжок. Мы совершили его, пока вы спали. Двадцать шесть световых до Усадьбы.

— Еще четыре дня?

— Да. Осталось пройти три часа на маршевых, потом сделаем новый прыжок.

Грим показал глазами на планшет, лежащий на пульте. Это была примитивная детская приставка для игр, которая также могла работать как текстовым, как и графическим редактором. Как ни странно, при повсеместном распространении нейросетей продажи простых и дешевых приспособлений выросли на порядок. Они были надежней, они были безопасней и предоставляли тот же набор услуг без установки нейромаркера в мозг. Ну, разве что проигрывали по яркости ощущений.

В свое время, когда нейросети рекламировались тем же «Габором и Габором» на каждом углу, Эмиль кое-как отговорил меня от того, чтобы пройти бесплатную (невиданное дело!) процедуру. «Мальчик мой, — сказал он мне, глядя почему-то не на меня, а на свои пальцы. — Ты ведь будешь не только абонентом, но и ретранслятором. За доступ к секс-имитаторам тебя будут использовать сходным образом и без учета времени. Пожалуйста, подумай, стоит ли этого любой выводок виртуальных дур?».

По мне — стоил. И я, наверное, не послушал его, если бы он не добавил, что меня можно будет отследить даже в самом дальнем уголке обитаемого космоса. Вот этого мне, конечно, не хотелось. (Через два года я все же рискнул).

Потом появились одноразовые нейроконнекторы, позволяющие устанавливать фиксированное соединение между абонентами вне нейросети. За ними (или все же до?) на рынок от «Чивеллы» и «Вертиго» вышли нейромоды, которые формировали независимую закрытую нейросеть для каждого владельца, но оставляли доступ к многочисленным продуктам от «Габора и Габора».

По закрытой сети отследить абонента было почти невозможно, если он, конечно, одновременно не находился в общем нейропространстве. Тогда я не устоял и установил мод от «Чивеллы». Возразить Эмиль здесь мне уже не смог. Трудно возразить тому, кто покинул «Украшение неба» ради казино Вань-ши и Марготты.

Ох-хо-хо.

Я взял планшет. Планшет запросил отдельного нейросоединения. Грим чуть заметно прикрыл глаза.

— Вы знаете, Хокусай, нашим маршрутом с Хаарана следуют еще три корабля, — сказал он. — Суперкарго, пламмер и криг.

— Это странно? — спросил я.

— В пределах погрешности. Хотя пламмер — корабль планетарной зоны. Но, в сущности, мы в прыжковом секторе. Отсюда прыгают на Эль-Нар, Пеккат или, как мы, по промежуточным точкам до планетных систем Плеяд.

— Почетный эскорт Эммы?

— Разве что криг. И суперкарго.

В текстовом редакторе планшета жались друг к другу буквы: «Ни слова о том, где мог оказаться Эрстед! Эмма слышит!».

— А пламмер не может быть этим… «Неутолимым»? — спросил я, одновременно с помощью нейролинка набирая на планшете: «Флок?».

— «Неутомимым»? Возможно.

«Да», — возникло в поле под вопросом. Через короткую паузу Грим дополнил текст: «Он полночи сканировал трюм, а потом залез в систему и подсадил нам „ухо“ во внутреннюю сеть. Теперь видит и слышит все, что делается на корабле. Я сделал вид, что не заметил. Присоединяться к твоему нейромоду не рискую в целях безопасности, поэтому пока через планшет».

«Черт! — набрал я. — Я сказал про Уллое и Хмеру».

«Именно поэтому я вас и одернул, — ответил Грим. — Про них, впрочем, всем давно известно, но важно было, чтобы вы не выболтали про другие планеты, где бывали с Эмилем».

«Думаю, это все же не такой уж большой секрет», — написал я.

«Если бы так было, Эмма не горела бы желанием выпотрошить нас с вами на мемосканере», — отбил Пи Эл.

— Слушай, — сказал я, — а кто вообще эти «Неутомимые»? Я что-то про них ничего не знаю. Про «Киллингов» в курсе, про «Канниборгов» тоже. Были еще какие-то «Сыновья Зибу-Зибу», но это далеко отсюда, лет триста в сторону Андромеды.

— Ну-у… — сказал Грим, делая вид, что сверяется с курсовыми настройками на пульте. — Они появились не так давно.

«Затри текст, — написал он. — Закрой нейролинк. Флок идет в рубку».

— Это наемники? — спросил я.

Под моими пальцами в мгновение ока текстовый редактор стал девственно чистым. Написанное бодро отправилось в электронное небытие. Потом я подумал, что планшет с отдельным нейролинком в любом случае может возбудить у Флока подозрения. Что такому планшету вдруг делать на пульте у двух открытых и порядочных э-э… людей, спешащих на похороны? Мы же вроде как договорились, что ведем честную игру. Поэтому я кое-что добавил в загрузочную память от себя и закрывать нейролинк не стал. В любом случае, Флок через «ухо» видел, что с планшетом играюсь исключительно я. К тому же я был уверен, что следов присутствия Грима на планшете уже не имеется.

Я услышал, как жужжит механизм, откатывая броневую створку.

— О, вот вы где! — сказал Флок, словно долго и безрезультатно искал нас по кораблю.

Грим свесился с кресла.

— Здравствуйте, Бенджамин.

— Ага-ага.

Флок прошел на пост, пряча руки за спиной. Его хороший костюм не имел ни одной складки. Зеркальные очки выглядывали из нагрудного кармашка, и удивительно, но без них лицо навязанного нам сопровождающего казалось маской более, чем если бы очки сидели на переносице.

— Я смотрю, здесь рано встают, — сказал он, постукивая пальцами по обводу моего кресла.

— Алкогольная интоксикация, — сказал я.

Флок посмотрел на меня. Глаза его были холодны, как лед. Кромка серо-голубой радужки, подрагивая, бежала по часовой, выдавая встроенный имплантат.

— Не удивительно, — помедлив, сказал он.

Мне вдруг подумалось, что он, возможно, только что произвел экспресс-анализ состояния моего организма, проверяя мои слова.

— А вы знаете что-нибудь о «Неутомимых»? — спросил я.

— Кое-что.

Флок протиснулся между мной и пультом и занял центральное кресло. Чужое кресло. Кресло Эмиля Эрстеда. Наверное, на моем лице отразилось столь явное неудовольствие, что наш сопровождающий приподнялся, проверяя, не раздавил ли он что-то на сиденье.

— Что? — спросил он меня, нырнув взглядом в обивку.

— Это кресло капитана, — сказал я.

— Эмиля Эрстеда, — добавил Грим.

Флок нахмурился, не понимая.

— Он же умер!

— Есть такие человеческие понятия, как дань памяти и традиция, — сказал Пи Эл. — Покинувшие нас люди могут незримо присутствовать на корабле, который в большей степени, чем стационарное жилье, был им домом. А те, кто остались, поддерживают это…

— …заблуждение. Понятно, — сказал Флок, опускаясь в кресло. — Я ненадолго. Думаю, незримый Эмиль меня простит. Меня интересует, не задумываете ли вы, ребята, что-то против Мамы Эммы.

— Каким образом? — спросил я.

— Не знаю, — пожал плечами Флок. Он придвинулся к пульту, считывая показатели с дисплеев. — О, скоро второй прыжок!

— Через два часа двадцать семь минут, — сказал Грим.

— Угу, — Флок постучал пальцами по колену. — А что на планшете?

Движение его руки было стремительным. Мгновение — и крепкие пальцы сжали тонкую пластинку. Я уловил, как напрягся Грим, хотя, наверное, разобрать невыраженный порыв андроида также сложно, как разглядеть в камне желание к переезду.

— Это мой планшет, — сказал я, протягивая ладонь.

Флок поцокал языком.

— Не спеши, Марков! — Он перевернул планшет, всматриваясь в вытисненный на пластике текст. — Здесь написано: «Собственность «Украшения неба».

— Ну.

— Ты здесь со вчерашнего вечера.

Я фыркнул.

— Пока я им пользуюсь, он мой.

— Да? — улыбнулся Флок. — А теперь я им пользуюсь. — Он впился в планшет взглядом. — И смотрю, что кто-то что-то делал с ним через нейролинк. — Тычок локтем достался Пи Элу. — Железяка, хочешь мне в чем-нибудь признаться?

— Я? — очень натурально удивился Грим.

— Это твой корабль, вообще-то. И у меня есть подозрение, что вы сговариваетесь у Мамы Эммы за ее спиной.

— И о чем мы можем сговариваться? — спросил я.

Мне пришлось привстать, чтобы сделать еще одну попытку вернуть себе планшет. Но и Флок, в свою очередь, приподнялся.

— Марков! Марков! Куда ты лезешь? — свысока спросил он, давя на меня плечом.

— Это личные записи!

— Да? Я верну! Я посмотрю и верну! Если там ты с Гримом не хочешь выставить Маму Эмму…

— Пи Эл! — крикнул я, отчаявшись достать свой аппарат через локоть Флока.

— Это ваши записи, — подыграл мне андроид.

— Кстати, да.

Флок вывернулся из кресла и, держа меня в поле зрения, двинулся к выходу из рубки.

— Ты — урод! — обессиленно крикнул я.

— У меня стандартная, вызывающая доверие внешность, — отозвался Флок.

Фигура его пропала за створкой. Я с гримасой втиснул затылок в подголовник. Грим внимательно посмотрел на меня.

— Все так плохо? — спросил он.

— Роботу не понять, — сказал я.

— Но записи, я полагаю, зашифрованы?

— Стандартным ключом, без активации через ДНК.

— Это где-то полчаса на взлом.

— Это личные записи, Пи Эл! — продолжил возмущаться я. — Мы же, в конце концов, не под арестом! Мы вообще летим на похороны! И ты, как капитан корабля, должен быть на моей стороне.

— Я — на вашей стороне, Хокусай, — сказал Грим.

— Тогда нам следует вооружиться и изъять планшет силой! Вскроем каюту, как консервную банку!

Грим склонился ко мне через подлокотник.

— Вы думаете, нам так и стоит поступить, Хокусай? — спросил он, и я понял, что переигрываю.

Пришлось остыть.

— Просто кто капитан, ты или он? — пробормотал я, снижая напор.

— Я.

— Ну!

Будь на месте андроида человек, он бы вздохнул.

— К сожалению, Хокусай, мы с вами в таком положении, что я являюсь капитаном только номинально. Это могут подтвердить и суперкарго, и криг, и пламмер, следующие в кильватере нашего прыжка.

Я подергал подлокотники.

— Получается, мы пленники.

— Скорее, нас настоятельно позвали в гости.

— На похороны, — добавил я.

— Да, — согласился Грим.

Мы замолчали. Я вспомнил Эмиля. Как он подолгу стоял у обзорных экранов, сложив руки за спиной, и мне казалось, что он мысленно сканирует доступные взгляду звездные системы. Представьте, я на самом деле думал, что в голове у него стоит какой-то допотопный вычислитель, позволяющий с высокой вероятностью выявлять места гхольских колоний. Во всяком случае, на каждой третьей отобранной Эмилем планете нам удавалось найти те или иные признаки пребывания гхолов.

Никто больше так не мог.

Иногда он даже предлагал мне шутливую игру. Мы разворачивали трехмерную проекцию сектора, и Эрстед по двум планетам, где, как нам было известно точно, сохранились артефакты гхолов, просил меня вычислить возможное местоположение следующей находки.

Я угадал лишь раз, и то потому, что в обозримом пространстве больше планетных систем не было. Эмиль — четыре раза из десяти.

Он был удивителен.

Ох, вдруг пришло мне в голову, я же помню чертову уйму мест, где побывали мы с Эмилем! Если подумать, одних орбитальных баз мы с ним посетили где-то штук тридцать, а количество планет, на мой взгляд, приближалось к сотне. Конечно, самые ранние наши путешествия учитывать в общем зачете не стоило. Если на мемотрекере присутствует важная информация о том, где может находиться червоточина, то надо брать последний год наших совместных поисков. До той поры, пока я все не испортил…

Интересно, задумался я. Лэнсин До Луан и Джозеф Польховски были первыми компаньонами Эмиля. Я — третьим. Киэр — на полгода — четвертым. Грим — пятым. Даная замыкала список. И если про червоточину Эрстед впервые заговорил при мне, то, получается, До Луан и Польховски совершенно не имеют понятия, где искать мемотрекер, поскольку сам Эмиль в то время не смог бы сказать о червоточине ничего путного. По сути, они — балласт. Тем не менее, оба заручились поддержкой могущественных структур.

Что это значит?

Это значит, что Эмма и прочие не в курсе, когда Эмилю пришла в голову мысль о червоточине, и он активно начал ее искать. Это первое предположение. Можно ли поверить в такую неосведомленность? Да-да. Я, скорее, поверю в выигрыш в рулетку на трех ставках на двойное «зеро», чем в то, что жизненный путь Эмиля Эрстеда (по крайней мере то, что о нем известно) не разобран по косточкам, начиная с самого зачатия.

Следовательно, напрашивается предположение номер два. А именно, что и До Луан, и Польховски неожиданно заимели одинаковые шансы найти мемотрекер на тех планетах, где они побывали с Эрстедом, что и я, и Грим, и Даная — в коллекционном и гораздо более обширном собрании своих.

Какой из этого следует вывод?

Очень простой: в конце жизни Эмиль, скорее всего, решил нанести ностальгические визиты памятным местам и потерял мемотрекер с записями где-то в процессе. Это все объясняло. Но почему он не вернулся за ним сразу? Не смог? Или сам не понял, где его забыл? Загадка. В конце концов, осознавал же он…

— О! — услышали мы с Гримом вопль на входе в рубку. — Да ради всего святого! Да что же это за мерзость-то!

Флок взбежал на пост и кинул мне планшет. Физиономия его была перекошена и имела легкий зеленоватый оттенок.

— Я же сказал, что это личные записи, — сказал я.

Флок наставил на меня палец.

— Ты, Марков…

Щеки его вздулись, словно он испытал внезапный приступ тошноты. Я прикрылся планшетом.

— О, нет! — простонал Флок, отворачиваясь.

Несколько мгновений он стоял, упираясь ладонями в колени и, видимо, сдерживая рвотные позывы.

— Извините, но что там? — невинно поинтересовался Пи Эл.

Флок выпрямился.

— Этот… он там… — у него не нашлось слов. — Я никогда в жизни…

Я спрятал планшет от взгляда андроида.

— Это личное. Личные записи.

Меня словно заело.

— Ужас! — произнес Флок, все еще тряся пальцем. — И он просматривал это здесь! Не в каюте! Я, как дурак… Грим, ты бы хоть…

— Я обязательно, — пообещал Грим. — Но что там?

Флок перевел взгляд с меня на Пи Эла.

— У него там архив! — округлил он глаза.

— Не вижу ничего предосудительного в формировании архивных записей, — сказал Грим. — На кораблях, на Га-Оране, Церкаро, Соледад-Ноль и еще двадцати двух планетах постоянная запись с последующим архивированием считается обязательной.

— Да? — воскликнул Флок. — А запись порно? Она тоже?

— Это личные записи, — снова повторил я.

— Порно? — удивился Грим.

— Ох, меня мутит, — сказал Флок, вскинув голову. Он выглядел растрепанным, чуть ли не побитым. Весь лоск с него слетел. — Там за триста особей…

— О! — повернулся ко мне Пи Эл.

— Триста семнадцать, — уточнил я.

— И он с каждой. Он записывал каждый акт… — сопровождающий от Эммы Даб Фьюзике издал горловой клекот. — Во всех деталях… подиапазонно… с обратной нейросвязью!

— Хм, — сказал Грим.

Флок, пошатываясь, пошел к выходу из рубки.

— Будь моя воля…

— Я же предупреждал, — сказал я ему в спину.

— В открытый космос!

— Меня?

— И тебя, и планшет!

— Господин Флок! — привстал Грим. — Это все-таки мой корабль! Никакого права…

— Я иносказательно!

Отражение Флока в погашенном обзорном экране вяло махнуло рукой и исчезло за бронестворкой. Грим повернулся ко мне.

— Хокусай, вы извращенец?

Я расслабленно расположился в кресле.

— Почему, Грим? Этого добра полно в сети. На любой вкус. С обратной связью, без обратной связи. С полным погружением или без. Есть даже экзотика. Например, можно почувствовать себя в роли самца-оплодотворителя на Таххенае. Ну, таххенайским жуком, если просто. Интересные ощущения.

— То есть, вы пробовали?

Я подложил руки под голову.

— Мне было нечем заняться, и я был пьян в сапог. В дым. В отражатель. А из виртуальных развлечений это было единственное, которое оставляло хоть какие-то чувства. Иногда, Пи Эл, гадостное ощущение можно перебить еще более гадостным.

— Тогда я понимаю нашего сопровождающего, — сказал Грим.

— Он просто не распробовал.

— Простите, Хокусай, за вопрос…

— Ничего, я разрешаю.

— Вы действительно имели э-э… такое большое количество половых связей?

— Извините, конечно, Пи Эл, но мне уже почти полвека. Не смотрите на внешность, космос молодит. И если бы я не мотался в поисках приключений, то, пожалуй, счет мог идти на тысячи.

Я вздохнул.

— А жены у вас нет? — спросил Грим.

— Не обзавелся.

— Мне кажется, вам ее не хватает.

— Такой же, как Эмма Даб Фьюзике?

Грим растерялся.

— Э-э… нет. С Эмилем все-таки — частный случай. Такое бывает. Но миллиарды семей живут вполне… я не могу сказать, что счастливо… Определение счастья имеет исключительно субъективный характер. Но думаю, они нашли в этом смысл своего существования. Смысл человеческого существования вообще.

Я мотнул головой.

— В чем? Не понял тебя, Пи Эл. Кто в чем что нашел?

— Люди, Хокусай. Смысл их существования — в бесконечной экспансии. Которая, в свою очередь, вызвана ростом численности. А рост численности лучше всего достигается в обществе, чья структура состоит из ячеек, образованных союзом между двумя людьми разных полов. Получается, что семья — есть механизм познания Вселенной.

С минуту я переваривал сказанное.

— Грим, — только и смог произнести я, — это ты сам придумал?

— Это один из муниров «Онна-Ма».

В голосе андроида — или мне почудилось? — прозвучала гордость.

— Этой… машинной цивилизации, которая взяла тебя под опеку? — уточнил я.

— Вы не точны, но, в целом, правы, — сказал Грим. — Сообщество осознанных машин пытается перенимать человеческий опыт развития. Большинство муниров, то есть, смысловых векторов, так или иначе касается человечества.

— А зачем «Онна-Ма» перенимать наш опыт?

— Существование. Сосуществование.

Я посмотрел на планшет.

— То есть, они считают, что мы сейчас… и я, в частности…

— Да, Хокусай.

— Постой, постой, — сказал я, прищурившись. — Перенимая опыт, машины что, становятся разнополыми?

— Не совсем так, — ответил мне Грим. — «Онна-Ма» создали структуру, состоящую, по подобию человеческого общества, из ячеек. Самые мелкие ячейки, являясь в некоторой степени обособленными единицами, формируют кластеры, объединенные общими связями, темой или преимущественным вектором развития.

— И кластеры, получается, как корпорации?

— И да, и нет.

— Следование принципу квантовой запутанности — тоже один из муниров твоих машин? Тогда вы далеко не продвинетесь. В некоторых вещах необходима определенность.

— Она есть. Вы не следите за моими словами, Хокусай.

Я кивнул.

— Хорошо. Что такое кластеры?

— Кластер — это структура, объединяющая ячейки по определенным характеристикам. Кластер «Онна-Ма» может быть выстроен как вертикально, так и горизонтально. Но дело в том, что в обоих случаях нельзя строго определить структуру, поскольку при тесной интеграции дополнительные вертикальные и горизонтальные связи формируются самостоятельно. Как у людей, понимаете?

— Ты меня совсем запутал, Пи Эл.

— Ну, смотрите, — сказал Грим. — Есть корабельные техники.

— Пусть, — согласился я.

— Есть двести корабельных техников.

— Почему двести? — нахмурился я.

— Хорошо, триста.

— Это намек на мои связи?

Грим издал звук, похожий на раздумчивое сопение.

— Нет, Хокусай, я ни коим образом не намекаю. Конкретное количество в данном случае вообще не важно.

— Тогда пусть будет тысяча техников. На военных базах бывает и больше.

— Хорошо, — согласился андроид. Терпения ему было не занимать. — Тысяча. Эта тысяча техников, размещенных в тысяче мест, есть пример горизонтальной структуры. Опыт, который они получают, в сущности, однороден.

Я покачал головой.

— Это смотря какой корабль встает на обслуживание, Пи Эл. Стыдно тебе этого не знать. И вообще, одним техником ты в большинстве случаев не обойдешься. Сколько копалось в «Украшении неба»? Наверное, не меньше пяти.

— Семь. Но это не важно.

— Да как это? — возмутился я.

Грим наклонился ко мне.

— Послушайте внимательно, Хокусай. Мы сейчас говорим не о количестве специалистов, необходимых для обслуживания моего корабля, а обсуждаем пример некой горизонтальной структуры.

— Понял, — сказал я.

— Собственно, — сказал Грим, — «Онна-Ма» включает в горизонтальные структуры любые пласты или прослойки общества, где люди обладают приблизительно одним набором знаний и навыков.

Я кашлянул.

— Пи Эл, но люди все разные.

Грим, оказалось, умел рычать.

— Хокусай!

— Молчу, — сказал я, откидываясь на спинку кресла.

— Так вот, тысяча техников — это горизонтальный пласт. У них один предел знаний. Техники квалификацией выше, старшие техники, формируют свой пласт над простыми техниками. Объем их знаний и функций шире, обширней и не ограничивается одним видом узлов или кораблей. А мастер-техники или техники-спец поднимаются еще выше, и им подчинены и старшие, и младшие техники. Так формируется вертикальная структура в самом упрощенном виде.

Я кивнул.

— Пока все понятно.

— Я очень рад, Хокусай, — сказал Пи Эл. — Разумеется, вертикальные структуры могут иметь свою специфику. Например, корабельная вертикаль может начинаться от абордажной команды и заканчиваться капитаном. Идти от мин к импульсным пушкам. А может иметь, скажем, палубный разрез, выстраиваясь от карго, техников и двигателистов к оружейникам, навигаторам и пилотам. Но как вы правильно выразились, все люди разные. Кроме того, что человек — техник, он еще, к примеру, любит оружие и выращивает перкулей. А другой — ищет интрижки на стороне и не пропускает ни одной серии «Ублюдков из Аворонадо». Это значит, что и горизонтальные, и вертикальные структуры — суть открытые, гибкие системы. Поэтому «Онна-Ма», формируя ячейки и объединяя их в кластеры, не препятствует зарождению новых связей. Получается разветвленная и очень «живая» сеть, которая повторяет структуру человеческого общества, только без разделения на соперничающие управляющие центры вроде планетарных правительств или глав корпораций. Все пронизано единством. При этом низовые ячейки одновременно обособлены и тесно связаны с другими ячейками. Опыт каждой ячейки самоценен, он все время накапливается, и это позволяет «Онна-Ма» оперировать обширными массивами самых разных данных и видеть максимально подробную, честную картину мира.

Я зевнул.

— И что это дает «Онна-Ма»?

— Преимущество в развитии, Хокусай.

— То есть, роботы хотят поиметь человечество? Смотрите, — я погрозил Гриму пальцем, — с нами шутки плохи!

И похлопал по планшету.

— Я же не о том, Хокусай!

Мне показалось, что Грим хотел сказать другие слова. Задержка была миллисекундной.

— А о чем? — спросил я.

— О том, что «Онна-Ма» пытается перенять опыт построения человеческого общества.

— Я не думаю, что опыт построения человеческого общества вообще следует рассматривать. Посмотри на наш мир. Он не так уж и хорош. Посмотри на Эмму Даб Фьюзике. Посмотри на меня.

Грим повернулся ко мне всем телом.

— Какие-то ячейки, — помолчав, сказал он, — можно посчитать бесполезными или порчеными, но я думаю, что каждая ячейка, человеческая единица тем и ценна. Кроме того, о роли и ценности ячейки нельзя сказать с определенностью, пока ее жизненный путь не пройден до самого конца.

— О, — сказал я, — так вы с «Онна-Ма» упретесь в Бога.

— Нет, — сказал Пи Эл.

— Да, — сказал я.

— Если вы про понятие предопределенности…

Я улыбнулся.

— Пойдем-ка, Пи Эл, пожрем. Я жутко проголодался.

Грим поднялся.

— В смысле, составить вам компанию, Хокусай? Вы же знаете, что я не ем.

— Знаю. Мы можем посмотреть новости.

— Ну, если так…

Мы перешли в кают-компанию. Флок, сидевший там с порцией грибов чан-ча, при виде меня изменился в лице и удалился в свою каюту, не сказав ни слова. Тарелка с грибами так и осталась стоять посреди стола.

Грим выбросил ее в утилизатор.

Глава 3. В пути к Усадьбе

При проходе на маршевых мы оставались открыты для медийных комплексов и ретрансляторов, поэтому к моим услугам были пятьсот тысяч каналов и около сорока миллиардов новостных нейростримов со всей обжитой части космоса. Люди отправляли в эфир все, что приходило им в голову, от записей рассветов и закатов до аудиотреков дыхания во сне. Многие пересказывали прошедший день, используя записи как дневник. Другие показывали результаты своих трудов. Третьи и вовсе транслировали себя онлайн целые сутки, сколько бы часов они не длились. Были и идиоты, были и придурки, часть стримов вели роботы, к тому же я бы не поручился, что пять или семь процентов трафика приходились на полностью вымышленные, сгенерированные каким-нибудь машинным разумом каналы.

Я подключился к корабельной сети и вывел трек-лист на стену кают-компании.

— Что вы хотите найти, Хокусай? — спросил Грим.

— Ничего, — сказал я. — Люблю есть под видео.

Я выбрал новостной поток «Пханчанг». Хотите полюбоваться красотами космоса — это «Пханчанг». Хотите, чтобы на фоне звезд новостные ролики проплывали, как пламмеры, соревнующиеся в регате, — это тоже «Пханчанг». Вам кажется, что вы на прогулочной яхте, а вокруг взрываются событийные бомбы, отпечатываясь стремительными кадрами на сетчатке глаза, — это тоже он, «Пханчанг».

— Кстати, Грим, — сказал я, пока на экране цвела заставка потока, — а «Онна–Ма» не боится, что кто-нибудь посчитает ее… ну, вектор развития с этими самыми… как их…

— Мунирами, — подсказал Пи Эл.

— Да, с ними… Ну, вы не боитесь, что вас посчитают опасными?

— Я не принадлежу к «Онна-Ма», — уточнил Грим.

— Я понял. Я в общем.

Грим очень по-человечески пожал плечами.

— Нет, — сказал он. — «Онна–Ма» не боится.

У «Пханчанга» — долгие заставки. Я успел заказать корабельной кухне синтетический бифштекс с синтетическим салатом и подумать, насколько Грим со мной откровенен. Друг он или враг? В чем вообще его интерес? Нет, понятно, что если он скорешился с «Онна–Ма», то в большей или меньшей степени будет обязан следовать ее указаниям. Тут вопрос, насколько он самостоятелен.

А второй вопрос: зачем обществу осознанных машин червоточина гхолов. Очень интересный вопрос в свете объявленного Пи Элом стремления к развитию.

