Бесплатный фрагмент - Доска судьбы: Былины шашечных богатырей

Вступление

Пролог

Среди великих битв человеческого духа есть те, что не гремят сталью и не залиты кровью. Они тихи, сосредоточенны и разворачиваются на священном поле размером в шестьдесят четыре клетки. Это — битвы умов, поединки воли, сражения за шашечную корону. Доска — их вселенная, простые деревянные дамки — их армии, а стратегия и интуиция — их главное оружие.

Сюда приходят не просто играть. Сюда приходят, чтобы сразиться с судьбой, обуздать хаос и узреть в танце шашечных фишек стройную музыку логики. Здесь рождаются богатыри мысли, чьи имена знают в каждом клубе и на каждом турнире. Их подвиги — не в том, чтобы повергнуть внешнего врага, а в том, чтобы одолеть себя, преодолеть границы возможного, найти единственный, божественно красивый путь к победе среди миллиона вариантов.

Эта книга — сказание о них. О рыцарях шашечного стола, для которых доска стала судьбой, а жизнь — вечным поиском Идеальной Партии.

***

Книгу открыть — и повеет древностью. Не пылью веков, а живым, бодрым ветром с широких рек и бескрайних полей. Не золотом и бархатом, а добротным деревом, резным и гладким под ладонью. Это не просто игра вступает на эти страницы — это целый мир, тихий, мудрый и в то же время полный молчаливого напряжения.

Здесь, на черно-белом поле, разворачивались не просто партии. Здесь водили рати не цари и воеводы, а пахари и кузнецы, бояре и скоморохи, сидевшие за одной доской. В мерном стуке шашек слышался и стук топора, строящего дом, и ритм былинного сказа, и тиканье неторопливых деревенских вечеров. Это была игра великих — не по чинам и званиям, а по уму, терпению и силе духа. Великих в своем спокойном достоинстве, в умении продумать на много ходов вперед не только на доске, но и в жизни.

А сами игроки, эти былинные люди, чьи образы и судьбы оживают в преданиях? Они неброски, как кремневые замки. Их подвиг — не в битвах, а в несокрушимой ясности мысли, в «хитрости-мудрости», которой заслушивались на посиделках. Их имена, может, и не гремят в учебниках, но они крепко вписаны в память народную, как вязь на старинной прялке. Это богатыри титанического размышления, чье оружие — проницательность, а щит — невозмутимость.

Эта книга — не только о шашках. Это былина. Былина об игре, что стала зеркалом русской души: сдержанной внешне, глубокой внутри, стратегически мудрой и бесконечно богатой на выдумку. Это рассказ о том, как в простой клетчатой доске отразилась вся сложность и красота мыслительного поединка, доступного и князю, и простолюдину.

Так откроем же эту летопись, эту сагу о великой игре великих, былинных людей. Услышим стук шашек, как стук сердца истории, и погрузимся в мир, где каждая фигура — это судьба, а каждая партия — это повесть.

С любовью к шашкам,

Саша Игин — Член Российского союза писателей.

Начало и конец

Былина о шашечном радужье

Во славном городе, во граде стольном,

Затеялся турнир, бой шашечный, привольный.

Сошлись удальцы, мудрецы-витязи,

Чтоб проверить силу да разум на доске-путище.

Начало пути — всё ясно, всё чинно:

Черное поле, да белое поле.

Фигуры, как витязи в доспехах строгих,

Стоят на границе, готовы к дороге.

Два стана, два цвета, как ночь и как день.

Еще не познать, кому быть королем.

Но грянул посвист, зазвучал клич боевой —

И тронулась рать, закипел бой крутой.

Не просто шажки — то раздумья морщины,

То молнии быстрые, то тихие глубины.

И вот уж не черное, не белое — иное:

Цвет ярости алой в атаке лихой.

То шашка, в прорыв устремившись лавиной,

Горит, как рубин, жаркою кручиной.

А там, в тишине, западня расставлена —

Цвет хладной волны, синева неизменная.

То терпенья цвет, глубина расчета,

Где мысль, как озера спокойная вода.

Глядишь — и проступает зелень-изумруд,

То проростки комбинаций, что только вот-вот взойдут.

