18+
Дорога в Оксиану

Объем: 342 бумажных стр.

Формат: epub, fb2, pdfRead, mobi

Подробнее

Часть I

Италия

Венеция

Венеция, 20 августа 1933 г. — Здесь я доволен как слон: весьма приятные перемены после той пенсии на Джудекке два года назад. Сегодня утром мы отправились на Лидо, и с борта скоростного катера Дворец дожей казался прекраснее, чем когда-либо с гондолы. В спокойный день купание, судя по всему, самое ужасное в Европе: вода словно горячая слюна, в рот то и дело заплывают окурки сигар и повсюду медузы.

На ужин пришёл Лифарь. Берти упомянул о том, что все киты больны сифилисом.

Венеция, 21 августа. — Проинспектировав два палаццо — Лабиена, где находится фреска Тьеполо «Пир Клеопатры», и Пападополи, этакий угнетающий лабиринт из плюша в королевских фото, — мы скрылись от культурной жизни в баре «У Гарри». Зловещая болтовня сменилась беглым огнём приветственных реплик: англичане прибывают.

Вечером мы вернулись в бар, где хозяин угостил нас выпивкой из шампанского с вишнёвым бренди. «Для достижения нужного эффекта, — сказал Гарри по секрету, — необходимо брать самый плохой вишнёвый бренди». Так оно и вышло.

До этого моё знакомство с хозяином бара ограничивалось лишь встречей на охоте. Одетый в зелёную пляжную рубашку и белый испачканный пиджак, он был неузнаваем.

Венеция, 22 августа. — На гондоле по пути в Сан-Рокко, где от «Распятия» Тинторетто у меня перехватило дыхание, что успело позабыться. Прежнюю книгу почётных гостей с именем Ленина убрали. На Лидо дул бриз, море было неспокойным, холодным и свободным от мусора.

Мы поехали пить чай на Мальконтенту по новому пути, проложенному вдоль железной дороги через лагуну. Девять лет назад Ландсберг обнаружил, что Мальконтента, хотя ею восхищались во всех книгах о Палладио, находилась в полуразрушенном состоянии, без дверей и окон, и служила складом для фермерских кормов. Он вернул ей жилой вид. Пропорции большого зала и парадных комнат точно математическая хвалебная песнь. Другой бы заполнил залы антикварным хламом с позолотой, так называемой итальянской мебелью. Ландсберг же заказал обычную деревянную мебель в соседней деревне. Не было никаких предметов «старины», кроме свечей, без которых не обойтись в отсутствие электричества.

На улице все спорили о фасадах здания и выражали сожаление по поводу вида с заднего двора. Но главный фасад не вызывал сомнений. Настоящий прецедент, эталон. Можно бесконечно исследовать его: ничто не поспорит с чистотою линий; вы не поставите сказанное под вопрос. Мы с Дианой стояли на лужайке под портиком, когда предзакатные сумерки на мгновение рельефно очертили каждый уровень. Европа не могла бы подарить мне более приятного прощания, чем показать это настоящее подтверждение торжества европейской мысли. «Будет ошибкой покинуть цивилизацию», — сказала Диана, зная, что само мгновение вторит её правоте. Мной овладела грусть.

* * *

В доме горели свечи — танцевал Лифарь. Обратно мы ехали под проливным дождём; я завёл будильник и лёг в постель.

Пароход «Италия»

Пароход «Италия», 26 августа. — Усатый и грузный гондольер, пришвартовавшийся к палаццо, ждал меня в пять. Все города похожи на рассвете: как Оксфорд-стрит может быть прекрасна, когда совершенно безлюдна, так и Венеция кажется теперь не столь ненасытно живописной. Верните мне Венецию в том обличии, какой её впервые увидел Рёскин — без железной дороги, — или я требую скоростной катер и миллион долларов. Музей этот, населённый жителями, ужасен в той же мере, что и острова у побережья Нидерландов, где голландцы ходят в своих национальных костюмах.

Отплытие нашего судна из Триеста сопровождалось сценами, виденными впервые ещё во времена Ветхого Завета. Еврейские беженцы из Германии отправлялись в Палестину. По одну руку от меня стоял достопочтенный вундер-раввин, чьи ортодоксальные пейсы и круглая бобровая шапка задавали моду всем его ученикам старше восьми лет, по другую — группа мальчиков и девочек в пляжной одежде, которые пели, не скрывая своих эмоций. Толпа провожающих собралась на пристани. Когда корабль отчалил, все позабыли о личных проблемах, о потерянном саквояже, о незаконно занятых местах. Вундер-раввин и сопровождавшие его патриархи принялись беззаботно махать руками; мальчики и девочки запели торжественный гимн, в котором слово «Иерусалим» повторялось каждый раз на триумфальной ноте. Толпа на берегу следовала за нами до самого конца набережной и оставалась там до тех пор, пока корабль полностью не скрылся за горизонтом. В этот момент Ральф Стокли, адъютант Верховного комиссара в Палестине, прибыл на пристань и обнаружил своё опоздание. Его перипетии на старте путешествия с последующей погоней за пароходом разрядили общее волнение.

Северный ветер окрасил сапфировое море в белый цвет и заставил притихнуть разгорячённых евреев на нижней палубе. Вчера мы проплыли мимо Ионических островов. Знакомые берега выглядели засушливыми и ненаселёнными, но были неодолимо прекрасны в розовом воздушном свете. У юго-западной оконечности Греции мы повернули на восток, миновали Каламату с его бухтой и прошли мыс Матапан, который я в последний раз видел с вершин Тайгета очерченным далёким морем, словно на карте. Скалистые берега стали румяно-золотыми, тени — прозрачно-голубыми. Солнце зашло, Греция превратилась в рваный силуэт, а самый южный маяк Европы начал мерно подмигивать. Невдалеке, за оконечностью соседней бухты, мерцал электричеством Гитион.

Стокли рассказал короткую историю про своего шефа, который был ранен во время англо-бурской войны и пролежал с простреленными ногами тридцать шесть часов, прежде чем подоспела помощь. Многие получили схожие ранения, поскольку буры вели настильный огонь. Были и убитые, которые стали добычей стервятников. Пока раненые могли двигаться, даже едва заметно, птицы держались в стороне. Когда же несчастные затихали, стервятники выклёвывали у них, ещё живых, глаза. Шеф Стокли подробно описывал свои чувства от ожидания подобной участи, когда птицы парили над ним всего лишь в нескольких футах.

Сегодня утром багряный рассвет был рассечён двойным пиком Санторини. Родос в поле зрения. Завтра в полдень мы достигнем Кипра. Там у меня будет целая неделя, прежде чем 6 сентября транспорт угольщиков прибудет в Бейрут.

Кипр

Кирения

КИПР: Кирения, 29 августа. — История этого острова даже слишком богата, что вызывает у некоторых своего рода умственное несварение. В Никосии новый Дом правительства построен на месте старого, разрушенного в 1931 году в результате восстания. Снаружи стоит пушка, подаренная английским королём Генрихом VIII ордену Святого Иоанна Иерусалимского в 1527 году. На ней герб эпохи Тюдоров. Однако на монете, выпущенной в честь юбилея британского правления в 1928 году, изображён герб Ричарда Кёр-де-Лиона, завоевавшего остров и венчавшегося здесь в 1191 году. Я сошёл на берег в Ларнаке. В 45 году н. э. в нескольких милях от города высадились Павел и Варнава. Лазарь был погребён в Ларнаке. Там же нашли упокоение Ион и Уильям, два племянника епископа Кена, умершие в 1693 и 1707 годах. Летоисчисление в египетской нотации велось на Кипре ещё с 1450 года до н. э. Слава к острову пришла только в конце XII века и была связана с правлением и культурным расцветом при династии Лузиньянов: королю Петру I посвящали книги многие авторы, такие как Боккаччо и святой Фома Аквинский. В 1489 году королева Екатерина Корнаро вручила суверенитет острова венецианцам, а уже восемьдесят лет спустя последнего венецианского полководца здесь заживо сожгли турки. Последовавшие за этим три века забвения завершились Берлинским договором, по которому Кипр был передан в аренду Англии. В 1914 году мы его аннексировали.

Ландшафт острова больше схож с Азией, нежели с другими греческими островами. Земля выжжена солнцем до белизны; только зелёные участки виноградной лозы или стада чёрно-бурых коз смягчают одиночество засухи. Вдоль безупречной асфальтовой дороги, что привела меня из Ларнаки в Никосию, были посажены казуарины и кипарисы. Но ветер победил их, яростный горячий ветер, который поднимается с моря каждый полдень и вращает бесчисленные водяные колёса. Эти громадные железные скелеты стоят в рощах на окраинах городов; их хоровое скрипение — главная песнь острова. Вдали всегда видны горы. И над всей этой картиной проливается сиренево-стальной глазурью особый свет, оттеняющий контуры и усиливающий перспективу, принуждающий каждую бродячую козу, каждое отдельное рожковое дерево проявиться на фоне белой земли, словно смотришь на них через стереоскоп.

В абстрактном смысле перспектива прекрасна, но в качестве человеческого дома жестока и неприступна. В это время года нет даже цветов, за исключением маленькой серой асфодели, кивание которой напоминает движения призраков. Греки называют её «цветок-свеча». Северный склон гор между Никосией и побережьем гостеприимнее. Здесь земля красного цвета и как будто более плодородная, а террасированные поля засажены рожковыми деревьями. Когда я проходил мимо, сбор плодов рожкового дерева был в самом разгаре: мужчины сбивали стручки длинными шестами, а женщины собирали урожай в мешки и грузили на ослов. Рожковое дерево экспортируется в качестве сырья для производства кормов. Стручок на вид как сморщенный банан, а на вкус, по-моему, как дверной коврик, пропитанный глюкозой.

В Никосии я обратился к архиепископу, с тем чтобы просить его о письме клирикам деревни Кити. Помощники архиепископа были недовольны (церковь возглавляла антианглийскую оппозицию) и вряд ли могли знать о том, что я высказывался по указанному поводу в английской прессе. Но архиепископ, хотя и был старым и глухим, казалось, обрадовался нежданному гостю и приказал секретарю напечатать текст на машинке. Когда всё было готово, священнослужителю принесли обмакнутое в красные чернила перо, которым он поставил свою подпись †Кирилл Кипрский по праву привилегии, дарованной императором Зеноном в V веке. С тех пор светские правители острова не раз её узурпировали. Турецкие власти поступали так, чтобы досадить, английские же — чтобы покрасоваться.

Утром я поехал в Беллапаис осмотреть аббатство. Мой водитель направлялся к своей невесте, которая жила в соседней деревне. Невеста с тётей угостили меня кофе и консервированными грецкими орехами в сахаре. Мы сидели на балконе, в привычном окружении из горшков с базиликом и гвоздиками, и сквозь крыши деревенских домов смотрели на море. Двухлетний сын тёти всё время стучал по стулу и громко кричал: «Я пароход, я машина». Когда настоящий автомобиль, со мной внутри, начал уезжать, малыш разочарованно завопил, а его крики последовали за мной вниз по склону.

Сегодня днём в замке мне указали на белобородого джентльмена в белом тропическом шлеме — это был мистер Джеффри. Поскольку он отвечал за античные древности острова, я подошёл познакомиться. Джентльмен отшатнулся. Я попытался загладить свою вину, упомянув про его книгу об осаде Кирении. «Я написал много разных вещиц, — парировал он. — Никак не могу припомнить, что именно. Но иногда, вы знаете, я перечитываю их и нахожу довольно интересными».

Мы направились к замку, где обнаружили нескольких каторжников, занятых безуспешными раскопками. При нашем появлении каторжники побросали лопаты, скинули одежду и выбежали через боковую дверь в сторону моря искупаться после обеда. «Приятная жизнь, — заговорил мистер Джеффри. — Приходят сюда только тогда, когда хотят отдохнуть». Он воспроизвёл план фундамента, обнажившегося в ходе раскопок и относящегося к XIII веку. Но вскоре от долгого изложения у лектора пересохло во рту, и мы проследовали в офис выпить воды. «Самое ужасное в воде то, — заметил он, — что от неё так хочется пить».

Кирения, 30 августа. — Оседлав шоколадно-бурого осла с ушами длиной восемнадцать дюймов, я поскакал к замку Святого Илариона. У стен крепости мы привязали осла и его животного собрата серого мула, который был гружён холодной водой в массивной глиняной амфоре, устланной листьями рожкового дерева. Обрывистые тропинки и лестницы вели наверх через череду часовен, залов, цистерн и подземелий к самой высокой площадке на дозорной башне. Отсюда, от сверкающих серебром скал и низкорослых сосен в перьях зелени, горы на три тысячи футов спускались к прибрежной равнине, этой бесконечной панораме ржаво-красного цвета, испещрённой мириадами крохотных деревьев и их теней, за которыми в шестидесяти милях через синее море виднелась полоска Малой Азии и Таврских гор. Даже при осаде замка открывающийся вид мог бы служить невольным утешением за все переносимые лишения.

Никосия

Никосия (500 футов), 31 августа. — «АВАРИЯ ЗАДЕРЖКА НЕДЕЛЯ ПРИБУДЕМ БЕЙРУТ ЧЕТЫРНАДЦАТОГО СООБЩИЛИ КРИСТОФЕРУ МАШИНА СТОИТ НЕ ПОЛОМКА ОБОРУДОВАНИЯ».

У меня образовалась дополнительная неделя. Я проведу её в Иерусалиме. Под «оборудованием», полагаю, подразумевается аппарат для выжигания древесного угля. Учитывая высокую стоимость каждого слова в телеграмме, я могу только предположить, что оборудование всё-таки не работает. В противном случае, зачем это отрицать?

Довольно давно в греческом посольстве в Лондоне меня представили волнующемуся мальчику в длинном халате и со стаканом лимонада в руках. Это был его блаженство Мар Шимун, ассирийский патриарх; и поскольку сейчас он находится в изгнании на Кипре, сегодня утром я зашёл к нему в отель «Кресент». Крепкая бородатая фигура во фланелевых брюках поприветствовала меня с акцентом, который можно услышать в английских университетах (в его случае — Кембридже). Я выразил свои соболезнования. Он сразу же перешёл к недавним событиям: «Как я скезале сэр Френесис Кхемферис, газеты в Багдад несколько месяц говориле джихад против нас. Я просиле его, может он дать нам безопасность, он скезале, что может, да. Они посадиле меня в тюрема четыре месяц назад, но он ничего не сделале, хотя все знале, что будет, да. Отсюде я екхать в Женева, чтобе стоять наш дело. Они посадиле меня в самолёт против мой воле, но что будет с бедный люде — насиловале, стреляле пулемёт — я не знать, да». Да, и так далее.