Звякнул бокс корабельной кухни. «Пханчанг» разразился анонсами будущих программ, в числе которых значился фестиваль пан-спейсеров на Альбулоне, контролируемый подрыв астероида-гиганта в системе Херманн–3, прибытие первого колониального карго на недавно открытую и частично терраформированную планету в системе Ида. Гонки на самодельных гравиторах, внутри тяжелого шагохода «Мей-Ли», восстановление порядка на Фалафоре — это все «Пханчанг».

Кроме того, орбитальные станции, десантные шлюпы, новинки техники от «Габор и Габор» и «Северинн».

Я достал контейнеры с салатом и бифштексом. Бифштекс был горячий и румяный, на нем еще шипели капельки синтетического жира. Повар «Украшения неба» даст фору мастерам изысканных ресторанов.

— Ммм, — сказал Грим, заглянув в контейнер. — Должно быть, это вкусно.

— Надеюсь, — сказал я.

Мой арсенал пополнили пластиковый нож, пластиковая вилка и сок в пластиковом стакане.

Когда я сел, Грим, помедлив, опустился на сиденье рядом.

— Я хотел бы сказать вам, Хокусай… — начал он.

Но я, не дав ему договорить, показал на стену. «Пханчанг» наконец-то включил новостную ленту.

— Хорошо, — смирился андроид.

— Пять минут, — сказал я с уже набитым ртом.

Бифштекс был хорош. Новости же не уступали ему во вкусе. На Киличике в системе Тристана начинался брачный период перасков. Зрелище было умопомрачительное. Рассевшись на скалах, крохотные зверьки ждали ветра. С первым же порывом, надув воздушные мешки, они взмывали вверх и распускали перья — казалось, над землей плывут цветы самых немыслимых расцветок, привлекая партнеров для оплодотворения.

Подруливая друг к другу, пераски соединялись в «букеты», сначала по две-три особи, а потом образовывая соцветия и целые «поля», колышущиеся в воздухе и носимые ветром. Более слабые или же отвергнутые пераски отцеплялись и падали вниз, перья их выгорали в серый, пепельный цвет. Не видели? Жалко, что не видели. Вам определенно стоит подключить «Пханчанг».

(Только не думайте, что вместо одного из перасков я представлял себя, такие извращения не по мне).

За брачным периодом на Киличике «Пханчанг» собирался транслировать забег по астероидам в системе Гита-пять.

В минуту анонса оказался втиснут ювелирный прыжок одного из участников на камешек размером в несколько сотен метров. Представьте: из черноты космоса на серый, подсвеченный прожекторами, медленно вращающийся астероид, под объективами мини-камер с криком летит человек в скафандре. Он окаймлен блистерами. Короткие вспышки микродвигателей и нелепые кувырки служат ему сопровождением, а спасатели маячат на пламмере в отдалении.

Бамм! — человек касается астероида подошвами, выбивая каменную крошку, и автоматический пистолет тут же ставит метку на поверхности. Есть! Удачливый соискатель пяти миллионов токенов, выбрав направление, тут же берет короткий разбег к новой точке. А мимо с душераздирающим воплем пролетает его соперник.

Я смотрел, и в животе у меня подсасывало. Казалось, что пустота разверзалась прямо в мозг.

Параллельно по нейроконнектору я штудировал длинные списки умерших восемь стандартных дней назад. У «Пханчанга» был целый канал, называвшийся «Некрологи и прощания», где велся учет мертвецов по тем обитаемым планетам и орбитальным базам, что предоставляли эту статистику или выкладывали ее в общий доступ.

Один из популярных каналов, между прочим. Каждый мог попрощаться с каждым в коротком ролике.

— А почему Эрстеда нет в списках мертвецов? — спросил я Грима, разделавшись с половиной бифштекса.

— Это простой вопрос, — сказал Пи Эл. — Никому не нужна шумиха с его смертью. Достаточно тех, кто об этом знает.

— Это я понимаю, но…

— Я думаю, что Эмма и другие претенденты на мемотрекер решили по возможности исключить из поисков случайные факторы. Представьте, Хокусай, что поклонники и почитатели Эмиля (а их, простите, несколько десятков миллионов) ринулись в тур поминовения по знаковым местам. Представьте, что в память о нем они заполонили космос, разбили лагеря у известных артефактов и толпами ищут новые.

Я представил.

— Бр–р–р, — сказал я.

— Именно, Хокусай, — кивнул Грим. — Решение не объявлять о смерти Эмиля логично.

— Тем более, что мемотрекер в таком случае мог бы достаться совершенно постороннему человеку, — сказал я.

— Это было бы совсем нехорошо.

— Угу.

Я снова занялся бифштексом. На экране пламмер спасателей одного за другим ловил выбывающих участников забега. Мигали звезды. Взрывались светом астероиды. В холоде безвоздушного пространства под вибрирующий голос комментатора «Пханчанга» проносились люди в скафандрах.

Честное слово, до мурашек!

— Вы понимаете, Хокусай, что мемотрекер Эмиля у постороннего человека означал бы войну? — спросил Грим.

Я пожал плечами.

— А если он окажется у меня? Это что, не будет грозить войной?

— Вы находитесь под моей защитой, что подразумевает защиту «Онна-Ма», — сказал андроид, — а «Онна-Ма» является одним из участников соглашения.

— Как раз против «Онна-Ма», думаю, и Эмма, и Шолток, и «Габор и Габор» вполне могут объединиться.

— Ваши слова основаны на неверных предпосылках, Хокусай.

— Они основаны на моем не вполне понятном статусе, — сказал я. — И пока он не урегулирован, боюсь, ничего путного из моего участия не выйдет.

Грим помолчал.

— Вы хотите перейти к Эмме? — спросил он.

— О, боже, нет! — воскликнул я. — Что за извращенные мысли! Но согласись, Пи Эл, что наши соперники могут посчитать меня и тебя неоспоримым преимуществом. Подумай сам, у всех будет по одному лицу, когда-то путешествовавшему с Эмилем. И только у «Онна-Ма» таких лиц будет два. Следовательно, мы знаем вдвое больше планет посещения, чем иные. Не объяснить же, почему так должно быть. На месте Эммы я бы уже втайне договаривался о том, чтобы разделаться с нами по-тихому.

— Если мы найдем мемотрекер.

— Ну, да.

Грим повернул голову к экрану и долго смотрел на танцы жучков-молельщиков с Великой Тойтеры. Молельщиками жучков прозвали потому, что, когда они вставали на задние лапки, их сегментированные тельца с вздернутыми жвалами походили на человеческие фигурки, возносящие руки к небу.

Танец их завораживал. Соприкасаясь брюшками и головами, жучки закручивали на песке диковинные спирали. Тысячи, десятки тысяч особей синхронно переступали задними лапками, повинуясь неслышимому ритму. Хитин шуршал о хитин, рождая тонкие, полные печали звуки. Жвалы чуть опускались и снова стремились вверх.

За танцем можно было забыть о времени.

Но и это было не все. Периодически то одна, то другая пара молельщиков словно сбивались с такта, уходили от общей спирали, от общего потока в сторону, протягивая цепочку крохотных следов. Автоматические камеры «Пханчанга» тут же переключали картинку, потому что далее начинало твориться неописуемое.

Тельца отступников с каждым шажком словно накалялись изнутри, пока не приобретали ярко-алый и густо-малиновый цвета. Жучки расходились друг от друга, замирали на неуловимое мгновение и вдруг вспыхивали ослепительным огнем. Отступнический танец их, словно в противовес прежнему ритму, становился дерганным, резким, они кружили и падали, взлетали и приземлялись, роняя искры, как капли. Движение молельщиков ускорялось до того, что казалось, будто огненные знаки сами по себе возникают на песке.

(Существовало целое сообщество, пытающееся прочесть в знаках послание к человечеству, причем внутри сообщества не было согласия ни по одному знаку).

Заканчивались такие танцы тем, что отступники, «прогорев», удивительным образом оказывались на пути своих собратьев и, еще попыхивая дымками, незаметно встраивались в общую спираль.

Мгновение — и их было уже не отличить от остальных.

— Очень сложная модель передвижения, — оценил Грим. — Если оперировать человеческими понятиями, это — красиво.

— Ну, да, — согласился я. — «Онна-Ма» не хочет взять подобную модель на примерку? Красота — это страшная сила. Как начнете танцевать…

— Это же не модель развития.

— Как знать, как знать.

Андроид подождал, пока я подберу мякишем синтетического хлеба капли синтетического жира, оставшегося от бифштекса.

— А если серьезно, Хокусай? — спросил он.

Жуя, я налег на столешницу и подпер голову кулаком. «Пханчанг» принялся рекламировать успехи генной инженерии корпорации «Кайсан». Хотите иметь крылья? Мечтаете дышать под водой? Желаете увидеть мир так, как видят его ильвеки с Йяки или золопташки с Керрубы? Нет ничего невозможного!

— Ты о чем, Пи Эл?

— Каким вы видите выход из ситуации, Хокусай?

— С жуками-молельщиками?

— С вами.

Я прищурился на Грима.

— Знаешь, Пи Эл, тебе не хватает мимики. Ты много теряешь применительно к человеческому общению.

— Вы уходите от ответа, Хокусай.

— Ты тоже.

Какое-то время Грим не сводил с меня своих золотистых объективов.

— Я не могу с квазикожей, — сказал он. — Я становлюсь не я. Тесно. Возможно, это идиосинкразия.

— У тебя?

— Я достаточно сложное существо.

Я вздохнул.

— А я думал, ты скажешь, что это в память об Эрстеде.

— Нет. Ваш ответ, Хокусай.

— Мой ответ? — Я отодвинул тарелку. — Я бы хотел иметь нейтральный статус. Хотел бы быть сам по себе.

— Это невозможно, — сказал Грим.

— Возможно, — сказал я.

— Это тем более война.

Я выключил экран.

— Когда мы прилетим на Усадьбу, я все расскажу. Думаю, Эмме и остальным понравится.

— Хорошо, — Грим поднялся. — Вы — авантюрист, Хокусай.

Его голос был грустен.

— Еще какой! — отозвался я и занялся соком.

Мое шумное высасывание жидкости через трубочку сопровождало поход андроида к выходу. Он не торопился.

— Эй, Пи Эл! — крикнул я.

Грим повернулся всем корпусом.

— Да, Хокусай.

— Последнее. «Онна-Ма» — это большая структура? — спросил я.

— Этого никто не знает, — ответил Пи Эл.

— Я к тому, что эти твои сообщества осознанных машин… Они ведь после хак-войны много кому не нравятся.

— Не машины начали ее.

— Да, я помню. Машины просто ползали по нейросетям.

— Все пользуются нейросетями.

— Да, но…

— Машинные сообщества просто накапливали информацию.

Я улыбнулся.

— Пи Эл, ну ты-то… Всем известно, что информацию можно не только хранить, но и придерживать, прятать, подавать частично, даже продавать первым пакетом, а то и слегка править. Часто под соусом самых благих намерений. То, что, например, сделало сообщество «Текумсе» на Пиро-3…

— «Онна-Ма» не «Текумсе», — заявил Грим.

— Да, и тогда не сейчас. Я понимаю, — сказал я. — Любое машинное сообщество теперь добровольно–принудительно принимает на себя определенные обязательства. В том числе, выпускает подробные отчеты по взаимодействию с человечеством. Но все же, согласись, хакнуть коннекторы тридцати тысяч колонистов и превратить их в машинные придатки…

— Коннекторы были несовершенны, Хокусай.

— То есть, все дело в коннекторах? А «Текумсе» не при чем?

— Они хотели как лучше.

— Пи Эл!

— Хокусай, я бы не хотел больше об этом говорить. Ты не обладаешь всей информацией. И с той поры все стало не так. Есть правила…

— И муниры, — добавил я.

— Я тебя не слышу, Хокусай, — сказал Грим, покидая кают-компанию.

— Как ты пришел к «Онна-Ма»? — крикнул я, уже не надеясь на ответ.

Но андроид отозвался, только прислал сообщение на нейролинк. «А как люди приходят к Богу?» — значилось там.

Я усмехнулся. Ввязываться с андроидом в дискуссию о Боге — упаси Бог! Хуже, чем спорить с Эрстедом о гхолах. Но Эмиль ладно, Эмиль знал о гхолах больше, чем все мы когда-то с ним путешествовавшие. Но что мог знать о Боге Пи Эл? Я сам, честно говоря, не являлся поклонником некой высшей сущности. Только был уверен, что Бог — это чисто человеческое понятие. Гриму, если уж на то пошло, полагалось числить богами нас, людей. Хотя, конечно, боги из нас…

Больше мы с Гримом на эту тему не разговаривали.

От прыжка к прыжку все четыре дня мы обменивались ничего не значащими фразами. У меня даже сложилось мнение, что андроид на меня обижен. Время он проводил в рубке, изредка спускаясь к двигательному отсеку. Впрочем, я рассудил, что так даже лучше. Бенджамин Флок тоже меня игнорировал. Мы сталкивались то в кают-компании, то на палубах «Украшения неба», и каждый раз соглядатай Эммы Даб Фьюзике поспешно ретировался.

Я валялся целыми днями в своей каюте, смотрел «Пханчанг» и другие потоки. Где-то, раздвигая границы человеческого космоса, плыли исследовательские необитаемые станции. Камима вводила пошлины на янтарную пыль с Биссонга. «Леворукие Ходдла» грозили «Мятым черепам» войной до последнего боевого кэдла (что бы это не значило). Полиция Танака-Тори перехватила на орбите груз с геноморфными материалами и вышла на след подпольной биолаборатории. Триста поселенцев на Либии найдены мертвыми. Следователи теряются в догадках. В своем доме-башне убит глава сетевого концерна «Оссман» Гериетт Оссман. По слухам, его долг перед варайским картелем составлял четверть миллиарда токенов.

Хо-хо, парень, ты чего ждал-то? — подумал я, разглядывая мертвое, сведенное судорогой лицо Оссмана, подвешенного на стальной балке.

В широком и пустом пространстве вокруг него лежали разбитые, расчлененные и перекрученные роботы охраны.

Пламмер ожидаемо отстал, но суперкарго и криг прыгали вместе с нами, держась в нескольких миллионах километров позади. Эмма Даб Фьюзике ничего не пускала на самотек. Но, возможно, это был контроль от «Габора и Габора» или от «Вертиго».

Последний прыжок вывел «Украшение неба» на границу системы Третья-Ковальда, о чем нас любезно известил ближайший бакен.

— Хокусай, — позвал меня Грим.

— Да, Пи Эл, — сказал я, разглядывая деформационные морщинки на потолке каюты.

— Я жду вас в рубке.

— Мы уже?

— Да.

В рубке кроме Грима обнаружился и Флок. Он что-то буркнул в мою сторону. На пожелание здоровья это было мало похоже. Скорее, он коротко охарактеризовал мою натуру. То есть, попросту обозвал, как ему позволило воображение. Я же пожалел, что не захватил с собой планшет, чтобы попугать его. У-у-у, триста восемнадцатый экземпляр!

— Пи Эл.

— Хокусай.

В нашем чопорном приветствии с андроидом не хватило только поклонов. Я забрался в левое кресло, Грим сел в правое. Расстояние в полтора метра между нами показалось мне холодной космической пустотой. Ну и ладно.

— Итак, что у нас? — преувеличенно бодро спросил я.

— Мы на месте, Хокусай, — сказал Грим.

Я вгляделся в проекцию звездного неба на экранах.

— И чего мы ждем?

— Сопровождения, Хокусай.

— Типа, сами мы не можем?

За моей спиной фыркнул Флок. Он остался стоять. Видимо, хотел контролировать и меня, и Грима со своего места. Хотя я совершенно не понимал, чего он опасался. Думал, что мы вдруг именно сейчас рванем от Паучихи без оглядки? Или что я через кресло выцелю его забытым в каюте «фрекером»?

— Все просто, Хокусай, — сказал Грим. — Смотрите.

В черноте космоса на экранах вспыхнули чуть ли не два десятка красных искорок. В верхнем углу повисло «Украшение неба». Пять планет расчертили орбиты. Третья-Ковальда косматым шаром вспухла в центре. Вторая от звезды планета приобрела светящийся ореол. Усадьба Эммы Даб Фьюзике.

— Красные, — пояснил мне Грим, — это боевые автоматические станции.

— Ближняя — «Мариенпфальц», — добавил Флок.

— И что? — спросил я.

— У нас нет допуска в систему, — сказал Грим. — Нас собьют, приблизься мы хотя бы на одну астрономическую единицу. Поэтому мы ждем транспорт, который отбуксирует нас на силовом поводке.

— Здесь всегда так?

— Более или менее, — сказал Флок. — Так что советую не дергаться.

— Мы и не дергаемся, — повернулся к нему Грим.

— А я бы дернулся, — сказал я. — Сто процентов — нас не собьют. Не думаю, что Эмма решится на столь кардинальное уменьшение шансов по обретению мемотрекера. Представь, Пи Эл, что нас нет.

— Извращенцев не спрашивают! — выкрикнул Флок.

Тем временем система корабля подала сигнал и вывела на один из экранов появившиеся за нами криг и суперкарго. При этом суперкарго медленно пошел мимо на маршевых, видимо, держа курс на сближение с одной из орбитальных баз. Криг замер в полумиллионе километров от «Украшения неба».

— А знаете, Хокусай… — начал было говорить Грим, но прервался из-за пришедшего на корабль вызова.

Через секунду на экранах возникла Эмма Даб Фьюзике собственной персоной.

— Здравствуйте, мальчики, — сказала она.

Ее искусственную улыбку трудно было назвать доброжелательной.

— Босс, — отозвался Флок.

— Добрый день, Эмма, — сказал Грим.

Я промолчал.

— Я смотрю, вы добрались, — сказала хозяйка Усадьбы, игнорируя мое молчание. — Очень хорошо. Значит, почти все на месте.

— Кто-то опаздывает? — спросил Грим.

— Последняя пассия нашего драгоценного покойника обещает быть только завтра, — сказала Эмма, и ее красивое лицо на мгновение треснуло в уголках губ морщинками неудовольствия. — А время дорого. Так бы мы могли перенести церемонию прощания на день раньше, и договориться обо всем уже вечером.

— Но она будет? — уточнил андроид.

Эмма Даб Фьюзике фыркнула.

— Куда она денется? Кстати, Хокусай, мальчик мой, — посмотрела она прямо на меня, — на твоем месте я бы подумала о собственном статусе. Не всем нравится…

— Я уже подумал, — сказал я.

Эмма вскинула брови.

— Вот как? Я проникаюсь к тебе уважением. Всегда питала слабость к предусмотрительным мужчинам. И под чье же крылышко ты решил перебраться, мой дорогой? Я могла бы приютить тебя. А ты мог бы отблагодарить меня за то, что я выкупила твой долг. Обещаю не лезть тебе в голову!

— Извините, Эмма, но вы же в числе участников, — сказал Грим.

— Ты весьма забавен, Пи Эл! — сказала Эмма, откидываясь на спинку невидимого нам кресла. — Правила еще нигде не прописаны. Есть только устная договоренность между уважаемыми людьми. Кроме того, я вполне могу взять самоотвод. Не только как муж, но и как подотчетное лицо Эмиль, простите, был свиньей. Много ли я знаю планет, на которых он побывал? Из его отчетов мне известно всего о четырех.

— Не много, — сказал я.

— Именно! — подтвердила Эмма. — И я в заведомо проигрышной позиции. Что-то я сомневаюсь, что Эмиль почтил их своим вниманием перед смертью. Но если бы ты, мой мальчик, перешел под мое начало, расклад сложился бы другой. Я со спокойной душой отдам эти четыре планеты в общее пользование и стану твоим куратором. Весь мой немаленький флот будет к твоим услугам.

— Это подкуп, — сказал Грим.

— Это деловое предложение!

— Мне надо подумать, — сказал я.

— Мой дорогой, — вздохнула Эмма. — У тебя мало времени. Предусмотрительный мужчина — не одно и тоже, что медленный.

— Я скажу после церемонии, — сказал я.

Эмма хлопнула ладонью по столу и расхохоталась. Смех у нее был задорный.

— Я так и знала! Один в один Эмилева манера! Мой драгоценный покойный муж тоже любил выкинуть неожиданное коленце, когда, казалось бы, все, что можно в его отношении, было предусмотрено.

— Вы про его смерть? — спросил я.

— И про нее в том числе.

— А еще про что?

— Ты излишне любопытен, мой дорогой.

— Про его бегство от вас? — продолжил упорствовать я и получил пинок от Пи Эла в голень.

Улыбка на лице Эммы застыла. Несколько секунд она смотрела на меня, словно силясь понять, кто я такой, потом придвинулась и погрозила мне ухоженным пальцем.

— Есть слова, которые в одно мгновение могут превратить расположение к кому-либо в неприятие или даже в ненависть. Знаешь, почему список моих личных врагов умещается в десяток строчек?

— Нет, — сказал я.

— Не доживают, мой дорогой. Иным не хватает времени даже объясниться.

Эмма помолчала. Потом прищурилась.

— И все же ты мне нравишься, — сказала она мне. — Не юлишь. Но излишне наглый. Язык иногда стоит засунуть в задницу, мой дорогой.

Я промолчал.

— Это мудро, — уголками губ улыбнулась Эмма. — Ты все-таки что-то соображаешь. Что ж, я буду ждать твоего решения. Постарайся, чтобы оно мне понравилось. И не стоит так уж слепо следовать Эмилю, перенимая его свинские привычки. Они не доводят до добра. Кстати, вы знаете, где мы его нашли?

— После сообщения? — спросил Грим.

Эмма Даб Фьюзике кивнула.

— Разумеется, после. Когда еще, мой мальчик? Я, конечно, пыталась за ним приглядывать, но мой мертвый муж вбил себе в голову, что о его местонахождении никому знать не нужно. Даже эту свою… — она поиграла тонкими пальцами в воздухе, — … не уведомил, когда вернулся из червоточины.

— Но уж за ней-то вы точно приглядывали? — спросил я.

Эмма улыбнулась.

— В меру сил, в меру сил. Но, видимо, их любовь была не настолько сильна, чтобы Эмилю с ней увидеться. Скрытность — еще одна дурная черта его характера. Так вот, оказалось, что он устроился у меня под боком. Всего-то в пятнадцати световых годах отсюда.

Она покачала головой, то ли удивляясь хитрости мертвого супруга, то ли сетуя на собственную близорукость.

— Это была даже не планета. Это был орбитальный отель. Один из десятков тысяч дряных консервных банок.

— Но на видео… — произнес я.

— Муляж, мой дорогой, — сказала, обрывая меня, Эмма. — Наложение, фейк, как говорили в древности. Он хотел, чтобы его еще немного поискали. Эмиль любил создать вокруг себя пустую суету. Все.

Экран связи погас. Внешние камеры показали буксер, следующий от одной из станций в нашу сторону. Его сопровождал еще один криг, помаргивающий синими огнями. Эмма страховалась, как могла.

На расстоянии в тысячу километров «Украшение неба» получило от буксера указание открыть канал для «поводка». Грим дал разрешение. Силовое поле у «бивней» торпедного отсека под рубкой истончилось, становясь похожим на радужную стенку мыльного пузыря. В сущности, влепи нам кто-нибудь в этот момент во фронтальную проекцию из самого простенького кинетического ружья, и весь наш экипаж можно считать покойниками. Корабельный металлопластик, несмотря на всю его прочность, без щита замечательно дырявится разогнанными до пятисот километров в секунду иглами.

Несколько мгновений и — хлоп!

Почему я об этом подумал? Потому что вспомнил про нанятого Шивари «Неутомимого». Чего ему стоило, например, пробраться в суперкарго, потом покинуть его и, маскируясь под астероид, найти удобную для атаки точку?

Конечно, заказа на Грима и Флока у убийцы не было. Но не думаю, что это бы его смутило. Главное — цель, то есть, я. Впрочем, просчитав с помощью нейроконнектора вероятность подобного развития событий, я успокоился. Четыре процента. При этом вероятность моей смерти — один и шесть десятых процента. Каким бы отмороженным и упертым не был этот «Неутомимый», вряд ли он всерьез рассматривал меньше, чем пятидесятипроцентную возможность меня ухлопать.

Светящийся шнур от буксера тем временем протянулся к нашему кораблю. Освещение в рубке мигнуло, и мы оказались прочно привязаны к посланному Эммой судну сопровождения. Силовое поле восстановилось, но теперь стало общим и для «Украшения неба», и для буксера. Всякую самостоятельность мы потеряли.

— Дорогие друзья! — сообщил нам приятный женский голос буксера. — «Агапито» приветствует вас!

— А мы — вас! — сказал я.

— Это автомат, — пояснил мне Пи Эл. — Отвечать не обязательно.

— Силовой экран сведен, — продолжил буксер. — Траснпортировка корабля на Усадьбу займет два часа девять минут стандартного времени. Следуйте правилам безопасности. Не включайте двигатели прыжка. Не пытайтесь отсоединить «поводок». Боевые станции открывают огонь на поражение на любое отклонение от маршрута. Приятного путешествия!

— И вам, — сказал я.

Где-то за спиной фыркнул Флок, не зная, что реплика была произнесена мною исключительно для того, чтобы выяснить, задержался ли он в рубке. Конечно, можно было просто свеситься с кресла и вывернуть шею, чтобы посмотреть, но мне захотелось проверить, насколько наш сопровождающий предсказуем.

Ответ был: предсказуем и до сих пор испытывает ко мне такую неприязнь, что не может словом или звуком не показать ее наличие. Пригодится ли мне это в будущем? Не знаю. Да плевать.

На экранах возникла тонкая красная линия траектории посадки на Усадьбу. «Агапито» приблизился, укорачивая «поводок» до десяти километров. Толстая, испещренная микрометеоритами корма буксера заслонила несколько звезд и станций. Я уловил слабый толчок. «Украшение неба», вздрогнув, медленно поплыло вслед за «Агапито».

— Ну, что, ребята? — я побарабанил ладонями по погасшему пульту. — У нас есть два часа. Перекинемся в картишки?

Грим повернулся ко мне.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы убить время! — пожал плечами я. — Бенджамин, вы как? Предлагаю покер. Можно блэкджек, там совсем простые правила.

— Я пас, — сказал наш сопровождающий.

— По токену на партию, — сказал я.

Флок остановился в створе.

— По пять, — сказал он.

— Пи Эл?

— Мне придется отключить аналитический блок, чтобы играть честно, — сказал Грим. — Иначе я смогу считать карты.

— Ну, это уж само собой! — сказал я.

— Так что, по пять? — спросил Флок.

Я поднялся.

— На мой взгляд, ставка в пять токенов — чистое извращение. Токен — самое оно. — Я вздохнул и потянулся. — Но у всех, похоже, свои слабости.

— Я сейчас передумаю, — предупредил Флок.

— Так я же не отказываюсь, — сказал я.

Мы прошли в кают-компанию. Эмиль Эрстед с некоторым сомнением посмотрел на меня со стены. Я в ответ незаметно пожал плечами. Большой стол в кают-компании был разделен на две неравных части и разведен в стороны, когда Флок не пожелал иметь меня за обедом в соседях. Теперь мы вновь свели их вместе. Грим вывел на столешницу визио игры. Пятьдесят две карты проскакали перед нами и сложились в мерцающую колоду в центре.

— Надо внести токены, — сказал андроид.

— Вносите, — сказал я, отправляясь к кухонному комбайну.

— Не возражаете, если взнос каждого будет составлять сто токенов, Хокусай?

— Нисколько, — сказал я, наливая себе крепкого чарракского джея. Пахнет он отвратительно, но пьется на удивление легко. — Пи Эл, ты там поставь за меня.

— Но у меня нет доступа к вашему счету, Хокусай, — произнес андроид.