Надежда, что свяжет узором узловатым

Простые ходы златотканым агатом.

И вот уж простой боец, дойдя до края,

Сияет, как солнце, короной золотою.

Не шашка уж — дамка, царица вольная,

Ей целое поле дорога хвальная.

Её цвет — отвага, победы весть,

Она ослепительней всех и чудес.

А на поле брани, в сече без пощады,

Где бьют и меняют фигурные ряды,

Лежат, словно листья в осеннем разливе,

Оттенки печали, прощальные ивы.

То шашки сраженные, убранные с пути,

Их цвет — тишина, им уже не цвести.

Так в битве умов, в напряженьи титанов,

Рождается радуга новых оттенков.

Не черное с белым — а целый их рой:

Цвет риска, победы, надежды и боя.

Цвет мудрости древней, что в правиле простом:

«Тише едешь — королем станешь, а шибко — пешкой падешь».

И понимает зритель, склонивший главу:

Лишь в начале — два цвета. А там, наяву,

Весь мир, все страсти, и весь круг земной

В игре отражен той цветною каймой.

И радугой та, что над полем встает,

Лишь тот различает, кто сердцем поймет.

***

Так слава и честь шашечным витязям,

Что красят доску не мелом, а разумом!

Игра их — не просто забава, не странность,

А жизни подобие, в многоцветной тайность.

Сказ о дашках круглых

Колись, в славном граде Замысловатове, меж крутых берегов реки Логики, жили-были недюжинные умы. Не кузнецы они были, не пахари, а мыслители-ходокои, а звались они — шашисты. Доска у них вместо поля брани была, черно-белой шашечной клеткой испещрена, а войска их — простые, круглые дашки. Но не простую силу в тех дашках таили.

Была у шашистов заповедь одна, мудрая да хитрая: «Цель шашек — не короля свалить, не войско все до единого с доски счистить. Цель шашек — взрывать мозг!»

Слушайте же сказ о том, как это бывает.

В тереме высоком, под сенью книг мудреных, сидели два витязя мысли: старый да маститый Геннадий Рассудич, борода седая по пояс, и юный, дерзкий Вячеслав, по прозванью Сметливый. Между ними доска — поле предстоящей битвы.

— Ну-ка, покажи, отрок, как ты комбинации строишь, — молвил Рассудич, улыбнувшись в усы.

Сметливый, не долго думая, двинул вперед свои полки. Атаковал яро, напролом, как конница степная. Брал дашки одну за другой, гнал противника к краю доски. Сердце его ликовало: вот он, миг победы! А старик лишь посапывал да тихонечко свои дашки переставлял, будто не драгунов расставлял, а семена мудрости в землю закапывал.

И вот, когда силы юноши, казалось, были на пике, а враг — на грани разгрома, старик совершил ход. Не яростный, не заметный сразу. Просто передвинул одну простую дашку с клетки на клетку. Тишина.

И вдруг Вячеслав почувствовал, будто тихий гром прогремел у него в затылке. Бум. Мозг его, что мчался по прямому пути к победе, наткнулся на стену. Всё, что он строил, все его взятия, его яростная атака — всё это вело… к его же поражению. Старик, отдавая дашки, как бы нехотя, заманил его в силки, из которых не было выхода. Одна простая дашка в углу, которую все игнорировали, вдруг стала грозной дамкой, госпожой положения.

— Что… как?.. — прошептал Сметливый, глазами хлопая. Внутри черепной коробки его будто фейерверк из искр рассыпался — озарений, догадок, осознания всей глубины провала.

Рассудич засмеялся добрым, грудным смехом:

— Видишь ли, друже, сила шашечная не в мышце, а в извилине. Взять дашку — просто. Заставить противника отдать свою, да так, чтобы он сам, добровольно, на свою погибель её подставил — вот где искусство. Ты мозг свой калибром давил, а надо — детонацией. Тихим щелчком в самом начале долгой цепочки. Чтоб взрыв — ба-бах! — грянул не сейчас, а через десять ходов. И противник, когда рванет, сам себе удивится.