Ещё одна веха эпохи Предательства британской внешней политики. Неужели это никогда не прекратится? Несомненно, ассирийцы были несговорчивы. Но точка зрения Мар Шимуна, которую я считаю верной, свидетельствует о том, что британские власти знали или имели достаточно возможностей узнать о действиях иракцев, но не предприняли никаких шагов для предотвращения случившегося.

Фамагуста

Фамагуста, 2 сентября. — Здесь два города: греческий Вароша и турецкий Фамагуста. Их соединяет англоязычный пригород, в котором находятся офисы администрации, английский клуб, сквер, многочисленные виллы и отель «Савой», где я и остановился. Фамагуста — это старинный город; его стены примыкают к порту.

Если бы Кипр принадлежал французам или итальянцам, то в Фамагусту заходило бы столько же туристических судов, сколько сейчас заходит на Родос. При английском правлении туристам мешает умышленное филистерство. Готический центр города до сих пор обнесён стеной. То, что этот центр по-прежнему может быть испорчен любым зданием, которое кому-то вздумается построить; что убожество новых домов превосходит убожество старых; что в церквях живут нищие семьи; что бастионы ежедневно устланы ковром из человеческих экскрементов; что цитадель — это столярная мастерская, принадлежащая департаменту общественных работ, и что к дворцу можно подойти только через полицейский участок, — все эти проявления британской заботы если и не имеют художественного вкуса, то, по крайней мере, преимущественно защищают от уныния музейной атмосферы. Отсутствие гидов, продавцов открыток с их трибой — ещё один фактор привлекательности. Но то, что на оба этих города есть только один человек, который даже знает названия церквей, и он — школьный учитель-грек, робкий настолько, что с ним невозможно составить разговор; что единственная книга, написанная мистером Джеффри, которая может познакомить посетителя с городом и его географией, вероятнее всего, имеется в продаже только в Никосии за сорок миль отсюда; что любая церковь, кроме собора, должна быть всегда заперта, а ключи от неё, если их местонахождение вообще можно отследить, должны храниться у отдельного чиновника, священника или в семье, в чьё пользование передана церковь и кто обычно проживает не в Фамагусте, а в Вароши, — всё это слишком даже для меня, говорящего немного по-гречески, чего не умеет большинство приезжающих. За целых три дня я так и не завершил осмотр архитектуры. Созерцание подобного безразличия может составлять отдельный интерес для студентов Британского Содружества, что, однако, не может привлечь корабли с выгодными экскурсантами. Для них здесь есть только одно развлечение — «башня Отелло», абсурдный вымысел, который родился ещё во времена английской оккупации. Но не только извозчики подыгрывают этой выдумке. На здании можно видеть официальную вывеску как на презентабельном магазине чая или клубе. Эта табличка — единственное, до чего снизошли власти или кто-то ещё.

Я стою на укреплениях бастиона Мартиненго, гигантского земляного сооружения, облицованного тёсаным камнем и защищённого рвом сорок футов в глубину, который вырублен в скале и когда-то был заполнен морской водой. Из-под земли, из недр этого горного укрепления, на дневной свет прямо у меня под ногами выезжают две гружёные повозки. По правую и левую руку от меня, опоясывая бастион, тянутся парапеты крепостных стен, прерываемых толстыми цилиндрами башен. Передний план занят пустырём, который пересекает вереница верблюдов, ведомых турком в мешковатых штанах. В небольшом укрытии сидят две турчанки и что-то готовят в тени фигового дерева. За их спинами начинается город из огромного количества аккуратных маленьких домиков. Одни — из глины, другие — из камня от разграбленных памятников, остальные — с красными черепичными крышами и белёными мазаными стенами. Здесь нет ни плана застройки, ни заботы о благоустройстве. Пальмы растут между домами, вокруг которых распределены земельные наделы. И среди всей этой путаницы высятся краббы и контрфорсы готического собора, рассекающего оранжевым камнем далёкий союз неба и моря из бирюзы и сапфира. Слева береговую линию продолжает гряда сиреневых гор. Навстречу им из гавани дымит пароход. Из-под земли у меня под ногами снова возникает запряжённая волами повозка. Неподалёку готовятся прилечь верблюды. А дама в розовом платье и живописной шляпке сентиментально вглядывается в сторону Никосии с вершины ближайшей, через одну от меня, башни.

Ларнака

Ларнака, 3 сентября. — Местный отель не отвечает стандартам. В других городах гостиницы чистые, аккуратные и, кроме того, дешёвые. Еда не очень изысканная, но даже английская оккупация не смогла испортить греческую кухню. Есть выбор из нескольких хороших вин. Да и вода вкусная.

Я поехал в Кити, в восьми милях отсюда, где священник и ризничий, оба в мешковатых штанах и высоких сапогах, с особым уважением приняли письмо архиепископа. Они провели меня в церковь, мозаика которой служит образцом прекрасной работы; техника исполнения, как мне кажется, десятого века, хотя другие относят её к шестому. Одеяния Богородицы дымчато-фиолетового, почти угольного цвета. В бело-серых и светло-коричневых одеждах рядом с нею архангелы; зелёный цвет их павлиньих крыльев повторяется в зелёных шарах в дланях их. Лики, длани и стопы выложены кубиками смальты меньшего размера. Вся композиция подчинена необыкновенному ритму. Её размеры невелики, не более человеческого роста, а церковь не слишком высока: свод можно рассмотреть с расстояния десяти футов.

Пароход «Марта Вашингтон»

Пароход «Марта Вашингтон», 4 сентября. — Я нашёл Кристофера на пирсе; аккуратная, но неохотно растущая борода пятидневной давности украшала его лицо. Он не получал никаких известий от угольщиков, но был рад перспективе оказаться в Иерусалиме.

На борту судна 900 пассажиров. Кристофер провёл для меня экскурсию по каютам третьего класса. Если бы в них содержали скот, то порядочный англичанин сообщил бы об этом в Королевское общество защиты животных. Однако тарифы очень дёшевы, и ни для кого не секрет, что пассажиры, будучи евреями, могли бы доплатить при желании. Первый класс не намного лучше. Я делю каюту с французом-адвокатом, среди бутылок и пижонства которого не пролезет и булавка. Он прочёл мне лекцию об английских соборах. Дарем стоил того, чтобы посетить. «Что же касается всего остального, мой дорогой сэр, то это сантехнический фаянс».

Ужин прошёл в компании англичанина. Я начал разговор в надежде, что путешествие моего собеседника проходило прекрасно.

Он ответил:

— Несомненно. Добродетель и милосердие сопровождали нас на протяжении всего пути.

Мимо прошла усталая женщина, ведущая за руку непослушного ребёнка. Я выразил ей своё сочувствие:

— Мне всегда так жаль женщин, которые отправляются в путешествие с детьми.

— Я не могу с вами согласиться. Для меня маленькие дети — это лучики солнца.

Позже я застал это милое создание в шезлонге за чтением Библии. Вот за что протестанты нарекут проповедником.

Палестина

Иерусалим

ПАЛЕСТИНА: Иерусалим (2800 футов), 6 сентября. — Даже никарагуанскому прокажённому было бы проще договориться со службами Британского мандата в порту, нежели нам вчера. Офицеры пограничного контроля зашли на борт в пять утра. После двухчасового ожидания в очереди мне пришлось объяснять им отсутствие визы и, более того, одобрения на посещение Палестины. Я ответил, что могу приобрести визу на месте, а также сообщил, что система индоссамента, практикуемая нашим министерством иностранных дел и не имеющая никакого отношения к действительности паспорта, является всего лишь одной из самых грубых форм мошенничества. Затем другой зануда углядел, что я был в России. Когда? С какой целью? О, ради удовольствия? Было ли оно доставлено? И куда я собрался теперь? В Афганистан? С какими целями? Снова ради удовольствия, несомненно. Наверное, он подумал, что я отправился в кругосветное путешествие. После чего они так увлеклись дипломатической визой Кристофера, что позабыли выдать ему карточку на высадку.

У трапа скопилась разгорячённая толпа. По своим внешним данным евреи могут выглядеть как самые лучшие, так и самые худшие представители человечества. Эти были худшие. Они воняли, таращились друг на друга, толкались и кричали. Кто-то из простоявших в толпе пять часов зарыдал. Когда раввин не смог того утешить, Кристофер предложил виски с содовой из соседнего окна бара. Бедняга отказался. Наш багаж понемногу перенесли в лодку. Я тоже перебрался поближе к багажу. Кристоферу пришлось вернуться за карточкой на высадку. Нас сильно качало, когда мы преодолевали прибойный риф, образующий «порт» Яффы. Женщине стало плохо у меня на руках. Её муж кормил ребёнка, а второй рукой удерживал горшок с высокими цветами вероники.

«Наверх, пожалуйста!» — и потная бесформенная толпа разделилась на две очереди. Через полчаса я добрался до врача. Он извинился за задержку и выдал мне медицинскую справку без осмотра. Внизу лодочники требовали оплаты. Наша перевозка с багажом обошлась в 1 фунт и 2 шиллинга. «Вы пишете книги?» — спросил меня офицер таможенной службы, вычислив автора облагаемой пошлиной непристойности. Я сообщил, что не являюсь лордом Байроном, и предложил интервьюеру заняться своими делами. Наконец мы нашли машину и, захлопнув боковины капота в знак уважения к Святой земле, отправились в Иерусалим.

Отель «Кинг Дэвид» — единственный достойный отель в Азии по ту сторону от Шанхая. Мы дорожим каждым мгновением, проведённым в его стенах. Общий декор гармоничный и сдержанный, почти строгий. Однако вы можете так и не подумать, если судить по объявлению, вывешенному в холле:

ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ НА ВНУТРЕННЮЮ ОТДЕЛКУ ОТЕЛЯ «КИНГ ДЭВИД», ИЕРУСАЛИМ

Интерьер создан с целью пробудить в памяти древние семитские мотивы и передать атмосферу славного периода царства Давида.

Точная реконструкция невозможна, поэтому художник старался адаптировать к современности старинную иудейскую стилистику.

Вестибюль: Период царя Давида (ассирийское влияние).

Главная гостиная: Период царя Давида (хеттское влияние).

Читальный зал: Период царя Соломона.

Бар: Период царя Соломона.

Ресторан: Греко-сирийский стиль.

Банкетный зал: Финикийский стиль (ассирийское влияние)

и т. д.

Г. А. ХУФШМИД

Декоратор, OEV&SWB

Женева

Красота ландшафта Иерусалима не уступает Толедо. Город разместился в горах, являя пейзаж из куполов и башен, окружённых зубцами крепостных стен, на столе из скал над низменной долиной. До самых дальних холмов Моава очертания страны напоминают горизонтали на физической карте, взметаясь по склонам правильными слоями изгибов и отбрасывая величественные тени в укрытых долинах. Огненным опалом свет отражается от земли и от скал. Случайно или намеренно сочинённое расположение превратило город в произведение искусства.

В отдельных деталях даже Толедо не может сравниться с крутыми извилистыми улочками, вымощенными широкими ступенями лестниц. Но улицы настолько узкие, что даже от одного верблюда помех не меньше, чем от автобуса на английских авеню. Толкаясь взад и вперёд по Кинг Дэвид стрит с раннего утра и до захода солнца, толпа по-прежнему представляет собой привычную восточную картину, чуждую наплыву пиджачных костюмов и очков в роговой оправе. Вот пышноусый араб из пустыни, проплывающий мимо нас в объёмном и расшитом золотом одеянии из верблюжьей шерсти; арабская женщина с татуированным лицом и корзиной на голове, закутанная в платье с традиционными узорами; мулла с подстриженной бородкой и в аккуратном белом тюрбане вокруг фески; ортодоксальный еврей с кудрявыми локонами, одетый в чёрную рясу и бобровую шапку; греческий священник и греческий монах, оба бородатые и пузатые, под их высокими и чёрными дымовыми трубами; священнослужители из Египта, Абиссинии и Армении; католический падре в коричневой мантии и белой шапочке; женщина из Вифлеема, чей откинутый назад головной убор под белой вуалью, как известно, — наследие норманнского королевства; и среди этого карнавала, разбавляя толпу привычными образами, иногда промелькнут случайный пиджачный костюм, кретоновое платье, фотоаппарат в руках туриста.

И всё же Иерусалим — это нечто большее, чем живописные места с никудышным видом многих восточных городов. На улицах можно найти грязь, но не кирпич и штукатурку. И потому фасады не осыпаются и не выцветают. Здания целиком сложены из беловатого, похожего на сыр камня, чистого и сверкающего, переливающегося на солнце всеми оттенками красного золота. Здесь нет ни шарма, ни романтики, но всё открыто и гармонично. Привычные ассоциации между историей и верой, запечатлённые в первых детских воспоминаниях, растворяются перед их истинным явлением. Схождение благодати, стенания иудеев и христиан, почитание исламом священного камня не окутали таинственностью genius loci. Дух этот — властная эманация, вызывающая суеверное поклонение, быть может, питаемая им, но существующая независимо. И отвечает скорее на воззвания центурионов, нежели жрецов. И центурионы в очередной раз здесь. Одеты в тропические шлемы и шорты и говорят с йоркширским акцентом.

* * *

В этом сияющем окружении храм Гроба Господня выглядит самым неприметным. В нём кажется сумрачнее, чем есть на самом деле, его архитектура примитивна, а почитание заметно ослабло. Прихожанин входит в противоречие с самим собою. Притвориться отстранённым — высокомерие, благоговеть — лицемерие. Выбор меж двух зол. И всё же я избежал подобного выбора. В дверях я встретил друга, который показал мне, как вести себя на Святой земле.

Мой друг был монахом в чёрной рясе и высоком цилиндре без полей и носил короткую бороду и длинные волосы.

— Приветствую, — обратился я по-гречески. — Вы с горы Афон?

— Да, — ответил он, — из монастыря Дохиар. Моё имя Гавриил.

— Вы брат Аристарху?

— Верно.

— Аристарх умер?

— Это правда. Но кто мог вам сообщить?

Я уже знакомил читателя с Аристархом на страницах прошлой книги. Он был монахом из Ватопеда, самого богатого из афонских монастырей, куда мы попали после пяти недель пребывания на Святой горе, уставшие и недоедавшие. Аристарх присматривал за нами. Когда-то он прислуживал на английской яхте, а потому каждое утро обращался к нам с вопросом: «Когда сегодня будете обедать, сэр?» Он был молод, трудолюбив, слыл материалистом и совершенно не подходил для монашеского служения, а при удачном стечении обстоятельств, накопив достаточно денег, был полон решимости уехать в Америку. Ненавидел старших монахов, которые его унижали.