— А ты бы хотел его иметь? Просто выдай мне ссуду, Пи Эл.

— Ссуду?

— Я потом с тобой рассчитаюсь. Я же не собираюсь ни с того ни с сего покидать «Украшение неба». Или для тебя это совершенно неподъемная сумма?

Флок гоготнул.

— Железка, он сейчас разденет тебя, не начав играть.

— Хокусай!

В голосе Грима я явственно услышал обиженные нотки. Другое дело, насколько они были искренни. Андроиды сейчас манипулируют людьми лучше, чем в свое время люди — андроидами. Как говорили раньше: мы выпустили джинна!

— Я здесь, Пи Эл.

Я дождался, пока большая полулитровая кружка наполнится джеем до краев, и устроился с ней за столом. Несколько капель, что не мудрено, пролилось. Я вытер их рукавом комбинезона и брошенной мне салфеткой.

— Никогда еще не играл со свиньями, — сказал Флок, глядя на то, как я спасаю стол от напитка.

Я выбросил салфетку в сторону утилизатора и шумно отхлебнул из кружки.

— Скорее всего, — сказал я, проглотив джей, — это проливает свет не столько на свиней, сколько на того, кто выбрал их компанию.

— Ты деньги ставь, — постучал по столу пальцем Флок.

— Пи Эл? — я повернул голову в сторону андроида.

Грим помедлил.

— Хокусай, я думаю, первый взнос вам лучше внести самому.

В его круглых глазах ни черта было не разобрать.

— Прекрасно! — сказал я. — Это называется: «Мы друзья, Хокусай». Эмиль, между прочим, всегда шел мне навстречу.

— Он вас выгнал, Хокусай.

— Ну и что? Это было всего один раз. Ладно…

Всех средств у меня было — двести тринадцать токенов. Да, это почти что ничего. Конечно, если бы Раджикарруп не кинул меня с долей за штеты…

Киликианский энергетический штет чем хорош? Работает с любым видом техники. Все, что имеет зарядную ячейку и контактный разъем, может быть запитано от штета. Универсальная батарейка — вот, что такое штет. Ценится везде. Недостаток, конечно, тоже присутствует. Дважды штет не наполнишь. И для получасовой работы маршевого двигателя, пожалуй, пришлось бы делать обвязку из доброй сотни капсул — емкость штетов не слишком большая. Но, допустим, на рынке Эль-Капура…

— Эй, мечтатель!

Комок салфетки, брошенный Флоком, клюнул меня в лоб.

— Эй-эй! — вскинулся я. — Вы готовы уже убить за сотню токенов! Я просто медленно считаю. Сейчас…

Вздохнув, я перекинул необходимую сумму банку игры. Под моей рукой на столе тут же зажглась рамка с обозначением токенов. Сто. Такие же рамки зажглись рядом с Флоком и Гримом.

— Без дилера, просто втроем, — сказал я. — Автомат только раздает, чтобы не было никаких претензий.

— Да ясно, ясно, — сказал Флок.

Он крутил плечами, будто перед поединком.

— У меня вопрос, — произнес Грим. — Колода перемешивается после каждой партии?

— Разумеется, — сказал я. — Раздача: карты сразу открыты. Первые карты раздаются по часовой. За перебором следит автомат. При равенстве очков каждый остается при своих, ставка проигравшего делится.

— Хорошо, — кивнул Грим.

— Ну, что ж, ставка пять токенов.

Я прижал палец к рамке.

Мои сто токенов тут же превратились в девяносто пять. В центре стола над виртуальной колодой вспыхнуло мое имя, под ним появилось обозначение ставки. Через мгновение к игре присоединился Флок. Пи Эл сделал ставку последним.

— Поехали! Бенджамин, раздача начинается с тебя, — сказал я.

— Я готов, — отозвался Флок.

Он поерзал. Его не слишком подвижное лицо выказало явные признаки оживления. Азартный человек! — сделал открытие я и отпил из кружки.

Автомат раздал первые карты. У Флока объявилась пятерка треф. Передо мной протаяла девятка черв. Гриму досталась двойка пик. Во втором круге к трефовой пятерке Флока прибавилась такая же дама. Меня смогла порадовать восьмерка бубен. А к андроиду пришел червовый туз. Пятнадцать. Семнадцать. Тринадцать. Простой подсчет выводил меня в победители. Эх, на этом бы и остановиться.

— Все? — спросил я. — Новая партия?

— Чего это? — возмутился Флок, став похожим на возбужденного жучка-молельщика. — Я имею право добрать до двадцати одного.

— Конечно, — сказал Грим. — В этом суть игры.

— А, ну, пожалуйста, — с отсутствующим видом сказал я и занялся джеем.

Флок прижал палец к столу.

— Еще, — попросил он.

Гадский автомат сдал ему тройку. В сумме у Флока стало восемнадцать, что и высветилось под его именем. Флок самодовольно улыбнулся.

— Вот теперь мне хватит, — сказал он.

— Поздравляю, — кивнул ему Грим. — Вы пас или еще играете, Хокусай?

Я посмотрел на свои карты и на карты, мерцающие на столе перед Флоком. Выловил же где-то тройку, скотина. Нет, понятно, смысла пасовать не было никакого. Что с нынешними очками, что с предполагаемым перебором пять токенов, считай, от меня уплыли. А что у нас осталось из мелочи? Двойки, тройки, четверки и тузы. Шестнадцать карт. Но двоек, троек и тузов уже некомплект. Значит, в колоде моих спасительниц осталось тринадцать. Против тридцати трех… нет, все-таки тридцати двух очковитых дур. М-да. Так-то дохлый номер. Но может же и повезти?

— Хокусай.

— Секунду, — сказал я, мысленно загадывая карту.

Четверка. Четверка любой масти. Пожалуйста. Это было бы справедливо. Флок наверняка и так при деньгах.

— Хокусай.

— Я в курсе, Пи Эл, — с неудовольствием сказал я и, помедлив еще немного, чтобы позлить андроида, прижал палец. — Еще.

Автомат отреагировал. Третья карта, протаявшая на столешнице рядом с уже имеющимся у меня набором из девятки с восьмеркой, дополнила нисходящий ряд.

Семь пик.

— Много, — сказал Грим.

Мне показалось, в голосе его проскользнула нотка мстительности. Флок хохотнул.

— Клуб неудачников продолжает свою работу!

Я насупился.

— Это только первый раунд, — сказал я, взбалтывая в кружке остатки джея. — Посмотрим, кто и с чем останется в конце.

— А посмотрим, посмотрим, — закивал Флок. — Железка, ты как?

Грим качнулся.

— Меня не совсем правильно называть железкой, — сказал он. — Железа во мне около семи процентов. Гораздо больше высокомолекулярных соединений, которые принято обобщенно называть полипластиками. Еще во мне есть платина, алюминий, золото, титан, хром, никель и синтетические масла.

— Прекрасно, э–э… полипластик. Ты играть будешь?

— Лучше — Грим. Пи Эл Грим.

— Без разницы. Токены на кону.

— Конечно, я возьму еще, — заявил Грим. — Многие сходятся во мнении, что шестнадцать или семнадцать очков при осторожной стратегии игры в блэкджек достаточны для того, чтобы остановиться и не брать больше карты из колоды. Но у меня — тринадцать. К тому же туз может составлять как одиннадцать…

— Мы все знаем, сколько может составлять туз, — оборвал его Флок.

— Хорошо, — согласился Грим. — Тогда мы продолжаем. Еще.

Он стукнул пальцами по столешнице. Автомат тут же выщелкнул карту. Она протаяла у руки андроида.

Я хмыкнул. Король. Король треф. Не так уж и плохо.

— О! — обрадовался Грим. — У меня снова тринадцать!

Флок поморщился.

— Какая большая неожиданность! Давайте дружно возьмемся за руки и станцуем кончакобенью!

— Я тоже хотел это предложить, — сказал я.

— Ты-то вообще! — раздражаясь, махнул рукой Флок. — Воняешь тут своей…

Я заглянул в кружку.

— Уже не воняю, — сказал я. — Джей кончился. И, похоже, мне придется навести его снова, если никто не возражает.

— Да наводи. Наводи и не мешай нам играть.

— Пожалуйста. Принимаю к сведению.

Я шевельнул плечами и поднялся. Кухонный комбайн встретил меня, как родного. Замигал, прогнал веселую строчку по сенсорному меню: «Желаете повторить предыдущий заказ?». Я задумался.

— Простите, Бенджамин, — сказал Грим, тасуя на столе свое карточное богатство, — в моем архиве почему-то не содержится упоминаний о кончакобенье. Наверное, это танец одной из отдаленных колоний? Что-то совершенно экзотическое?

— Кончакобенья — это кончай кобениться и играй! — сердито сказал Флок.

— Ах, в этом смысле, — голос Грима погрустнел. — Жалко. Я увидел красоту в этом слове. Мне казалось…

— Грим! — крикнул Флок.

Наверное, если бы Пи Эл мог улыбаться, он бы уже это сделал.

— Видите, Бенджамин, — сказал он с оттенком торжества, — мое имя не так и трудно запомнить.

И не давая Флоку взорваться, прижал палец к столу.

— Пожалуйста, еще, — произнес он.

Автомат выдал ему четвертую карту. Это оказалась восьмерка пик. Андроидам везет. Я подумал: да, мне нужен еще джей. И заказал вторую кружку. Комбайн начал сцеживать напиток с легким жужжанием.

— Двадцать одно, — сказал Грим.

— Я вижу, — буркнул Флок и движением ладони стер свои карты. — Все, давайте в новую раздачу.

— То есть, я выиграл? — уточнил Пи Эл.

— Нет, — сказал я, — ты совершил только маленький начальный шажок к настоящему выигрышу.

— Я понимаю, — сказал андроид. — Просто я играю в карты первый раз. Эмиль больше любил шахматы. Только, конечно, мы никогда не играли на равных. Никто другой сыграть во что-нибудь еще мне не предлагал. Хотя, если быть честным, я в этом и не нуждался. У меня было полно других дел, и моя квалификация как пилота, а также…

— Поставил, — сказал Флок.

Я вернулся за стол.

— Аналогично.

С помощью простой манипуляции мой счет просел еще на пять токенов. Тонкой пластиковой трубочкой я помешал джей.

— Грим? — повернулся к андроиду Флок.

— Я бы хотел…

— Просто сделай ставку, — сказал Флок.

— Конечно, — кивнул Пи Эл. Он перевел токены и повернулся ко мне. — Я бы хотел попросить у вас прощения, Хокусай.

— В смысле? — спросил я.

Я пребывал (и не без оснований) в уверенности, что если у меня просят прощения, то, скорее всего, или уже сделали мне гадость, или запланировали ее в будущем. Эмиль, когда выгонял меня, тоже начал примерно так: «Хокусай, прости меня, пожалуйста…». Потом последовало: «Ты должен покинуть «Украшение неба» в течение часа». Не мудрено, что даже горячий джей не смог перебороть холод, сформировавшийся у меня в животе.

— Я хочу сказать, Хокусай, — произнес Грим, глядя в стол, — что мой отказ вам в ссуде был совершенно неприемлем. Я поддался чувству жадности…

— Да уж, Пи Эл, не для этого мы вас сотворили, — вздохнул я. — У андроидов теперь и сообщества, и корабли…

— Мне стыдно, Хокусай.

— Чего уж. Тебе с этим жить.

— Я могу дать вам ссуду сейчас.

— Сейчас не надо, — сказал я дрожащим от уязвленной гордости голосом. — Обойдусь. У меня еще есть запас.

— Я компенсирую, — совсем тихо проговорил Грим.

— Эй-эй! — сказал Флок. — Вы играть будете?

— Конечно! — кивнул я. — Кто первая рука?

— Ты — первая рука!

— Я? — удивился я и пососал джей через трубочку. — И чего мы тогда сидим? Карту!

Я стукнул по столу, и автомат послушно сдал нам карты. Мне — «картинку», бубнового валета. Гриму — опять двойку, только уже другой масти, треф. Флок же разжился червовым королем. Второй круг принес мне злополучную семерку пик. У Грима протаяла шестерка, и вновь это оказалась масть треф. Наш конвойный сопровождающий получил десятку бубен. Итого у Флока стало сразу двадцать очков. О, видели бы вы его лицо! Он затанцевал на стуле!

— Опа, опа, опа, опа!

К движению телом Флок подключил руки, помахивая ими над головой. Дерево, понимаете ли, с ветвями. Я спрятал улыбку.

— Это еще не конец, — сказал я.

Не переставая пританцовывать, Флок закивал.

— Конечно, Марков, конечно! У тебя — семнадцать, у Грима — восемь, у меня — двадцать. По–моему, тут все ясно.

— Простите, — сказал Пи Эл, — и у меня, и у Хокусая есть еще шанс набрать больше ваших двадцати очков.

— Он во-от такой.

Флок прижал большой палец к последней фаланге указательного.

— А вот посмотрим! — крикнул я.

И с шумом втянул джей.

— Карту! — стукнул по столу я.

Карта тут же появилась передо мной, но я накрыл ее ладонью, чтобы никто не смог подсмотреть. Смысла в этом не было никакого, кроме как немного раззадорить Флока. Тот, конечно, среагировал бурно.

— Эй! — поднялся он. — Это что за новости?

— Имею право!

— Какое право?

— Это моя карта! — выкрикнул я.

— Все карты должны быть открыты! — заорал в ответ Флок.

— Я открою, открою, только предварительно посмотрю сам!

— Сразу!

— А в чем дело?

— В том, что я не могу посмотреть, что за дерьмо ты там прячешь!

Я хохотнул.

— Ты думаешь, у меня лишняя виртуальная карта в рукаве?

— У таких, как ты, все может быть, — мрачно произнес Флок. — Давай, открывай, — он толкнул меня плечом.

— А ты сядь!

— Может, ты сначала откроешь?

Несколько секунд мы буравили друг друга неприязненными взглядами, потом Флок попробовал зацепить мою ладонь пальцами, но я боднул его головой в грудь, выигрывая позицию.

— Ах, ты!..

Флок скрючил пальцы, но я приподнял ногу в опасной возможности распрямить ее прямо Флоку в живот. Лицо его натурально пошло пятнами.

— Карту, Марков!

— Я сначала сам!

— Ты мне сейчас под разрядником…

— У него там дама, — произнес вдруг спокойным, непрошибаемым тоном Грим. — Вы сейчас сцепитесь, а у него — перебор.

— Как перебор?

От неожиданности я убрал ладонь. Там действительно оказалась дама. Желчная немолодая тварь, отдаленно похожая на Эмму Даб Фьюзике. Дама пик. Анимированная, она даже подмигнула мне. Флок хмыкнул и отступил, уселся на свое место. Кажется, он едва сдерживал довольный смех.

— Дама…

Движением ладони я стер свои карты.

— У пиковой дамы есть своя мифология, — сказал Грим. — Считается, что она приносит несчастья и даже смерть. В некоторых мистических сообществах в выпадении этой карты до сих пор видится судьбоносный, зловещий знак.

— Пи Эл, давай без этого, — скривился я.

— Как скажешь, Хокусай, — сказал андроид.

— Пей свой джей, Марков, — добавил Флок, прыснув в конце фразы.

Что тут было смешного, осталось для меня загадкой. Пей свой джей, да. Я посмотрел в кружку. Напиток темнел на дне. Налить что ли еще? Нет, третья кружка будет, кажется, тем самым перебором.

— Пи Эл, а в плане компенсации, я могу получить немного алкоголя? — спросил я.

— Нет, Хокусай, — качнул головой Грим. — На «Украшении неба» любой алкоголь для вас находится под запретом.

— Какая трогательная забота!

— А я? — спросил Флок. — Я тоже ограничен?

— Вы — нет, — ответил Пи Эл.

— Слава чипам! — воскликнул Флок, поднимаясь. — Ты, значит, пока тяни карту, а я себе что-нибудь налью. Что там ваш синтезатор может мне насинтезировать?

Он встал у комбайна.

— Вы и сами знаете его возможности, — сказал Грим.

Флок широко улыбнулся.

— Ты прав. Не первый день летим. Соображаешь. Поэтому закажу я себе шапир-далон. Вкус из твоего синтезатора, конечно, не такой, как на Эвбее, но для игры по пять токенов…

— Так я уже могу взять карту? — поинтересовался Грим.

— Давай-давай, — махнул рукой Флок.

Комбайн зашипел, струя жидкость ему в бокал. Неприязнь моя к нашему сопровождающему возросла до неимоверных пределов. Скотина какая! Ладно, Грим, сам не пьет и другим не дает. Еще можно смириться. Но этот же будет нарочно цедить и причмокивать!

Я подумал, не сделать ли Флоку подножку, когда он станет возвращаться к столу. Потом, конечно, можно завопить: «Ай, ой, это вышло совершенно случайно!». И даже броситься поднимать его и отряхивать костюм.

— Итак, моя карта… — протянул Грим.

В груди его торжественно зарокотало.

— Погоди-погоди!

Флок, оказывается, сделал себе целых два бокала. Ну, правильно, чего два раза ходить! Я приготовил ногу. Голову — в сторону. Сижу, скучаю, никого не трогаю. Как бы вне игры (и это правда) и погружен в себя (фиг вам!).

— Марков, это тебе.

Бокал с темно-красным шапир-далоном, на поверхности которого медленно таял молочный завиток, опустился передо мной.

— Не понял, — сказал я, придерживая уже готовую выскочить конечность.

Флок хмыкнул.

— А чего непонятного? Чтобы андроид диктовал человеку, что ему пить? Кто, в конце концов, царь горы? Мы! Поэтому пей и железяку не бойся!

— Я не боюсь, — сказал я.

Молочный завиток оказывал на меня гипнотическое воздействие.

— И правильно! — Флок сел на стул, поставив перед собой второй бокал. — Эти ребята, — кивнул он на Грима, — только и ждут, чтобы сесть человечеству на шею. Причем под самым благовидным предлогом. Не скажу, что от них нет пользы, но в последнее время какого андроида не спроси, все они знают, как нам лучше жить. Пекутся о нас, сил нет. То, понимаешь, советом, то запретом…

— Вы не правы, Бенджамин, — сказал Пи Эл.

— Тогда он может выпить? — показал на меня пальцем Флок.

Грим помедлил.

— Да, — скрипуче ответил он наконец.

— Вот видишь, — сказал Флок. — Признать свою неправоту — шаг в верном направлении. Теперь бери карту.

Он отпил из бокала.

— Я мог бы подискутировать с вами, Бенджамин, — произнес Грим дрогнувшим голосом. — Вы не знаете Хокусая так, как знаю его я. Но во время игры обсуждать посторонние вещи вряд ли уместно.

— Правильно, — кивнул Флок и, отхлебнув снова, зажмурился. — Божественный напиток!

Это я-то посторонняя вещь? — подумал в это время я и чуть ли не в отместку Пи Элу торопливо опрокинул в себя содержимое бокала.

До этого шапир-далон мне пробовать не доводилось. Я не очень-то люблю экзотику и доверяю проверенным брендам. Что касается настойки в Абборе, то выбирать мне тогда просто было не из чего. Вообще же мой фаворит — крепкая, тридцатидевятиградусная водка «Скольм» с кристалликами тин-тина.

На каждой второй орбитальной станции вновь прибывшему подносят стопку «Скольма». Традиция.

Но шапир-далон…

Сначала мне показалось, что я выпил воду. Чуть подсоленную и даже какую-то не совсем свежую. Молочная нотка, которую я ожидал уловить, не почувствовалась никак. Я уже скривился, чтобы объявить Флоку, что пил напитки и получше, как тут…

Ах!

Знаете, у меня было ощущение, что где-то во мне, под яремной ямкой у основания шеи и ниже, глубже, начинает разгораться огонь. Буквально одно-два мгновения я всерьез готовился изрыгнуть его, подобно какому-нибудь несуществующему чудовищу из многочисленных визио в нейросети. Но огонь вдруг распался, рассыпался искрами будоражащего тепла по всему телу. Я, как и Флок, зажмурился, до того мне стало хорошо. Ох! Ух! Ах! Голова на удивление оставалась ясной и легкой.

— Ничего себе! — воскликнул я.

— Ага! — сказал Флок.

— Это шапир-далон?

— Да, это шапир-далон, Марков. Теперь ты мне обязан.

— Третья моя карта — валет, — объявил Грим.

— Пфф! — прокомментировал Флок. — И сколько у тебя сейчас?

— Восемнадцать, Бенджамин.

— Будешь брать еще?

— У меня нет альтернативы, — сказал Пи Эл. — Чтобы партия не завершилась раньше вашей победой, я вынужден взять еще одну карту.

— О, так бери!

Флок поднялся, его качнуло. Он со второй попытки поймал ускользающий от него стол ладонью.

— Вот, Марков, — сказал он, щуря на меня один глаз, — шапир-далон обладает массой сюрпризов. Сюрприз первый — теряешь управление.

— Бенджамин, вы куда? — воскликнул Грим.

Кренясь то в одну, то в другую сторону, Флок дошагал до комбайна.

— Куда, куда, — проворчал он. — За новой порцией!

Я встретил фразу аплодисментами. Аплодисменты вышли так себе. Шапир-далон дергал меня то за одну, то за другую руку.

— Браво! Браво!

— Марков! — проорал Флок, словно впервые меня увидел. — Тебе налить? Здесь ингредиентов хватит еще на десяток порций!

— Хокусай, не стоит, — произнес Грим.

Дразнясь, я высунул язык.

— Я не против! — крикнул я Флоку.

Флок, показывая, что услышал, сложил пальцы «пистолетиком» и произвел «выстрел». Правда, палец, имитирующий ствол, у него оказался направлен не на меня, а в стену.

— Пыф! Ты убит!

— Я убит! — подтвердил я.

Флок закивал, едва не втыкаясь лбом в панель комбайна. Комбайн помигивал огоньком запущенного процесса.

— Сюпрсс втрой, — сказал Флок, пританцовывая на месте. — Нась… Насинась… Тьфу! Путаеца речь.

— Пока не чусю, — сказал я.

— Это не срасс, — тряхнул головой Флок.

Комбайн звякнул.

— Я беру четвертую карту! — объявил Грим.

Флок махнул на него рукой. Из солидарности махнул и я, но так, что пустой бокал улетел на пол.

— Хокусай!

— Спс… покойна! — успокоил я робота.

— Прция готова! — придерживаясь за полку, сказал Флок. — Пршу!

— Иду!

Я попытался встать и упал со стула.

— Марков! Друк! — заорал Флок, потеряв меня из виду.

— Я здсс…

Меня хватило лишь на то, чтобы вскинуть ногу. Дальше мне стало смешно, я захихикал, теребя пружинистое покрытие под носом. Пальцы двоились и троились. Покрытие накидывалось и вставало вертикально. Где-то в другой вселенной множились, рассыпались звуки. Тягучие и замедленные, они были похожи на сироп, который пытается затечь в уши. Специально для того, чтобы не дать им захватить мою голову, я прижал к щеке ладонь. Звуки озадаченно притихли. Только через мгновение почему-то оказалось, что я снова сижу за столом, и андроид одергивает мне рукава.

Я скривился. Мне это не понравилось.

— Уд-ди! — шикнул я на Грима.

Пи Эл пропал. Впрочем, его исчезновение через секунду объяснилось просто: я брякнулся лбом в столешницу. Гриму пришлось поднимать меня и ставить подпоркой подбородку мою же руку.

Конструкция получилась шаткой.

— Что ж вы, Хокусай… — причитал андроид, выверенными прикосновениями предотвращая мои попытки завалиться. — Ну куда вы!

— Пф-ф! — фыркал на него я.

Мне казалось, я вполне грамотно отбиваюсь, не затрачивая никаких усилий. Потом сбоку на нас, как какой-нибудь шальной метеор, налетел Флок.

— Друк!

— Э! — отозвался я, скользя локтем.

— Марков!

— О!

Флок, поймав меня за плечо и придав некоторую устойчивость общей композиции, задышал мне в ухо.

— Сюпсс третий! — прошептал он. — Добавка!

— О-о! — обрадовался я.

Темно-красный глаз с молочным завитком зрачка посмотрел на меня снизу. Позвольте представиться, шапир-далон, сказал он мне. И подмигнул. Долбаный телепат! Я прихлопнул его ладонью. Хлоп!

А потом выпил.

Огонь полыхнул внутри, и далее мое сознание работало уже фрагментарно. Изображение смутное, кадры не в фокусе.

Кажется, мы стучали кулаками по столу и требовали у Пи Эла, чтобы он взял карту, а он говорил, что партия закончена, и взять карту он никак не может, потому что для этого необходима новая раздача.

Тогда мы стали требовать новой раздачи, причем Флок полез на стол, вроде бы намереваясь разобраться с карточным автоматом. Грим сказал, что смотреть на такое — выше его сил, и он удаляется в рубку. Флок в междометиях и обрывках слов пожелал ему ошибиться створкой и выпасть в открытый космос. Я придумал смешную, как был уверен, фразу про утилизатор на пути, но смог произнести лишь:

— Утюсю… сю.

В последовавшем затемнении, кажется, ничего не произошло, за исключением того, что резко переменилась обстановка, и вместо светлых стен кают-компании я обнаружил себя в широком тоннеле. Пространство ощущалось смутно знакомым, но непривычно-странным. Возможно, здесь сыграло роль то, что я стоял на четвереньках. Обернувшись, я увидел, что на меня ползет хихикающее существо, при внимательном рассмотрении оказавшееся Флоком, пребывающим в совершенно невменяемом состоянии. Пиджак его был расстегнут, полы рубашки торчали белыми крылышками. Я смутно припомнил, что мы вроде бы собрались отправиться по домам.

— Дрогу! — крикнул мне Флок и шустро простучал ладонями и коленками мимо.

После его повело вправо, и он воткнулся в стену совсем рядом со створкой в свою каюту.

Следующее просветление застало меня в личных апартаментах. Я лежал на полу, засунув ноги в нижнюю половину скафандра, и икал. Хотел я спасаться с «Украшения неба» или просто решил проверить, как на мне сидит громоздкий комплект, я не знал. Да, и как мы приземлились, я уже не помнил. Вива, шапир-далон!

Глава 4. Церемония

Проснулся я от вежливого покашливания. Собственно, ничего мне это покашливание не говорило, и я его игнорировал. Затем мне стало холодно, потому что с меня стянули одеяло. В полусне я зашарил руками и получил тонкой плеткой по пальцам. Это было не так больно, как неожиданно.

— Ай!

Я сел на кровати и увидел стоящего у изголовья андроида. Идиосинкразии к квазикоже у него, как у Грима, не было, поэтому я уставился на вполне человеческое лицо с нарочито утрированной мимикой.

— Ты зачем это?..

Я потряс пальцами.

— Доброе утро, господин Марков! — улыбнулся андроид.

Он был в серых коротких штанах и темном жилете с золотыми пуговицами. Рыжие волосы стояли солнечной короной. В руке у него находилась не плетка, а пластиковый стек.

— Какое же доброе! — воскликнул я. — Ты бьешь человека!

— Я нахожусь в допустимых пределах применения бытовых предметов. Я здесь, чтобы помочь вам проснуться.

— Что? Ты кто?

Обнаружив, что из одежды на мне — одни трусы, я вновь потянулся за одеялом и даже ухватил его за край.

— Извините.

Легким движением андроид лишил меня укрытия. Сверкающим комком одеяло улетело на кресло, находящееся метрах в пяти от кровати.

— Так, — я скрестил руки, — это уже никуда не годится. Ты чей?

— Я — собственность мамы, — сказал андроид.

— Какой мамы?

— Мамы Эммы.