С той поры Вячеслав иначе на игру смотрел. Увидел он, что доска — не поле боя, а лаборатория. Каждая комбинация — мысленный эксперимент. Каждая жертва — хитрая ловушка для разума. Цель — не убить, а озадачить. Ошеломить красотой замысла. Оставить соперника не с пустой доской, а с взорванным на части планом и восхищённым восклицанием: «Как же я этого не увидел?!»

И пошла слава по Замысловатову: самые почитаемые здесь — не те, кто больше всех дашек победил, а те, кто самые хитроумные мозговзрывательные машины из ходов соорудить мог. Кто мог такую позицию создать, что глядя на неё, у мудреца завитки на мозге распрямлялись.

Ибо истинная победа в шашках — не крик «Короную!», а тихий, уважительный вздох соперника, чей ум только что пережил прекрасный, чистый, элегантный взрыв. И в ясной пустоте после него рождается новая, более сложная и прекрасная мысль.

***

Так и живут, взрывая друг другу мозги, с почтением и радостью. Потому что взорванный и собранный заново ум становится острее, быстрее и мудрее. Вот такая в них наука. Вот такая дивная игра.

Былина о шашечных полях и добрых молодцах

Как во славном городе, да во стольном,

Где река времен течет невольная,

Собирались добры молодцы, красны девицы

У столов дубовых, гладких-полированных.

Не для пира-беседы, для битвы молчаливой,

Для игры мудрейшей, для науки чудной.

И звалась та игра — шашки.

А и есть над теми столами Заповедь великая:

«Жизнь — есть игра. А шашки — жизнь удивительная».

Первый молодец, удалой да горячий,

Как весенний поток, рвется в бой, не видя пути.

Бросает дамки свои, словно копья сверкающие,

Через поле-клетку, рубит направо-налево.

Его сила — как буря, губительна и слепа.

И падает он в сетях противника тихого.

То учит его жизнь-игра: «Не одна отвага ценна, а путь наперед узри».

Вторая, девица-умница, глаза — что звезды ночные.

Она строит ряды свои, как терема каменные.

Ждет, терпит, завлекает, как судьба-пряха.

Ее мысль — шелковая нить, ткется в полотно хитрое.

И берет она победу не грубой силой, а узелком развязанным.

То шепчет ей жизнь-игра: «Мудрость — в тишине и в предвиденье».

А и есть середь них Старец-наставник, седой, да не старый душою.

Он видит на доске не клетки черно-белые, а реку судьбы.

В простом ходе — целая повесть, в жертве шашки — рождение новой силы.

«Гляди, — говорит он, — чадо. Вот твое царство. Узкое, в 64 клетки заключенное.

Но просторы его — что небо ночное. Вариантов-звезд — не счесть.

Здесь и радость внезапного прорыва, и горечь просчета, как щемящая.

Здесь учишься падать и вставать, терять и находить, отступать, чтобы победить.

Все, как в пути земном. Потому и есть жизнь — игра, а шашки — жизнь удивительная».

И ходят шашисты по полю своему, как по миру.

То в центре держатся, то на флангах сражаются.

Знают цену и простой шашке-пешке, что может царицей стать,

И цену высокой дамке, что может в ловушку угодить.

И проигравший не ропщет, а челом бьет:

«Спасибо за науку, судьба-соперница!»

Ибо понял он в игре: не тот проиграл, кто проиграл,

А тот, кто нового для души не приобрел.

Так и живут они в той игре, отражающей все.

Где черное с белым не воюет, а в вечном танце сплетается,

Рождая гармонию строгую, красоту логики ясной.

И светел их путь, и труден, и радостен.

***

Ибо воистину: вся наша жизнь — игра.

А шашки — та игра, где жизнь видна, как на ладони,

Удивительная, вечная и мудрая.

Сказ о дерзкой мечте да шальной шашке

Во славном царстве-государстве Шашечном, на дощатых полях клетчатых, что раскинулись меж двух престолов, жили-были шашисты удалые. И была у них заветная дума, что в умах гнездилась, будто тёмная птица в дупле: «Как бы не проиграть силычу, как бы устоять, не осрамиться».