Однажды, через год или два после нашего визита, он приобрёл револьвер и застрелил двух почтенных хулиганов. Так, во всяком случае, говорили. Точно известно, что после этого он покончил с собой. Более здравомыслящего по виду человека, чем Аристарх, нельзя было и представить, и потому афонская община стыдилась и хранила молчание в связи с этой трагедией.

— Аристарх помешался головой, — сообщил Гавриил, постукивая себя по своей. Я знал, что Гавриил, как мне прежде говорил Аристарх, был счастлив в своём служении и видел в насилии брата лишь временное помрачение рассудка. — Это ваш первый визит в Иерусалим? — продолжил он, сменив тему.

— Мы приехали сегодня утром.

— Я вам всё покажу. Вчера я был у Гроба Господня. Завтра я снова буду там в одиннадцать. Пожалуйста, следуйте за мной.

Теперь мы очутились в широком круглом зале высотою с сам собор, где пологий купол опирался на кольцо массивных опор. В центре пустого зала находился главный алтарь — малая церковь, напоминавшая своим видом старинный паровоз.

— Когда вы в последний раз были на горе Афон? — спросил Гавриил.

— В 1927 году.

— Я помню. Вы приезжали в Дохиар.

— Точно. А как поживает мой друг Синезий?

— Очень хорошо. Однако он ещё слишком молод для того, чтобы стать пресвитером. Пожалуйста, в эту сторону.

Я оказался в маленьком мраморном зале, украшенном резьбой в стиле турецкого барокко. Путь в алтарь преграждали трое коленопреклонённых францисканцев.

— Кого ещё вы знаете в Дохиаре?

— Я знаю Франкфорта. Как он?

— Франкфорт?

— Франкфорт, кот Синезия.

— Ах, его кот… Не обращайте внимания на этих людей, они католики. Это чёрный кот…

— Да, и прыгает.

— Я понял. Вот мы и пришли. Берегите голову.

Перешагнув через францисканцев как через крапиву, Гавриил нырнул в проём высотой три фута, откуда изливался яркий свет. Я последовал тем же путём. Внутреннее пространство занимало площадь семь на семь футов. Перед невысокой каменной плитой преклонила колени француженка, впавшая в состояние экзальтации. Рядом стоял греческий монах.

— Этот джентльмен посещал Афон шесть лет назад, — сообщил Гавриил своему другу, который пожал мне руку прямо над француженкой, — и он помнит кота Синезия… Гроб Господень, — мне указали на каменное надгробие. — Завтра я буду здесь весь день. Вы обязаны прийти и увидеться со мною. Здесь не так много места, не правда ли? Давайте выйдем. Сейчас я покажу вам другие святыни. Этот красный камень — место омовения Тела Христова. Четыре лампы — греческие, остальные — католические и армянские. Голгофа находится выше. Попросите своего друга подойти. Здесь греческая часть, а там — католическая. Но это католики у греческого алтаря, потому что там Голгофа. Посмотрите на надпись над распятием. Она из настоящих бриллиантов и была подарена царём. И посмотрите на этот образ. Католики приходят к нему с дарами.

Гавриил указал на защитное стекло. Внутри я увидел восковую статуэтку Девы Марии, облачённую в запас цепочек, часов и подвесок целого ломбарда.

— Мой друг — католик, — ехидно сообщил я Гавриилу.

— О, правда? А вы? Протестант? Или не веруете?..

— Думаю, что пока я здесь, то православный христианин.

— Буду молить Господа об этом. Видите два углубления в камне? Они от ног Тела Христова.

— Но разве об этом говорится в Библии?

— Конечно, в Библии есть упоминания. Это пещера Черепа, где после погребения Христова землетрясением раскололо скалу. У моей матери на Самосе было тринадцать детей. Теперь остались только мой брат в Америке, сестра в Константинополе и я. Там гробница Никодима, а это гробница Иосифа Аримафейского.

— А эти два погребения?

— В них нашли упокоение дети Иосифа Аримафейского.

— Я думал, что могила Иосифа Аримафейского находится в Англии.

Гавриил улыбнулся, как бы говоря: «Рассказывайте эти байки матросам».

— Здесь, — продолжал он, — лик Александра Македонского, посетившего Иерусалим и принятого одним из пророков, не помню точно, кем именно.

— Но разве Александр посещал Иерусалим?

— Конечно. Я говорю вам правду.

— Прошу прощения. Я думал, что это легенда.

Наконец мы вышли на дневной свет.

— Если вы придёте ко мне послезавтра, то я снова выйду из гробницы. Я покидаю её в одиннадцать, пробыв там целую ночь.

— Но разве вас не клонит в сон?

— Нет. Я не люблю спать.

Другими святынями, которые мы успели посетить, стали Стена плача и Купол Скалы. Кивая и причитая над своими книгами, протискивая головы в щели огромной каменной кладки, еврейские плакальщики не так радуют глаз, как певчие в храме Гроба Господня. Но здесь хотя бы светло и солнечно, а сама Стена сравнима с теми, какие воздвигали инки. Купол Скалы скрывает огромный священный камень, откуда пророк Мухаммед вознёсся в небеса. И вот, наконец, если говорить беспристрастно, именно здесь открывает свою красоту этот величественный памятник, достойный Иерусалима. К белой мраморной площади размером несколько квадратных акров, с которой открывается чудесный вид на городские стены и Масличную гору, с разных сторон подходят восемь лестниц, выделенных линиями арок. В центре площади, почти теряясь на фоне окружающего города, притаился невысокий восьмиугольник в голубой облицовке, на котором крепко держится барабан, покрытый голубыми изразцами. Его ширина составляет примерно одну треть от ширины восьмиугольника. Барабан увенчан куполом в старинной позолоте тускло-луковичного цвета. С одной из сторон почти что примыкает ещё один миниатюрный восьмиугольник, дитя большого, поддерживаемый колоннадой и скрывающий внутри живительный фонтан. Убранство мечети выполнено в греческой традиции: мраморные колонны венчают византийские капители, а своды облицованы золотой мозаикой и украшены кружащимися арабесками, которые, судя по всему, работы греческих мастеров. Железные ограждения напоминают о христианском периоде, когда крестоносцы превратили это место в церковь. В VII веке здесь изначально была заложена мечеть, но каждая эпоха внесла свой вклад в её современный облик. Совсем недавно византийские капители ярко-ярко сверкали позолотой, которая со временем потускнеет ещё сильнее.

В первый раз мы подошли к мечети поздно вечером и смогли заглянуть внутрь только через вход в конце Кинг Дэвид стрит. Повстречавшийся нам араб преградил дорогу и начал что-то говорить. Я ответил, что предпочёл бы увидеть мечеть сейчас, а послушать о ней завтра; не будет ли он так любезен отойти в сторону? Реакция последовала незамедлительно: «Я араб и могу оставаться там, где пожелаю. Мечеть принадлежит мне, а не вам». Вот вам и арабское очарование.

Вечером мы отправились в Вифлеем. Надвигались сумерки, и мы едва могли различить великолепные ряды колонн, удерживающих базилику. Гиды были не менее утомительны, чем в храме Гроба Господня. Я оставил Кристофера одного осматривать ясли, или что там показывают.

Иерусалим, 7 сентября. — Когда я сидел под оливковым деревом во дворе Купола Скалы, рядом в тени расположился мальчик-араб, который повторял вслух свои уроки. Уроки английского языка.

— Залив и перешее́к, залив и перешее́к, залив и перешее́к, — повторял он.

— Правильно не «перешее́к», — перебил я, — а «переше́ек».

— Залив и переше́-йе́к, залив и переше́-йе́к. Доставить Мосул, доставить Мосул, доставить Мосул. Залив и… — мальчик рассказал, что он первый в классе по рисованию и надеется поехать в Каир, где сможет выучиться на художника.

Вчера Стокли устроил званый ужин, во время которого два арабских гостя составили нам приятную компанию. Один из них, служивший в турецком министерстве иностранных дел, прежде был знаком с Кемалем и его матерью. Война застала Кемаля на службе консулом в Салониках, откуда его депортировали в Тулон по приказу Саррая: ненужные испытания по причине близости турецкой границы, в результате которых Кемаль потерял всю свою мебель и другое имущество. Разговор зашёл и об Арлозорове, еврейском лидере, который был застрелен во время прогулки с женой в песках Яффы. Существует версия, что убийцами были еврейские ревизионисты, члены радикальной партии, требующей изгнания англичан и создания еврейского государства. Я не могу даже представить, как долго, по их мнению, арабы будут терпеть соседство хотя бы с одним евреем после ухода англичан.

Сегодня утром мы направились в Тель-Авив в качестве гостей мистера Джошуа Гордона, главного шоумена Еврейского агентства. В муниципалитете, где Кристофера приняли как сына его достойного отца, стены были увешаны портретами апостолов сионизма: Бальфура, Сэмюэла, Алленби, Эйнштейна, Рединга. Карта показывала развитие этого места по годам: от борющейся за выживание утопии из 3000 человек до бурно развивающейся общины с населением 70 000 жителей. В гостинице «Палестина», за бокалом рейнвейна из Яффы, я опробовал на мистере Гордоне доводы арабов. Он преисполнился презрения. Была даже создана комиссия, чтобы присматривать за безземельными арабами. Таковых выявили несколько сотен. Тем временем арабы Трансиордании умоляли евреев переехать к ним и развивать страну.

Ещё я поинтересовался тем, не стоит ли евреям задобрить арабов, даже с неудобствами для себя, ради достижения мира в будущем. Мистер Гордон ответил отрицательно. Единственно возможной основой арабо-еврейского взаимопонимания является совместная оппозиция англичанам, а этого еврейские лидеры не допустят. «Если станем развивать страну, то будут страдать арабы, потому что они не приемлют прогресса. И на этом всё закончится». У сынов пустыни было достаточно апологетов в последнее время. Я нахожу более приятным наблюдать рост бюджета — единственный в мире на данный момент — и поздравлять с этим евреев.

Для мистера Гордона ещё одной подколодной змеёй стали итальянцы. Некоторое время назад предприниматели при его участии пытались открыть англо-палестинскую судоходную компанию, рассчитывая перевозить почту вместо итальянских судов, но потерпели неудачу по причине отсутствия интереса со стороны англичан. Итальянцы предлагают всем палестинцам бесплатное образование в Риме, а также льготный проезд, правда, только для примерно 200 человек в год. Но мистеру Гордону было горько от созерцания тех трудностей, с которыми сталкиваются все студенты, желающие завершить образование в Лондоне даже за свой собственный счёт.

После посещения апельсинового сада и оперного театра мы пошли купаться. Вдруг из толпы на набережной вышел мистер Аарансон, знакомый нам по плаванию на пароходе «Италия»:

— Здравствуйте, здравствуйте, вы тоже здесь? Иерусалим в это время года как будто вымирает, не правда ли? Но я могу заглянуть сюда завтра. До свидания.

Если бы Тель-Авив находился в России, то весь мир восторгался бы его планировкой и архитектурой, его улыбчивой общинной жизнью, его научными достижениями и свежестью молодости. Но разница с Россией лишь в том, что это не цели на будущее, а свершившийся факт.

Иерусалим, 10 сентября. — Вчера мы обедали у полковника Киша. Первым в комнату вошёл Кристофер. Однако полковник сразу же направился в мою сторону со словами: «Вы, как я вижу, сын сэра Марка Сайкса», — полагая, как нам показалось, что ни один англичанин высокого происхождения не станет носить бороды. Во время трапезы хозяин сообщил о смерти короля Фейсала в Швейцарии. На стене висела прекрасная картина Рубина, запечатлевшая Иерусалим. Между прочим, в Тель-Авиве мистер Гордон предлагал нам навестить художника, если бы тот не был в отъезде.

Я направился в бассейн Молодёжной христианской организации напротив моего отеля. Пришлось заплатить два шиллинга, отказаться от медицинского осмотра, переодеться среди множества пахнущих чесноком волосатых карликов и, наконец, принять горячий душ, подогреваемый едкими замечаниями по поводу моего нежелания мыться инсектицидным мылом. Затем я добрался до бассейна, проплыл пару ярдов, играя в водное поло, которое организовал местный тренер. Я вышел оттуда настолько благоухающий антисептиком, что потребовалось срочно вернуться и принять ванну, прежде чем отправиться на ужин.

Мы ужинали у Верховного комиссара — высшее проявление уважения. Здесь не было тех формальностей, которые очень важны во время больших приёмов, но смущают в малом кругу. В действительности, без арабской прислуги, мы вполне могли бы решить, что нас принимают в английском загородном доме. Разве Понтий Пилат не выглядел для своих гостей итальянским землевладельцем?

Когда мы вернулись в отель, танцевальный вечер был в самом разгаре. Кристофер встретил в баре школьного друга, который умолял его, во имя альма-матер, сбрить бороду: «Я хочу сказать, Сайкс, знаешь, а-апределённо точно, нет, мне не хочется этого говорить, я имею в виду, а-апределённо неважно, я бы предпочел не говорить, а-апределённо, понимаешь, старина, дело обстоит так, я имею в виду, а-апределённо так, я бы на твоём месте сбрил эту твою бороду, потому что люди а-апределённо точно думают, ты знаешь, я имею в виду, нет, честно, я не скажу, нет, я не могу, это было бы нечестно, несомненно, тогда, если ты действительно хочешь знать, ты ведь надавил на меня, ведь так же было, а-апределённо точно, это так и выглядело, я имею в виду, люди могут подумать, что ты немного невежа».

Когда все легли спать, я пошёл гулять по старому городу. Улицы были окутаны туманом, словно Лондон в ноябре. В храме Гроба Господня шла православная служба в сопровождении хора русских крестьянок. Русские песнопения создавали особую атмосферу; когда белобородый епископ в усыпанной алмазами короне-луковице и в расшитой ризе ступил из врат алтаря в свет мягкого пламени свечей, то словно пролилась благодать. Явился Гавриил и после службы затолкал меня в ризницу выпить кофе со старцем и казначеем. Я вернулся домой в половине четвёртого.

Сирия

Дамаск

СИРИЯ: Дамаск (2200 футов), 12 сентября. — Вот Восток в его первозданном беспорядке. Моё окно выходит на узкую мощёную улицу; запах приправленной специями стряпни временами теряется в порывах прохладного ветерка. Рассвело. Люди зашевелились, разбуженные неземной трелью муэдзина, которая доносилась из небольшого минарета напротив, отвечая другим в отдалении. Скоро будет не укрыться от криков торговцев и цоканья копыт.