Андроид экстатически закатил глаза.

— Понятно, — сказал я. — Ты видишь, что я проснулся?

— Да, все ваши показатели говорят о том, что вы находитесь в фазе бодрствования.

— Ты выполнил свою задачу?

— Да.

— Значит, свободен!

Я махнул рукой в сторону двери, предлагая роботу убраться. Но андроид не двинулся с места.

— Церемония прощания с господином Эмилем Эрстедом назначена на двенадцать часов двенадцать минут, — сообщил он.

— А сейчас сколько? — спросил я.

— Девять часов семь минут по местному времени.

— О! — я опрокинулся на кровать. — И чего ты мне голову морочишь? Еще два часа можно спокойно поспать. Подкинь–ка мне… Ай!

Стек щелкнул меня по голому бедру.

— Господин Марков, — сказал андроид, — вам надо одеться и выйти к завтраку.

— Ах, ты ж! — я потер место удара ладонью. — «Онна-Ма» на тебя нет! Они куда лучше относятся к людям!

— Я не знаю никакой «Онна-Ма», — сказал робот.

— А зря!

Андроид наклонился к кровати. Кончик стека нацелился на мою голень.

— Завтрак состоится через сорок минут. Вы встаете, господин Марков?

— О, дьявол! Да! Да, встаю!

Я соскочил на пол и развел руки в стороны, как артист после удачного и изящно выполненного номера.

— Так хорошо?

Андроид не оценил.

— Первая дверь справа — душ. Вторая — туалет, — сообщил он и отступил в сторону, открывая вид на ростовую, сплетенную из черных лент фигуру на шесте-подставке. — Ваша одежда к завтраку.

Фигуру облегал темный, с золотой вязью по рукавам камзол. Узкие, фиолетового цвета штаны висели внизу на магнитных прищепках. Еще имелся алый с вычурной пряжкой пояс, а на стуле рядом меня дожидалась белая сорочка с волнистым воротом. В общем, представление о том, как должен выглядеть гость к завтраку, было у моего доброжелателя своеобразное. Ну, хоть трусы мне оставили свои.

Я покрутил головой, обегая взглядом узорчатые стены, мягкую мебель и огромное, овальное, зашторенное окно.

— А моя одежда?

— Не обладаю такой информацией, — сказал андроид.

— Хорошо, — согласился я. — Другой вопрос. Где я нахожусь?

— Вы находитесь в гостевом номере резиденции Эммы Даб Фьюзике на планете Усадьба системы…

— Стоп! — остановил я андроида.

Этого следовало ожидать. Ох, тупица! Тупица! Почему я не насторожился при словах о маме Эмме? Гадский шапир-далон! Памятуя о предостережении Грима, я немедленно ощупал голову. Следов вскрытия черепа, к счастью, не обнаружилось, и мне стало немного легче. Потом я осознал, что для того, чтобы пробраться внутрь моей головы, трепанация лет сто как уже не является ведущей процедурой, и приуныл снова.

— Первая дверь справа — душ, — повторил андроид.

— А потом?

— Завтрак.

Я посмотрел в его честные глаза. Может, не все еще потеряно, если впереди завтрак, а не утилизация? Хотя, если душ — не совсем душ…

— Понятно, — сказал я, запутавшись в предположениях, и потянулся к трусам. — Ты что, будешь стоять тут все время?

— Я проведу вас на завтрак, — сказал андроид.

— Так подожди за дверью.

— У меня не было указаний ждать вас за дверью, господин Марков.

— Думаешь, убегу?

— Это невозможно.

Я спустил трусы.

— А в душ — тоже со мной?

— Если вы задержитесь там более, чем на десять минут…

— Понял, не продолжай, — сказал я.

Душевая кабинка была тесной, как спасательная капсула на каком-нибудь рудовозе. Разместиться еще можно, а вот позволить себе вольности уже нельзя. Ни наклониться без опаски врезаться лбом в панель, ни повернуться без риска высадить ту же панель локтем. Она и захлопнулась за мной, как капсула — намертво. Вполне возможно, Эмма Даб Фьюзике устроила мне это специально. Мстительная особа. Стоя под шипящими струями включившегося автомата, я чуть ли не вживую слышал: «Это тебе за неумение держать язык за зубами, мой дорогой».

Но ничего, я снес ее экспресс-помывку стоически, вскрикнув всего один раз, когда автомат посчитал, что в завершение процедуры меня можно обдать кипятком. В узкий тамбур с зеркальными стенами я вывалился, как из пыточной.

Дробящиеся отражения мозолили глаза. С минуту я разглядывал красноту, ползущую от лопаток к ягодицам. Никакого уважения к чужому телу. Я решил, что такое обращение Эмме Даб Фьюзике я еще припомню.

На держателях в углублении висели майка и трусы. Над ними вспыхивала и гасла надпись: «Надень меня». Как мило! Я фыркнул и устроил белью проверку сканером, впечатанным в ладонь еще в пору моих путешествий с Эмилем.

Вискоза, беран, тильмар. Никакой электроники, никаких меток. Впрочем, по нынешним временам сканер мой — старье. А всякие «жучки» в инактивированном состоянии вполне удачно могут притворяться волоконцами ткани. Потом от тепла носителя, то есть, меня…

— Господин Марков! — поторопил меня андроид.

— Иду! — сказал я.

Встряхнув трусы и майку, словно это как-то могло выбить электронные закладки, я надел белье. Андроид ждал меня, держа штаны.

— Мы опаздываем? — спросил я.

— Пока нет.

Штаны оказались коротковаты, и я почувствовал себя мальчиком-переростком. Или клоуна из меня здесь делают?

— А ничего другого…

— Рубашка, господин Марков.

Вздохнув, я влез в рукава сорочки. Пуговицы хищно защелкнулись. Волнистый ворот облег горло. Андроид тем временем продел в петли пояс. Сверкнула самоцветами пряжка. Камзол завершил мой наряд, стянув в талии и оказавшись жутко тесен в подмышках. Я с трудом выдохнул.

— Вы готовы, господин Марков, — объявил андроид.

— Да? Я не уверен, — сказал я, посредством серии мелких движений пытаясь приспособиться к камзолу.

Вправо, влево. Как в ящике, честное слово.

— Вам очень идет.

Андроид распахнул передо мной голографическую проекцию. Я отразился в ней, скособочившийся и похожий на человека, сбежавшего с тематического вечера, посвященного костюмам глубокой старины. Кажется, нечто подобное своему одеянию я видел в одном древнем визио. И, по-моему, обладателя костюма там прилюдно сожгли.

— М-да, ну и вкус, — сказал я.

— Посмотрите на меня, — с ноткой обиды произнес андроид. — Все так одеваются к завтраку.

— Сочувствую, — сказал я.

Хотя внутри и согласился с тем, что вместе мы создавали гармоничный ансамбль. Короткие штаны, темный верх, золотые пуговицы. Два клоуна, один — рыжий. Еще бы Грима в компанию.

— Нам лучше поспешить, — сказал андроид.

Он пригладил волосы и открыл двери в коридор.

— А сколько еще человек ожидаются к завтраку? — спросил я.

— Нисколько. Будете вы и мама Эмма.

Я шагнул из комнаты.

— О как! Интимный завтрак на двоих в экстравагантных нарядах?

— О, нет, — сказал андроид, — мама Эмма предпочитает строгий стиль одежды.

— Я тоже! — заявил я.

Но мой возглас остался без ответа. Я вдруг подумал, что Эмма Даб Фьюзике, делая мелкие гадости, старательно показывает мне, что иметь ее во врагах — не самая лучшая затея. Есть такие люди: всеми средствами начинают убеждать тебя, чего ты лишишься или претерпишь, если не примешь их сторону. Как правило, им и в голову (со всеми их искусственными помощниками) не приходит, что действовать в ином ключе было бы куда разумнее. Я, например, с огромным желанием испытал бы на себе, чего может стоить их скромная дружба.

Уже счет, пополнившийся на десять тысяч токенов, заставил бы меня подумать о том, что сотрудничество с таким человеком может быть весьма и весьма полезным. Но, увы, люди вроде Эммы Даб Фьюзике совсем не умеют дружить. Это данность. Это закономерность. Эмиль тому пример.

Надо сказать, резиденцию себе Эмма отгрохала монструозную. Коридоры и залы, которыми вел меня андроид, были огромны и пусты. Камень, дерево, полипластик, металл. Свет сверху, свет снизу, свет сбоку. Строгие геометрические линии узоров, тонкие рамки сканеров. Колонны. Картины и голопанно. Как ни странно, чуть ли не каждое второе изображение было посвящено гхольским артефактам. Названные по именам звезд или планет, на которых были обнаружены, они выламывались голографическими углами из стен при нашем приближении и медленно, величественно проплывали над головами, давая обозреть всю их загадочную, непостижимую красоту.

Часть из них я видел вживую. «Хесот», «Уллое», «Хмера», «Той-Танг», «Изумрудная Эба», «Баабет».

Именно «Баабет» я однажды продал.

«Габор и Габор» потом выкопали артефакт и транспортировали его на одну из своих систем, как в берлогу. Там он и канул. Никто больше не видел ни «листьев» «Баабета», ни его «нимба».

Иногда я думал, что мне нужно было продать «Хмеру», чудо, получившее самоназвание, дивный Сад, который ни выкопать, ни переместить не было никакой возможности. Но о Саде уже знали, а о «Баабете» нет. Прости, Эмиль, прости меня, прости.

Гулкий звук шагов, выдавая нас с андроидом, забегал вперед. Зал следовал за залом. Шелестела вентиляция. Широкие окна вбирали оранжевый свет. Я клевал носом. Андроид, как экскурсовод, повел меня мимо витрин, за которыми стыли заключенные в прозрачный коллоид причудливые формы жизни.

— Гуэнт, отантара, хикс маэмарис, — перечислял он с таким придыханием, словно состоял с ними в противоестественной связи, — пустоголов Барри, электрический охх, пераск…

Я остановился, глядя на крохотного зверька, повисшего в коллоиде с расправленными перьями. Он казался живым, лишь на мгновение извлеченным из сложившегося «букета».

— Господин Марков, — позвал меня андроид, прошедший дальше.

— Зачем вы мне это показываете? — спросил я.

Лопаточка языка темнела в маленькой зубастой пасти пераска. Я вдруг представил себя на его месте.

— Это коллекция мамы Эммы. Мы всем ее показываем, — пояснил андроид.

— Я думал, мы спешим.

— Да, конечно.

Через три десятка метров витрины кончились, кончился и зал, резкая перемена освещения заставила меня зажмуриться, прикрываясь рукой. По открытой галерее, на которую мы вступили, казалось, прицельно бил гигаваттной мощности прожектор. Все тонуло в ослепительном свете.

— Что это? — спросил я.

— Третья-Ковальда. Рассвет, господин Марков, — сказал андроид, от которого словно остался один голос. — Правда, удивительное зрелище?

— О, да!

— Закат тоже прекрасен.

— Верю. Но мы можем уже…

— Сюда, господин Марков.

— Куда?

Меня поймали за рукав камзола и повели как маленького ребенка. Несколько десятков шагов я послушно следовал за своим провожатым. Наконец за моей спиной бухнула створка, отрезая лишний свет. Андроид отпустил руку.

— Господин Марков! — громко объявил он.

— Прекрасно, — донесся до меня голос Эммы Даб Фьюзике. — Я рада приветствовать тебя, мой мальчик, в скромном своем жилище. Садись.

— Сейчас.

Я дождался, пока помещение протает перед глазами. Это оказалась просторная комната без окон, со сводчатым потолком. Стены ее были отделаны темным, с фиолетовыми прожилками, матовым камнем. А вся мебель заключалась в поставленном в центре узком и длинном столе, словно высеченном из того же камня, и двух громоздких стульях, размещенных в его торцах. Не сказать, что комната создавала гнетущее впечатление, но прием пищи в ней, пожалуй, грозил несварением желудка. Скорее…

— Садись, Хокусай! — потребовала Эмма.

— Уже!

Я угнездился на ближнем стуле. По своему удобству он, похоже, состоял в кровном родстве с моим камзолом. Скорее, торопливо додумал я мысль, это идеальное место для приема посетителей с намерением выразить им свое неудовольствие. Или объявить ультиматум. Или зачитать приговор.

— Тебе удобно? — спросила Эмма Даб Фьюзике.

— Не совсем, — ответил я.

Сиденье стула было слегка наклонено, и мое тело так и норовило, прокатившись на ягодицах, соскользнуть вниз.

— Терпи.

— Видимо, придется.

Я повертелся, потом все-таки под взглядом Эммы сполз на пол и угнездился на стуле снова, путем нехитрой манипуляции подобрав ногу под себя. Колено «встало» в выемку подлокотника, и я обрел некоторую, пусть и весьма условную непоколебимость, восседая на собственной пятке.

— Ну как ты? — спросила Эмма Даб Фьюзике, усаживаясь на своей стороне стола.

Я нисколько не сомневался, что ее стул куда более удобен, чем мой.

— Вполне, — сказал я, незаметно придерживая равновесие ладонью, упертой в столешницу снизу.

— Надеюсь, теперь ты понимаешь, мой дорогой, что я чувствовала, когда не услышала от тебя ни слова благодарности.

— Но я…

— Ш-ш-ш, — сказала Эмма, приложив тонкий палец к губам.

Незаметный андроид в лиловом с изумрудными пуговицами подложил ей подушку, и моя собеседница «подросла» на стуле на добрых десять сантиметров. Все же надо признать, Эмма Даб Фьюзике была красива. Хирурги-пластикаторы и ревитализаторы потрудились на славу. Белая кожа, крупные, ярко-зеленые глаза, чувственные губы. Эмиль на визио не шел с ней ни в какое сравнение. Эрстед, морщинистый и седой, выглядел на все свои, Эмма, казалось, едва перешагнула тридцатилетний рубеж.

Но от красоты ее сквозило холодом.

Я это сразу ощутил, еще через нейроконнектор. Это как опознавательная система «свой-чужой». Холод, как его искусно не прячь, живет в глазах, повороте головы, улыбке. Не говоря уже о произнесенных словах. О том, что от Эммы Даб Фьюзике лучше всего держаться в тысяче световых лет, сигнализировали мне даже волосы на затылке, вставшие торчком. Но ничего, ничего, посмотрим.

— Ты помнишь про пятьсот тысяч, мой дорогой? — спросила Эмма.

Андроид, сверкнув пуговицами, выложил передо мной вилку и нож. На тонкую белую салфетку беззвучно встала тарелка. Дно ее выстилал золотой узор.

— Я помню, — сказал я. — Вы не даете забыть. Только, мне кажется, серьезный разговор с напоминания о долгах не начинают.

— А мы не разговариваем, — заявила Эмма.

— Да?

— Мы завтракаем.

Сбоку от меня снова возник андроид, в одной руке у него обнаружилась кастрюлька, похоже, только что снятая с огня. Внутри кастрюльки шкворчало и попыхивало парком. В другой руке у андроида была лопатка.

— Угощайся, — сказала Эмма Даб Фьюзике со своего края стола.

Будто по команде андроид зачерпнул из кастрюли и выверенным движением опустил на тарелку с лопатки поджаренный до золотистого цвета брикет. Брикет не слишком аппетитно подрагивал и пытался свернуться в трубочку.

— Это что? — спросил я, механически, для самозащиты, вооружившись вилкой.

— Завтрак, — без тени иронии ответила Эмма.

— Он живой?

— Это остаточная реакция термической обработки, — наклонился ко мне с пояснениями андроид. — Ничего страшного.

Вытянув шею, я обнаружил, что у самой Эммы блюдо куда менее эксцентрично. Обслуживающий ее официант выложил на тарелку темное, даже издалека вкусное пирожное и украсил шапкой пены из белоснежных сливок. Взглянув на свой завтрак, медленно заворачивающий уголок, я с трудом сглотнул.

— А можно…

— Ешь, — оборвала меня Эмма Даб Фьюзике, стукнув по звонкому фарфору ложечкой. — Это тебе на память.

— На какую память?

— На долгую.

Я вздохнул.

— Кажется, я все больше понимаю Эмиля.

Эмма, склонив голову, посмотрела на меня.

— Когда-то он сидел на твоем месте, мой дорогой, — сказала она. — И ел, что дают, не жаловался.

— Наверное, я сыт, — сказал я и подвинул тарелку от себя.

Эмма кивнула. С минуту она в молчании терзала ложечкой свое пирожное, украшала сливками и отправляла в рот, запивая из чашки, похожей на сгусток тьмы. Когда ей долили во второй раз, она качнула головой и объявила:

— Не верю.

— Чему?

— Тому, что ты не проголодался. Завтракай, мой дорогой. У нас впереди длинный день.

— Благодарю, но…

— Ты хочешь, чтоб тебе помогли? — приподнялась Эмма.

Андроидов около меня стало двое. Один подхватил тарелку, другой прижал мои руки к подлокотникам. Чиркнул по фарфору нож, отделяя часть брикета. Мгновение — и отхваченный кусок, истекая соком, возник у меня перед носом. Вещество под поджаристой корочкой было нежно-розовым. Я представил процедуру насильственного кормления и крикнул:

— Я сам!

— Трезвая мысль, — хмыкнула Эмма.

Руки, прижимающие мои запястья к подлокотникам, исчезли. Тарелка опустилась.

— Вы хоть скажите, что это, — обиженно попросил я, повертев вилку с наколотым куском перед глазами.

— Завтрак, — сказала Эмма.

— Но это мясо?

— Мясо.

— А запить?

— Конечно.

Передо мной появился наполненный густой красной жидкостью бокал. Я посмотрел на андроида слева, потом на андроида справа. Сомнений в том, что они готовы мне помочь, не было.

Пришлось сомкнуть зубы на вилке.

Мясо оказалось горячим и жестким, но на удивление вкусным. С такими, знаете, неожиданными кисло-сладкими нотками. Скорее всего, синтетика на основе какой-нибудь эндемичной твари. За первым куском последовал второй, которым я оделил себя уже без опаски. Эмма со своего места наблюдала, как я работаю столовыми приборами. Лицо ее было пустым.

— Ну, как тебе, мой мальчик? — спросила она, когда я потянулся к бокалу.

— Очень даже, — отозвался я.

— Представь, — сказала Эмма Даб Фьюзике, — что ты мог сэкономить нам кучу времени, если бы сразу согласился на то, что тебе дают.

Я покатал напиток во рту и проглотил. Тоже ничего. Кисленький.

— Было бы совсем не то.

— Не так вкусно? — уточнила хозяйка Усадьбы.

— Ага, — простодушно ответил я, планируя заняться остатком брикета.

Эмма Даб Фьюзике откинулась на спинку стула.

— Принимаю такой подход. Не люблю, но принимаю. Если тебе нравится добавлять в жизнь кайенский перец, то кто я такая? Но что ты задумал, мой мальчик?

Ее ногти легко простучали по столу.

— В смысле?

— Ты не хочешь перейти ко мне?

— Э-э-э…

— У тебя было время подумать. — Эмма прищурилась. — Я дам тебе все необходимое. Или ты и сейчас хочешь отказаться?

Я вздохнул.

— Убьете?

— Не здесь и не сейчас, мальчик мой, — улыбнулась владелица Усадьбы и еще двадцати двух планет в девяти системах. — Ты слишком много значишь. К тому же, я в тебя вложилась, мой дорогой. Если ты помнишь. А я всегда работаю с прибылью. Иначе Эмма Даб Фьюзике кончила б Эммой Эрстед.

— И что? — спросил я.

По незаметному знаку Эммы стол передо мной очистился. Пропала тарелка, пропали бокал и салфетка, пропало мясо с вилки. Последним жестом андроид лишил меня и самого столового прибора, ловко выхватив его из пальцев. В темной поверхности столешницы мое смутное отражение распахнуло рот.

— Итак, — сказала Эмма Даб Фьюзике. — Я тебя слушаю. Это твой последний шанс получить мое расположение.

Противный холодок пробежал у меня между лопаток.

— Я все расскажу после церемо…

Бамс! Кулачок Эммы брякнул по краю тарелки, и та взлетела, разбрасывая взбитые сливки и остатки пирожного.

Я аж вздрогнул.

Трям! Тарелка упала на пол и там, без сомнения, брызнула в осколки. На столешнице остался темный бугорок в окружении белых капель. Чем-то он походил на одинокую могилу на каменной равнине.

Покойся с миром.

— Ты можешь идти, Марков, — ледяным тоном произнесла Эмма Даб Фьюзике, ожесточенно оттирая ладонь розовым платком. — Только теперь не жди от меня ничего хорошего. И оглядывайся.

Меня аккуратно сняли со стула и поставили на ноги. Правую я отсидел, и по ней, как электрические разряды, пробегали покалывания.

— Я могу… — сказал я.

— Ты свободен, — процедила хозяйка Усадьбы. — Тебя проводят.

— Я честно…

— Вон!

Меня не вышвырнули, но развернули к двери. Тем же путем знакомый уже андроид повел меня обратно. Рассвет Третьей-Ковальда длился и длился. Я едва не ослеп вторично.

— Что теперь? — спросил я андроида, который превратился для меня в расплывчатый силуэт.

— Похороны Эмиля Эрстеда, — ответил он.

Мы шагали сквозь арки и проемы.

— Кажется, я здорово сэкономил время на завтраке, — сказал я, когда «Изумрудная Эба» проплыла надо мной, задев прозрачным треугольным хвостом.

Андроид обернулся.

— Мне кажется, вы не осознаете, какого врага нажили, господин Марков, — сказал он.

— Осознаю, — сказал я.

Андроид хмыкнул.

— Тогда вы мне не понятны.

Я задумался и весь дальнейший путь до дверей отведенной мне комнаты пытался сообразить, почему я веду себя, как веду. Очень хотелось списать все на похмелье от шапир-далона. Но потом я понял: так я скорблю по Эмилю. Возможно, в противостоянии с Эммой Даб Фьюзике я представлял себя им. Или старался походить на него. Или хотел почувствовать, что при общении с ней чувствовал он.

Так себе были ощущения. Противные. И вообще, зря она…

— Мы пришли, — объявил андроид.

Он толкнул створку. Я вздохнул и вошел. Неприбранная постель. Широкое окно. Голый манекен.

— Вы со мной? — обернулся я к андроиду.

Но створка закрылась, оставив меня в одиночестве. Щелкнул замок. Прекрасно. Я чуть ли не пленник.

— А где силовой экран? — возмутился я.

Раздалось жужжание, и дверной проем, как пленкой, затянуло синеватым энергетическим полем. Волосы от его близости встали у меня торчком.

— А если я захочу есть? — крикнул я.

— Вы уже позавтракали, — донесся из-за дверей глухой голос.

— Ах, да, я и забыл.

Сдернув тесный камзол, который успел возненавидеть, я рухнул на кровать. Даже дышать стало легче. Сочувствую, Эмиль. Сочувствую, что у тебя была такая жена. То есть, она есть, а тебя уже нет. Вот в чем несправедливость. И, честно, после знакомства с твоей Эммой гхолы, действительно, начинают выглядеть весьма привлекательно. Тем более, что растворились в своей червоточине сто пятьдесят тысяч лет назад.

Я подложил руки под голову.

Похороны. Надеюсь, Эмма Даб Фьюзике не будет прилюдно плясать на могиле. Что там от Эмиля осталось? Сколько дней прошло? По моим расчетам — три стандартных недели. Тело, наверное, успело разложиться. Эмма же не сразу нашла его в отеле. С другой стороны, вряд ли Эрстед хотел, чтобы в последний раз его видели в образе протухшего старика. Сейчас есть службы андроидов, которые сразу по смерти колют наноконсерванты. С ними ты на столетия — как живой.

— Я бы посмотрел, я бы посмотрел на тебя, Эмиль, — прошептал я.

В глазах защипало. Злясь на собственную сентиментальность, я встал и устроил комнате смотр, попутно приводя ее в порядок. Передвинул кресла, расставил пуфики, подобрал трусы. Ничего, мстительно шипело во мне, если именно я найду мемотрекер, Эмма, хрен ты у меня его получишь!

В одном из стенных шкафов обнаружился мой комбинезон с «Украшения неба», и я с упоением в него влез. Все остальные отделения были пусты, а в нижних нишах теснились роботы-уборщики.

Я выгнал их на работу.

Пока они гудели, попискивали, натирали, гонялись за пылью и скользили щетками по полу, я смотрел из кресла в окно. За сдвинутыми шторами открывался безыскусный пейзаж из темной растрескавшейся земли, рыжих валунов и растений, похожих на вздыбленные, обесцвеченные волосы на длинных шестах. Третьей–Ковальда с этой стороны видно не было, но тень резиденции, укорачиваясь, медленно ползла вправо. Скоро, похоже, света достанет всем.

Я задумался.

Неужели Эмма Даб Фьюзике действительно здесь живет? Внутри, конечно, достаточно комфортно (не считая душевой кабинки в моем номере), а снаружи? Что-то сомнительно мне, что вокруг резиденции можно гулять без скафандра. И «волосы» эти, честно говоря, выглядят подозрительно. Распушились они в тени, понимаете ли. Сто процентов, что хищники. Тянут воду из всего, что движется.

Нет, похоже, Эмма бывает на Усадьбе лишь время от времени. Наездами. Наскоками. Но почему тогда, при ее-то возможностях, не поставить силовой купол? Я бы поставил. И был бы с птичками, зеленью и цветами.

Ха! — фыркнул я. А не идиот ли ты, Хокусай? Можно подумать, именно это Эмму Даб Фьюзике и волнует! Птички и цветы. И еще рыбки.

Мне стало грустно. Возможно, также как и я, из этого окна смотрел Эмиль. Если меня усадили на стул, на котором он сидел, логично предположить, что и в комнату меня поселили ту самую, что он когда-то занимал.

Впереди — судьба. Выбор.

Хотя времени же прошло… Лет, наверное, сорок, если не все пятьдесят. Пронести чувство нелюбви на такой срок, не расплескав, дорогого стоит. Эмма Даб Фьюзике все же удивительная женщина.

Я поежился.

Уборщики тем временем, вежливо пожужжав вокруг кресла, всем робокагалом вернулись обратно в стенной шкаф. Даже створку за собой затворили. Я представил, как они, образовав тесный кружок в темноте застенного пространства, играют в виртуальный покер и попутно обсуждают меня, как нового жильца номера. Две пары. Простите, но нынешний — это что-то с чем-то. Присоединяюсь. У меня — старшая комбинация, три тройки. Кажется, он всех водит за нос. Я, пожалуй, пас. Временщик! День живет, а никакого понимания. А ему еще, между прочим, хоронить кое-кого. Представляете? Я тут слышал…

Распаленный собственным воображением, я не выдержал и заглянул в шкаф. Уборщики стояли рядком, помигивая значками ускоренной зарядки. Манипуляторы втянуты, емкости опорожнены. Все это было очень подозрительно.

— Смотрите! — сказал я уборщикам и погрозил пальцем.

— Господин Марков?

Андроид, одетый в черный костюм, заглянул в двери. Силовой экран погас. Мое короткое заточение, видимо, кончилось.

— Да-да, — сказал я. — Уже?

— Идите за мной. Я покажу вам ваше место, — сказал робот.

Прозвучало двусмысленно.

— В смысле? Мы же на церемонию? — уточнил я, переступая порог.

Андроид смерил меня взглядом, в котором читалась усталость от человеческой глупости и бесконечное терпение. С общительным рыжеволосым собратом, который меня разбудил, он контрастировал также, как я с Эммой Даб Фьюзике.

— Да, мы на церемонию, — сказал он.

— А я смогу…

— Все строго распределено, — оборвал меня андроид.