Собирался такой шашист на поединок с грозным витязем, коего слава гремела на все девяносто шесть полей. И не спала ночь перед боем, и мутился разум. Не видит он грядущих комбинаций — ясных, как роса на рассвете. Видит лишь тень поражения долгую, да слышит шепот: «Только бы не дрогнуть, только бы не сплоховать, только бы до конца дотянуть». И идёт он на сечу с сердцем, полным страха, а не огня. Рука его, цепляясь за свои шашки, будто за щит последний, тянет их к углам, строит крепости тесные да слабые. Глаз его слеп для путей вперёд, ибо смотрит лишь назад, оберегая тылы. И проигрывает он неминуемо, сокрушительно, ибо защищался от призрака, а не бился с живым противником. Мечтал не проиграть — и проиграл, ибо дух его был скован цепями собственного опасения.

Но был в том царстве и иной нрав. Шашист иной, молодой да дерзкий, о коем старики говорили: «У него шашки мечтают выиграть». Идёт он на сечу с тем же силычом, и блестят его очи не страхом, а любопытством буйным. Не думает он: «Как бы уцелеть?». Думает он: «А где же его слабое звено? А что, если я здесь пожертвую, да там прорвусь? А вдруг даст слободу моей правой фланге?». Мечта его — не щит, а меч. Мечта его — не «против», а «за».

И начинается игра. И видят зрители диво: шашки смельчака не жмутся к краям, а пляшут в центре, ищут стычки, предлагают размены хитрые. Силыч, привыкший, что противник от него тает, как воск от огня, впервой насупил брови. Не тупое отражение его ударов видит он, а свой, чужой, дерзкий замысел. И замешкается силач на миг, даст лишний темп. И уже не бьёт молодой бездумно, а ловит этот миг, цепляется за него. И вот уже не его атаку отражает, а свою ведёт, пусть небольшую, да колючую. И силыч, чувствуя, что простой победы не вышло, сам начинает осторожничать, беречь былую славу.

И глядь — а на доске уравнялось. Никто не сломлен. Стоят армии, уставшие, но гордые. Судья возглашает: «Ничья!». И для молодого шашиста — это победа духа его. Он мечтал выиграть — и сыграл вничью, ибо устремлённая ввысь мысль подняла его игру так высоко, что он достал до уровня великана.

***

Так и ходит мудрость по клетчатым полям: Страх поражения притягивает его, как магнит железо. А жажда победы, даже если не сбылась в полноте, возносит тебя на ту высоту, где поражение уже не живёт. Мечтай о большем — и получишь лучшее. Мечтай лишь об отступлении — и потеряешь всё.

Играй не от страха, играй от дерзкой мечты. И шашка твоя, простая, из дерева или кости, станет в тот миг волшебной и укажет тебе путь к достойному финалу.

Былина о шашечном удальце

Как во славном городе, да во столичном,

За дубовым столом, да не за обеденным,

Собирались мудрецы, да не на беседу —

На дощатый поединок, ратоборство тихое.

Там костяшки чёрно-белы, словно день с ночною,

Ходят чинно, да уж больно хитрою погоней.

И воссел среди мужей один удалец,

По имени Вячеслав, что звался «Любитель».

Не корысти ради, а за честь искусную,

За пытливость разума, за смекалку острую.

Очи ясные его доской любуются,

Мысль далёко, на три хода вперёд, шагает.

Говорили про него мудрые наставники:

«Силу в Любителе том двойную замечаем.

Как на битву выйдет — лик его суровеет,

Взор, что ласков был вчера, в сталь холодную отливается.

Для соперника его — стужа лютой зимы,

Вся хитрость, вся подстава, вся коварство в нём пробудится.

Перекрыть ему пути, заманить в тенёта,

Обобрать, окружить — в том его отрада.

На доске для друга нет, есть лишь Враг-препона,

И губит он того без злобы, но упорно».

И был муж один, Прокопий, хвастуном известный,

Над Вячеславом глумился, речь его язвительную вещал:

«Что твой Любитель? Нет в нём духа боевого!

Только мышьё в углах шуршит, да тишком давит!»

Вызвал на бой Прокопий, думая сразить его гордынею.

И пошла тут игра — не игра, а погоня.

Не брал Вячеслав шашки — он свободу им отнимал.