Я жалею о том, что покинул Палестину. Приятно найти страну, наделённую великой природной красотой; со столицей, внешний вид которой достоин её славы; с процветающим земледелием и невероятно преумножившимися доходами; с ростками современной культуры, взращиваемыми многочисленными художниками, музыкантами и архитекторами; с администрацией, ведущей дела как рачительный хозяин поместья среди своих домочадцев. Не нужно быть сионистом для понимания очевидного факта, что такое положение вещей сложилось благодаря евреям. Они мощным потоком вливаются в страну. В прошлом году были выданы разрешения на въезд 6000 человек: 17 000 уже прибыли, ещё 11 000 пробрались через неконтролируемые участки границы. В Палестине иммигранты выбрасывают свои паспорта, избегая таким образом депортации. Можно только констатировать, что капитала для их поддержки достаточно. Они предприимчивы, настойчивы, профессионально подкованы и богаты.

Омрачает эту картину враждебность арабов. Поверхностному наблюдателю может даже показаться, что правительство, откладывая чувствительные для арабов проблемы на потом, провоцирует рост обиды и отсутствие доброй воли с их стороны. Арабы ненавидят англичан и не упускают возможности выместить на них свою злобу. Я не понимаю, почему правительство должно этому потакать. Арабы не сталкивались с расовой дискриминацией, как это было в случае с индийцами.

Вчера вечером за ужином, говоря о Персии, Кристофер заметил, что люди за столом глазеют на нас. Вдруг он услышал разговор по-персидски. Перешёптываясь со мной, он пытался вспомнить, не сказал ли чего-нибудь уничижительного в адрес шаха или его страны. Похоже, мы приближаемся к средневековой тирании в выражении чувствительных вопросов. Был дипломатический инцидент, о котором миссис Николсон поведала английской публике: ей не продали мармелад в Тегеране.

Дамаск, 13 сентября. — Мечеть Омейядов относится к VIII веку, хотя и значительно перестроена после пожара 1893 года. Её величественная аркада с верхней галереей, созданная в доподлинном исламском стиле, имеет те же пропорции и подчиняется столь же величественному ритму, как и библиотека Сансовино в Венеции. Голые стены первоначально сверкали блеском мозаик. Некоторые дошли до наших дней — это пейзажи, впервые исполненные в европейской традиции. При всей своей помпейской живописности, изображающей замки на скалах и дворцы с колоннадами, перед нами настоящие пейзажи, а не простые декорации, если в качестве условных критериев считать запечатлённые самобытные деревья и стремительные водные потоки. Мозаики, верно предвосхитившие пейзажи Эль Греко в Толедо, должны быть греческой работы. Даже сейчас, когда солнце выхватывает на стенах лишь отдельные уцелевшие фрагменты, можно вообразить то изначальное великолепие яркой зелени и позолоты, когда весь перистиль сиял волшебными сценами, рождёнными арабской фантасмагорией, даруя утешение среди выжженной вечности пустыни.

Бейрут

Бейрут, 14 сентября. — На автобус до города мы взяли два билета. Сзади устроился огромных размеров арабский джентльмен с корзиной овощей между колен, одетый в осиный халат в чёрно-жёлтую полоску. Впереди сидели арабская вдова, тоже с корзиной овощей, и её маленький сын. Каждые двадцать минут даму тошнило в окно. Иногда мы останавливались; если же водитель этого не делал, её рвота залетала обратно через соседнее окно. Не самые приятные три часа.

Почта доставила газетные вырезки с описанием отъезда угольщиков. Даже в «Таймс» этой новостью занято полколонки. «Дейли экспресс» пишет:

Вчера вечером пять человек покинули отель в Вест-Энде и отправились в секретную экспедицию, которая может стать самым воодушевляющим путешествием из всех когда-либо предпринятых.

Они отправились из Лондона в Марсель, затем в пустыню Сахару. Мало кому известно, куда они отправятся дальше.

ПРЕЖДЕВРЕМЕННОЕ ОГЛАШЕНИЕ МОЖЕТ ПОВЛЕЧЬ ЗА СОБОЙ СЕРЬЁЗНЫЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ…

Пять человек будут путешествовать на двух грузовиках, приводимых в движение моторами с портативными газогенерирующими аппаратами. В качестве топлива используется обычный древесный уголь, а повторная заправка необходима лишь через пятьдесят — шестьдесят миль. Это первый случай использования указанного изобретения, но вполне вероятно, что в будущем оно станет повсеместно применяться в автомобильном транспорте.

Досадно, когда чьи-то имена ассоциируются с подобной нелепицей.

Теперь мы ожидаем «Шампольон» с командой и машинами на борту.

Бейрут, 16 сентября. — Мои предчувствия оправдались.

Я поднялся на борт «Шампольона» на рассвете. Голдман? Хендерсон? Deux camions? Никто не слышал о них. Был только Раттер со сказками об аварии и другими небылицами.

Машины сломались в Аббевиле. Они могли продолжать движение на бензине, но были тайно возвращены в Англию, где изобретение доведут до ума. Через месяц-другой команда предпримет новый старт, но на этот раз без оповещения прессы. Для того чтобы я своим возвращением в Лондон не выдал их неудачи, Раттер был послан вперёд с целью организовать нам безопасное путешествие в Персию. Фактически я безвозмездно пользуюсь привилегированным положением шантажиста.

Мы провели большую часть дня на море, оправляясь от пережитых невзгод, после чего забронировали на вторник места в автобусе «Нэрн трэнспорт компани» до Багдада.

Сегодня вечером мистер Нэрн собственной персоной, интересуясь машинами на древесном угле, зашёл выпить вместе с нами. Уже много лет зная не только об этом изобретении, но и о многих других, он был настроен скептически, и мы при всём желании так и не смогли развеять его сомнения. Вся Сирия в восторге от фотографий его «пульмана», нового автобуса, который начнёт курсировать в ноябре.

Дамаск

Дамаск, 18 сентября. — С момента нашего прибытия на сирийский берег мы с Кристофером убедились в том, что сторговаться за полцены можно практически за любой товар, от бутылки газированной воды до королевских апартаментов. Этот навык отлично пригодился в отеле Баальбека.

— Четыреста пиастров за этот номер? Четыреста, вы сказали? Боже правый! Сейчас же уезжаем! Вызывайте машину. Триста пятьдесят? Сто пятьдесят, вы хотели сказать. Триста? Вы что, глухие и не слышите? Я сказал, сто пятьдесят. Мы уходим. Здесь есть другие отели. Идём, загружайте обратно багаж. Я сомневаюсь, что мы вообще останемся в Баальбеке.

— Но, сэр, это первоклассная гостиница. Очень хороший ужин за наш счёт, пять блюд. Это наш лучший номер, сэр, в нём есть ванна и очень красивый вид на старинные руины.

— Боже правый, разве руины ваши? Мы что, должны платить вам за воздух? Пять блюд на ужин слишком много, и я не думаю, что ванна работает. Вы всё ещё говорите триста? Сбавьте. Я говорю, сбавьте немного. Уже лучше, двести пятьдесят. Я сказал, сто пятьдесят. Я говорю, двести. Остальные пятьдесят вы заплатите из своего кармана, не так ли? Ну, так сделайте, будьте любезны. Я буду очень признателен. Тогда двести? Нет? Ну хорошо, — мы сбегаем по лестнице и распахиваем двери отеля. — До свидания. Что? Я не расслышал. Двести. Я так и думал.

— А теперь, будьте добры, виски с содовой. Сколько вы за это берёте? Пятьдесят пиастров. Целых пятьдесят пиастров. За кого вы нас принимаете? И вообще, вы всегда наливаете слишком много виски. Я заплачу пятнадцать пиастров, а не пятьдесят. Пожалуйста, не смейтесь. И не уходите. Я хочу точно отмеренную порцию виски, ни больше ни меньше; здесь только половина полной порции. Тридцать, говорите? Тридцать — это разве половина от пятидесяти? Вы умеете считать? Действительно, с содовой. Двадцать. Нет, не двадцать пять. Двадцать. Вот и вся разница, если у вас достаточно ума это понять. Принесите скорее бутылку и, ради всего святого, не спорьте.

Во время ужина из пяти блюд мы похвалили повара за сочную птицу.

— Куропатки, сэр, — ответил он, — я деляль их жирный в маленький домик.

Вход на территорию с древними руинами стоит пять шиллингов с человека за разовое посещение. Договорившись по телефону с Бейрутом о снижении цены за билет, мы направились туда пешком.

— Guide, Monsieur?

Молчание.

— Guide, Monsieur?

Молчание.

— Qu’est-ce que vous désirez, Monsieur?

Молчание.

— D’où venez-vous, Monsieur?

Молчание.

— Où allez-vous, Monsieur?

Молчание.

— Vous avez des affaires ici, Monsieur?

— Нет.

— Vous avez des affaires à Baghdad, Monsieur?

— Нет.

— Vous avez des affaires à Téhéran, Monsieur?

— Нет.

— Alors, qu’est-ce que vous faites, Monsieur?

— Je fais un voyage en Syrie.

— Vous êtes un officier naval, Monsieur?

— Нет.

— Alors, qu’est-ce que vous êtes, Monsieur?

— Je suis homme.

— Quoi?

— HOMME.

— Je comprends. Touriste.

Сейчас даже слово «путешественник» стало старомодным и не без оснований, поскольку носит положительный оттенок. В старину путешественники отправлялись на поиски знаний и радушно принимались коренными жителями, гордо увеселявшими гостей местными обычаями. В Европе это чувство взаимного уважения давно исчезло. Но там, по крайней мере, «туристы» больше не вызывают удивления. Они — часть пейзажа и, в девяти случаях из десяти, у них недостаёт денег потратиться сверх стоимости тура. Здесь же туристы до сих пор в диковинку. Если вы приезжаете из Лондона в Сирию по делам, то должны быть богаты. Если же выезжаете так далеко в развлекательное путешествие, то должны быть до неприличия состоятельны. Никого не волнует, нравятся ли вам эти места или нет. Как шакал — это шакал, так и вы — просто турист, паразитирующая особь человеческого вида, которую только и нужно, что доить как дойную корову или каучуковое дерево.

Напоследок мы столкнулись с самоуправством в виде турникета, где парализованный маразматик тратил по десять минут на оформление каждого входного билета. После чего мы сбежали от рутины будней к славе античности.

Баальбек — это триумф, рождённый в мраморе; масштабы высеченного в камне величия, чей язык остаётся понятен неискушённому взору, затмевают предстающий муравейником Нью-Йорк. Камень персикового цвета расписан румянцем золота так же, как колонны церкви Сент-Мартин-ин-зе-филдс измалёваны сажей. Текстура мрамора не лессированная, а слегка припудренная, как у цветка вишни. Рассвет — лучшее время для созерцания этого великолепия: поднимите свой взор к Шести колоннам, когда золото персикового камня и небесная синь лучезарны в равной мере и даже пустующие без колонн стилобаты полны живительной благословенной силы солнца наперекор торжеству сиреневых глубин небосвода. Поднимите свой взор, поднимите свой взор, устремите свой взгляд ввысь, вверх по этой каменой плоти, по этим трижды огромным стволам, к разрушенным капителям и карнизу размером с целое здание, парящим в синеве. Вглядитесь поверх стен на зелёные рощи белоствольных тополей, а за ними — на далёкий Ливан, мерцающий сиреневым и голубым, золотым и розовым светом. Взгляните на зияющую пустоту, распластавшуюся вдоль гор: пустыню, что камениста, но безлюдна, как море. Жадно глотните воздуха из вышины. Прикоснитесь к камню своими ласковыми руками. Проститесь с Западом, если тот принадлежал вам прежде, а затем возвращайтесь туристом на Восток.

Мы так и поступили после закрытия. Надвигались сумерки. Дамы и джентльмены отдельными компаниями устроили пикник на лужайке у ручья. Одни сидели у мраморных фонтанов, развлекая себя курением кальяна, другие под случайными деревьями ужинали на траве в свете переносных фонарей. Звёзды взошли, склоны гор укрылись во мгле. Я почувствовал умиротворяющее спокойствие ислама. И если я упоминаю об этом заурядном опыте, то только потому, что в Египте и Турции это миролюбие теперь отрицается, в то время как в Индии ислам, как и многое другое, кажется уникальным и исключительно индийским. В каком-то смысле так и есть, ведь ни человек, ни общество не смогут впитать подавляющего воздействия культуры извне без изменений в собственной идентичности. Но вот что я могу поведать о себе: путешествуя по магометанской Индии, не будучи знакомым с Персией, я сравнивал себя с индийцем, который изучает европейский классицизм на берегах Балтики, а не Средиземного моря.

Вчера днём в Баальбеке Кристофер пожаловался на слабость и ненадолго прилёг, что отсрочило наш отъезд до наступления темноты и лютого холода на просторах Ливана. Теперь, после приезда в Дамаск, он серьёзно заболел. Даже после двух таблеток хинина мигрень была столь ужасна, что Кристоферу снилось, будто он носорог с огромным рогом. Хотя кризис миновал, сегодня утром он проснулся с температурой 102. Мы сдали билеты на завтрашний автобус и забронировали места на пятницу.

Дамаск, 21 сентября. — За нами увязался молодой еврей. Вышло так потому, что в отеле прислуживал официант, вылитая копия Гитлера, и когда я об этом намекнул еврею, то и менеджер, и сам официант разразились такими сильными приступами смеха, что едва смогли удержаться на ногах.

Когда мы с Раттером пересекали пыльный разбитый участок дороги, оставшийся после французской бомбардировки, мы заметили предсказателя, гадавшего по знакам на подносе с песком, и бедную женщину, которая привела своего истощённого ребёнка и ждала новостей о его судьбе. Ещё один прорицатель сидел рядом без клиентов. Я присел возле последнего на корточки. Он насыпал мне в ладонь немного песка и затем велел высыпать на поднос. Потом нарисовал на песке три строчки иероглифов, прошёлся по ним раз или два, словно раскладывая карты. Выдержав с умным видом паузу, он внезапно прочертил глубокую диагональ и изрёк ряд фраз, которые Раттер, однажды пробывший в Мекке девять месяцев под видом араба, перевёл с должной точностью, как и следовало от него ожидать: «У вас есть друг, которому близки вы и который близок вам. Через несколько дней он пришлёт вам немного денег на расходы в пути. Позднее он присоединится к вам. Путешествие будет удачным».

Похоже, мои шантажистские способности и здесь возымели верх.

Отель принадлежит месье Алуфу, чьи дети занимают верхний этаж. Однажды вечером он привёл нас в душный подвал, уставленный стеклянными ящиками, с сейфом в глубине. Из них он достал следующие предметы:

Пару больших серебряных чаш, украшенных христианскими символами и сценой Благовещения.

Документ, начертанный на грязной цветной ткани, от трёх до четырёх футов в длину и восемнадцать дюймов в ширину, якобы являющийся завещанием Абу Бакра, первого халифа, и привезённый из Медины семьёй короля Хусейна в 1925 году.