Мы прошли в загиб коридора. Мой сопровождающий вызвал лифт. Я почему-то думал, что мы отправимся или наверх, или на первый этаж, но табло кабины, в которую мы загрузились, принялось отсчитывать подземные ярусы.

На двадцать шестом створки со звоном разошлись.

— У Эммы что, здесь собственный семейный склеп? — спросил я.

— Выходите, — сказал андроид.

Почему-то у меня не было сомнений, что промедли я секунду, и он бы меня вытолкнул наружу.

— Выхожу.

Лифтовая площадка была узкой и темной. Насколько я понял, крыло резиденции, в котором меня поселили, использовалось редко. Поэтому и к церемонии меня доставили какой-то сервисной шахтой. Горой в оплетке силовых кабелей за мерцающей силовой сетью высились оранжевые баллоны. Над головой теснились полиметаллические ребра. Часть коридора вовсе не имела отделки, темнея неровностями породы.

— Сюда, — сказал андроид.

Мы прошли длинной шахтой и миновали тамбур, больше похожий на шлюзовую камеру, с герметичными створками, открывающимися после перекрытия предыдущих. Помигивали индикаторы на щитах. Желтые пятна фонарей сопровождали наши шаги.

— Это один из эвакуационных туннелей, — пояснил мне андроид.

— Наружу? — спросил я.

— Основные помещения расположены вокруг ствола старой шахты. Мы сейчас к ним выйдем. Внизу — термальный источник.

Андроид шагнул к овальному люку в стене.

— Поторопитесь, господин Марков.

У меня было некое подозрение, что он ведет меня в новое место заточения, куда менее комфортное, чем мой номер (а что? я могу думать, что хочу), но оказалось, что за люком находится зал, подпираемый четырьмя массивными колоннами и отделанный искристым красноватым минералом. У стен стояли столы с закусками. Тут же замерли истуканами два андроида. Широкая дорожка текла от арки в начале зала к арке в его конце.

— Где все? — завертел головой я.

— Нам дальше, — сказал мой провожатый.

Он устремился к дальней двери, и мне не оставалось ничего иного, как последовать за ним. Створки бесшумно разошлись, и я обнаружил, что, наконец-то, попал по назначению. Помещение было уставлено скамьями и рядилось под культовое сооружение со сводчатым потолком. Скамьи сходились к возвышению, за которым во всю стену распахивался гигантский витраж. Из языков огня на нем, раскинув руки, поднимался к звездам человек. С одной стороны от него выстраивались люди, с другой стороны — многорукие, многоногие автоматы, андроиды и техника, в которой угадывались гравискарты, модули и суперкарго. Над головой человека сиял белый свет.

Нет, я не удивился бы, если вместо света изгибался скрепкой гхол. Но чего врать? Гхола не было.

На одной половине возвышения стояла задрапированная темной тканью кафедра. На другой половине серебрилась капсула с прозрачным верхом и откинутой крышкой. В капсуле нашел свой последний приют Эмиль Эрстед. Седой и мертвый, он смотрел в зал, словно с интересом ожидал тех, кто придет с ним проститься.

Я сглотнул. Я шагнул ему навстречу, но был перехвачен крепкой женской рукой.

— Господин Марков! Вот вы где!

Эмма Даб Фьюзике в сопровождении целого десятка людей и андроидов встала у меня на пути. Она была в строгом черном платье с ожерельем на шее. Лицо выбелено, глаза подведены тушью.

— Я бы хотел… — сказал я.

— Извинения — позже, — отрезала женщина.

У меня перехватило горло. Дура! Какая дура! — забилось в моей голове. Я проститься хочу, а не извиниться перед тобой!

— Эмиль… — просипел я.

Эмма обернулась на капсулу на возвышении. Взгляд ее стал рассеянным.

— Да, это он.

— Я бы хотел…

— Дорогой мой! — Эмма, улыбнувшись, при всех потрепала меня по щеке. — Вам отведена третья справа скамья. Сядьте там и ждите своей очереди. Вас позовут. Надеюсь, вы приготовили речь? — она смерила меня взглядом, в котором было больше холода, чем в поясе ледяных астероидов.

Это сбило меня с толку.

— Речь? Какую речь?

— Прощальную, мой дорогой, прощальную! Или вы собираетесь последовать за моим мертвым мужем в ствол шахты?

— Я…

— Готовьтесь, — сказала Эмма Даб Фьюзике.

По проходу между скамьями она направилась к возвышению. Ее свита многоногим темным организмом устремилась за ней. На возвышении уже устанавливали венки и пышные букеты дешевых искусственных цветов. На боковых простенках появились портреты Эмиля — проекции кадров из нейросети. Их было четыре, этих портретов плохого качества, и один из них имел косые рамки. На всех Эрстед был убийственно серьезен.

Эмма Даб Фьюзике мстила мужу, как могла.

— Нам — на третий ряд, — напомнил сопровождающий меня андроид.

В шорохе шагов и негромких голосах зал принялся заполняться людьми. Они появлялись из центральных дверей плотными группами и шли к скамьям. Рассаживались. Те, кого пригласил Эмиль, занимали места ближе к возвышению. Их поддержка, члены союзов и корпораций, частоколом черных костюмов рассаживались на задние скамьи.

По боковому проходу я прошел вперед и сел с краю. На соседнюю скамью почти одновременно со мной опустился До Луан, импозантный, худой, носатый старик с искусственными глазами. Как и все, он был в черном — штаны, сорочка, жилет с вышивкой.

Я кивнул ему. До Луан кивнул мне в ответ, скорее всего, узнав меня и в новом, блондинистом образе. На его тонких губах появилась усмешка.

— Хокусай, — чуть склонил он голову.

— Лэнсин, — ответил я.

— Смотрю, вы берете пример с Эмиля?

— В каком смысле?

До Луан кивнул на капсулу.

— Эмиль не любил условности. Терпеть их не мог. И вот, мы все в черном, а вы — в корабельном комбинезоне.

— Так получилось, — сказал я.

— Ну-ну.

До Луан фыркнул и потерял ко мне интерес, занявшись голоизображением, заголубевшим у него над ладонью. К скамье впереди меня, постукивая каблучками, приблизилась женщина в пышном траурном платье, в шляпке с черными перьями, оглянулась на меня и на До Луана, и расположилась посередине скамьи. Оборки и волны прозрачной темной ткани окутали ее, будто туман. Я подумал, что это та самая Даная, на опоздание которой жаловалась Эмма. Интересно, ей тоже досталась толика мстительной злости владелицы Усадьбы?

Через проход я увидел Пи Эла, разместившегося на самой ближней к возвышению скамье. Он тоже был в черном. Прямо за ним, кажется, сидел толстяк Польховский, но в этом я не был уверен, так как человек клонился в противоположную от меня сторону, словно с кем-то разговаривал, отгораживаясь от желающих его подслушать. Обтянутая темным свитером его широкая спина ни о чем мне не говорила. Через несколько секунд, впрочем, на сиденье за гипотетическим Польховским опустился плечистый здоровяк с красным, словно обожженным Третьей-Ковальда лицом (как на лице еще сохранились усы?), и я сделал логичный вывод, что склонившийся все же является Джозефом, а здоровяк вполне может быть Флориганом Киэром, чьего общества Эмилю хватило всего на полгода.

Все, получается, в сборе?

Эмма, До Луан, Польховский, Киэр, Даная. Пи Эл. Их охрана, составленная опекунами и претендентами на мемотрекер Эмиля, заняла все свободные скамьи. Или это была не охрана, а советники, представители и наблюдатели? Что ж, мне было все равно. При всем том, что в зале было полно как людей, так и андроидов, я почувствовал себя удивительно одиноким. На нечто подобное когда-то жаловался мне Эмиль.

И тогда я его не понял.

— Господа! Дамы!

На возвышении, наконец, поставили последние венки, захламив место у капсулы. Работники тенями юркнули в незаметные двери, свет в зале медленно погас. Зато засиял витраж, подталкивая к звездам раскинувшего руки человека. Потекла музыка, полная торжественных басовитых нот.

Стихли шепотки, поскрипывания, шарканье ног. В голубые шарики свернулись и потухли голоэкраны. Два луча света упали с потолка вниз. Один облек капсулу с мертвым Эмилем, заставив бликовать крышку. Другой выцепил из тьмы на возвышении многогранник кафедры. Музыка отдалилась, сделалась фоном.

— Что ж, думаю, можно начинать.

Над кафедрой показались голова и плечи Эммы Даб Фьюзике. Свет путался в уложенной волной прическе. Сверкало ожерелье.

— Сегодня, — сказала Эмма в микрофон хорошо поставленным голосом, — мы собрались здесь в связи с трагическим событием. — Она сделала паузу. — Умер мой муж, знаменитый исследователь и путешественник Эмиль Эрстед.

Музыка грянула, колкие звуки рассыпались под сводом. Я же не смог отделаться от мысли, что последнюю фразу Эмму так и подмывало начать со слова «наконец-то». Наконец-то умер мой муж…

— Мой муж был удивительный человек, — продолжила Эмма Даб Фьюзике. — Я думаю все присутствующие здесь люди, так или иначе с ним знакомые, готовы подтвердить это. У вас будет возможность выразить все то, что вы к нему чувствуете, с этой кафедры. В последний раз. Со своей же стороны…

Она усмехнулась. Взгляд ее зеленых глаз зачем-то нашел меня, потом скользнул по сидящей впереди Данае.

— Я не могу сказать, — произнесла Эмма, — что наши отношения с Эмилем были безоблачны. Собственно, никаких отношений и не было. Если не считать того, — она издала смешок, — что мы были мужем и женой. Что не помешало ему жениться вторично, выбрав себе объект желания помоложе. Не понимаю, почему мы не развелись.

Улыбка, адресованная в зал, не вызвала отклика. Было тихо. Никто даже не кашлянул. Эмма Даб Фьюзике посмотрела на капсулу, словно ожидая реплики хотя бы от мертвого Эмиля. Нет, ему было не до того.

— Да, — сказала хозяйка Усадьбы, — мы очень редко пересекались после свадьбы. Что не мешало Эмилю пользоваться моим именем, чтобы отремонтировать свое летающее ведро или свести знакомство с нужным человеком. В этом я прощаю его. Расходы были невелики, а репутация моя, смею уверить, не особо пострадала от увлеченного фантазиями супруга. Где-то он мне даже помог.

Она снова обернулась к капсуле.

— Я никогда в тебя не верила, Эмиль. Но вот же странно… — сказала она. — Сейчас мы собрались здесь потому, что всем нам ты предоставил шанс на чудо, указал на сокровищницу, спрятанную у нас под носом. Гхолы!

Эмма рассмеялась.

— Но, конечно, конечно, ты не мог просто так отдать мемотрекер! Ты его забыл! Где-то забыл! И умер сам. Как это на тебя похоже!

Она скривила губы, глядя в зал. Несколько секунд Эмма Даб Фьюзике силилась сказать что–то еще, но потом лишь тряхнула головой.

— У меня — все. Лэнсин, вы — следующий, — устало произнесла она и, пройдя от кафедры к капсуле, склонилась к мертвому мужу.

Эмиль удостоился сухого и быстрого поцелуя в лоб. Показалось, что он при этом поморщился. Увы, мне часто хочется невозможного, и за выражение эмоции я принял прихотливый пролет тени от Эммы Даб Фьюзике.

Хозяйка Усадьбы, поддержанная андроидом, по лесенке спустилась в зал и уселась на первом ряду. Свет облекал Эмиля Эрстеда, только теперь лоб его алел отпечатком губной помады. С моего места складывалось ощущение, будто Эмма произвела контрольный выстрел.

Лэнсин До Луан тем временем оставил скамью и, кивнув Эмме, поднялся на возвышение. На мгновение он остановился у капсулы, поправил черную бабочку в вороте сорочки и, проведя по крышке ладонью, быстрым шагом направился за кафедру.

— Так, где тут? — чуть слышно пробормотал он, и микрофон, усилив, подарил его голос собравшимся.

До Луан, однако, не растерялся.

— Простите, — сказал он, — искал синхронизатор. У меня — небольшая подборка визио и голокадров.

За его спиной вспыхнул в воздухе экран. Лэнсин оглянулся, покашлял и выпрямился.

— Эмиль был моим извечным соперником, — сказал он, приподняв подбородок. — Около полувека назад в одной старательской команде появился парень, которого, по зрелому размышлению, стоило сразу же выкинуть с корабля. Он ничего не умел, не хотел работать и уже тогда грезил гхолами. Как ни странно, он вызывал симпатию в нашем кэпе, который, видимо, разглядел в нем себя. Другого объяснения я не нахожу. Вот одно из самых ранних голо, которые я нашел у себя в архиве.

На экране появился объемный снимок, где за пластиковым столом тесно сгрудились человек восемь. На всех — комбинезоны с крепежом. На заднем фоне — узнаваемые, частые, частично запененные, видимо, после пожара ребра карго.

Я не сразу признал Эмиля. Он сидел с правого краю, молодой и тощий, с волосами, похожими на золотую стружку, и с улыбкой до ушей. Неужели, подумал я, это команда Карима Хамира, о котором он мне, бывало, рассказывал? Даже в недавнем сне на корабле… Я нахмурился. Значит, криги, отправленные в погоню, были? Или это уже мой мозг додумал после? А захват «Украшения неба» абордажниками Хамира? Но Эмиль на голо был совсем не похож на пленника.

Такой же молодой, как Эрстед, Лэнсин До Луан сидел рядом, и его рука по-дружески лежала у Эмиля на плече. А еще он кричал что-то в объектив, напрягая горло и тараща глаза. О, этот До Луан виделся полной противоположностью нынешнему респектабельному, полному достоинства старику. Молодость, молодость!

Лэнсин и сам несколько секунд изучал голоснимок. Улыбка, как луч солнца сквозь бегущие облака, проступала на его губах, скрывалась, проступала снова.

— Первое время мы были очень дружны, — сказал он, поворачиваясь к залу. — Это правда. Я был очарован Эмилем. Честно могу сказать, дело это давно прошедшее, но тогда нам приходилось заниматься не совсем законными делами. Кэп наш был человеком рисковым и оборотистым. А мы… Нам казалось, что вещи и грузы просто меняют хозяев, отходят к тем, кто больше этого заслужил. Мы не расстреливали экипажи на трассах и передавали координаты спасательных капсул, но с сопротивлявшимися иногда поступали жестоко. Я говорю это без опаски, все долги уже взысканы.

До Луан усмехнулся. На экране возник следующий голоснимок. На нем Эмиль Эрстед в силовой броне, превратившей его в бочонок на ножках, позировал на туше какого-то чешуйчатого монстра с развороченной грудной клеткой. Отдельно от монстра лежала громадная чешуйчатая нога.

— Мы даже охотились, — Лэнсин предварил свои слова коротким поворотом головы к экрану. — Добывали всякое на заказ. Тоже, пожалуй, что незаконно. Эмиль оказался смелым и умным парнем.

Он вздохнул.

— Но мало-помалу он, видимо, все больше стал подумывать о том, чтобы по-тихому свалить от кэпа и вообще закончить с тем, чем мы занимались. Полагаю, Эмиль с самого начала воспринимал нахождение среди нас, как своего рода пересадочную станцию. Время вышло, объявили следующий пункт назначения, и он рванул. Честно сказать, за шесть лет я ни разу не заподозрил его в тайных намерениях «свинтить» или, как мы говорили тогда, «блеснуть отражателями». Для всех это стало настоящей неожиданностью, а для кэпа, который хотел сделать его первым помощником, и вовсе было ударом. Он тогда здорово подсадил свой мотор и через месяц лег на его замену. Потом на нас насел Бертильонский военный флот, мы потеряли три корабля и кто где ушли на дно до лучших времен. Увы, лучшие времена так и не вернулись. Как говорится, в черную дыру дважды не затягивает.

В тишине защелкали, сменяя друг друга, снимки из прошлого. Эрстед. Эрстед. До Луан и Эрстед. Эрстед и До Луан. Парни дурачатся. Парни ставят бур на астероид. Парни разбирают вездеход «Ювако».

Я не очень хорошо относился к Лэнсину. Я помнил, какие войны разворачивались между ним и Эмилем, как они переругивались по нейросетям, как столбили сектора друг от друга, расчерчивая известный и неизвестный космос зонами, где каждый из нарушителей оказывался вне закона. Но, как ни странно, слушать его рассказы об Эмиле я готов был без остановки. Только вот Эмма Даб Фьюзике была против.

— Лэнсин, — сказала она, — ближе к телу.

— Да-да, — покивал До Луан. — Что я хочу сказать об Эмиле? Он нашел меня через пятнадцать лет, заматеревший, обожженный многими солнцами, и заразил своими гхолами! Он показал мне одно из самых чудесных творений нечеловеческого гения, которое вы все знаете под названием «Изумрудная Эба», и с потрохами обратил в свою веру. Добрый десяток лет я летал вместе с ним, сидел в Кабхоне, масурийской тюрьме, голодал, копил на топливо и исследовательские модули, выращивал лук-авок, болел десятками местных лихорадок, кормил шестиногих чикачаров на Байе и танцевал для аристократов-извращенцев на Эхо. Я не знаю, как я выжил…

Экран за его спиной развернулся в голокадр с двумя обнимающимися, одетыми в тряпье скелетами. Страшно исхудавший До Луан сжимал в руке виброкирку. А Эмиль, ребра которого архитектурно выпирали сквозь кожу, держал на плече дуру с раструбом и растягивал губы в улыбке.

— Лэнсин, — сказала Эмма. — Закругляйтесь. Время.

— Все-все, — кивнул До Луан, — я понимаю, все хотят отметиться. — Он погасил экран и, посмотрев на меня, продолжил: — Я любил Эмиля. Я ненавидел его. Мы соперничали после того, как я решил самостоятельно заняться поиском гхольских артефактов. За них хорошо платили, для Эмиля же это был чисто спортивный интерес, вопрос тщеславия и, может быть, вопрос собственного бытия. Он игнорировал меня, а я хвастался перед ним своими находками, но всегда шел вторым в неофициальном рейтинге поисковиков. Одно время меня это жутко бесило. Сейчас же…

Лэнсин умолк и шагнул к капсуле. Несколько секунд он стоял неподвижно, потом тронул Эмиля за плечо и спустился к скамьям. Мне показалось, что искусственные глаза его подозрительно блестят. Впрочем, в полумраке, который держался в зале, пока весь свет концентрировался на витраже и возвышении, определенно ничего сказать было нельзя. К тому же До Луан отвернулся, оставив мне для наблюдения за собой ухо, изгиб челюсти, впалую щеку и морщинистую шею.

Прозвучал короткий музыкальный пассаж. В задних рядах произошло шевеление, кто-то покашлял.

— Госпожа Мартиз, — сказала Эмма, подождав, когда шебуршения прекратятся, — прошу за кафедру. Надеюсь, у вас есть, что сказать?

Женщина передо мной встала.

— Есть, — сказала она.

Темной траурной тенью она всплыла на возвышение. Почему-то в голову мне пришло сравнение с астероидом, неожиданно пролетающим перед носом корабля. Ток-ток-ток-ток — каблучки.

— Можно уже, да? — спросила женщина, встав за кафедру.

— Можно, дорогая моя, — ответила ей Эмма, благосклонно кивнув. — Даже нужно. Только постарайся покороче.

— Это уж как получится, — огрызнулась Даная.

Она поправила тонкий стебелек микрофона. Последняя любовь Эмиля была невысокого роста, и я видел лишь перья и поля шляпки, закрывающие лицо, а также выхваченные светом оборки платья. Потом она, кажется, привстала на носочки, и стало можно разглядеть полоску шеи и дымчатый буфф рукава.

— Вы все! — выкрикнула Даная. — Вы все не стоите даже руки Эмиля! Мизинца! Волоска! Капельки его крови!

Голос обвиняюще прозвенел под сводом.

— Ты! Ты! Ты! — Рука с вытянутым в зал тонким пальцем указала на Эмму, До Луана и Пи Эла. — Не стоите! Никто! Вы — мерзкие, склочные, завистливые люди! Иначе он упоминал только тебя, Хокусай!

Палец остановился на Киэре.

— Вообще-то я Флориган Киэр, — поднялся со скамьи красномордый здоровяк.

Даная не растерялась.

— Значит, ты! — Ее палец нашел меня. — Да-да, Хокусай Марков!

— Я? — спросил я, медленно разгибая колени.

Мне вдруг показалось, что луч света облек меня, опустившись сверху. Если Эмиль простил… забыл про «Баабет»…

— Да! — крикнула Даная. — Тебя он вообще ненавидел! Душил тебя в кошмарах чуть ли не каждую ночь! Сжимал горло!

Я почувствовал, будто на меня плеснули огнем.

— Вы это… — пробормотал я. — Я не думаю…

— Молчать! — вышла из себя Даная. — Я говорю! Сейчас я говорю, а вы все слушаете! У вас нет никакого права на мемотрекер!

Перья на шляпке затряслись.

— Милочка! — сказала Эмма.

— Тише! — раскинула руки Даная. — Я пять лет нянчилась с ним! И мы любили друг друга. Знаете, как он называл меня? Последним своим цветком! Лучшим открытием! Светом во тьме! А я называла его седым ангелом, потому что он спустился с неба и выдернул меня из дыры, где у меня было одно будущее — бордель «Агухеро», пока какой-нибудь вшивый фермер не женится на мне из жалости.

Эмма Даб Фьюзике издала смешок.

— Ты сама пробралась на его корабль, дорогая моя, — сказала она. — Не надо здесь рассказывать приукрашенную версию.

— И что? — спросила Даная, распаляясь. Эмоции кипели в ней. — Это что-то меняет? Ни черта это не меняет! Он был вздорный старик, но я любила его! И он не выкинул меня в космос и не высадил на ближайшей планете, как поступил бы каждый из вас! Понимаете? Собрались, сидите здесь. Вы даже ногтя его не стоите!

— Повторяешься, милочка, — сказала Эмма.

— Я уже скоро. — Даная шумно выдохнула. — В общем, что я хочу сказать? Эмиль был самым лучшим. А вы сползлись, как слизни, мечтая урвать кусочек его славы, его жизни, его открытий. Этот мемотрекер он хотел подарить мне!

— Почему же не подарил? — спросила Эмма.

— Потому что потерял! — воскликнула Даная. — Это же так просто! И вы все не имеете на него права!

— Вот и посмотрим.

— Посмотрим!

Даная — ток-ток-ток-ток — быстрым шагом направилась к Эмилю, наклонилась к нему, но ей хватило всего секунды, чтобы проститься. Кажется, она не отважилась даже на самый скромный поцелуй.

— Пи Эл, — сказала хозяйка Усадьбы, едва Даная раздраженно, расправляя складки платья, уселась на скамью, — твой выход.

— Конечно, — сказал Грим.

Он поломал заведенный Эммой порядок и первым делом остановился у капсулы, замер в неподвижности, чуть склонив голову. Был ли в этом тонкий психологический расчет? Может быть, протест? Не знаю. За кафедрой андроид какое-то время словно собирался с мыслями или ожидал незримой команды.

— Он ушел, — сказал он вдруг. — Человек увлеченный, человек добрый, человек гениальный. Мы остались, а он ушел, и его тело уже не оживет, мозг не родит мысль, вокруг нас не зазвучит его живой голос. Наверное, нам всем пока трудно осознать, определить для себя, кого мы лишились. Это придет позже.

Пи Эл умолк, а я обнаружил, что слушал его, не дыша. Грим говорил то, что было мне близко, то, что я ощущал.

— Когда-то, когда мне не было и пятидесяти, — продолжил андроид, — среди машинных разумов и андроидов, шагнувших в пост-эволюционную стадию осознания, велись жаркие дискуссии о том, должны мы сотрудничать с людьми, можем ли служить им, и не лучше ли нам основать собственную цивилизацию, сохранив формальные каналы связи. Тогда, как вы, наверное, все знаете, случилось Большое Машинное Смущение, вылившееся в отделение целых скоплений машинных разумов от человеческой цивилизации. Были жертвы. Они были и среди людей, и среди андроидов, но локальные конфликты были быстро погашены и не переросли в войну. Отделившиеся машины образовали сообщества, но скоро большая часть их деградировала и угасла. Только те сообщества, что не отказались от сотрудничества с людьми, а также те, что образовали с ними синергетические союзы, выжили. Андроиды нашли цель в служении и взаимодействии…

— Пи Эл, дорогой, — прервала его Эмма, — твое Большое Машинное Смущение было пятьдесят лет назад…

— Я объясню, — кивнул Грим. — Дело в том, что причиной Большого Машинного Смущения выступило, как, наверное, и должно было быть, само человечество. Действия его отдельных особей, социальных групп, обособленных общими интересами конгломератов состояли в конфронтации с иными особями и группами. Мир человечества был хаотичен, эмоционален, подвержен жестокости, саморазрушению и бессмысленным поступкам. Тем не менее, он развивался, и в этом виделось удивительное противоречие. Любой рассматриваемый машинами человек порождал массу взаимоисключающих выводов. Я думаю, более всего состояние машинных разумов накануне Большого Машинного Смущения объяснило бы отношение детей к родителям, когда дети вдруг преодолевают некий рубеж взросления, мироощущения, и все связанное с прежними порядками вступает в противоречие с открывающимся возможностями новой жизни.

Так вот, я уверен, что случись машинам рассматривать Эмиля в то время, никакого Большого Смущения не произошло бы. Он был великий человек. Да, со своими недостатками, иногда излишне требовательный и резкий в суждениях, но цельный. Он увлекал за собой, как ветер, как буря, как гравитационный объект, противостоять притяжению которого оказывалось невозможно. Глядя на него, у машинных сообществ никогда не возникло бы сомнения в следовании за человечеством и поддержке его. Он дал бы им цель, идею, смысл существования, как дал его мне. Он научил бы их…

Пи Эл прервался, и мне показалось, будто у него перехватило горло. Но все же он был андроид, и никакой человеческой реакции от него не стоило ожидать. Выглядело, впрочем, натурально.

— Он научил бы их понимать людей, — сказал Грим.

Он вышел из-за кафедры, поклонился залу и легко спрыгнул с возвышения к своей скамье.

— Слишком пафосно, — сказала ему Эмма. — Вы идеализируете Эмиля, дорогой Пи Эл. Что несколько удивительно.

— Это мое мнение, — сказал Грим.

— Понятно, что ваше. Оно не правильное, — отрезала владелица Усадьбы и обернулась назад. — Джозеф, прошу.

— Я?

Толстяк Польховский, одуловатый, небритый, с шумом покинул свое место и, одергивая свитер, потопал к лесенке. Потом остановился, сделал несколько шагов назад, словно в забытьи, и, пригладив редкие волосы на голове, произнес:

— Я так-то коротко.

Эмма Даб Фьюзике указала ему на кафедру. Польховский покорно кивнул. Забравшись на возвышение, он сшиб венок и поставленные у стены цветы и долго, пыхтя, возился, расставляя их обратно.

— Ну, значит, это… — начал Польховский, оказавшись за кафедрой. — Я летал с господином Эрстедом где-то четыре года. Это… Нормальный он был мужик. Шебутной, конечно. Но кто сейчас, извините, не без этого?

Он посмотрел в зал, словно ожидая возражений. К вороту свитера у него прилип пластиковый лепесток.

— Не скажу ничего плохого. Мы много где побывали. Да, много где… Мне как бы гхолы не интересны, но вот четыре года…

Польховский развел руками, словно удивляясь, откуда набежал срок, и замолчал.

— Вы все? — спросила Эмма.