Не рубил сплеча — он петлю закидывал.

Словно серый волк в лесу, невидимый, да грозный,

Он тропинки все заткнул, все проходы выходные.

Померк свет очей у хвастуна Прокопия,

Оступился, да в капкан угодил подготовленный.

И остался он без сил, да в осаде крепкошлённой.

«Злющий ты!» — промолвил он, с пораженьем горьким.

А Вячеслав лишь главой кивнул: «На доске — закон иной.

Тут добротой себя погубишь в миг единый».

А наутро, за окном — беда случилася.

У соседа-старика кровля прохудилася.

Кто ж на помощь первый был? Вячеслав наш, Любитель.

Без угов, без лишних слов полез на скрипнувшую лестницу.

И работал целый день, и шутил, и баянил,

Добротою и теплом, как солнцем, всех согревая.

Тот Прокопий, вчерашний враг, мимо шёл, увидел диво:

Тот, кто вчера его сковал, как стальными клещами,

Нынче руки натруждал, чтоб беду чужую отвести.

«Как же так? — Прокопий мысль. — В нём два разных человека!»

Подошёл, конфузяся, речь такую молвил:

«Вячеслав, прости за глупые слова вчерашние.

Отвечай: как в теле одном уживаются два нрава?

Злость в игре, что лёд колючий, да душа, что лето ясное?»

Улыбнулся удалец, молвил, рубанув дощечку:

«Не записывай в грехи то, что в Правиле стоит.

Поле игры — поле чести, но и поле сечи.

Тут твой ум, твоя воля против моей воли встречаются.

Должен я быть тверд, как кремень, и хитер, как лисица,

Чтоб искусство уважить, чтоб не обесчестить поединок.

А сойду с поля того — я среди людей, в миру.

Тут добро не слабость, нет, — оно и есть основа.

Зло в игре — не ненависть, а ревность за Истину шашечную.

Добро в жизни — не расчёт, а естество души моей.

Так и живи: на поле боя — воин непреклонный,

А за доской — человек с открытою душою».

***

Понял Прокопий те слова глубокой мудрости.

С той поры и почитают в том городе за правду:

Истинный Любитель в шашках — двуединством знаменит.

Супротив соперника — стален и суров.

В кругу ж людей — добром и светом озарён.

Так держать равновесие — вот великая наука!

И шашки учат не just игре, но и мудрости самой:

Знать, где быть стеной крепкой, а где — родником живым.

Сказ о шашках, да о великодушии

Во славном граде, на тихой улице, стояла Дубовая горница. А в ней собирались мудрые да весёлые люди — шашисты. Звонко стучали деревянные да костяные солдатики-шашки по клетчатому полю. То атака, то манёвр, то тихая засада. Игра — чистый ум да предвидение.

Жил среди игроков парень по имени Егор. Остр умом, быстр взглядом. Любил он красивую комбинацию, да чтобы «в дамки» выйти с треском, да противника в «ловушку» хитрую заманить. И побеждал часто. А с победой к нему приходила спесь. Заливался он радостным смехом, похлопывал по плечу ошарашенного соперника да приговаривал: «Не тупи, друже! Видишь, как я тебя разобрал? Учись!»

Старшие игроки качали головами, шептались: «Игра силён, да душа коротка. Не по-нашему». Но Егор не слушал. Для него игра была полем битвы, где нужно добить и посмеяться.

Как-то раз зашёл в горницу старичок седой, с посохом. Имя ему было Тихон. Попросился сыграть. Егор усмехнулся: «Садись, дедуля, научу уму-разуму». Застучали шашки. Играл Тихон неспешно, вдумчиво, будто не бой вёл, а беседу мудрую вёл. И вдруг… Егор, не видя тихой угрозы, попал в сеть, разбит был его план в щепки. Проиграл он вчистую, в десять ходов.

Горница затихла. Все ждали — вот сейчас Егор вспыхнет, оправдываться начнёт. А он сидит, бледный, впервые чувствуя на своей шкуре горечь полного поражения. Готовился услышать насмешку.

Но Тихон тихо взял свою победную дамку, поставил её обратно в ряд на доске. И сказал ласково: «Крепкая была игра, Егорушка. Чуть не сорвал мою ловушку. Вижу — светлая голова». И положил свою руку, сухую и тёплую, на его сжатую в кулак ладонь.