Византийскую бутыль из тёмно-синего стекла, тонкого, как яичная скорлупа, не разбитую, высотой около десяти дюймов.

Золотую голову эллинистической эпохи, с чуть раскрытыми губами, глазами из стекла и ярко-синими бровями.

Золотую мумию в дорожном сундуке.

И серебряную статуэтку девяти с половиной дюймов, которую, за неимением ничего сравнимого, месье Алуф назвал хеттской. Статуэтка, если это не подделка, должна стать одним из самых замечательных открытий за последние годы на Ближнем Востоке. Это фигурка мужчины с широкими плечами и узкими бёдрами. На голове остроконечный колпак высотой с туловище. Левая рука отколота, правая сжимает скипетр и сдерживает крюком рогатого быка. Вокруг талии пояс из тонкой проволоки. Пояс, скипетр, хвост и рога быка, а также колпак целиком из золота. Золото настолько пластичное, что месье Алуф с удовольствием согнул скипетр под прямым углом и без следа разогнул. Никакие уговоры не помогли мне сфотографировать статуэтку. Интересно, когда и при каких обстоятельствах она всё же покинет подвал.

Кристофер выздоровел к среде, и Раттер повёл нас на чай к аль-Хадж Мухаммад ибн аль-Бассаму, старцу семидесяти с лишним лет, в бедуинских одеждах. Его семья дружила с Доути, который для арабофилов известная фигура. Сколотив состояние на продаже верблюдов во время войны, старик потерял 40 000 фунтов стерлингов после её окончания на спекуляции немецкими марками. Мы пили чай, восседая за мраморным столом, до которого могли дотянуться разве что подбородком из-за разницы с высотой стульев. Гомон арабской беседы, прерываемой попёрдыванием и жеванием, напомнил мне речь Уинстона Черчилля.

Арабы ненавидят французов сильнее, чем нас. Имея ещё больше оснований вести себя соответственно, они между тем учтивее; другими словами, они научились не показывать виду при встрече с европейцами. Это делает Дамаск приятным городом с точки зрения путешественника.

Ирак

Багдад

ИРАК: Багдад (115 футов), 27 сентября. — Если что-нибудь на Земле и может сделать это место привлекательным, то только контраст с приведшим нас сюда путешествием. Мы ехали в похожем на банан вагоне на двух колёсах, который цеплялся к двухместному седельному тягачу фирмы «Бьюик» и для приличия именовался «аэробус». За нами следовал автобус огромных размеров, отец всего моторизованного транспорта. Герметично запечатанные внутри от пыли снаружи, с капельным орошением из подтекающего питьевого бачка, мы мчались по бездорожью пустыни со скоростью сорок миль в час под лучами раскалённого солнца, оглушаемые картечью мелких камней по тонкому корпусу, в душно-радушной компании пяти потеющих попутчиков. В полдень мы сделали остановку и подкрепились обедом из картонной коробки с надписью «Сервис с улыбкой» от компании-перевозчика. Если мы когда-нибудь надумаем открыть собственную транспортную компанию в местных краях, то это будет сервис с кислой миной. Промасленная бумага и яичная скорлупа разлетались по арабской сельской округе, оставляя за собой одни руины. На закате мы прибыли в Эр-Рутбу, который с тех пор, как я обедал там по пути в Индию в 1929 году, был окружён лагерем с вереницами чернорабочих-кули: видимый результат строительства мосульского нефтепровода. Здесь мы пообедали; виски с содовой стоил шесть шиллингов. Ночью мы ехали в приподнятом настроении: луна светила в окна, пять иракцев во главе с миссис Мулла пели. Мы миновали колонну бронированной техники, сопровождавшую братьев покойного Фейсала: экс-короля Али и эмира Абдуллу, возвращавшихся после похорон. С наступлением рассвета перед нашим взором предстала не золотая пустыня, а глина, бесконечная глина. По мере приближения к Багдаду запустение всё сильнее бросалось в глаза. Застенчивая миссис Мулла скрывала свою красоту под плотной чёрной вуалью; мужчины сидели в чёрных фуражках. И к девяти часам вечера, когда арабская ночь окутала пустынные улицы города, нам даже показалось, что мы затерялись где-то в конце Эджвер-роуд.

Мало утешения в том, что Месопотамия была когда-то очень изобильна, богата на произведения искусства и изобретения, гостеприимна для шумеров, Селевкидов и Сасанидов. Главным событием её истории стало разрушение ирригационной системы страны завоевателем Хулагу в XIII веке. И по сей день Месопотамия находится в плену у глины, лишённой своего единственного преимущества — растительного плодородия. Равнина глины впереди плоская настолько, что сиротливую цаплю, застывшую на одной ноге возле редкой струйки воды в канаве, можно спутать с радиоантенной. Из глины на равнине вырастают целые деревни и города. Текут реки из жидкой глины. Воздух наполнен смогом от глины. Люди цвета глины носят одежду в тон глине, а их национальный головной убор по форме не что иное, как пирог из глины. Багдад — столица, которая под стать этой божественно благодатной земле. Город скрыт за пеленой грязного тумана; когда температура опускается ниже 110, местные жители жалуются на холод и достают меха. Сейчас только одним город по праву знаменит: изливающим земной гной фурункулом, который излечат через девять месяцев, оставив на теле пустыни заметный шрам.

Кристофер, которому это место нравится намного меньше, чем мне, называет его раем в сравнении с Тегераном. Конечно, если бы я верил всему, что он рассказывает о Персии, то относился бы к нашему завтрашнему отъезду как к отправке на каторгу. Я так не считаю, ибо Кристофер влюблен в Персию, но отвечает словно благовоспитанный китаец. Если вы спросите его о жене, то он ответит, что это сучье чучело ещё не подохло, имея в виду, что его прекрасная достопочтенная супруга цветёт как роза.

Отелем управляют ассирийцы, взбалмошные и вызывающие жалость маленькие люди с обходительными манерами, до сих пор пребывающие в ужасе от развязанного против них террора. Есть только один человек, которого я бы отнёс к багдадцам, — бойкий юноша по имени Дауд (Давид), который взвинтил цены на весь транспорт до Тегерана и назвал арку в Ктесифоне ни больше ни меньше как: «Прекрасный шоу, сэр, высокий шоу».

Арка возвышается на 121½ фут от земли и имеет пролёт 82 фута. Её тоже построили из глины, но тем не менее она простояла четырнадцать веков. На некоторых фотографиях эта арка стоит ещё с двумя стенами вместо одной, а также с цельной фронтальной частью. Плохо обожжённые кирпичи в большинстве своём выглядят живописно: белый с добавлением коричневого на фоне лучезарного небосвода, вновь ставшего голубым ко времени нашего отъезда из Багдада. Фундамент отремонтировали недавно, возможно, впервые в истории.

Местный музей хорошо охраняется, но не ради безопасности сокровищ Ура, а для того, чтобы посетители не заляпали руками латунь витрин. Поскольку любой экспонат не крупнее напёрстка, разглядеть сокровища Ура практически невозможно. На наружной стене по указанию короля Фейсала установлена мемориальная доска в память о Гертруде Белл. Полагая, что доска вывешена королём Фейсалом для ознакомления, я подошёл поближе. Четверо полицейских тотчас подняли крик и оттащили меня подальше. Я обратился к директору музея по поводу произошедшего. «Если у вас плохое зрение, вы можете испросить специального разрешения», — ответил он. Вот вам и арабское очарование.

Мы ужинали у Питера Скарлетта, друг которого Уорд рассказал историю, случившуюся на похоронах Фейсала. Был жаркий день, и огромный негр пробрался в шатёр для высокопоставленных лиц. Через некоторое время негра обнаружили и выволокли наружу. «Чёрт возьми! — воскликнул командующий английскими войсками. — Они стащили мою тень».

Здесь меня ждали деньги, как и обещал предсказатель.

Часть II

Персия

Керманшах

ПЕРСИЯ: Керманшах (4900 футов), 29 сентября. — Вчера мы пропутешествовали двадцать часов. Больше усилий было потрачено на споры, нежели на передвижение.

По дороге в Ханикин мы попали в пыльную бурю. Во мраке вырисовывалась линия холмов. Кристофер схватил меня за руку. «Иранские крепостные валы!» — торжественно объявил он. Через минуту мы преодолели небольшой склон и вновь оказались на пустынной равнине. Так повторялось каждые пять миль, пока оазис скудной зелени не известил нас о приближении к границе города.

Здесь мы сменили машину, так как Персия и Ирак отказывают друг другу в пропуске водителей. В остальном приём вышел радушным: персидские пограничники посочувствовали нам по поводу отвратительного таможенного оформления и протомили в ожидании три часа. Когда я оплачивал пошлину за ввоз фотоплёнок и лекарств, служащие брали деньги, отводя в сторону глаза, словно герцогиня при сборе пожертвований на благотворительность.

Я рассказал Кристоферу о форменном издевательстве над людьми:

— Почему шах заставляет их носить эти шляпы?

— Тсс, не упоминайте шаха вслух. Называйте его «мистер Смит».

— В Италии я всегда называю Муссолини «мистер Смит».

— Значит, «мистер Браун».

— Нет, в России так называют Сталина.

— Тогда «мистер Джонс».

— «Джонс» тоже не годится. Теперь, после смерти Примо де Риверы, так следует называть Гитлера. И вообще, я порядком запутался в этих именах. Нам лучше называть его «Марджорибэнкс», если хотим запомнить, о ком идёт речь.

— Договорились. Только записывайте так же на случай, если они конфискуют ваш дневник.

Что я и начал делать в дальнейшем.

В Касре-Ширине мы задержались ещё на час, пока полиция оформляла разрешение на въезд в Тегеран. И здесь Иран раскрыл перед нами своё истинное величие. Освещаемая впереди восходящей луной, а позади — заходящим солнцем, обширная панорама округлых предгорий уходила вдаль от сасанидских руин, мерцая то тут, то там янтарными огоньками деревень, пока вдали, наконец, не выросла могучая череда пиков крепостных валов. То вверх, то вниз, рассекая свежий бодрящий воздух, мы мчались к подножию гор, затем всё выше и выше, к перевалу между иглами сосен, вышивавших звёздный узор. По другую сторону перевала находился Керенд, где мы поужинали под музыку ручья и пение сверчков, глядя на сад умытых луной тополей и опустошая корзину со сладким виноградом. Комната была увешана печатными плакатами с изображением женской половины Персии в объятиях Марджорибэнкса, на которого с высоты арки в Ктесифоне одобрительно поглядывали Джамшид, Артаксеркс и Дарий.

Тегеран

Тегеран (3900 футов), 2 октября. — В Керманшахе негодование водителя выплеснулось через край. Он хотел заночевать в Казвине вместо Хамадана. Почему так, он не сказал, да и вряд ли знал; он был похож на ребёнка, который хочет только эту куклу, а не другую. Чтобы прекратить спор, в котором принял участие весь персонал гостиницы, утром я уехал в Таке-Бостан. Таким образом, дальше Хамадана мы в тот день не продвинулись.

В гротах Таке-Бостана, судя по всему, трудился не один скульптор. У парящих над аркой ангелов коптские головы, а рельефы их одеяний выглядят плоскими и изящными, как на бронзовых медальонах эпохи Возрождения. Боковые панели внутри арки украшены более объёмными рельефами, которые различны между собой; слева — законченный барельеф искусной работы и детальной проработки, а напротив — незавершённая резьба из череды плоских поверхностей, будто наложенных на камень, а не высеченных из него. В глубине арки, находясь в разительном контрасте с динамичными и кинематографичными сценами охоты и суда, возвышается гигантская фигура царя на коне, чья бездушная безжалостность напоминает немецкий военный мемориал. Типичный образ сасанидской культуры. Трудно поверить, что скульпторы были персами.

Гроты вырублены в основании огромного горного выступа и отражаются в воде. Рядом с ними стоит полуразрушенный домик для отдыха, в котором устроила пикник компания дам. Романтика этого места сразу же рассеялась, как только к ним присоединился джентльмен, пленяющий рублеными чертами лица и одетый в испачканную рубашку навыпуск, сиреневые сатиновые брюки-гольфы и хлопковые чулки на сиреневых подтяжках.

Бехистун задержала нас на минуту, продемонстрировав огромную клинопись, вырезанную, словно страницы книги, на скале цвета крови; так же и Кангавар — маленькое разрушенное местечко, которое может похвастаться развалинами эллинистического храма и оравой бросавшихся камнями мальчишек. В Хамадане мы не стали беспокоить гробницы Есфири и Авиценны, но посетили Гунбади-Алавиан — мавзолей Сельджуков XII века, чьи некрашеные лепные панели, пышные и утопающие в буйстве растительного изобилия, всё столь же торжественны и богаты, как и Версаль; вероятно, даже богаче, если принимать во внимание возможности бюджета. Когда великолепие достигается только работой резца по гипсовой штукатурке, а не богатствами всего мира, то это совершенство самого образа. Великолепие мавзолея наконец перебивает послевкусие Альгамбры и Тадж-Махала в магометанском искусстве. Я приехал в Персию избавиться от этого привкуса.

День пути прошёл в диком напряжении. Мы то пикировали, то взмывали по горному серпантину, проносясь над бескрайними равнинами. Солнце испепеляло. Огромные спирали пыли, танцующие, словно демоны, над пустыней, удушали нас и тормозили бег стремительного «Шевроле». Вдруг далеко впереди, в долине, мелькнул бирюзовый кувшин, подпрыгивавший на спине осла. Рядом шёл хозяин в одеждах тускло-голубого цвета. И, глядя на этих двоих, затерявшихся в гигантской каменистой пустоши, я вдруг осознал, почему синий — исконно персидский цвет, название которого на фарси означает воду.

К наступлению ночи мы добрались до столицы. Ни один проблеск света не мелькнул на горизонте. Но затем деревья и дома внезапно нас окружили. Днём эти места похожи на Балканы. Но горы Эльбурса, занимающие половину небосклона, придают удивительное очарование выходящим на них улицам.

Тегеран, 3 октября. — В английском клубе мы застали Крефтера, ассистента Герцфельда в Персеполе, занятого беседой с первым секретарём американского консульства Уодсвортом. Секрет, который сильно волновал их обоих, а потому недолго оставался в тайне, заключался в том, что за время отъезда Герцфельда за границу Крефтер нашёл несколько золотых и серебряных дощечек, повествующих об основании Персеполя Дарием. Он вычислил их местоположение при помощи абстрактной математики; и вот дощечки лежали внутри каменных ящиков, найденных во время раскопок. Довольно неохотно он показал нам фотографии: археологическая ревность и подозрительность читались в его глазах. Герцфельд, похоже, приобрёл Персеполь в частную собственность и теперь запрещает там фотографировать.