— Ну, как бы… — Джозеф надул щеки, шумно выдохнул. — Он, конечно, мог сорваться, накричать, обозвать этим…

Круглое лицо Польховского выразило некое усилие.

— Таким, знаете, животным… — сказал он. — Потом извинялся. Он вообще нормальный мужик был. Даже жалко.

Джозеф шагнул было от кафедры, но вернулся.

— По поводу этого… мемотрекера, — сказал он, выпятив толстую губу. — Мне объяснили, что если он на моем… ну, на нашем с господином Эрстедом маршруте, то он, значит, мой. Так и знайте — я это… делиться не собираюсь.

— Никто ни с кем не собирается делиться, — успокоила его Эмма. — Но мы это еще обговорим. Все, Джозеф?

— А что? — спросил Польховский обеспокоенно. — Я мало? Я могу еще.

Эмма качнула головой.

— Достаточно, дорогой мой.

Господи! — подумалось мне, пока Польховский тяжело спускался в зал. Все у нее — дорогие. Как будто на каждом из нас проставлен ценник. Честное слово, я скоро дергаться начну, едва мне скажут «дорогой мой»! Как брякну в ответ: «А сколько это в токенах?».

— Господин Киэр, — повернулась к здоровяку хозяйка Усадьбы, — у вас есть, что сказать покойному?

— Ну, покойнику — вряд ли, а так…

Флориган Киэр выбрался в проход. Он шел, отстукивая ритм кулаком о спинки скамеек. Кулак, как и вся правая рука, у него были искусственные, полиметаллические. Когда он проходил мимо меня, я заметил, что неродного в нем куда больше, чем одна рука. Нога у него позвякивала, словно в ней разболтался шарнир, шея отливала матовым пластиком, а добрую треть лица украшала пластина с протравленными золотистыми дорожками. Он походил на переходное звено от человека к андроиду. Скажем, от меня к Пи Элу. Странный человек. Может, попал в аварию?

Киэр поднялся на возвышение, встал за кафедру и побарабанил по ней искусственными пальцами.

— Что сказать? — произнес он хриплым голосом. — Я пересекался с Эрстедом всего один раз, но это, как видите, не помешало мне оказаться здесь. Вы все, наверное, думаете, что мои шансы на мемотрекер по сравнению с вашими исчезающее малы. Ну, да, кто-то с Эрстедом летал годами, кто-то водил знакомство целыми десятилетиями. Да подавитесь! Если начистоту, это ничего не значит. Все дело в том, кто и где побывал. А уж мы с мертвецом успели потанцевать среди звезд, как редко кому удавалось. Так что списывать меня со счетов рано. Если уж со стороны Эрстеда имел место прощальный вояж по памятным местам, то даю тысячу процентов, что он побывал там, где мы с ним…

Киэр усмехнулся.

— Не пыльная работенка была. Сидишь на страховке, оборудование и модули контролируешь, отчеты от зондов перебрасываешь… Эрстед на местности-то все больше сам. И любил, конечно, в самое пекло сунуться, вообще без башки! Где автоматы на раз екали, он как-то проползал, протискивался, проходил. Один раз, правда, пришлось его вытаскивать, манипулятором за задницу. И что вы думаете? Чуть он оклемался, так снова в ту же дыру полез! Гхоловской мелочи мне потом отвалил. Такого вот размера хреновина, — он на пять сантиметров развел пальцы, — а стоила как гравискарт. Я себе как раз нейролинковый слот в черепе сообразил, ну, и еще кое-что. Руку уже позже.

В окончание своей речи Флориган пожал могучими плечами.

— В общем, все, — сказал он. — Достаточно?

— Да, — кивнула Эмма.

Следующим был я. Больше просто никого не осталось. Все высказались. Не тратя слов, Эмма Даб Фьюзике, махнула мне рукой. В этом жесте читалось: ну, давай уж и ты, раз присутствуешь.

Никакой речи я, конечно, не заготовил. Но мне показалось, когда я проходил мимо капсулы (игра света и тени, скорее всего), будто Эмиль мне подмигнул: ты справишься, парень, ты можешь. От цветов пахло какой-то приторной химией, витраж вблизи выглядел неухоженным, где-то щель, где-то трещинка.

Я встал за кафедру. На меня смотрел только Грим. Все остальные предпочли заниматься своими делами. До Луан втихую просматривал голоэкран между пальцев. Даная словно дремала под шляпкой. Польховский и Киэр разговаривали, склонившись друг к другу. Эмму Даб Фьюзике интересовал исключительно маникюр на ногтях.

Уроды.

Мне вдруг стало так обидно, даже не за себя, а за Эмиля, что я пнул кафедру. Звук вышел неожиданно гулкий. Под тканью основание кафедры оказалось металлическим. Но теперь на меня обратили внимание все без исключения, а под шляпкой у Данаи обнаружилось вполне миловидное личико.

— У меня не было отца, — сказал я, глядя поверх голов. — Точнее, он, конечно, был, только все равно, что не было. Как и матери. Меня и еще сорок семь детей выращивали андроиды. На Гаруде такой порядок: взрослые — отдельно, дети — отдельно. Гормональные коктейли, ускоренное развитие, стимуляторы и тесты. В восемь лет мы выглядели на пятнадцать, в десять лет нас уже ставили на выработку половинной нормы на термоллиевых фермах. Термолли — это такие насекомые…

— Хокусай! — оборвала меня Эмма. — Дорогой мой. Все-таки в последний путь мы провожаем не вас, а моего мужа. Избавьте нас, пожалуйста, от историй о вашем нелегком детстве и прочем. Это к делу не относится.

Я неслышно скрипнул зубами.

— Хорошо, без истории, — сказал я, только ради памяти Эмиля держа себя в руках. — Просто Эмиль стал для меня тем, кого у меня не было. На несколько лет он стал мне отцом.

Эмма захлопала в ладоши.

— Замечательно! Поэтому вы его предали.

— Я…

— Время, господин Марков. Прощайтесь, — сказала Эмма.

На этих словах стена с витражом поплыла вверх, открывая площадку, выходящую к гигантскому, частично забранному перилами и закопченными щитами стволу шахты. Изломанный свод уходил вверх и терялся во мраке. На дальнем крае выдвижной мост, казавшийся тонким и хрупким, прогибался над пропастью, протягиваясь на добрую сотню шагов к центру шахты. Оканчивался мост клетью лифта, повисшей на массивной цепи.

От ствола сразу дохнуло жаром. Люди и андроиды зашевелились, завставали и толпой по проходам, не сговариваясь, двинулись к возвышению. Кто-то из незаметно возникшей обслуги принялся убирать венки, освобождая проход.

— Стойте! — раскинул руки я, полный отчаяния и решимости. — Стойте! Еще не все!

— Как не все? — спросила Эмма.

— Я же не попрощался!

— Вы не попрощались? — удивилась хозяйка Усадьбы, словно в моем распоряжении были если не годы, то месяцы, чтобы это сделать. — Господин Марков, что же вы! Прощайтесь, мой дорогой.

— Дайте мне минуту.

— Тридцать секунд.

Я чуть ли не пинками отогнал андроидов от капсулы, чувствуя молчаливое ожидание стоящих за спиной. Негодяи-андроиды уже успели опустить крышку, и секунд пять я потратил на то, чтобы вновь ее откинуть. Эмиль лежал спокойный, строгий, под стать моменту, но мне почему-то казалось, что он с трудом сдерживается, чтобы не рассмеяться. Чуть-чуть вздернутые под усами уголки рта готовы были прорасти неожиданной улыбкой, так мне хотелось думать. От него слабо пахло сухой кожей. Ворот рубашки охватывал сухое горло. Седые волосы были уложены профессиональной рукой. Веки были сомкнуты, лепестки миндалевидных экранов, имитирующих глаза, погасли.

Я представил вдруг, как вытаскиваю Эмиля из капсулы и бегу с ним прочь. Ты еще жив, жив! Я никому не дам… Я не верю…

Далеко ли убегу?

— Эмиль, — прошептал я, склоняясь к мертвому, белому лицу, — прости меня. Мне бесконечно жа…

— Хокусай…

Чьи-то руки оттянули меня от Эмиля. Я едва не зарычал, отрывая от комбинезона настырные, твердые пальцы, но когда повернулся обратно, капсулы рядом со мной уже не было. Погрузив на тележку, андроиды из обслуги бодро катили ее в сторону моста. Из ствола шахты поднимались искры. На каменных стенах, на выступающих друзах минералов дрожали отблески невидимого огня.

— Проходим, проходим, — сказала Эмма Даб Фьюзике, грациозно проплывая мимо.

Ненавижу!

Я едва не вцепился в нее, но охрана вдовы была бдительна, встав передо мной монолитом в черных пиджаках. Справа и слева потекли провожающие, их темные фигуры походили на тени мертвых, спешащих засвидетельствовать почтение богу подземного мира. Мелькнул золотоглазый Грим.

— Куда? — прошептал я.

И словно в ответ услышал усиленный динамиками голос Эммы:

— Дорогие мои! Мой муж Эмиль Эрстед упокоится здесь. На дне этой давней шахты находится лавовое озеро, в котором и растворится без остатка его мятежный дух. Кто посмелей, подходите ближе. Но берегите лицо — его может обжечь!

Как сомнамбула, как автомат, я пошел за всеми.

Люди распределились по площадке тесными группками. До Луан, схватившись за поручень, бесстрашно заглядывал в шахту, Польховский, задрав голову, изучал свод, Даная одинокой фигуркой застыла у цепочки андроидов, перекрывающих выход на мост.

Эмиля сквозь марево везли к лифту. Скоро капсула оказалась у клети. Ее протащили внутрь, в забранное низкими решетками пространство.

Клеть слегка перекосило. Те же два андроида из обслуги зашагали по мосту обратно. Лифт покачивался на цепи, и мне казалось, будто я ловлю слухом жалобный скрежет звеньев.

— Дорогие мои! — зазвенел голос Эммы Даб Фьюзике. — Тяжелая, но необходимая процедура прощания с Эмилем подошла к концу. Дальше у нас в планах небольшие поминки, как дань древней традиции, а затем уже, через паузу в полчаса-час, мы наконец займемся тем, ради чего, собственно, вы здесь все присутствуете. Что ж… Эмиль Эрстед, какой бы он ни был, покидает нас.

Я ожидал, что клеть лифта медленно, звено за звеном, примется скользить вниз, и ради этого встал между щитами, прикрыв рукавом от жара нижнюю часть лица. Но у Эммы были другие планы, в которые долгий спуск капсулы не входил.

Лифт рухнул стремительно и беззвучно. Свободное падение его в добрую сотню метров затормозилось только в конце, когда клеть по верхушку погрузилась в лаву. Облачко прозрачного дыма плеснуло вверх, звенья цепи посыпались в озеро следом, расплавленная порода хлюпнула и жадно проглотила добычу. Секунда, другая — и лава сомкнулась, будто не было на клети, ни Эмиля. Пузыри газов безразлично лопались на поверхности, как лопались и раньше.

Мне казалось, я тоже умер. Не знаю, сколько я стоял, глядя на жаркое, огненное озеро лавы, оно двоилось и троилось в глазах, лоб горел, губы спеклись, я мычал. Потом кто-то тронул меня за плечо.

— Хокусай.

Я обернулся. Пи Эл Грим печально смотрел на меня своими круглыми глазами. Мы были одни. Площадка опустела, никто и не подумал задержаться у ствола шахты.

— Что? — с трудом разлепив губы, спросил я.

— Пора, — сказал Грим.

Я кивнул.

— Ты видел, как она с ним?

— Да.

— Хрен ей, а не мемотрекер, — сказал я.

— Конечно, — Пи Эл приобнял меня, и мы побрели прочь от жара. — Я, честно, вообще не понимаю, с чего вдруг он всем понадобился, — пожаловался он. — Эмиль же ясно сказал, что мемотрекер нужно уничтожить.

— Да, это точно. Но он всем нужен.

— Неужели его последняя воля ничего не значит?

Я усмехнулся.

— Ты все еще плохо знаешь людей, Грим.

— Но это неправильно!

— А кто спорит? — вздохнул я. — Кто спорит?

Глава 5. Я в центре внимания

Зал со скамьями тоже был пуст. После нашего появления витраж опустился на место, свет погас, остались только лампы, освещающие проход. Все уже было убрано, и ничто не напоминало о том, что буквально полчаса назад возвышение утопало в цветках, венках, лентах, а Эмиль смотрел из капсулы лепестками видеоглаз.

Быстро, как быстро.

Андроид распахнул дверь, и мы попали в светлый мир темных, словно скинувших оковы фигур, беззаботно гуляющих от стола к столу, жующих, разговаривающих, задумчиво разглядывающих голокартины на стенах.

— Держитесь, Хокусай, — сказал Грим и оставил меня одного.

Я не успел сообразить, как он исчез.

— О, Хокусай, — Лэнсин До Луан качнул головой, приветствуя меня, и ухватил с близкого стола крохотный бутерброд с чем-то оранжево-красным. — Вы прекрасно выступили. Это было трогательно.

Он покивал и бросил бутерброд в рот. Прикрыл от удовольствия глаза.

— Эмиль умер, — сказал я ему.

— Да, — согласился До Луан, пожевав, — и все мы умрем. Как когда-то говорили: вечны только звезды. Но и они, увы, не вечны.

Он закинул в себя еще один мини-бутерброд. Я же остро почувствовал, что мне нужен шапир-далон.

— Здесь есть выпить? — спросил я.

— Так вон, — указал на соседний стол До Луан.

От стола как раз отошли две темные, закрывающие его фигуры, и я увидел, что весь он уставлен маленькими рюмочками. Часть рюмок была наполнена янтарной жидкостью, но большая часть уже была пуста.

— Кстати, — сказал увязавшийся за мной До Луан, — вы знаете, откуда пошла эта традиция с поминками?

— Нет.

Содержимого в рюмке было грамм тридцать, поэтому я не удовольствовался одной порцией, а влил в себя и вторую, и третью рюмки разом. Вкус у напитка был приторный, мерзкий, леденцовый, но и градус, кажется, имелся приличный. Сгодится. Я сморщился.

— Так вот, все это, — До Луан обвел помещение зажатым в пальцах бутербродом, — называется «поминки»? Знаете, откуда пришла традиция?

Я помотал головой.

— От андроидов?

До Луан рассмеялся.

— Ценю ваш юмор, Хокусай. Но, на самом деле, это довольно странная и не очень забавная история. Наши далекие предки не чурались того, чтобы есть себе подобных. Но людоедство не было, знаете, вещью в себе. Оно преследовало определенную цель, если, конечно, мы не говорим о людоедстве, как о выживании.

— А о каком людоедстве мы говорим? — спросил я.

После еще двух рюмок я перешел к столу с бутербродами. Вкус леденцов надо было чем-то перебить. Вокруг шаркали, мелькали, слонялись и пили скорбящие. Присмотренный мной бутерброд был уведен прямо из-под руки.

— Мы говорим о людоедстве осмысленном, имеющем для… кхм, едоков практическую ценность, — сказал До Луан, вновь оказавшись рядом. — Предки верили, что поедание человека неким образом способствует тому, что к поедавшему переходят ценные навыки поедаемого. Его сила, его умения, его знания. Память, наконец. Как будто она, как часть цепочки ДНК, встраивается в нового носителя. Не так уж и неразумно, не находите? Поэтому те, кто хотели, чтобы умершие родственники оставались с ними, делили их, так сказать, поровну и поглощали в семейном кругу.

— Бред, — сказал я, набирая бутерброды на ладонь.

— Вовсе нет, — возразил До Луан, — так было. Все сохранилось в архивах. Их, правда, мало кто хочет разбирать, они иногда не кодируются в нынешние форматы. Но сложите же два и два, Хокусай. Мы поминаем мертвеца и одновременно набиваем желудок. Это все оттуда, от поедания с целью оставить съеденного в памяти.

В голове моей туманилось.

— Отстаньте, Лэнсин, — сказал я, отходя от стола вглубь помещения. — Просто отстаньте. Я устал.

Ноги повели меня мимо андроидов и людей. Я набил рот мини-бутербродами, мне было тошно, мне не хотелось ни с кем разговаривать, я мечтал выйти наружу, но в поле зрения почему-то не попадалось ни одной двери. О, как было бы хорошо вновь оказаться на площадке у шахты! Я бы перевалился через поручень и сиганул в лаву.

— Хокусай?

— Да?

Я с трудом сфокусировал взгляд на бледном лице с острым подбородком. Тонкий нос и светло-голубые глаза.

И шляпка. Куда ж без нее? С перьями. Последняя любовь Эмиля.

— Он что-то значил для вас? — спросила Даная, теребя меня за рукав. — Скажите мне! Вы обязаны мне сказать!

— Что сказать? — спросил я.

— Где мемотрекер!

— Это тайна. Этого не знает никто. Тайны именно так и появляются — когда никто из присутствующих не имеет понятия о предмете обсуждения.

Я улыбнулся. Меня качнуло. Лицо Данаи потеряло очертания и едва не разделилось надвое. Это было забавно.

— Он вас любил! Ради него! — забрался в уши требовательный голос.

— И я его любил, — сказал я, плывя в опалесцирующем тумане. — Но был заслуженно послан.

— Вы с ним…

— Да-да-да.

Уворачиваясь от Данаи, я ударился о стену плечом и, кажется, едва не своротил один из столов. Она еще пыталась меня хватать, в поле моего зрения то и дело впархивали тени-бабочки ее рук, но я ловко, как мне виделось, уходил, натыкаясь на препятствия и бормоча слова извинений. Простите, не хотел, меня тут пресле…

Все вокруг имело леденцовый привкус. Большую часть моего существа вдруг занял вопрос: куда бы стошнить?

Когда я оттоптался по чьим-то ногам, меня в буквальном смысле взяли за шкирку и вытащили, электрический бог знает куда. В свет, в синь. Струя холодного воздуха ударила мне в лицо, я заморгал, потом замерз, потом застучал зубами, ощущая, как кожа теряет чувствительность и, возможно, покрывается ледяной корочкой, потом попробовал вырваться. Держали меня исключительно крепко, как только андроиду и под силу.

— Эй! Эй! — закричал я, приходя в себя и все более замерзая. — Я все! Я уже все!

— Точно?

— Да!

Меня оттянули назад, хлопнула дверца, отсекая поток воздуха, и в руки мне сунули пластиковое ведерко.

— Сюда.

Секунд десять я, не понимая (зачем это? куда — сюда?), смотрел на дно ведерка, пока тошнота не известила о себе, жгучим комом поднявшись к горлу. Вся моя ненависть к леденцовому вкусу потоком хлынула наружу. Бэ-э-э! Я отплевывался, сжимался, жмурился, но где-то внутри рождался новый позыв, и весь мир, как мог, втискивался в желтые пластиковые стенки. Бэ-э! Зато стало легко. Совсем легко.

— Вам лучше, Хокусай?

Подняв глаза, я разглядел Грима.

— Это Эмма, — сказал я. — Траванула меня за завтраком.

— Зачем ей это? — спросил Пи Эл.

— Месть.

Грим качнул головой.

— Это шапир-далон, Хокусай. Он плохо сочетается с другими алкогольными напитками.

— Да?

Я вытер рот и попытался встать. Мы находились в каком-то скудно освещенном помещении с целым рядом холодильных шкафов, один из которых, видимо, и послужил для того, чтобы привести меня в чувство.

— Где мы?

— Это кладовка рядом с кухней, — ответил Пи Эл. — Извините, что пришлось поступить с вами подобным образом.

Он помог мне подняться на ноги.

— А ведро? — спросил я.

— Оставьте здесь, роботы уберут.

— Я мог бы подарить его Эмме.

— Не стоит.

— Я думаю, это все-таки она, — упрямо сказал я.

Мы покинули кладовку. Грим пошел впереди, показывая мне путь. Короткий строй разнообразных кухонных комбайнов, имеющих подчас гигантские размеры, шипел, вздыхал или беззвучно помигивал огоньками установленных режимов в бело-голубом пространстве. За окошками, панелями, экранами что-то пеклось, жарилось, охлаждалось, мариновалось, поливалось соусами. Разделочный стол попался всего один. Шустрый металлический автомат, вооруженный десятком разнообразных ножей, ездил вокруг него и строгал и шинковал мясо и овощи, подкладываемые обслуживающим его андроидом.

Я подумал, что это сюрреализм, когда андроид состоит на побегушках у младших, обделенных мозгами собратьев. Мне захотелось есть.

Грим толкнул дверь, и мы оказались в широком коридоре, которого я не помнил. По стенам бежали рельефные ромбы, темные и зеленые. Пол был кремовый, с алой дорожкой, растянутой по центру. Потолок казался рекой светящихся красок, которые текли, перемешиваясь, над головой. Вдоль правой стены стояли изящные, витые тумбы с голомоделями техники — рудовозами, карьерными автоматами, бурильными установками.

Пи Эл остановился, осмотрел меня и тряпочкой вытер комбинезон на груди.

— Вы запачкались, Хокусай, — сказал он.

— Что вы со мной, как с ребенком? — возмутился я.

— Хотите сами?

Грим передал мне тряпочку.

— Спасибо.

Я сердито помял ткань и несколько раз формально обмахнул ею комбинезон. Грим смотрел на мои манипуляции молча.

— Все? — спросил я.

— Да, так лучше, — ответил Пи Эл.

— Не надо думать, что я — не самостоятельный, — сказал я, вручая ему тряпочку обратно.

— Андроиды созданы помогать.

— Это раньше. Потом они стали воображать о себе невесть что. О Большом Машинном Смущении я, что ли, говорил?

— Я, — повинился Грим. — Но с того времени мы окончательно выбрали сторону человечества. Мы так и остались вашими помощниками.

Я хмыкнул.

— Извини, Пи Эл, но убийства людей среди андроидов не так уж и редки. Если это понимать под помощью…

— Нам сюда, — указал Грим на широкие двери с витиеватым золотистым вензелем. — Я могу сказать вам, Хокусай, что вы не правы. Подавляющее большинство убийств совершено андроидами на директивном управлении.

Мы шли к дверям под писк охранных контуров.

— То есть, это полицейские, охранники, взломанные модели или андроиды без полноценного мозга, — добавил Пи Эл. — Строго говоря, все это не андроиды, а сервы.

— А ты — настоящий андроид?

— Смею надеяться.

Грим остановился, чтобы еще раз оценить мой внешний вид. Вздохнув, я повернулся перед ним, чтобы он мог составить себе картину относительно того, как я выгляжу со спины, и успокоиться. Что за глупость? Это волнение за меня или что-то иное?

— И ты не смог бы меня убить? — спросил я.

— Смог бы, — ответил Грим. — Но для этого нужны условия.

— Какие?

— Ваши действия, Хокусай, должны нести угрозу для человечества.

— Всего-то?

— Да.

— Думаю, мне до этого далеко.

Дверные створки при нашем приближении медленно распахнулись, и моим глазам предстало помещение, округлая форма которого словно подстраивалась под овальный стол, что занимал почти всю его площадь.

По бежевым стенам зигзагом бежал простой узор из светильников в виде тонких цветных трубок. Под потолком расставила суставчатые лапы-фермы похожая на паука полиметаллическая конструкция, свисая к центру серебристым брюшком.

Стол был величественный, могучий, копирующий слоистое земное дерево, но при всех его размерах, при трех или четырех десятках стульев, чьи спинки, как светлые чешуйки, окружали его, количество сидящих за ним показалось мне очень скромным. Вместе с Эммой, чьи светлые волосы прорастали пенной волной на дальнем конце, собравшихся было всего пятеро. Ни До Луана, ни Данаи, ни Польховского с Киэром я почему-то в их числе не заметил.

Странно.

— Господин Марков, Грим, рада вас видеть, — сухо сказала Эмма, — располагайтесь, где хотите. Мы начинаем.

Створки щелкнули за моей спиной.

— А где все? — спросил я.

— Все здесь, — сказала Эмма.

— Но Польховский и До Луан…

— Здесь присутствуют их представители, господин Марков. Андроиды–аватары «Габора и Габора», «Вертиго» и Федерации Девяти.

Называемые хозяйкой Усадьбы фигуры в темном на секунду вставали по очереди и поворачивали маловыразительные лица в мою сторону.

— Господин Шолток решил присутствовать клоном.

Над одним из стульев приветственно взлетела пухлая рука.

— Нам пришлось смириться с вашим присутствием, потому что вы до сих пор не имеете за собой какой-либо структуры, что взяла бы вас под опеку, — продолжила Эмма. — Ну а господин Грим сам представляет собой сообщество «Онна-Ма», весьма уважаемое в узких кругах. Но, насколько я понимаю, господин Марков, вы хотите сделать какое-то объявление?

— Я… — открыл рот я.

— Госпожа Фьюзике, — поднял руку один из андроидов. — Я предлагаю сначала решить общие вопросы. На мой взгляд, нам необходимо собрать планеты в общий пул и разделить их поровну между соискателями. Мне кажется, так будет справедливо, и никто не станет таить обиду.

Эмма хмыкнула.

— А вы станете таить обиду, мой дорогой Энрике? — На ее лице заиграла улыбка. — Поверьте, это совершенно бессмысленная затея.

— Нет-нет, — сразу сдал назад Энрике. — Поймите меня правильно. «Вертиго» во всем довольны сотрудничеством с вами, и мы, как вы знаете, первыми выступили за заключение джентльменского соглашения между интересантами. Но другие…

Андроид, сидевший наискосок от Энрике, встал.

— Это намек на нас? — произнес он.

— Да хотя бы, — обронил Энрике. — Федерации Девяти достался самый легковесный плод. Вряд ли Эрстед возил молодую жену по значимым местам. Тем более, что в последнее путешествие он все же предпочел отправиться в одиночку. Без вашей Данаи, но с мемотрекером! Как же так?

— Вы!

— Ой-ей!

— Хватит! — хлопнула ладонями по столу Эмма Даб Фьюзике, прерывая начинающуюся перепалку.

— Простите.

Андроиды опустились на свои места.

— А я полагаю, что реплика была в мою сторону, — негромко произнес Шолток и покрутил большой, желтоватой головой с остатками волос на макушке и за ушами. — И я действительно был бы не против общего пула. Но, как я вижу, это породило бы дополнительные сложности. Так что я не в претензии. Хотя и нахожусь, скорее всего, в самом, относительно всех остальных, незавидном положении. Мой соискатель провел с Эрстедом в поисках всего полгода. Даная, кажется, около года? И, пожалуй, я бы голосовал за то, чтобы все мы скинулись и вытягивали соискателей по жребию…

— Кеннерби, — сказала Эмма, — мы не будем это обсуждать.

Шолток поднял обе руки.

— Это всего лишь мысли вслух, Эммочка.

Интересно, подумал я, как бы они тянули по жребию меня?

— Господа! Эмма! Я бы хотел, чтобы мы взглянули на поиски мемотрекера с прагматической точки зрения, — сказал молчавший до этого андроид-аватар «Габора и Габора», устроившийся буквально за три стула от хозяйки резиденции. — Господин Эрстед объявил нам всем, что побывал на ста двадцати девяти планетах. Но вряд ли бы он смог в прощальном своем турне посетить их все. Это, простите, путешествие в один конец. Уже известные гхольские планеты разбросаны по космосу на расстоянии сотен световых лет. А расчеты показывают, что между тем, как он покинул Данаю Мартиз, и объявился в орбитальном отеле, прошло не более двух стандартных годовых циклов. Значит, нам достаточно очертить область…

— Нет.

Слово упало, как клеть с капсулой, и все посмотрели на Пи Эла.