Егор поднял глаза, удивился: «Я же проиграл… Почему вы не радуетесь?»

Тихон улыбнулся, и морщинки у глаз лучиками легли. «Шашки, дитятко, игра для добрых. Не для того, чтобы сокрушить, а для того, чтобы умом сойтись. Сегодня ты проиграл, и я пожалел тебя — не жалостью унизительной, а уважением к твоему старанию. Потому что завтра проиграю я. Или жизнь меня победит, болезнь, усталость. И тогда ты, зная эту горечь, пожалеешь меня. И поддержишь. А может, проиграет тебе кто-то сильный, а ты его не унизишь. Вот и вся мудрость».

Словно пелена с глаз упала у Егора. Глянул он на доску — и видит теперь не поле брани, а мостик между душами. Видит усталые глаза проигравшего соседа, который только что молча сдался. Видит, как тот старался.

С той поры изменился Егор. Побеждал так же искусно, но не смеялся над чужой ошибкой. Проигрывал — не злился, а спрашивал: «Научи, как ты эту комбинацию задумал?» И если видел, что соперник расстроен, говорил: «Да мы же равные бойцы! В другой раз ты меня, смотри, в клещи возьмёшь».

А главное — в горнице той стало светлее и теплей. Потому что знали все: проиграть не стыдно. Стыдно — не пожалеть проигравшего. Ведь шашки — они для добрых. Это не просто игра, это наука милосердия. И когда-нибудь, обязательно, рука, которую ты сегодня поддержал в поражении, сама тебя поддержит, когда твоя крепость падёт.

***

И жива та горница, и звон шашек там — не боевой, а приветливый. Напоминание: «Пожалей проигравшего. Когда-нибудь и он посочувствует тебе». И в этом — великая сила и настоящая победа.

Былина о Федоре-шашисте да, о чаше горечи последней

Не во стольном городе Киеве, а в граде-посаде Шашечном,

Собирались удальцы да красны девицы умные,

На турнир велик, на битву чудо-дощатую.

Доски-то не простые — клетки черно-белые,

А фигуры-шашки — словно стяги яркие.

Идет игра — не шум, не гам, а дума тихая.

Средь всех добрых молодцев выделялся Федор, прозванный Ясным.

Не силой мышц брал, а силой духа да оком зорким.

Видел он на восемь ходов вперед, как видит сокол с выси.

И победы к нему шли, как реки к морю синему.

Три дня бился — всех положил, кого встретил.

Словно башня неприступная стояла его слава.

Настал день последний, тур завершающий.

Федор шел первым, один очко вел перед всеми.

Последний противник ему выпал — незнакомец тихий,

По прозвищу Гость из Тьмутаракани. Неказист, молчалив.

А Федор уж мыслию венчает чело свое лавровым венцом,

Уж и медаль златую в уме на груди примеряет.

Сели за доску. Ход Федоров, да разум его затуманен

Вестью радостной грядущей, пиром послебитвенным.

Не видит он сети тонкой, что плетет Гость неспеша.

Торопится Федор, рукой волею, а не разумом водим.

И в самой, казалось, выигрышной позиции своей —

Совершил промах один, единственный за весь турнир.

Замер Федор. В зале тишина, как перед грозой.

А Гость из Тьмутаракани, не глядя в очи ему,

Тихо шашку передвинул — и стала мертвой сила вся Федорова.

Словно подрубили с корнем дуб могучий.

Поражение. Не просто поражение — крах на самой черте.

Одно очко ушло, и с ним — первое место, слава, злато.

И почувствовал тогда Федор-шашист, что сердце его —

Не чаша для радости, а бездонная криница для печали.

Все победы прошлые, все лавры, улыбки, рукопожатья —

Словно песок сквозь пальцы утекли в один миг.

Радость от тех побед — что роса утренняя: ярка, да быстро высыхает.

А горечь от этой последней потери — что полынь: раз попробовав, не забыть вовек.