Сегодня днём я побывал у Мирзаянца, миниатюрного и вежливого пожилого джентльмена. Мы сидели в его кабинете с видом на круглый пруд и сад, полный посаженных его руками петуний и герани. Мирзаянц — депутат от армянской колонии Джульфы под Исфаханом, к тому же перевёл на армянский язык «Корсара». Байрон сентиментально почитаем его народом за упоминание армянского монастыря в Венеции. Мы заговорили о войне, о том, что большинство персов ставят свои деньги (как в прямом, так и в переносном смысле) на Центральные державы. Не имея никакого представления о морской мощи, они даже не представляют себе, какой ущерб может нанести Англия отдалённой на 200 фарсахов Германии. Мирзаянц был более дальновиден:

«Я часто рассказываю людям следующую историю. Однажды я путешествовал из Басры в Багдад и ненадолго остановился в гостях у одного шейха, который делал всё возможное ради моего удовольствия. Он был богатый человек, а потому дал мне прокатиться на прекрасной серой кобыле, которая гарцевала и брыкалась, в то время как сам он, не спеша, ехал рядом на еле ступающей вороной лошади. Тогда я спросил его:

— Почему ты дал мне прекрасное животное, а сам едешь на кляче, которая хуже побитой собаки?

— Ты думаешь, что моя лошадь никуда не годится? — ответил шейх. — Давай устроим скачки.

Первые четверть мили я мчался впереди. Наконец оглянулся.

— Давай, давай, — прокричал шейх, взмахнув рукой.

Я поскакал дальше. Через некоторое время шейх начал меня догонять. Я хорошенько подстегнул свою лошадь, но всё было напрасно. Вороная кобыла пронеслась мимо, казалось, еле переступая копытами.

Так я отвечаю людям, что серая кобыла — это Германия, а вороная — Англия».

Голхак

Голхак (4500 футов), 5 октября. — Утро лени. Деревья затеняют камышовые шторы лоджии. Горы и голубое небо проглядывают сквозь деревья. Ручей бежит с холмов в выложенный голубой плиткой бассейн. «Волшебная флейта» звучит из граммофона.

Здесь будто тегеранский Шимла.

Сумку из Багдада я получил спустя две недели из рук офицера военно-воздушных сил, принимавшего участие в эвакуации ассирийцев. Он рассказал о том, что если ему или его сослуживцам приказали бы бомбить ассирийцев, о чём велась широкая дискуссия, то они, без сомнений, подали бы рапорт об отставке. Аэродром возле Мосула, где они приземлились, был усеян трупами с простреленными гениталиями; хоронить убитых пришлось британцам. С подветренной стороны деревни также распространялось жуткое зловоние, напомнившее старшим офицерам о событиях мировой войны. Военные сделали фотографии массового убийства. По возвращении в Багдад снимки у них конфисковали и приказали хранить молчание. Как и любой человек, офицер был в ярости от возмущения, когда речь зашла о сохранении лица Британской короны путём сокрытия ужасных изуверств.

За обедом мы познакомились с мистером Уайли, американским охотником на крупную дичь, который охотился на диких ослов в окрестностях Исфахана. Разговор зашёл также о каспийском тигре и нерпе, дикой лошади и персидском льве. Тигр и нерпа встречаются довольно часто. Ходят слухи, что два года назад какой-то немец подстрелил здесь дикую лошадь, но, к сожалению, его слуги съели не только мясо, но и шкуру, после чего это животное больше никто не видел. Последнего льва видели вблизи Шуштера во время войны.

Горы казались бесконечно живописными во время нашего продвижения через сады и огороды на пути к голым предгорьям, ясным и жизнеутверждающим, словно призывный голос. На востоке одинокой шапкой снега виднелся Демавенд. Солнце клонилось к закату. Наши тени удлинились, слившись воедино над всей равниной в огромную тень. Нижние холмы окутала мгла, затем верхние и, наконец, вершины. Не желая расставаться с солнцем, Демавенд розовым угольком тлел в темнеющем небе. Когда мы позднее повернули лошадей, закат обратился вспять: солнце, зашедшее за облака, вновь возродилось под ними. Демавенд скрылся в тени, а предгорья осветились предзакатными лучами. На этот раз тень нарастала быстрее. Горный хребет погрузился во тьму. Розовый уголёк затеплился вновь, но лишь на минуту. Наконец из своего укрытия вышли звёзды.

Сегодня вечером пришло известие, что позавчера в десять часов вечера в тюрьме скончался Теймурташ; его лишили всего необходимого, в том числе возможности нормально спать. Я был в Москве во время его визита в 1932 году и нахожу это известие крайне печальным; те, кто знал и любил его как всемогущего визиря, сильно потрясены утратой. Однако правосудие здесь — дело королевское и личное; его вполне могли бы прилюдно забить ногами до смерти. Марджорибэнкс правит страной с помощью страха, главный из которых — страх королевского сапога. Некоторые могут утверждать, что это делает ему честь в век оружия, разящего на расстоянии.

Тегеран

Тегеран, 7 октября. — Занятый поиском поддержки для своих путешествий, я встречался со многими интересными людьми, в числе которых министр внутренних дел Джем, менеджер по сбыту Англо-персидской нефтяной компании Мустафа Фатех и эпиграфист Фараджолла Базл. Не стоит забывать и о чаепитиях у Мирзаянца, где беседы велись на английском, греческом, армянском, русском и персидском языках. Главным гостем был Эмири-джан, брат военного министра Сардара Асада и один из великих бахтиарских вождей. Он привёз в подарок дочери Мирзаянца позолоченную кукольную мебель, обитую плюшем, что привело гостей в полный восторг. Все восклицали: «Вах! Вах!»

Шир Ахмад, посол Афганистана, напоминает тигра, переодетого в еврея. Я попросил:

— Если ваше превосходительство изволит дать мне разрешение, то я надеюсь посетить Афганистан.

— Надеетесь посетить Афганистан? — ревёт: — Р-РАЗУМЕЕТСЯ, вы посетите Афганистан.

По его словам, из Герата в Мазари-Шариф действительно проходит дорога.

Тегеран, 10 октября. — В Рее, примерно в шести милях отсюда, есть башенный ребристый мавзолей, нижняя часть которого построена в сельджукском стиле; ещё одна башня, более изящная, но менее монументальная, находится в Варамине. Она стоит под крышей, и там живёт опиумный наркоман, который, приподняв голову и отвлёкшись от приготовления обеда, поведал нам о том, что это его дом, построенный 3000 лет назад. Мечеть в Варамине относится к XIV веку. Издалека она напоминает разрушенное аббатство, например, Тинтерн; но вместо шпиля у неё купол, венчающий восьмиугольную среднюю часть над квадратными палатами с михрабом на западной стороне. Здание целиком построено из простого кирпича цвета café-au-lait, прочного и непритязательного материала правильных пропорций; здесь ясно выражена идея содержания, чего не встретить в мавританской и индийской фасадной архитектуре. Внутри находится михраб из стукко, выполненный в той же технике, что и в Гунбади-Алавиане в Хамадане; но формы, даже будучи более поздними, остаются грубыми и запутанными.

В мечети к нам подошёл человек, имевший вид потрёпанного железнодорожного носильщика (как и большинство персов при нынешних законах о роскоши). На его запястье сидел крапчатый серо-белый сокол с кожаным клобуком на голове. Сокола забрали из гнезда ещё птенцом.

Мы были приглашены на обед к Ганнибалу, который, как и Пушкин, ведёт свою родословную от арапа Петра Великого, в связи с чем приходится кузеном некоторым английским королям. Сбежав от большевиков, Ганнибал принял персидское подданство и теперь ведёт образ жизни более персидский, нежели сами персы. Слуга, освещая путь трёхфутовым бумажным фонарём, провёл нас через лабиринты старого базара к дому хозяина. В гости были также приглашены каджарский принц, сын Фарманфарма, и его супруга, получившая воспитание в Гонконге. Они, будучи англичанами больше самих англичан, испытывали смущение из-за необходимости обедать на полу. Дом был крошечный, но миниатюрная башня-ветролов и внутренний дворик создавали уютную атмосферу. В настоящее время Ганнибал занят созданием библиотеки в честь Фирдоуси по случаю тысячелетия поэта в следующем году.

Зенджан

Зенджан (5500 футов), 12 октября. — Мы ещё здесь, но не оставляем попыток добраться до Тебриза на грузовике. Пока что путешествие продвигается не по плану. Грузовик должен был выехать в четыре часа. В половине четвёртого нас посадили в кэб и отправили к гаражу за Казвинскими воротами. В пять часов, уже оттуда, нас попытались вывезти на сломанном автобусе. Попутно выяснилось, что здесь никогда не было грузовика. В результате мы решили нанять другую машину, но перед отъездом потребовали от первого гаража вернуть задаток, чем вызвали там бурю негодования. Тем временем появился наш грузовик; водитель пригрозил полицией, если откажемся от его услуг. Мы не согласились.

На следующее утро в Казвине мы наняли другую машину. В этот раз водитель не стал закрывать боковины капота. Поэтому, когда на скорости сорок миль в час колесо поймало яму, а мой лоб треснулся о деревянную стойку, я задал виновнику тумаков по спине. Машина остановилась как вкопанная. Мы велели водителю продолжать движение. Он послушался, но стал держать скорость не больше десяти миль в час. Мы велели ехать быстрее. Он проехал так совсем немного, а затем снова сбавил скорость.

К р и с т о ф е р. Быстрее! Быстрее!

В о д и т е л ь. Как я могу ехать, если вы меня бьёте?

Р. Б. Езжай!

В о д и т е л ь. Как я могу вести машину, если ага меня не любит?

К р и с т о ф е р. Веди осторожно. Мы не испытываем неприязни, но ненавидим опасное вождение.

В о д и т е л ь. К несчастью, как я могу вести машину? Ага ненавидит меня. Мои дела плохи.

К р и с т о ф е р. Ты нравишься аге.

В о д и т е л ь. Как это может быть правдой, если я разбил ему голову?

И так на протяжении многих миль, пока мы не подъехали к полицейскому посту. Здесь водитель остановился, собираясь жаловаться на нас. Оставалось только одно: жаловаться первыми. Мы выпрыгнули из машины и направились к посту. Встревоженный водитель предложил ехать дальше, так как стало очевидно, что если мы с такой поспешностью ищем полицию, то она окажется на нашей стороне. Мы согласились.

Случившееся стало для нас яркой иллюстрацией и предупреждением о том остром ужасе, который испытывают персы перед угрозой физического насилия.

Мы преодолевали милю за милей по прямой линии между параллелями горных хребтов. Купол Сольтание возвышался над пустыней. Пытаясь добраться до него, мы разрушили целую ирригационную систему. Здесь перед нами открылась совершенно иная Персия. Хотя до главной дороги оставалось ещё несколько миль, стало заметно, что мода на шляпы Пехлеви вновь уступила место старинным шлемам, изображённым на древних рельефах в Персеполе. Большинство жителей деревни говорили по-турецки. Подкрепившись кружкой курта и лепёшкой хлеба размером с шатёр, мы зашли в мавзолей.

Строительство этого замечательного сооружения было закончено монгольским принцем Олджейту в 1313 году. Яйцеобразный купол высотой около 100 футов опирается на высокий восьмигранник, окружённый частоколом из восьми минаретов на углах восьмиугольного парапета. Кирпич имеет розоватый оттенок, но минареты изначально были бирюзовые. Вокруг основания купола сверкают обведённые ляписом лазоревые трилистники. На фоне плоской пустыни, зажатой среди глинобитных хижин, этот гигантский памятник Монгольской империи возвещает о зрелости среднеазиатской культуры, что родилась при Сельджуках, монголах и Тимуридах и взрастила зёрна персидской архитектуры. Конечно, это в большей степени фасадная архитектура, прототип Таджа и сотен других святынь. Но она по-прежнему полна силы и содержания в отличие от её потомков, достигших лишь живописной утончённости. В архитектуре мавзолея есть смелость настоящего изобретения; изящество принесено в жертву идее, и результат, каким бы несовершенным он ни был, рождает триумф идеи перед примитивностью строительных технологий. Огромная часть великой архитектуры славится тем же. Как в этой связи не вспомнить о Брунеллески.

Местная гостиница называется «Гранд Отель — Таун Холл». Мы не были к ней слишком привязаны, поскольку Хусейн Мухаммад Ангорани, местный представитель Англо-персидской нефтяной компании, пригласил нас на ужин. Он принимал нас в длинной белой гостиной с блестящим расписным потолком; даже двери и окна были обиты белым муслином. Из мебели стояли две латунные кушетки с атласными валиками, кольцо жёстких диванов в белой обивке и перед ними маленькие белые столики с дыней, виноградом и сладостями. В центре зала, застеленного коврами в два слоя, стояли три высокие масляные лампы без абажура. Нас сопровождал одетый в бежевый сюртук седобородый дворецкий, которого хозяин называл «ага».

В нашем рекомендательном письме было сказано, что мы хотим посетить Сольтание. Если будем возвращаться этой же дорогой, сказал хозяин, он отвезёт нас в своём автомобиле. Лишнее беспокойство? Он бывает в Сольтание каждый день по делам или для занятий спортом. На самом деле у него там дом для приёмов. По своей наивности я поверил всем озвученным любезностям. Но Кристофер представлял себе ситуацию намного лучше. После сытного обеда, во время которого мы ели руками, дворецкий сопроводил нас обратно в наш пустой чуланчик в «Гранд Отель — Таун Холл».

Я сижу на улице перед гостиницей, ибо утреннее солнце — единственный источник тепла. Напыщенный старик в клетчатом твиде, похожий на Ллойда Джорджа, только что подошёл ко мне и представился как рейси-шоза, что значит «капитан шоссе», или начальник окружной дороги. Он сопровождал англичан в Баку, где наградой за его помощь стала большевистская тюрьма.