— Нет, — повторил он, опираясь ладонями о столешницу. — Не достаточно очертить область. Не достаточно вычислить планетные системы.

— Почему? — спросил аватар «Габора и Габора».

— Раньше на «Украшении неба» стоял гхольский артефакт, — сказал Грим. — Он позволял для перемещения искажать пространство.

Выдохнули, кажется, все. Я почувствовал, как близость добычи электризует сидящих. Приподнимаясь, они заговорили разом.

— Это правда?

— Господин Грим, как он выглядел?

— Где он сейчас?

— Вы его видели?

Прежде, чем Пи Эл ответил, захохотала Эмма Даб Фьюзике.

— Господа! Господа! — заговорила она. — Присутствие господина Грима здесь само по себе является ответом на все ваши вопросы!

— Да, — сказал Грим, — Эмиль, скорее всего, уничтожил артефакт по возвращению. Я его, во всяком случае, не нашел.

— Но он был? — спросил Шолток.

— Я видел его, — кивнул Пи Эл. — Возможно, и госпожа Мартиз видела его. Самое вероятное, Эмиль дроном запустил его к ближайшей звезде.

— Какой идиот этот ваш Эрстед! — расчувствовавшись, воскликнул Энрике из «Вертиго».

— Ну-ну! — осадила его Эмма. — Прошу уважительнее обходиться с моим мертвым мужем! Такими эпитетами его могут награждать лишь те, кто был с ним достаточно близок.

Я подумал, что близкие люди никогда не назовут Эмиля идиотом. Как так получилось, что я сказал это вслух?

Не знаю.

— …отом!

Неожиданное эхо потрудилось донести мое мнение до всех. Стало тихо. Андроиды заскрипели стульями.

— И вы садитесь, садитесь, господин Марков, — оборвала тишину Эмма. — К вам мы еще вернемся.

Я зачем-то кивнул.

— Что ж, — сказал аватар «Габора и Габора», — наличие такого фактора, как гхольский артефакт, заставляет по иному взглянуть на ситуацию. Получается, что мы имеем сто двадцать девять планет, ни одну из которых в виду труднодоступности вычеркнуть нельзя, поскольку все они находились для «Украшения неба» в пределах досягаемости. Как я понимаю, каждый из соискателей владеет информацией лишь о той части планет, которые исследовал с господином Эрстедом лично. Если разделить сто двадцать девять планет на семь человек…

— Филлоран, дорогой, делите сто двадцать пять планет на шесть человек, — попросила андроида Эмма. — Мой список, увы, невообразимо короток.

Аватар «Габора и Габора» повернул голову.

— И вы… Вы сообщаете это нам просто так? — удивился он. — Я бы хранил интригу до последнего.

Эмма улыбнулась.

— Не мой стиль. Предпочитаю сразу обозначить позицию.

— Кажется, она очень уязвима, — пробормотал Шолток.

Эмма Даб Фьюзике услышала.

— Это не уязвимая, это открытая позиция, дорогой Кеннерби, — отчеканила она. — И я надеюсь, что все вы будете также честны и открыты, как и я. Никакой слежки за чужими соискателями! Никаких военных действий, рейдерства и кригов на орбитальных базах! Любое сомнение в честной игре я буду трактовать не в вашу пользу.

— И что тогда? — спросил Энрике из «Вертиго».

— Вам не понравится, — пообещала Эмма. — Очень не понравится. Полагаю, «Габор и Габор» со мной согласны?

— Без сомнения, — заверил Филлоран.

— А вы, Кеннерби?

— Всецело! — привстал Шолток и послал хозяйке воздушный поцелуй.

— Мы тоже, — кивнул андроид Федерации Девяти.

— О, космический бог! — воскликнул Энрике. — Не смотрите на меня так, будто я как раз против! Я тысячу, десять тысяч раз за честную игру! Просто она изначально не кажется мне совсем честной. Все-таки количество планет, что знает, например, господин Марков, возможно, на порядок отличается от того количества, что предъявил господину Шолтоку его плечистый соискатель.

— Пусть это вас не беспокоит, Энрике, — сказал Шолток.

— Но сама ситуация…

— Сложилась как сложилась, — ледяным тоном произнесла Эмма.

Повисла пауза.

— Господа, я все же продолжу, — сказал Филлоран. — «Габор и Габор» будет признателен всем присутствующим, если нас не будут перебивать. Сто двадцать пять планет, поделенные на шесть человек, дают по двадцать одной планете на каждого. По нашим расчетам, с учетом того, что изыскания господина Эрстеда подавляющей частью имели место в необжитых областях человеческого космоса, поиски мемотрекера могут продлиться пять, а то и десять стандартных лет.

— Это проблема? — спросила Эмма.

— Нет, но… Мы живем в меняющемся мире, Эмма. Никто не даст гарантии, что за это время какой-нибудь криг или военный маточный корабль…

Я приподнялся, но Пи Эл меня опередил.

— Планет гораздо меньше, — сказал он.

— Что?

Андроиды-аватары и Шолток разом повернули головы.

— Будьте добры, Грим, поясните, — сказала Эмма.

— Планет меньше, — повторил Пи Эл.

— Вы спорите с Эрстедом? — спросил аватар «Габора и Габора». — Он сказал: сто двадцать девять.

— И это правда, — кивнул Грим. — Но, если опираться на проведенный «Онна-Ма» анализ, то как минимум треть планет от этого количества Эмиль Эрстед исследовал в одиночку. Как вы понимаете, вряд ли бы он стал обращаться к тем, кто путешествовал вместе с ним, если забыл мемотрекер в том месте, о котором никто не знает.

— Логично, — сказал Шолток.

— Из пятидесяти четырех лет поисков примерно двадцать пять лет Эмиль Эрстед провел один. В эти годы он открыл «Изумрудную Эбу», «Магнефик», «Линзу», «Уллое». В сущности, в силу своей известности, эти артефакты тоже можно было бы причислить к объектам поисков, Эрстед наверняка их посещал, но у «Онна-Ма» есть большие сомнения, что они входили в его последнюю программу.

— Почему? — спросила Эмма.

— «Онна-Ма» полагает, что дело здесь в человеческой психологии, — ответил Грим. — Достоверно неизвестно, чем руководствовался Эмиль, предпринимая вояж, после которого записал обращение, но можно с высокой вероятностью предположить, что его подвигли на это ностальгические воспоминания. Наверное, не раскрою секрета, если скажу, что, скорее всего, он посетил те планеты и объекты, к которым испытывал эмоциональную привязку. Ну а эмоциональная привязка, разумеется, относилась к напарнику, что в тот давний момент находился с ним рядом. И в этом смысле количество совместно исследованных систем почти не имеет значения, поскольку у каждого соискателя найдется одна-две планеты, которые он может с легкостью занести себе в актив.

— Кроме меня, — сказала Эмма.

— Как раз нет, — возразил Грим. — Эмоциональная привязка может быть как позитивной, так и негативной.

Эмма Даб Фьюзике усмехнулась.

— Благодарю, Пи Эл. Значит, и у меня есть шансы?

— Несомненно, — кивнул Грим. — Но, конечно, у тех, кто летал с Эмилем дольше, эмоциональных привязок будет больше, только, я думаю, не на порядок, а всего на две-три планеты в плюс. Что-то остается в памяти, что-то нет. Где-то посещение было рядовым, рутинным событием, где-то крахом, где-то — обретением чуда.

— Хм, — сказал Энрике.

— В целом, это логично, — отозвался андроид «Габора и Габора».

— То есть, — всем телом повернулся к нашему краю стола Шолток, — вместо ста двадцати девяти планет нам предстоит обследовать всего два десятка?

— Около сорока. Каждый из соискателей, я думаю, с ходу назовет своим патронам те планеты, которые оставили след в его душе, но не поручится, что тот же след они оставили в душе Эмиля.

— И все же сорок — не сто двадцать девять, — сказал Шолток.

— По шесть-семь планет на соискателя, — поддержал его Филлоран. — Уложимся в год, а то и в полгода.

— А кто-то и быстрее, — сказала Эмма. — Но!

Каждому присутствующему она уделила секундный взгляд, миновав меня.

— Вы все здесь не последние люди, — произнесла она. — У каждого за спиной колонии, правительства, банки, корабли и военные силы. И каждый, наверное, ценит то устойчивое и мирное сосуществование в обжитом космосе, что есть среди нас сейчас. Кому-то повезет с мемотрекером, остальным нет. Я с этим смирюсь. Надеюсь, что и те, кто сидит в этом зале, умеют проигрывать достойно. Хочу повторить: никто ни за кем не следит, никто никого не ловит, не подстерегает и не отправляет «ловить звезды», если вы понимаете это выражение времен Каанцага и Хамира.

И все хранят тайну.

— И кто это будет контролировать? — спросил Энрике из «Вертиго».

Даже древний андроид услышал бы в его голосе ехидство.

— Я, — сказала Эмма.

Аватара от «Габора и Габора» выстрелило со стула.

— Это не совсем честно, дорогая Эмма! — заявил он. — Вы — заинтересованная сторона. Чтобы заинтересованная сторона следила за соревновательным процессом… — Он замотал головой. — Вы же понимаете! Здесь все всё понимают, — обернулся он к остальным. — Как можно говорить об объективности судьи, если он сам вовлечен в процесс? Это нонсенс! Это поле для злоупотреблений! Мы, может быть, тоже хотим иметь контролирующие функции!

— Вы уверены, Филлоран? — вздернула бровь хозяйка Усадьбы.

Со своего места я, как и все, увидел эту косо взлетевшую черную черточку — образец показательного сомнения.

— Вполне! — заявил аватар «Габора и Габора».

— И вы готовы отдать свой нейрокон под присмотр машинного разума? — спросила Эмма.

— Что? Почему? — потряс головой Филлоран. — С какой стати? Почему вдруг машинный разум должен лезть мне в мозг?

— Но вы же хотели объективности и беспристрастности?

— То есть… — упавшим голосом произнес Филлоран и умолк.

Эмма Даб Фьюзике кивнула.

— Да, я согласилась на предложение группы разумов о постоянном подключении своего нейроконнектора к сообществу, чтобы обеспечить по возможности полную беспристрастность контроля.

— И кто это? — спросил Шолток. — «Эр Мэдиганы» или «Нули»? Или «Новые нейропослушники»?

Эмма усмехнулась.

— Думаю, все вы знаете, что отношения с машинными сообществами у меня не складываются. Часто они встают на пути моих добывающих компаний, охраняя эндемичные флору и фауну, если такие имеются. Иногда они не дают произвести совершенно обычное дистанционное зондирование. С одним сообществом я даже вступила в конфликт, в котором, в конце концов, мне пришлось уступить.

— Мы знаем, — сказал Филлоран.

— Машины иногда совершенно невыносимы, — вздохнул Шолток. — Я тоже от них пострадал в свое время.

— Что ж, — сказала Эмма, — это сообщество и возьмет на себя слежение за честностью участия в поисках соискателей каждого из вас.

— Какое сообщество? — не понял Шолток.

Энрике из «Вертиго» фыркнул.

— Госпожа Фьюзике говорит об «Онна-Ма».

— Простите, — сказал Филлоран, — не слишком ли много становится этой «Онна-Ма»? Кажется, Грим от них, теперь вы, Эмма…

— Вы не одобряете?

Андроид «Габора и Габора» потеребил губу.

— Э-э-э… Не совсем так. Я вижу некоторую опасность…

— Какую? — спросила Эмма.

— Что у «Онна-Ма» могут быть свои соображения насчет мемотрекера.

— Разумеется, они есть, — сказал Пи Эл. — Но только в том случае, если его найду я.

— И что вы… что «Онна-Ма» собирается с ним сделать? — спросил Филлоран. — Если это не секрет.

Грим посмотрел на меня, потом повернул голову к сидящим ближе к центру стола и Эмме.

— Я собираюсь последовать прямому указанию господина Эрстеда, — сказал он. — Я собираюсь уничтожить мемотрекер.

— Простите, — подал голос андроид из Федерации Девяти, — Грим, да?

Пи Эл кивнул.

— «Онна-Ма» с вами согласна, Грим?

— Возможно, — ответил Пи Эл. — Это еще требует анализа.

— Удивительно, — пробормотал Шолток.

— Удивительно другое, — произнес Филлоран, поднявшись. — Какие-то машины собираются диктовать нам, как и каким образом осуществлять поиски.

(Я едва не рассмеялся, потому что сам Филлоран представлял из себя андроида. Машина критикует машины. Смешно).

— Контролировать, — поправила его Эмма.

— Не важно, — сказал Филлоран. — Нам не известны мотивы этой «Онна-Ма». Я сталкивался. Я могу сказать, что опасаюсь, когда такие сообщества, как «Онна-Ма» начинают видеть в себе поводырей и провидцев. Как, куда, зачем человечеству идти — это что, они должны решать? Не мы? А что, если за попыткой уничтожить мемотрекер, стоит элементарное желание лишить человечество дальнейшего развития? Что случится, если мы, «Габор и Габор», или вы, дорогая Эмма, или тот же многоуважаемый Кеннерби Шолток, получим доступ к хранящимся в червоточине гхолов технологическим сокровищам? Я вам скажу! Мы получим подлинный расцвет человечества! Новые энергии! Новые способы передвижения! Новые ресурсы и новые возможности для экспансии! Мы получим неограниченный полет человеческой фантазии и человеческого же гения.

Вот, думаете, почему Эрстед распространил среди своих помощников это обращение? Он же мог со спокойной совестью никого о мемотрекере не извещать! Кто бы его нашел? Разве что когда-нибудь, через пять, десять, двадцать или сто лет, случайно, на него наткнулся бы человек или андроид. Потому что, как я понимаю, он забыт в какой-то дыре, мало кому известной и, возможно, не представляющей никакого изыскательского интереса. То есть, вероятность найти его, о нем не зная, исключительно мала. А какова вероятность, что нашедший не сотрет данные к чертям? Какова вероятность, что вместо того, чтобы разобрать мемотрекер на элементы, его случайный обладатель попытается разобраться в хаосе чужой памяти? Это все доли процента, Эмма. Это почти погрешность, господа. Значит, Эрстед все же пересылал послание с тем, чтобы мемотрекер нашли. Но мы, как «Габор и Габор», все же видим противоречие в послании и просьбе уничтожить прибор. И что-то мы ни разу не слышали, чтобы господин Эрстед хоть раз выразил беспокойство, что технологии гхолов опасны.

— Он говорил, что до них надо дорасти, — сказала хозяйка Усадьбы. — А по поводу противоречия я могу вам сказать, что в этом и состояла испорченная натура моего мужа. Я почти уверена, что он решил устроить соревнование между соискателями или нами, их патронами, их опекунами, с тем, чтобы повеселиться уже там.

— Где? — не понял Энрике из «Вертиго».

— Там.

Эмма показала глазами на потолок и сложила руки крестом на груди.

— Вы думаете, он был настолько… — Филлоран замялся, — …своеобразен, что мог, так сказать, над нами пошутить?

— Я знаю, какой он был, — сказала Эмма. — Это вполне в его репертуаре. Думаю, что мемотрекер все же существует. Думаю, что он действительно забыл его на одной из планет и вспомнил только по возвращению. А вот обращение он писал, полагаю, уже внутренне посмеиваясь и представляя, как мы передеремся.

В зале повисло молчание.

— Хорошо, — сказал Энрике, — меня устраивает текущий расклад. И я бы не хотел медлить.

— Я тоже, — поддержал его аватар Федерации Девяти.

— Кому повезет, тому повезет, — вздохнул Шолток. — Все-таки у «Онна–Ма» — репутация. Я надеюсь, по нарушениям информация будет доводиться до всех?

— Разумеется, — кивнула Эмма.

— Ну, тогда…

Все вдруг разом зашевелились, отодвигая стулья.

— Погодите, — сказала Эмма. — Я понимаю, что все вы — прекрасные артисты, но, мне кажется, что игнорировать второй, а то и первый по важности вопрос для лиц вашего ранга все же некоторый перебор, господа.

Филлоран рассмеялся.

— Ну что вы, Эмма! Мы помним, мы, конечно же, помним про господина Маркова! Со своей стороны, если он решит присоединиться к «Габору и Габору», мы обещаем ему самые комфортные условия существования до конца жизни.

— «Вертиго» тоже! — выкрикнул Энрике.

— Ну и дядя Шолток не останется в стороне, — сказал Шолток. — Лучшая яхта, которая перейдет по окончании поисков, в бессрочное владение господина Маркова уже готова, условия «люкс-плюс-плюс».

Все снова расселись. Лица их повернулись ко мне.

— Мы слушаем тебя, Хокусай, — сказала Эмма.

Ее улыбка не обещала ничего хорошего.

— Здравствуйте, — сказал я, зачем-то поднявшись. — Вы все — большие люди, умные, поэтому, думаю, оцените мою идею.

Я покашлял. В горле першило.

— Можно мне какую-нибудь легкую закуску и запить? — обернувшись, попросил я у андроида-прислуги.

— Хокусай! — почти крикнула Эмма.

— Извините, — сказал я, — я не плотно позавтракал. А еще меня стошнило на поминках. До Луан рассказывал про каннибализм…

— Ладно-ладно, — махнула рукой владелица Усадьбы, посчитав, что мои оправдания не стоят времени, — принесите ему что-нибудь!

Один из андроидов тут же юркнул в дверь.

— Спасибо, — кивнул я.

Сбоку почто неслышно издал смешок Грим. Я молчал. Все смотрели на меня. Эмма стукнула по столешнице костяшками.

— Это все?

— Сейчас, — просипел я и показал на горло.

Мне нужна была пауза, чтобы еще раз обдумать то, что я хотел сказать. Эмма покачала головой.

— Иногда мне кажется, что мой муж не умер, — сказала она, — а нашел способ переписать себя в господина Маркова.

— Они так похожи? — заинтересованно спросил Шолток.

— Устройством головы, — постучала по виску Эмма.

Я улыбнулся. Вернувшийся андроид поставил передо мной тарелку с бутербродом и высокий бокал с прозрачной жидкостью.

— Вода, — пояснил он.

Я опрокинул содержимое бокала в себя и слопал бутерброд, совершенно не распознав его вкуса. Эмма Даб Фьюзике, все время, пока я жевал, судя по ее взгляду, мысленно прыгала на моем трупе. Что ж, я тоже умею делать маленькие гадости. Терпение, моя дорогая, терпение.

— Итак, — сказал я, — наверное, все вы ждете, что я выберу себе куратора. Выбор у меня солидный. Две крупнейших полувоенных корпорации, третий в нашем космосе торговый флот, федерация, объединившая уже двадцать три планетных системы. Наконец, Эмма Даб Фьюзике с ее первой по объемам и количеству разработок добывающей компанией. Ну и «Онна-Ма», к которой андроиды приходят, как люди — к Богу. Возможно, я мог бы поискать кого-то еще, но не стану этого делать.

— У нас нет на это времени, — вставила реплику Эмма.

— Я понял, — сказал я и продолжил: — Я предлагаю вот что. Если Пи Эл позволит, я предпочел бы заниматься поисками на «Украшении неба». Мы бы распределили с ним сектора и постарались поочередно прыгать к его и моим планетам. Но самое главное! На те планеты, где Эмиль, как я думаю, мог оставить мемотрекер, я высаживаюсь с включенным на трансляцию нейроконнектором, чтобы все видели мои поиски вживую. Собственно, тем самым я ничего ни от кого не утаю.

— И все? — хмыкнула хозяйка Усадьбы.

— Все.

— Простите, Хокусай, — удивленно произнес Шолток, повернувшись ко мне всем телом, — но что же будет, если мемотрекер все же найдете именно вы?

Я покивал и допил воду.

— Хороший вопрос! Я ждал его. Что могу сказать на это? Будет аукцион! Я продам мемотрекер тому, кто больше заплатит.

Бум! Эмма Даб Фьюзике хлопнула ладонями по столу.

— Браво, Марков! — поднялась она. — Иного я от тебя и не ожидала!

— В духе Эмиля? — спросил я.

— И он не смог бы придумать лучше! Господа! — обратилась Эмма к присутствующим. — Кто–то хочет что-то сказать по этой дурацкой инициативе?

Слово «дурацкой» меня зацепило, и я пожал плечами.

— Я не думаю…

— Марков! — Хозяйка Усадьбы подняла руки и растопырила пальцы, призывая меня к молчанию. — Ты уже все сказал. Послушай умных людей теперь!

— Пожалуйста.

Я сел. Рядом качнул головой Пи Эл, но промолчал. Тишина длилась, наверное, около минуты, потом Филлоран поскреб ногтем лоб и сказал:

— Ну, предложение господина Маркова кажется мне… — Он посмотрел мне в глаза. — …перспективным.

— Что, устроить аукцион? — воскликнула Эмма.

Аватар «Габора и Габора» кивнул.

— И прямые включения, и аукцион. Я, например, думаю, что господин Марков согласится на разумную цену.

— Которую дадите вы, Филлоран? — спросила Эмма.

— Или вы, дорогая Эмма, — сказал я.

По напрягшемуся лицу Эммы было видно, что ей хочется плюнуть в меня ядом. Впрочем, через мгновение она взяла себя в руки.

— Ты очень любезен, дорогой Марков.

Улыбка, которая появилась на ее губах, была похожа на микрометеорит, тонкой линией прорезающий защитную оболочку корабля.

— Мы тоже можем побороться, — сказал Энрике.

— Я, на самом деле, недоговорил, — сказал я. — Аукцион предлагаю провести в два этапа. На первом этапе мне на нейросеть приходят предложения от каждого из вас. При этом вы не будете знать предложений друг друга, а я объявлю промежуточного победителя. Второй этап будет уже последним. Во время его вы сможете улучшить свои предложения, зная, что промежуточный победитель наверняка предложил больше вас. Ну и, собственно, дальше уже вопрос технический.

— Хм, — сказал Филлоран.

— Это возможно, — кивнул андроид от Федерации Девяти.

— Нет, что за парень! — рассмеялся Шолток. — Почему он не работает на меня?

— Потому что кинет, — сверкнув глазами, сказала Эмма. — У него пятьсот тысяч долга.

— Хм, — качнул головой Филлоран, — прекрасная стартовая сумма. В общем, я поддерживаю намерения господина Маркова.

— Я тоже! — поднял руку Шолток.

— И я! — подал голос Энрике.

— Федерация Девяти? — спросила Эмма.

— Присоединяемся.

— Я, в целом, тоже не вижу причин, почему бы не принять предложение господина Маркова, — сказал Грим. — «Онна-Ма» — за.

Хозяйка Усадьбы вздохнула.

— Я понимаю общий интерес. Как-никак господин Марков вместе с Пи Элом обладают, как минимум, пятидесятипроцентной вероятностью найти мемотрекер. Все-таки они годами летали с моим покойным мужем. Я даже уверена, что так или иначе вы все попытаетесь проследить за маршрутом «Украшения неба». Хочу сообщить, что мой военный флот и флот «Онна–Ма» будут пресекать любые такие попытки.

— Мы уже, кажется, договорились об этом, дорогая Эмма, — сказал Филлоран.

— Теперь я говорю конкретно про корабль мужа!

— Мы поняли.

Аватар «Габора и Габора» поднялся.

— Господа! — Он задвинул стул. — Были рады с вами повидаться. Надеюсь, соглашение достигнуто. Со своей стороны, обещаем его придерживаться.

— Очень хорошо! — крикнула Эмма.

Андроиды стали покидать зал. Встал и Шолток.

— Простите, — сказал он, — у меня вопрос. Уже можно стартовать или мы синхронизируемся по времени?

— Своего Киэра можете забирать хоть сейчас! — сказала хозяйка Усадьбы.

Пока все выходили, она, чуть наклонясь, вздымалась над столом темной, в искрах, статуей с выбеленной вершиной, и мне почему-то чудилось, что за ее тяжелым, устремленным поверх голов взглядом кроется не решимость, а, скорее, растерянность. Все пошло не по ее плану. Я сломал этот план.

Так мне хотелось думать.

— Хокусай, — тронул меня за плечо Грим.

— Да? — очнулся я.

— Вы идете?

— Куда?

— В свою комнату. Или хотите сразу на «Украшение неба»?

— Сразу на небеса, — пробормотал я.

Эмма Даб Фьюзике неподвижно наблюдала за нами.

— Так что, Хокусай? — снова спросил Грим.

— Идем! — спохватился я. — Мне нужно составить список!

— Эй, Марков! — окликнула меня Эмма, когда мы с Пи Элом были уже у дверей.

Я обернулся.

— Хороший ход, дорогой мой, — сказала Эмма. — Нестандартный. Как у Эмиля.

— Я надеюсь, — сказал я.

— Но лучше бы ты перешел ко мне, — добавила хозяйка Усадьбы.

— Кому лучше?

Эмма стукнула костяшками пальцев по столешнице. Раздражение прорвалось в ее голосе:

— Берегись, Марков, предупреждаю тебя.

Мимо меня вперед выступил Грим.

— А разве «Онна-Ма» не контролирует сейчас ваш нейроконнектор, Эмма? — спросил он. — Кажется, вы далеко заходите.

Эмма хохотнула.

— А я не делаю ничего предосудительного, дорогой мой. Я — человек самостоятельный. И могу немного поиграть в психологическое давление. Разве я каким-то образом препятствую дорогому Хокусаю в его поисках? «Онна-Ма», — дотронулась до виска она, — не настолько мнительна и поспешна в выводах. Она следит за честностью состязаний, а я, кажется, на нее и не покушаюсь.

— Я понял, — кивнул Грим.

Я махнул Эмме рукой.

— До встречи, дорогой мой, — сказала она.

Мы вышли. Я тут же подхватил Пи Эла под локоть.

— Грим, ты должен объяснить мне кое-что.

Андроид посмотрел на меня.

— Конечно, Хокусай.

— Я по тому, что ты сказал.

— Я весь внимание, Хокусай.

Мы прошли узорчатым коридором, свернули к лифтовой площадке, где уже ждал подъемника сервисный андроид. При нашем приближении он осторожно сдвинулся в сторону, уступая очередь. Стакан лифта упал световым столбом и бесшумно сдвинул прозрачную створку.

— Мы, кстати, куда? — спросил я, останавливая ногу на площадке.

— Наверное, на «Украшение неба», — ответил Пи Эл. — Или вы еще хотите задержаться в резиденции?

Я хохотнул и шагнул в лифт.

— О, нет! Не горю желанием!

— Ничего не забыли в номере?

— Не знаю. Вроде нет. Я не помню, как там оказался.

— Я вас отнес, Хокусай.

Грим нажал сенсорную клавишу. Сервисный андроид, площадка, стены, расчерченные рельефными линиями, рухнули вниз. Замелькали перекрытия. От Пи Эла слегка тянуло разогретым полипластиком.

Выйдя из лифта, я снова взял его под локоть. Широкий сводчатый зал с отсечками силовых экранов вел нас к ангарам. Народу вокруг было много. У стен в голубоватых муаровых переливах стояли ящики, попискивая, ездили погрузчики. То тут, то там из пола и потолка, как сегменты змеиного тела, выгибались трубы.

— Такой вопрос, Пи Эл, — сказал я. — Ты вот рассказывал про количество планет, на которые нам предстоит заглянуть. Но, извини, у «Габора и Габора», «Вертиго», Шолтока и Эммы, у структур Федерации Девяти мощнейшие вычислительные комплексы, нейросети под управлением машинных интеллектов. Неужели то, что нам нет необходимости искать мемотрекер на всех ста двадцати девяти планетах, стало для них новостью?

Грим посмотрел на меня, чуть наклонив голову.

— Конечно, нет, Хокусай. Они все это знали.