И вышел он из светлицы турнирной не героем,

А человеком, познавшим правду горькую:

Никакая радость от витязя в шашках не будет столь велика,

Сколь безмерна печаль от поражения в последнем бою.

Ибо все, что строил трудом великим, рухнуло в миг один,

И помнить будут не десять побед его, а один этот роковой промах.

С той поры Федор, прозванный после Мудрым,

Каждый бой, с первого до последнего, вел, как последний.

Ибо знал: шашки — не только про ум, а про душу стойкую,

Что и в финале должна быть крепче гранит-камня.

А чаша горечи той последней — учитель строгий

Для всех, кто входит в светлицу шашечную на бой дощатый.

***

Так и ходит в народе правда нестареющая:

Радость победы — цветок, что увянет к вечеру.

А горечь последнего пораженья — урок, что в сердце навечно.

Вот такая быль, да на ней и сказ слагается.

Имя, что — Алмаз. Вот об этом сказ

В славном городе, да в столице шашечной, собрались мудрецы да витязи клетчатых досок. Сидел среди них Геннадий, гроссмейстер, чье имя в мире шашек что алмаз — и твердо, и ценно. Ходили фигуры его тихо, да метко, как сокол в небе кружит, зорко цель высматривает.

А у края толпы стоял Еремей, любитель ретивый. Играл он в трактирах да на лавочках у ворот, слыл первым бузотёром в своей слободе. Глядел он на доску гроссмейстерскую, глазами водил, брови вразлет, да усмешку крутил.

И не стерпел, наконец, молвил громко, на весь зал:

— Да он играет хуже меня! Прямой игры не видит, ходы как тропинки запутанные!

Умолкли все. Геннадий голову поднял, взгляд спокойный, глубокий, будто озеро в безветрие. Посмотрел на Еремея, не гневно, а с прискорбием малым.

— Хуже некуда, — тихо подтвердил гроссмейстер, и слова его, словно шашки на доске, на свои места встали. — Только, друг, не игра сия худа, а взгляд твой кривизной болен.

Опешил Еремей:

— Мой взгляд? Да я за версту комбинацию вижу!

— То-то и беда, — молвил Геннадий, — что видишь ты лишь то, что хочешь. А не то, что есть. В голове у тебя фильтр стоит ревности да спеси, как сетка ржавая. Сквозь нее и мудрость гроссмейстерская кажется ошибкой простой. Поменяй фильтр тот. Поставь вместо него сито тонкое — любопытства да смирения. Пропусти чужое мастерство через него, осадок понимания соберется.

Не понял Еремей с первого слова, задумался. А гроссмейстер продолжил игру, и каждый его ход, будто ключ, отпирал новые ворота на доске. Стал Еремей вглядываться не в то, что не так, а в то, зачем так. Увидел не борьбу сил, а беседу умов. Не прорыв яростный, а давление тихое, что реку точит.

И прояснилось в голове у любителя. Слетела шелуха самомнения, и увидел он: то, что ему казалось слабостью, было силой иного порядка. То, что виделось простым, — глубиной непостижимой.

С той поры Еремей не кривится, а спрашивает. Не судит, а учится. А фильтр в голове его стал чист да прозрачен, как утренняя роса. И видит он теперь и красоту игры, и мудрость мастера, что не играет «хуже», а играет «иначе» — на уровне, где небо от земли отличить способен лишь тот, кто сам к небу стремится.

***

А сказ сей — не укор, а наука: прежде чем судить икону, вымой окно, через которое глядишь. А то и Божий лик покривишь своим дыханием затуманенным.

Былина о доске заветной, о битве честной и о славной игре шашечной

Не во славном городе Киеве, не во каменной Москве,

А посреди просторных земель да за столами дубовыми

Собиралася дружина не воинская, а премудрая.

Не для пира-беседы, а для битвы молчаливой,

Где оружие — ум да воля, а броня — терпение.

Звалась та битва честная — Шашки. Игра.

А и есть игра-забава для всякого люда,

Но постичь её глубину — не каждому дано.

Ибо путь в неё широк, как поле,

Но вершина её высока, как гора Светелка.

И говорят старцы, шепчутся в тайне:

«Шашки — игра. По умолчанию, — игра для избранных Богом!»