Тебриз

Тебриз (4500 футов), 15 октября. — В Зенджане мы наконец поймали грузовик. Когда Кристофер фотографировал меня на заднем сиденье, подошёл полицейский и запретил фотосъёмку. Рядом с водителем, ассирийцем с озера Урмии, сидела школьная учительница-ассирийка, возвращавшаяся после миссионерской конференции из Тегерана. Она угостила нас дольками айвы. Наших попутчиков очень заинтересовало моё знакомство с Мар Шимуном, но они посоветовали мне ничего не говорить об этом в Тебризе, так как в настоящее время там идут гонения на христиан, а женский клуб миссис Кокран в Урмии закрыт полицией. При мысли об этом они в унисон запели «Веди, добрый свет», после чего учительница пояснила, что научила водителя петь этот гимн вместо привычных шофёрских песен. Я предупредил, что предпочитаю шофёрские. Она также добавила, что убедила его снять голубые бусы с решётки радиатора, являющиеся суевериями «этих мусульман». Когда я рассказал о том, что подобные суеверия обычно практикуют христиане православной церкви, она изумилась. Тогда же она призналась, что суеверия иногда действуют: когда-то демон, назовём его для определённости Мехмет, через свою земную жену предсказал в гостиной её свёкра начало мировой войны. Она называла себя библеисткой и расспрашивала о том, курят ли в Англии. Почему врачи не запрещают курить и пить, а вместо этого делают то же самое, она так и не смогла понять.

Я начал сочувствовать персидским властям. Миссионеры заняты благородным делом. Но после того как они обратят всех в новую веру или найдут местных христиан, их польза становится не такой ощутимой.

В это время Кристофер читал в задней части грузовика, где его спутниками были тегеранец, исфаханец, два погонщика мулов и помощник водителя.

Т е г е р а н е ц. Что это за книга?

К р и с т о ф е р. Книга по истории.

Т е г е р а н е ц. Какой истории?

К р и с т о ф е р. Истории Рума и соседних стран, таких как Персия, Египет, Турция и Франкистан.

П о м о щ н и к (открывая книгу). Йа Али! Что за письмена!

Т е г е р а н е ц. Ты можешь её читать?

К р и с т о ф е р. Конечно. Это мой родной язык.

Т е г е р а н е ц. Прочти нам.

К р и с т о ф е р. Но вы не сможете ничего понять.

И с ф а х а н е ц. Неважно. Почитай нам немного.

П о г о н щ и к и. Почитай! Почитай!

К р и с т о ф е р. «Может вызвать некоторое удивление тот факт, что римский понтифик воздвиг в сердце Франции трибунал, откуда предал анафеме короля; но наше удивление тотчас исчезнет, как только мы дадим справедливую оценку деятельности короля Франции в одиннадцатом веке».

Т е г е р а н е ц. О чём это?

К р и с т о ф е р. О папе римском.

Т е г е р а н е ц. Баба? Кто это?

К р и с т о ф е р. Халиф Рума.

П о г о н щ и к. Это история халифа Рума.

Т е г е р а н е ц. Заткнись! Это новая книга?

П о м о щ н и к. Она полна благочестивых мыслей?

К р и с т о ф е р. В ней нет религии. Человек, написавший её, не верил в пророков.

Т е г е р а н е ц. Верил ли он во Всевышнего?

К р и с т о ф е р. Возможно. Однако он презирал пророков. Он говорил, что Иисус был обычным человеком (общее согласие), что Мухаммед был обычным человеком (общее уныние) и что Зороастр был обычным человеком.

П о г о н щ и к (который говорит по-турецки и плохо понимает разговор). Его звали Зороастр?

К р и с т о ф е р. Нет, Гиббон.

Х о р. Гхибун! Гхибун!

Т е г е р а н е ц. Есть ли религия, которая говорит, что нет Всевышнего?

К р и с т о ф е р. Думаю, что такой нет. Но в Африке поклоняются идолам.

Т е г е р а н е ц. В Англии много тех, кто поклоняется идолам?

Дорога петляла в горы, где огромное ущелье привело нас к реке Золотого Пловца, названной в честь пастуха Леандра, который переплывал её ради встречи со своей возлюбленной, пока та не построила поистине великолепный мост, переправивший нас на другой берег. Рядом резвилось стадо газелей. Наконец мы выехали на азербайджанское предгорье, чьи просторы напоминали Испанию зимой. Миновали Миане, известный кусающими иноземцев насекомыми, и провели ночь в одиноком караван-сарае, где во дворе на привязи сидел волк. В Тебризе полиция потребовала от нас по пять фотографий (которые не получила) и следующую информацию:

AVIS

Je soussigné

{Robert Byron

{Christopher Sykes

Sujet

{anglais

{anglais

et exerçant la profession de

{peintre

{philosophe

déclare être arrivé en date du

{13me octobre

{13me octobre

accompagné de

{un djinn

{un livre par Henry James

etc.

К особенностям Тебриза можно отнести вид на укрытые плюшем горы с подступающими предгорьями лимонного цвета, пригодное для питья белое вино и отвратительное пиво, несколько миль превосходных базаров, защищённых кирпичными сводами, и новый муниципальный сад с бронзовой статуей Марджорибэнкса в плаще. Здесь находятся два памятника: старинные руины знаменитой Голубой мечети с мозаикой XV века и Ковчег (цитадель) из целой горы мелкого рыжевато-коричневого кирпича, сложенного с непревзойдённым мастерством. Цитадель выглядит как бывшая мечеть. Если я прав, то это одна из самых огромных мечетей за всю историю. Турецкий язык — единственный, за исключением государственного. Местные купцы раньше процветали, но их разорила вера Марджорибэнкса в плановую экономику.

Мераге

Мераге (4900 футов), 16 октября. — Сегодня утром мы доехали до города за четыре часа, а местность напомнила мне Донегол. Вдали виднелась серебристо-голубая полоска озера Урмии, за которым протянулись горы. Квадратные голубятни старинных башен, продырявленные вдоль верха, придают селениям вид крепостей. Вокруг виноградники и рощи санджука с узкими серыми листьями и гроздьями маленьких жёлтых ягод.

Сам Мераге не отличается особой привлекательностью. Старинные базары рассечены линиями широких улиц, лишивших город индивидуальности. Говорящий по-персидски ребёнок, с длинными, как у скопы, ресницами, провёл нас к чиновникам, а те, в свою очередь, показали нам многоугольную башню прекрасного мавзолея XII века, известного как гробница матери Хулагу, где орнаменты сливово-красной кирпичной кладки были украшены узорной вязью. Эффект от использования этого приятного старого материала, инкрустированного сверкающей лазурью и как бы перенесённого из английского сада на службу прославления текстов Корана, удивительно красив. Внутри мавзолея спрятан куфический фриз, под которым в стенах выложены голубиные гнёзда.

Отсюда мы задумали поехать прямиком в Миане, образовав тем самым две стороны треугольника с Тебризом в вершине. Это путешествие должно провести нас через неизвестную местность — неизвестную, по крайней мере, в архитектурном отношении; на карте это место достаточно пустынно. Проблему составляет поиск лошадей. Мы согласились с ценой одного из хозяев, который позднее был сильно взволнован тем, что во время вынужденного отсутствия будет некому позаботиться о его детях после недавней кончины жены. За час споров все возражения были преодолены. Но потом, осмотрев лошадей, мы сами решили отказаться от его услуг. Чайханщик ищет замену. Мы надеемся выехать завтра вечером. В этой стране принято отправляться в путь на закате дня.

Тазе-Кенд

Тазе-Кенд (ок. 5000 футов), 17 октября. — Я постарался как можно точнее записать название этого селения, что на самом деле не столь важно. Здесь только один дом, да и тот в фарсахе от Мераге. Фарсах (в Ксенофонте — парасанг) интересен с практической точки зрения. Эта мера расстояния «стабилизировалась» на уровне четырёх миль, но в обиходе может варьироваться от трёх до семи.

Наши овчинные тулупы и спальные мешки расстелены в комнате наверху. Сквозь незастеклённое окно проглядывают верхушки тополей и последний отблеск неба, грозящего зимой… Вспыхивает спичка, фонарь освещает неровности глинобитной стены; за окном быстро темнеет. Разогревая в щипцах кубик опиума, склонился над мангалом полицейский Аббас. Он только что дал и мне затянуться; на вкус отдаёт картофелем. Погонщика мулов в углу комнаты зовут Хаджи-Баба. Кристофер читает Гиббона. В кастрюле тушится курица с луком. А я думаю о том, что если бы мы предусмотрительнее отнеслись к путешествию, то взяли бы побольше еды и инсектициды.

Чиновники в Мераге слышали о Расатхане, что значит «Звёздный дом», или обсерватория, но никогда её не видели. Она была построена Хулагу в XIII веке, и наблюдения оттуда, ставшие серьёзным вкладом ислама в астрономию, были в ходу до начала XV века, когда Улугбек в очередной раз пересмотрел календарь. Мы рано выехали, на полном скаку покорили гору и достигли ровной площадки, где в направлении четырёх сторон света к нескольким курганам вели линии мощёных дорожек, пересекавшихся под прямым углом. Дорожки, как мы предполагали, служили для выполнения астрономических расчётов, а курганы оказались руинами зданий. Но если здесь и была наша конечная цель, то где же тогда остальные участники отряда: мэр, начальник полиции и военный комендант, ехавшие впереди? Пока наш эскорт галопом носился в их поисках то тут, то там, мы стояли на краю обрыва, откуда открывался прекрасный вид на озеро Урмию, и с нетерпением ждали, когда гончие выскочат из лесной чащи у подножия горы. Вдруг пропавшие должностные лица обнаружились внизу на склоне, буквально у нас под ногами, — им оставалось примерно полпути; когда мы спустились к ним, ведя лошадей под уздцы, то заметили в скале высеченный полукруг, в центре которого открывался вход в пещеру. Последняя, вероятно, имела естественное происхождение, но затем, очевидно, её искусственно расширили.

Внутри пещеры мы обнаружили два алтаря: один обращался на юг, в сторону входа, а второй, что справа, — на восток. Каждый был вырублен из натурального камня и находился в своего рода нише с остроконечным сводом. Справа в стене, за алтарём со стороны Мекки, стоял грубо высеченный михраб. По обе стороны от центрального алтаря зияли два входа в туннели. Последние вели в небольшие залы с углублениями в стенах для ламп; подземные коридоры продолжались и дальше, но были сильно засыпаны грунтом. Нам стало интересно, были ли они когда-то связаны с обсерваторией наверху, и если да, то проводились ли наблюдения при дневном свете. Говорят, что днём со дна колодца видно звёзды.

Пока я фотографировал внутреннее убранство пещер и думал о том, насколько неинтересными покажутся результаты моей работы другим, Кристофер услышал, как начальник полиции шепнул военному коменданту: «Интересно, зачем британскому правительству нужны фотографии этой пещеры». Что ж, вполне вероятно.

Лошади с трудом спускались по крутому склону, прокладывая путь к деревне у подножия гор. Мы скользили вслед за животными, наконец добрались до дома старосты, где нас ждали угощения из фруктов, чай и арак.

* * *

Когда мы вечером выезжали из города, то сразу же за его воротами я заметил ещё одну башню XII века, возведённую из знакомого старинного кирпича земляничного цвета. Квадрат башни построен на фундаменте из тёсаного камня. На каждой из трёх стен по две панели с арками и твидовым узором из кирпича. Углы здания скрыты полуколоннами. Крупную и единственную панель главного фасада обрамляет архивольт с куфическими надписями и синей инкрустацией по периметру входных дверей. Внутри башни находится неглубокий купол, опирающийся на четыре широких, но очень низких тромпа. Отсутствие орнамента, который здесь излишен, компенсируется гармоничными пропорциями. Какое классическое совершенство кубических объёмов, одновременно сильное и лиричное, открывается европейцу в этом новом архитектурном мире. И иноземный путник, забывая о красоте остальных азиатских зданий, мечтает о том, чтобы эта ценность стала его собственным открытием. Удивительнее всего обнаружить тождество гармонии так далеко за пределами Азии, пусть и звучащее на совершенно ином архитектурном языке.

Соуме

Соуме (ок. 5500 футов), 18 октября. — Сегодня утром Аббас и погонщики мулов были слишком обкурены опиумом, чтобы отправиться в дальнейший путь. Когда мы выразили своё неудовольствие, они рассмеялись нам в лицо. В действительности их манеры отвратительны, а в стране, где вежливость ценится исключительно высоко, нет нужды проявлять излишнее добродушие. Поэтому сегодня вечером, когда наши спутники начали устраиваться в комнате на ночлег, я выставил их за дверь вместе с булькающим кальяном, самоваром и скарбом. Кристофер, заметно беспокоясь, предупредил меня, что такие действия идут вразрез с местными обычаями, и проиллюстрировал свою мысль небольшим рассказом. Однажды он гостил у бахтиарского вождя и привёл того в ужас просьбой удалить из комнаты слуг и поговорить наедине. В ответ я заявил, что у меня свои обычаи, в числе которых не испытывать неудобств по причине курения трубок либо соседства с нанятыми погонщиками.

Сегодня мы проехали пять фарсахов, довольствуясь кружкой курта и мучаясь от езды в деревянных сёдлах. Вскоре после Тазе-Кенда дорога привела нас к прекрасному старинному мосту. Три арки, чередуясь с двумя невысокими каменными опорами, привлекали внимание знакомым ярко-красным кирпичом. Затем мы поднялись на холмистое нагорье; широкое и мрачное, оно заметно оголилось в преддверии осени. Отдельные распаханные наделы гордились богатой бурой почвой; для земледелия пригодна вся долина — здесь можно приютить гораздо больше населения, чем проживает сегодня. Нас встретила первая большая деревня. В её центре, на примитивном основании в форме барана, лежала массивная каменная плита, на которой жители отжимали масло.

Мы занимаем лучшую комнату в доме старосты. Она находится над хлевом, а потому сильно пропахла. Стены недавно побелены; в конце комнаты сложен настоящий камин, вокруг которого устроены ниши для хранения предметов быта: кувшинов, мисок, оловянных кружек — в некоторых стоят горшочки с ароматической смесью из лепестков розы и различных трав. Мебели нет, постелены только ковры. Вдоль перегородки уложена груда одеял и пледов, накрытых старомодным ситцем. До войны его специально ткали в России для среднеазиатского рынка: на одном из валиков-подушек изображены пароходы, первый в мире аэроплан и ранние модели автомобилей в круглых виньетках из цветов на алом фоне. Выглядит всё нарядно и чисто. С моей руки только что спрыгнула блоха, и этой ночью я боюсь не за себя (меня никогда не кусают), а за Кристофера, для которого блохи пострашнее шуток из мюзик-холла.

Нам принесли кружку парного молока. Мы откупорили бутылку виски в честь давшей его коровы.

Когда азербайджанцы говорят по-персидски, то произносят к как ч, а когда доходят до ч, то произносят ц.

Каледжулк

Каледжулк (ок. 5500 футов), 19 октября. — Крохотные облачка сияют в синеве. Мы поднимаемся по пологим склонам, за которыми открывается серая панорама пересечённой местности, изрытой красными и чёрными вспаханными полями, где в земных складках скрываются серые башенки деревень; о далёкие горы разбиваются холмы, покрытые розовыми и лимонными прожилками; наконец, хребет за хребтом, сиреневые зубцы огораживают всё вокруг. Вершины-близнецы над Тебризом преследуют нас, как, впрочем, и жёлтые бабочки. Далеко внизу едет навстречу всадник: «Мир вам». — «Мир вам». Цок-цок, цок-цок, цок-цок… Мы снова одни.