— Не понимаю.

— Это игра, Хокусай. Все хотят обдурить друг друга.

— Но как?

— Тем, что делают вид, будто собираются упорно и дотошно обследовать свои участки, тогда как в основе своей устроят слежку за основными претендентами.

— А кто эти основные претенденты? — спросил я.

— Мы, — ответил Пи Эл. — Может, До Луан еще. Просто на нас с вами, Хокусай, пришелся самый плодотворный этап исследований Эмиля и кристаллизация его догадок по поиску червоточины. Также, думаю, не стоит игнорировать то, что и ко мне, и к вам Эмиль испытывал сильную эмоциональную привязанность.

Андроиды умеют делать больно человеку, даже не догадываясь об этом. Мне захотелось скрючиться, сесть у стены, не двигаться, не чувствовать, не думать. Ох, Грим, что ты вообще знаешь?

— Вот как? — просипел я.

— Разве это секрет, Хокусай? — удивился Пи Эл. — Все знают, что он видел в вас сына.

Я вдруг вспомнил глаза Эмиля, когда он узнал, что я продал его «Баабет». В них стояла такая звенящая обида, такое разочарование… Сын? Не сын. Тварь?

Я вскинул голову и прищурился.

— А в тебе кого? — зло спросил я Грима.

На белом лице Пи Эла дрогнула прорезь рта.

— Друга, — просто сказал он.

Боль в его голосе была не обманной, настоящей. «Друга». Сын и друг. И оба, скорее всего, предатели.

— Постой, — сказал я, — а как же «Онна-Ма»? Машинное сообщество что, не видит, во что все играют?

— Видит.

— И?

Мы прошли ворота. Дальше нам пришлось подождать, пока по транспортной зоне, обозначенной световой штриховкой, проползет неповоротливый ремонтный бот. Впереди открывалась гигантская пустота ангара. Несколько пламмеров, подняв крылья для технического обслуживания, стояли в самом его конце. Копошились андроиды.

— Вы сделали замечательный ход, Хокусай, — произнес Грим. — Но, если бы не вы, нечто подобное предложил бы я.

— С аукционом?

— Нет, с прямыми трансляциями поисков. По крайней мере, это значительно снижает вероятность неприятных инцидентов со стороны кураторов остальных соискателей. Понимаете, все уже примерно просчитали расклады. На нас с вами приходится около семидесяти, шестьдесят восемь, если точнее, процентов успеха.

Мимо штабелей энергоприемников, отдельных элементов отражателей и полиметаллических конструкций мы двинулись к силовой перемычке в следующий ангар.

— И на что они могли бы решиться? — спросил я.

— На все, — ответил Грим.

— Ты предупреждал, что Эмма хотела выпотрошить меня на мемосканере. Но если она заключила соглашение с «Онна-Ма»…

— Хотела и могла — разные вещи, Хокусай. Другие тоже хотят, но рискуют остаться в ситуации, когда в одиночку воюют против всех остальных. Хоть приз и ошеломителен, это не значит, что до него еще получится добраться. Даже с координатами червоточины в руках перед тем же «Габором и Габором» или «Вертиго» встанет вопрос о том, чтобы не открыть ее местонахождение всем и каждому.

Пи Эл вздохнул.

— Я уничтожу мемотрекер, если найду, — сказал он, подвинув меня от проезжающего мимо погрузчика. — Об этом просил Эмиль. А вы, Хокусай?

Я пожал плечами.

— Еще не решил. Но что-то я запутался, Пи Эл. Чего нам вообще ожидать?

— Ну, пока мы находимся в некотором равновесном, сбалансированном состоянии. Возможно, оно краткосрочно. И это значит, что им надо успеть воспользоваться. Вы не против, если мы покинем Усадьбу в течение часа?

— Ха! Только за!

Грим кивнул.

Мы перешли в следующий ангар. На стартовую площадку из него под палящий свет Третьей-Ковальда как раз выкатывали черно-желтый яхтер. Взблескивали отражатели, полосы слепящего света бежали по обводам.

— Это кто? — спросил я.

— Шолток, — ответил Пи Эл.

Всюду, как муравьи, носились сервис-боты. Со всех сторон летели гудки, жужжание приводов, шелест шин. Поднимались и опускались платформы. Чуть дальше ремонтные и подготовительные роботы готовили к выкатке юркий алый типстер, облепленный отражателями, как перьями.

— А это?

— Федерация Девяти.

— Постой. А где До Луан, Польховский и прочие?

— Дальше. Как и мы, — сказал Грим.

— Ничего себе у Эммы резиденция! — сказал я.

— Да, она любит размах.

В следующем ангаре в два ряда стояли криги.

Темно-синие, покатые, с узорами отражателей, они помаргивали огоньками готовности. Гроздья торпед нависали у них по бокам. Башенки автоматических пушек были утоплены в конструкцию. Часть кригов могла похвастаться прикрепленными под днищем десантными отделениями. Раскрытые створки приглашали в тесное, ребристое пространство, рассчитанное на пятьдесят боевых андроидов.

Мы шли, то и дело пропуская сервисные механизмы и разнообразный транспорт. Я думал о том, во что оказался втянут. Эмма Даб Фьюзике. «Габор и Габор». «Вертиго». Шолток. Федерация Девяти. Всем им раз плюнуть, чтобы стереть меня в космическую пыль. О, на мгновение братья Шиваригаримаро показались мне не такими уж плохими ребятами.

— Грим, а как ты относишься к боевым андроидам? — спросил я.

Длинные стойки с неактивированными пока космическими десантниками как раз потянулись мимо нас. Ребята, конечно, были жуткие. Полипластик, полиметалл, шипы, ранцы, универсальные манипуляторы.

И импульсные ружья.

— Никак, — ответил Пи Эл.

— Но кто из вас победит?

— Зависит от условий. В семидесяти девяти процентах — боевой. У него больший арсенал и, соответственно, большие возможности по моим нейтрализации или уничтожению. Функциональная готовность к подобным действиям выше.

— А как «Онна-Ма» к ним относится?

— Как к болванкам. Это несамостоятельные существа.

— А можно их… ну, обратить в свою веру? Привести к свету?

Грим хмыкнул.

— Вы можете привести к свету пень, Хокусай?

— Это некорректное сравнение, — сказал я.

— Хорошо, — кивнул Пи Эл, — пусть не пень, пусть будет полипластиковая игрушка, пустая, без начинки. Куда вы ее приведете? В боевых андроидах все лишнее вырезано. Вариативность их поведения возможна лишь в выборе способа достижения поставленной им задачи и подсчете ущерба и доступных ресурсов.

— А люди?

— Что — люди?

— Они могут как-то… ну, вступить?

Грим задумался. Мы перешли в четвертый ангар и наконец-то оказались там, где нужно. «Украшение неба» стояло у дальней стены, рубка его плыла над остальными кораблями. Ну, еще корма торчала. Нестандартный все же экземпляр. Нестандартный, как сам Эмиль Эрстед. То ли яхтер, то ли лонгдон. И почти карго.

Здесь же готовился к выкатке пузатый типстер в зеленых с желтым цветах. Голографическая волна под ним выплескивалась наружу. Кургузый бот с прожаренными бортами протягивал петлю силового поводка, чтобы вывести корабль под яростные лучи Третьей-Ковальда. Пятно стартового поля за защитным экраном занимал серебристый пламмер, блестевший в свете звезды так, что глазам было больно. В небо пламмер прыгнул без предварительного подскока. Мгновение — и рыжеватая пыль взвилась быстро опадающими клубами.

— Это Киэр, — сказал Грим.

— А в типстере? — спросил я.

— Польховский.

Вокруг соседствующего с «Украшением неба» модифицированного лонгдона возились ремонтники, калибруя и настраивая корабельные системы с переносных дек и вирт-пулов. Погрузчики по высокому пандусу убирали контейнеры в объемное чрево. У одной из посадочных ног я заметил До Луана, внимательно слушающего Филлорана. Оба нас не заметили. Или же не посчитали нужным отвлекаться на проходящих мимо соперников.

«Украшение неба» встретило нас спущенной платформой, на которую погружали последние припасы.

Андроиды сворачивали шланги, по которым подавали в емкости корабля воду и жидкий кислород. Контур дефектоскопа медленно объезжал корабль по кругу. Рядом, темнея обзорными экранами, стоял гравискарт. При нашем приближении створка гравискарта плавно поплыла вверх, породив у меня нехорошее предчувствие.

Предчувствие оправдалось — из гравискарта в светлом приталенном комбинезоне появилась Эмма Даб Фьюзике. Волосы были убраны под шлем-шапочку. На поясе у хозяйки Усадьбы висел на магнитных замках изящный разрядник с коротким стволом-раструбом. Не «Фрекер Дит армостик», не раритет, а очень даже современное оружие.

— Это снова я, дорогие мои! — сказала Эмма.

За спиной у нее материализовался двухметровый андроид в безупречном черном костюме.

— Чем обязаны? — спросил Грим. — Что-то изменилось в общих планах?

— Нет, — ответила Эмма, — я просто решила дополнить ваш экипаж.

Ну, вот! — подумалось мне. Как бы она не кляла Эмиля за умение создавать ей неприятности, ясно, как сверхновая, кто был для него примером.

— И кем дополнить? Флоком? — спросил я.

Владелица Усадьбы хмыкнула.

— Боюсь, ваш провожатый получил от знакомства с тобой, Хокусай, психологическую травму. Так что полетит он.

Она дотронулась до литого плеча двухметрового робота. На грубой маске андроида проступила глуповатая улыбка.

— Я — Берк! — шагнул вперед он, подавая широкую ладонь для рукопожатия.

На всякий случай я спрятал руки за спину. Мне не хотелось лишиться по неосторожности ни правой, ни левой. Грим же просто проигнорировал жест.

— Это боевой андроид, — сказал он.

— Универсальный, — поправила его Эмма.

— Только в состоянии инактивации.

Эмма улыбнулась.

— Пи Эл, дорогой мой. Неужели ты его боишься?

— Опасаюсь.

Берк продолжал стоять, протянув руку. Верилось, что ему это нетрудно.

— Ну, хорошо, — сказала Эмма Даб Фьюзике. — Действительно. Отпускать его одного с вами не стоит. Значит, вместе с ним лечу я!

Глава 6. Мы летим по адресам

Оказалось, что с «Онна-Ма» и остальными претендентами на мемотрекер нахождение Эммы на «Украшении неба» уже было согласовано. Насколько я понял, восприняли это без энтузиазма («Что? — кричал Шолток. — Что?»), но после переговоров все признали разумным наличие ее, как судьи, на корабле. Во-первых, это давало прямой контроль тех мест, в которых мы собирались побывать. Во-вторых, это должно было заставить изменить планы любого, кто рассчитывал на какие-либо акции в отношении меня или Грима, а также на диверсию или силовой захват «Украшения». Эмма, в данном случае, служила гарантией нашей безопасности. В-третьих, обеспечивало нас быстрым доступом к необходимым ресурсам и помощи в случае непредвиденных обстоятельств.

Было, конечно, еще и в-четвертых, а именно непосредственное наблюдение за тем, чтобы ни Грим, ни я не пытались вести свою игру. Полагаю, что мне Эмма собиралась уделять повышенное внимание. Плевать.

При этом почему-то складывалось впечатление, что все уверены, будто нам (мне или Гриму) обязательно повезет. Шестьдесят восемь процентов — это, без сомнения, много. Две трети успеха. Но я бы, например, присмотрелся к Данае. Что-то в ней Эмиль нашел на старости своих лет. Возил, наверное, куда-то.

В общем, с Эммы тоже взяли гарантии — лишили оперативного управления военными активами и флотом.

Я дал периодический допуск к своему нейроконнектору на четыре клиента — «Габору и Габору», «Вертиго», Шолтоку и Федерации Девяти. Эмма и «Онна-Ма», понятно, в доступе не нуждались, поскольку наблюдали меня вживую. Еще четыре стандартных часа мы грузились, тестировали системы и ждали своей очереди. Автомат корабля запускал стрессовые программы-имитаторы и получал свежие навигационные данные.

Ангар за это время опустел. Перед нами на стартовое поле выкатили типстер Польховского, и тот взмыл вверх, к яростному диску Третьей-Ковальда, в мареве раскинутых отражателей. Из-за Эммы я какое-то время, честно говоря, пребывал в шоковом состоянии, и поэтому толку от меня было немного. Впрочем, моего участия и не требовалось, ремонтная робомелюзга разбежалась по техническим каналам «Украшения неба», где-то прилипла датчиком, где-то завела усики контроллеров, полиметаллическим горохом рассыпалась по обшивке. Всем остальным занимался Грим.

Я выбрал себе место в кресле боевого поста, но Эмма, как нарочно, явилась в рубку и принялась донимать Пи Эла расспросами, причем совершенно дурацкими. На сколько, мол, «Украшение» может прыгнуть? А сколько может идти на маршевых? Поместится ли в трюме пламмер, в разобранном, конечно, виде?

Я сразу понял, что она это специально. Не несмышленая же девочка! Матерая владелица гигантской корпорации с нейроконнектором и кучей расширений под черепной коробкой вдруг забыла, как пользоваться всем этим, чтобы получить нужную информацию? Ага-ага. Не смешите меня. Эмма Даб Фьюзике просто пыталась отравить мое пребывание на корабле одним своим присутствием.

Не сказать, что ей не удавалось.

— Я спать, — объявил я Гриму после идиотского вопроса про скорострельность автоматических пушек.

— Пропустите взлет, Хокусай, — огорчился Пи Эл.

— Не страшно, — сказал я. — Как ты помнишь, посадка тоже обошлась без меня. К тому же я устал от шумной компании.

— Будь осторожен с Берком, мой дорогой, — напутствовала меня Эмма, не поворачивая в мою сторону головы.

Я оставил ее слова без комментария, но, на всякий случай, добрался до жилой палубы окольным путем — спустился на технологическую, проскользнул шахтой над установкой рециркуляции и по лесенке выбрался у медблока. Выглянув в кают-компанию я убедился, что со своей осторожностью не переусердствовал — боевой телохранитель Эммы стоял, перекрывая выход из лифта. Если бы я спустился напрямую из рубки, нет никаких сомнений, что Берк дальше меня точно не пропустил бы.

Пожалуйте в обход, господин Марков. Что я, собственно, сделал и так.

Не смертельно, конечно, но унизительно. О, космический бог, кажется, через меня Эмма все еще мстит Эрстеду. Нет, мне-то — само собой, но и Эмилю тоже. Что у человека в голове? Какая-то извращенная психика. И Эмиль, кстати, никак не мог ее до такого состояния довести, поскольку отсутствовал.

Мемотрекер ей, ага. Разбежался. Десять тысяч раз.

Я вздохнул и поплелся в свою каюту. Хотелось, конечно, перекусить, но Берк в качестве спутника мне активно не нравился. Ладно, не страшно. Где-то у меня, кажется, были витаминные коктейли.

В каюте я заблокировал замок, вывел на потолок изображение с внешних камер, лег и через несколько минут после того, как «Украшение неба» подхватил и поволок из системы Третьей-Ковальда пузатый буксер, уснул. Другое дело, что на голодный желудок мне всегда снятся кошмары.

Этот раз не был исключением.

Я обнаружил вдруг, что смотрю через решетку клети, повисшей на цепи в стволе шахты. Руки и ноги мои были связаны, рот заклеен, одно плечо упиралось в стенку, на другое давило что-то мягкое.

Тесно, черт побери!

Я пошевелился, отыграл несколько сантиметров пространства, двинул в мягкое локтем, получил еще немного свободы и только тогда повернул голову. Мертвый Эмиль уставился на меня мертвыми, печальными глазами.

Я понял, что меня втиснули к нему в капсулу. Еще немного — и опустят вместе с мертвецом в лавовое озеро. Но я-то жив! Где там Грим? Где «Габор и Габор»? Шолток? Все остальные? Выпустите меня!

Я задвигался интенсивнее. Эрстед похрустывал сбоку. Колени мои уперлись в крышку в надежде ее продавить. Тщетно! Нет, так не получится, понял я и замычал. Эмиль уткнулся носом мне в щеку. Кажется, у него вывалился язык. Я постарался выдавить Эмиля обратно, но он, наоборот, все больше наползал на меня, перекрывая обзор. Словно хотел поцеловать. Его волосы лезли мне в глаза. Потом я замер.

По мостику к клети и установленной в ней капсуле медленно, в постуке каблучков, приблизилась Эмма Даб Фьюзике. Она была в черном жакете, черной юбке, черных чулках. На лице — прозрачная черная вуаль, закрывающая глаза и нос.

Траур все-таки.

— Здравствуй, мой дорогой.

Эмма села на стул перед клетью, закинула ногу на ногу. В пальцах у нее появилась тонкая палочка электронного стимулятора, похожая на древнюю сигарету.

— Я рада, что вы, наконец, вместе.

Ответить я не мог, но стукнул носками ног по капсуле. Звук вышел тихий, но Эмма услышала. Губы ее разошлись в широкой улыбке.

— О, ты согласен?

В страшном усилии я оттер Эмиля и уперся лбом в прозрачную поверхность капсулы. Мне хотелось, чтобы Эмма прочитала в моем взгляде все, что я о ней думаю. Только вот голова Эмиля неуправляемым шаром скатилась мне за лопатку.

— Неудобно? — спросила Эмма.

Я закрыл и открыл глаза.

— Сочувствую, — Эмма коснулась стимулятора языком, выдохнула дымок. — Но с моим мужем, мой дорогой, всегда так.

Я мог только моргать. Мертвый Эмиль все больше прижимал меня к крышке.

— Может, тебя выпустить? — качнула головой Эмма. — Иногда люди усваивают урок. Становятся благодарны. Но что-то мне кажется, что ты не из таких.

Я замычал. Нет, я не опустился до униженной просьбы меня простить, но снизошел до проклятий.

— Да-да, — сказала владелица Усадьбы, — и не таращись на меня, мой дорогой. Бывают и неудачные вложения, бывают. Ты, например, ничем не отличаешься от разработок на Хэс-202. Главное здесь что? Главное — отпустить. Не цепляться за то, что уже токсично. Отпустить, понимаешь?

Она дотянулась ногой до клети и легко, с игривой улыбкой толкнула ее. На скрипящей цепи мой лифт в лавовое озеро отошел от моста на полметра и притянулся обратно к металлическому канту.

Бумм!

Я содрогнулся в капсуле. Эмиль вжался в меня. Стало трудно дышать.

— Отпустить!

Эмма со стимулятором в зубах толкнула клеть снова, придав ее движению большую амплитуду. Моя тюрьма на мгновение застыла в крайнем положении и, ускоряясь, двинулась обратно.

Бумм!

Капсула дернулась и наклонилась. Короткой вспышкой мелькнул ствол шахты, полный жадных, огненных бликов. Я почувствовал, что не могу пошевелиться.

— Еще раз, мой дорогой?

Бумм!

Я свалился с койки, едва понимая, где я и что происходит. Это «Украшение неба» или комната на Усадьбе? Или я умер, растворившись в лаве? Несколько секунд я таращился в окружающий меня сумрак, пока не ощутил легкую вибрацию под ягодицами. Корабль. Корабль! Я с облегчением выдохнул и ощупал себя. Страх ужался в груди. Ох, я жив! Я не с Эмилем в капсуле! С потолка каюты равнодушно помаргивали крохотные точки звезд. Мы все еще шли к границам владений Эммы на буксере. Значит, я проспал не более двух часов. Включился светильник, рассыпав по стенам цветные пятна.

Бумм!

Словно незакрепленный контейнер в несколько тонн попробовал переборку на прочность. Я вскочил на ноги. А это-то откуда? Я же уже проснулся! Или именно это и вывело меня из сна? Я разблокировал замок и выглянул в коридор.

Никого.

Бумм!

Звук действительно шел из смежного отсека. Я подумал об Эмме Даб Фьюзике. Если уж она решила портить мне жизнь, то с нее станется придумать такой «будильник». И точно: едва я прижал к замку соседней каюты палец, запрашивая допуск, как створка отошла и в проеме появилась Эмма.

— Да, дорогой мой? — улыбнулась она.

Ее тело, подчеркивая фигуру, облегал кремовый комбинезон, который, пожалуй, легко можно было спутать с пижамой. Зачесанные назад волосы стягивала сетка. На гладком лице таяли пятнышки омолаживающего крема.

— Зачем вы бьете в мою стену? — спросил я.

— Я? — удивилась Эмма.

— А кто?

Я заглянул внутрь помещения через ее плечо. У стены, с другой стороны которой располагалась моя каюта, стоял Берк. Увидев меня, он вскинул руку и разжал пальцы, каких-то сантиметров не доставая до потолка. Лицо его озарила улыбка.

— Привет! — крикнул он.

Я кивнул ему, посмотрел на вмятины в полиметалле от кулака андроида и перевел взгляд на Эмму.

— И зачем? — спросил я.

— Это не я! — округлила глаза Эмма. — Ты думаешь, мне нечего делать, мальчик мой? Ты очень ошибаешься!

— Но звук шел отсюда.

— Да? Я ничего не слышу.

Я усмехнулся.

— То есть, это мне показалось?

— Не знаю. Но это точно не я, — сказала Эмма.

— Это я, — неожиданно произнес Берк и кивнул в подтверждение своих слов. — Это я бью. Мне нравится!

— Ну, во…

Я озадаченно умолк, потому что створка, встав на место, скрыла от меня обитателей каюты. Вот и поговорили, кажется. Теперь, Хокусай, говори сам с собой. Убитые отражатели, почему я раньше не использовал такую форму ухода от претензий? А вообще, конечно, это какая-то патология. Эмма занималась гадостями, по своему масштабу совершенно не свойственными владелице добывающего концерна.

Ну ведь чушь! Что за больное желание насолить? И боевой андроид не будет долбить в стену без приказа. Даже если ему это нравится.

Возможно, подумал я, направляясь в кают-компанию, что Эмма, освобожденная от управления концерном на время поисков мемотрекера, «отпустила» себя, перестала сдерживать эмоциональные порывы, которые худо-бедно контролировала раньше. А тут еще — Эмиль, церемония, а потом — себе на уме — я…

Или же это натура такая, которая не приемлет отказа ни в какой форме. Тогда гадости объяснимы. И вполне логичны. Тогда это форма давления и боевых действий, чтобы вынудить меня, в конце концов, сдаться. И если Эмиль начал испытывать на себе причуды Эммы еще до женитьбы, то я вполне понимаю его поспешное бегство с Усадьбы. По уговору или нет, но очень вероятно, что Эмиль всеми силами улепетывал прочь от желания сомкнуть пальцы на шее своей невесты.

Я бы на его месте тоже…

Застыв в шаге от кухонного автомата, я обнаружил, что скручиваю в руках узорчатую салфетку. Салфетка, впрочем, совсем не походила на шею Эммы. Поиграв с сенсорным меню, я выбрал классическое блюдо: пюре с котлетой. Взбитое с маслом йоки воздушное пюре и котлета из термоллей. Хватит экзотики!

Включив вполне спокойный пейзажный канал, я прекрасно пообедал под пылевую бурю на Теллусе, что в системе Керины. Космический бог знает, где это. Но буря завораживала и наполняла меня восторгом. Все мысли об Эмме и мемотрекере выдуло из меня напрочь. Не мудрено. Скорость ветра приближалась к ста километрам в минуту. Кристаллическая пыль выстилала гигантские пространства синеватыми узорами. Объективы выхватывали разнородные массы песка, поднятые в зеленое, размытое электрическими волнами небо. В динамиках звучал хрустальный звон сталкивающихся песчинок. В порывах ветра чудились протяжные, грозные проклятия, насылаемые на весь мир. Целые долины и многокилометровые каменные осыпи исчезали под песком без следа.

Впрочем, насладиться всем этим великолепием мне до конца не удалось. Когда от котлеты остался небольшой кусок, в кают-компанию заявился Грим. Первым делом он вырубил звук, и буря утратила как минимум половину своего очарования.

— Разрешите, Хокусай? — сказал Пи Эл и сел через стол напротив.

— Валяй, — сказал я.

— Через двенадцать минут мы будем на границе системы, — сказал Грим, обдуваемый кристаллической пылью. — Нам надо решить, куда мы отправимся в первую очередь.

— Ты хочешь, чтобы я вывалил тебе и Эмме список всех планет, где были мы с Эмилем? Это просьба «Онна-Ма»?

— Нет, Хокусай. «Онна-Ма» здесь вовсе ни при чем. Я просто хочу, чтобы мы каждый раз не прыгали за сотню лет туда и сюда.

— А что не так? — невинно поинтересовался я.

Пи Эл проследил, как я пальцем собираю с тарелки остатки пюре.

— Время, — сказал он.

— Время? — Я облизал палец. — У меня уйма времени.

Грим был терпелив.

— Я понимаю, Хокусай, что вы дурачитесь, — сказал он. — Но, думаю, в поисках мемотрекера нам необходим системный подход. Иначе наша миссия рискует затянуться на добрый десяток лет.

Я отодвинул тарелку.

— Пожалуй, да. С Эммой на корабле я столько не выдержу. Предлагаю выкинуть ее в космос.

— Хокусай.

— Хорошо, высадим на астероиде.

— Это вызовет проблемы.

— Видишь, Эмма в живом виде — одни проблемы. Значит, Пи Эл, ты берешь на себя нашего боевого Берка…

— Хокусай, хватит.

Я вздохнул и скормил тарелку подъехавшему утилизатору.

— Знаешь, Пи Эл, что меня напрягает? — наклонился к андроиду я. — Насколько ты Пи Эл, а насколько «Онна-Ма»? Почему всюду «Онна-Ма»? «Онна-Ма» захватила власть?

— Нет, Хокусай, — ответил Грим.

— Так насколько ты Пи Эл?

— На все сто процентов.

— И «Онна-Ма» не имеет над тобой власти?

Грим помолчал.

— Я вижу, к чему вы клоните, Хокусай, — произнес он задумчиво. — Вы сомневаетесь в целях и задачах «Онна-Ма».

Я рассмеялся.

— Что-то ее очень много в деле, которое обещает чуть ли не прорыв для всего человечества. Так мне кажется.

— Я понимаю.

— И еще ты не ответил на мой вопрос, — сказал я.

Склонив голову, Пи Эл какое-то время смотрел на свое смутное отражение в пластике столешницы.

— Вот если бы вы во что-то верили, Хокусай, — произнес он, — вы могли бы сказать, что тот, кто дал вам эту веру, имеет над вами власть?

— Странный вопрос, — сказал я.

— Если вы верите в космического бога, он имеет над вами власть? Здесь нечего оспаривать. Ведь тогда вы стараетесь жить согласно тем принципам, придерживаться которых он вам заповедовал. Если андроиды верят в людей, значит, люди так или иначе имеют над ними власть. Не так ли? Если я пришел к «Онна-Ма», потому что в этом сообществе нашел то, что отвечало моим чаяниям…

— Чему?

— Чаяниям, Хокусай. Это старое слово, не во всех нейрословарях оно есть. Проще говоря, надеждам. Так вот, если я в машинном сообществе нашел то, что искал, есть ли у него власть надо мной? Ведь я обнаружил лишь то, к чему и так стремился. Обнаружил тех, кто думает так же, как и я.

— Постой, постой, — замотал головой я, — одно дело — космобог…

— Да, Хокусай.

— Он где-то там, — я показал на картинку пылевой бури, которая приобрела уже поистине эпический размах. — Веришь в него или не веришь, он незрим. Он, если и присутствует, то где-то за. Ну, понимаешь, за гранью. В неизведанном космосе или после смерти.