Избран не силой мышц могучих, не родом княжьим,

А зоркостью взора да ясностью ума,

Спокойствием духа, что в буре тих,

И даром предвиденья на много ходов вперёд.

Избран Богом тот, в ком живёт и терпенье пахаря,

И расчёт мудреца, и отвага витязя.

Выходил на ту битву Даниил Дальнозоркий.

Очи его не на доске были, а за ней,

Видел он реки ходов, что текут, разветвляясь,

Вёл шашки, как вёл бы полки исправные:

Простою — рать строптивую, дамкою — дружину лихую.

Говорил он: «Доска — вселенная, а шашка в ней — судьба».

А против него Семён Стойкий Духом вставал.

Не искал он путей хитросплетённых,

А строил крепости нерушимые, твердыни из простых.

И билося о ту твердыню войско дальнозоркое,

Как волна о скалу. И терпенье его было

Подобно корню, что и камень точит.

«Мой Бог — порядок, — говаривал, — и в нём — победа».

И сошлись они в сече на клетчатом поле,

Словно два богатыря на распутье дорог.

Трещали костяшки под перстами железными,

Молниями взглядов метались по чёрно-белым полям.

Зрители же, столпившись, дыхание стерегли,

Чуяли: бьются здесь не два мужа, а две правды:

Правда натиска и правда обороны,

Правда видения и правда несгибаемости.

И не было в той битве злобы, а была честь.

Ход неправедный, с подвохом тёмным, — как грех считали.

Ибо правила игры — завет нерушимый,

Священный договор меж умниками.

И бились они до седьмого пота, до дрожи в перстах,

Пока не нашёл Даниил лазейку, словно клад,

Да не рухнула твердыня Семёнова, не пав,

А уступив мудрости, что была прямее и быстрее.

И пожали друг другу десницы богатырские,

И улыбнулись, как братья после тяжкой страды.

«Славна игра!» — молвил Даниил.

«Славен противник!» — отвечал Семён.

И поняли все собравшиеся, узрели свет истинный:

Не в победе единой счастье великое,

А в битве равной, где дух твой оттачивается о камень другого.

Так сказывают былину о шашках, игре престранной.

Для всех она открыта, приди и сразись.

Но чтобы войти в круг избранных, не в княжью дружину,

А в сонм мудрецов, на доске творящих миры, —

Для этого нужен дар свыше: ум, закалённый, как булат,

Да дух, спокойный и ярый, как небо перед грозой.

***

Ибо крепка доска, и вечна игра.

Истина же в ней та: Шашки — игра.

По умолчанию, — игра для избранных Богом!

А избирает Он не по чину, не по племени,

А по любви к чистоте битвы честной,

Где царствует мысль, а не удача слепая.

Да будет так во веки веков!

Сказ о будущей неизвестности

В некотором царстве, в некотором государстве, а вернее — в каждом городе и весёлом посёлке, жили-были мудрые доски, клетчатые, как осенние поля. А на тех досках разворачивались битвы нешуточные — битвы умов да расчётов. И звались те битвы — шашки.

Жили в том царстве-государстве шашисты, что зорким глазом на доску смотрят, будто в глубокое озеро заглядывают. И дивились люди сторонние: «Что вы там видите? Фигуры деревянные, ходы простые. Какая красота?»

А шашисты лишь улыбались, ибо знали тайну великую.

Вот сказ о той тайне.

Сидит два витязя за доской — один сединами увенчан, опытом богат, другой — молод, взор горяч. Доска перед ними — мир целый. Двенадцать белых, двенадцать чёрных — словно день и ночь, свет и тень. И тишина стоит, лишь постукивание часов да шелест мысли слышно.

И смотрят люди вокруг, завороженные. Что видят они?

Не дерево видят они, не краску. И даже не шашки сами по себе. Видят они будущую неизвестность, что дышит меж клеток.

Вот стоит простая шашка на поле. Кажется, судьба её ясна. Но в уме витязей уже десять путей рождается. Она может стать скромной героиней, что отступит, чтобы армию спасти. Может стать грозной дамкой, что весь путь пройдёт, увенчавшись короной. А может пасть жертвой хитроумной, чтобы врага в ловушку заманить.