Вчера Кристофер дал хозяину два тумана для размена. Сегодня утром Аббас забрал и отказался возвращать сдачу. «Ты вор?» — прямо спросил Кристофер. — «Да». Аббас потом с обидой жаловался на оскорбление, на одном дыхании рассказывая, что у него в кармане 1000 туманов, и сетуя на невозможность прожить без редких подарков. Наши отношения с ним, и без того достаточно прохладные, обострились ещё сильнее после его попытки украсть деньги, которые мы заплатили за кров и еду. Аббас замахнулся хлыстом на пожилого хозяина дома, но я встал у обидчика на пути и назвал сыном отца, сгинувшего в огне.

Тем унизительнее было обнаружить в дороге, когда мы проезжали по одинокой бездыханной долине вдоль солёного ручья, что Кристофер потерял наш кошелёк. Теперь мы полностью зависим от Аббаса, который безвозмездно выпрашивает для нас ночлег. В настоящий момент он поехал в дальнюю деревню, а мы начали подозревать о том, что он нашёл кошелёк и сбежал. Через несколько минут Аббас вернулся. Мы объяснили наше затруднительное положение. После чего, позлорадствовав про себя, он отправил на поиски кошелька одного из погонщиков.

В качестве небольшой компенсации нас очень гостеприимно принял управляющий какого-то местного магната. Сейчас мы отдыхаем у огня с приятным дымком и играем в бридж в две руки. Уютно потрескивают угли в самоваре. Молю Господа о том, чтобы у погонщика, который только что вернулся, всё получилось. Нет, безрезультатно; собственно говоря, он ещё не начинал поиски, а хочет взять с собой Хаджи-Бабу и просит для каждого по туману. Я отдал им два из последних двенадцати, и вот мы сидим в центре Азербайджана, имея на руках чуть больше фунта для возвращения в Тегеран.

Позднее. — Кристофер нашёл бумажник под пуговицей в своей рубашке. Уже поздно останавливать погонщиков, но мы вручили Аббасу два тумана в качестве компенсации за наши подозрения, хотя последние и не были высказаны.

Ак-Булаг

Ак-Булаг (ок. 5500 футов), 20 октября. — Кристофер проснулся больной от укусов блох. Увидев его, слуга принёс бурдюк с чёрным мёдом. Мёд нужно есть в течение четырёх дней, воздерживаясь от употребления курта и роганда, прогорклого масла, на котором здесь готовят пищу, — и тогда блохи будут избегать Кристофера, как и меня. Пока мы завтракали молоком и яйцами у огня, вошёл мальчик лет четырнадцати в сопровождении старца и целого отряда слуг. Мальчик, как выяснилось, был крупным землевладельцем, которому мы обязаны столь сытным угощением и вниманием, а старик оказался его дядей. Господина зовут Мухаммад Али-хан, а приютивший нас хозяин описывает его как «повелителя всех деревень».

За ночь погонщики прошли двадцать миль до деревни и обратно. Сегодня они были полны сил или даже свежее обычного, потому что не курили опиум.

Через один фарсах мы приехали в маленький городок Сераскенд со старинной кирпичной чайханой. Купили немного винограда в магазине, где продавались баварские карандаши, стальные писчие перья и отрезы ситца. Во второй половине дня мы были в Даш-Булаге и там отдохнули у ручья с прекрасным видом на серое скопление глинобитных домов, конусы башен с накиданным на крыши навозом и высокие белые стволы золотисто-зелёных деревьев на фоне оголившихся розовых холмов.

Ещё выше, в совершенно пустынной местности, находится Ак-Булаг; одинокое чахлое дерево, поваленное ветром, — вот и всё его укрытие. Солнце скрылось за вершины-близнецы. При свете фонаря в нашей убогой комнате без окон я обтираю Кристофера холодной водой — у него лихорадка от укусов блох; отдельные укусы так саднят, что приходится использовать виски вместо антисептика за неимением большего. К счастью, Кристофер не слишком болен и может поблагодарить за гостеприимство старосту:

— Мир вам.

— Мир вам.

— Состояние вашего высочества улучшается по милости Всевышнего?

— Хвала Всевышнему, благодаря доброте вашего превосходительства всё очень хорошо.

— Всё, что прикажет ваше высочество, ваш любящий раб постарается исполнить. Этот дом — ваш дом. Позвольте разделить вашу жертву.

— Пусть тень вашего превосходительства никогда не укоротится.

Пожилой важный господин сидел с закрытыми глазами в церемониальной позе, поджав ноги и сложив перед собою руки, а мы, как беспомощные младенцы, лежали на ковре. По словам старика, семнадцать лет назад здесь были проездом четверо русских; до этого и никогда после он не встречал франков. Рядом с ним сидел его сын Исмаил, хрупкое дитя, который несколько лет назад так сильно болел, что отец ездил в Мешхед молиться за него.

В качестве лекарства Кристофер принял опиум и утолил голод миской жидкого чёрного мёда. Это большее, что мы можем сделать.

Зенджан

Зенджан, 22 октября. — Снова «Гранд Отель — Таун Холл».

Долгий спуск к Миане становился ещё утомительнее, так как городок не хотел появляться на горизонте. Мальчик-пастух в одеждах Дария попросил у нас папирус, что по-русски означает «сигарета». В чайханах у дороги к нам часто обращались по-русски, что было странно слышать среди этих отдалённых холмов. Аббас и погонщики курили свою полуденную трубку в одиноком укрытии, какое мы нашли в единственном доме на все двадцать миль перегона. Когда показался Миане, лошади пошли резвее, хотя до него оставалось два часа пути. Преодолев широкое русло реки, мы въехали в город с западной стороны.

Казалось, мы словно упали с небес. Люди повысыпали из домов. Тут же нас окружила толпа. Я принял на себя удар гражданской полиции. В дорожную полицию, где служил Аббас, направился Кристофер. Позже он вернулся вместе с капитаном, который был крайне подозрителен.

— Вы фотографировали что-нибудь по дороге?

— Да, — вежливо ответил Кристофер, — восхитительный старый камень в Соуме, настоящий каменный баран. Сущая правда, ага, вы должны поехать и посмотреть на него сами.

Подозрения капитана не рассеялись, даже когда Аббас подтвердил истинность этого заявления.

Разумеется, погонщикам мулов было велено потребовать от нас больше денег, чем полагалось. Кристофер отдал одну из своих персидских визитных карточек и посоветовал просителям либо отправить своего работодателя в нокаут, либо пожаловаться британскому консулу в Тебризе. Мы запрыгнули в грузовик и к часу ночи добрались до Зенджана, где нам для ночлега выделили чулан. Сегодня утром я убил в своём спальном мешке шестнадцать клопов, пять блох и одну вошь.

Самочувствие Кристофера удручает. Его ноги ниже колен распухли и покрылись волдырями. Мы заняли места в машине, которая сегодня днём отправляется в Тегеран и будет там к полуночи.

Часть III

Персия

Тегеран

Тегеран, 25 октября. — В ожидавшей меня телеграмме от Раттера сообщалось о том, что угольщики покинули Бейрут 21-го числа. Поскольку телеграмма была отправлена за неделю до этой даты, то пока нет никаких известий об их прибытии в Марсель. Теперь, полагаю, мне следует дождаться их прибытия либо подтверждения, что они не собираются возвращаться. Но это мучительная трата времени, особенно в преддверии зимы.

Мы живём в переполненном хозяйскими животными пансионе «Кок д'Ор», который содержат мадам и месье Питро. Последний работал поваром у японского посла, а карьеру начинал поварёнком у лорда Дерби в Париже. Семейство де Бат с турецкой овчаркой Карагозлу тоже здесь.

Кристофер отправился в больницу, где ему обмотали ноги гипсовыми бинтами. Гипс нельзя снимать в течение десяти дней, и даже после этого может потребоваться не меньше месяца до полного заживления язв. Блохи в Азербайджане — грозный враг.

Я посетил дворец Голестан, где шах проводит публичные аудиенции. Дворец представляет собой плод фантазии из оригинальных изразцов XIX века и сталактитов гранёного стекла. Павлиний трон хорошо вписывается в обстановку; только украшенный драгоценными камнями и эмалью барельеф льва под сиденьем выглядит достаточно древним, чтобы являться частью настоящего трона из Дели. В центре зала, напоминающего Дурбар Холл и выходящего открытой стороной в сад, стоит ещё один трон, вывезенный Каджарами из Шираза. Он имеет форму помоста, поддерживаемого статуями, и высечен из полупрозрачного жёлто-серо-зелёного мрамора или мыльного камня, украшенного редкой позолотой. На площади перед троном устроен небольшой водоём.

Тегеран, 6 ноября. — По-прежнему здесь.

От угольщиков никаких известий. Но последний курьер из Багдада принёс слух, что машины окончательно сломались. Между тем в газетной вырезке из «Таймс» пишут о том, что полковник Ноэль отправился из Лондона в Индию на «Роллс-Ройсе», оборудованном таким же угольным аппаратом. Должно быть, он видел в «Таймс» отчёт о первом выезде экспедиции и счёл это достаточным свидетельством надёжности изобретения. Пожелаем ему удачи!

Два дня назад, впав в отчаяние, я чуть было не отправился в Афганистан в одиночку. И едва избежал неприятностей.

Уодсворт, американский charge d’affaires, представил меня Фаркухарсону. Я увидел непривлекательное худое лицо с выступающей нижней челюстью и с заросшей переносицей. Изо рта лилась монотонная нудная речь. Тем не менее, подумал я, необходимо делать скидки. Теперь, когда Кристофер надолго нетранспортабелен, будет трудно найти попутчика.

Р. Б. Я слышал о том, что вы думаете отправиться в Афганистан. Возможно, мы могли бы объединить усилия, если вы действительно…

Ф а р к у х а р с о н. Прежде всего должен объяснить вам, что у меня здесь очнь быстрый трип. Я уже провёл два дня в Тегеране. Мне сказали, что я должен увидеть Павлиний трон, чем бы это ни было. Я не особенно знаю, что хочу посмотреть. Честно говоря, мне неинтересно разглядывать вещи. Меня привлекает история. Меня привлекает свобода. Даже в Америке свобода уже не та, что была раньше. Мне бы хотелось, конечно же, чтобы вы поняли, что у меня очнь мало времени. Мои родители сильно настаивали, чтобы я отправился в этот трип. Мой отец недавно открыл рекламный бизнес в Мемфисе, а сейчас надеется, что я вернусь домой к Рождеству. Возможно, я задержусь до января. Всё зависит от того, как пойдут дела. Есть маршрут на юг, с остановкой на один день в Исфахане и ещё на один — в Ширазе. Есть тур в Тебриз. Есть в Афганистан. Честно говоря, если можно поехать в Афганистан, я бы отправился именно туда. Планы пока свободны. Когда я уезжал, то не был уверен, что попаду в Персию. В Штатах меня предупреждали, что в Персии опасно. Здесь говорят то же самое об Афганистане. Возможно, они правы. Я ещё в сомнениях. Я много путешествовал. Нет ни одной европейской страны, включая Исландию и исключая Россию, в которой я не побывал. Однажды я ночевал в канаве в Албании. Конечно, это было не очнь сложно, хотя потом я много рассказывал об этом случае в Мемфисе. Поэтому, если возможно, я хотел бы поехать в Афганистан. Но мог бы совершить лишь очнь короткий трип. Может, успеем добраться до Кабула, а может, и нет. Если доберёмся, то есть возможность арендовать аэроплан, чтобы вернуться в Тегеран. На данный момент я не горю желанием поскорее увидеть Индию. Это большая страна — я приберегу её на следующую осень. Я уже провёл два дня в Тегеране. В основном ходил на вечеринки. Мне понравилось. Но я приехал не за этим. Я здесь, как вы понимаете, для очнь короткого трипа. Если вы согласны на Афганистан, то едем завтра же. Мистер Уодсворт, который тоже из Мемфиса, передал мне письмо для афганского посла. Письмо я потерял, но он написал ещё одно. Я ходил к послу сегодня утром, но тот не смог меня принять. С ним были какие-то дамы. Я встретился с его секретарём, который не говорит по-английски, а мой французский — только студенческий, так что мои дела не продвинулись очнь далеко. Может, получу визу, а может, и нет. В любом случае я бы хотел выехать завтра утром. Как видите, я здесь для очнь короткого трипа.

Р. Б. Хотел предложить, что если вам нужен попутчик, то я мог бы поехать с вами и разделить расходы. Мне подходит такой расклад, поскольку я не могу позволить себе купить машину в одиночку.

Ф а р к у х а р с о н. Должен признаться, что я не очнь стеснён в средствах. Тем не менее я тоже работаю, как и все в Штатах. С вами в Европе всё по-другому. У нас нет паразитирующего класса. Все работают, даже те, кто может этого не делать. Если не будешь работать, то окажешься на самом дне социальной ямы. Я отложил четыре тысячи долларов на эту поездку. Но это не значит, что мне не терпится поскорее выбросить их на ветер. Думаю, что смогу позволить себе поехать в Афганистан, если найдётся время. Как видите, я здесь для очнь короткого трипа.

Р. Б. Если бы вы точно сказали, сколько времени хотите потратить на поездку, возможно, мы смогли бы всё спланировать.

Ф а р к у х а р с о н. Всё зависит от обстоятельств. (Повторяет то же самое, что говорил ранее, но более подробно.)

В конце концов я сам отправился в посольство Афганистана помочь Фаркухарсону с получением визы. Тем временем мы договорились встретиться на следующий день. Он пришёл в «Кок д'Ор», когда мы с Кристофером обедали в компании Герцфельда, только что вернувшегося из Европы.

Ф а р к у х а р с о н (задыхаясь, бежит через столовую). Кажется, мои дела сдвинулись с мёртвой точки. Тем не менее я пока не получил визу. Но думаю, что скоро получу. Теперь есть один или два момента, которые очнь хочу обсудить с вами…

Р. Б. Позвольте представить вам профессора Герцфельда.

Ф а р к у х а р с о н. …Я очнь рад встрече с вами, сэр. Видите ли, я здесь для очнь быстрого трипа и собирался сказать…

К р и с т о ф е р. Не сядете ли вы вместе с нами?

Ф а р к у х а р с о н. Прежде всего я хотел сказать, что мне очнь хочется отправиться в трип завтра утром, если возможно. Конечно же, если нет возражений. Таков мой план.

Г е р ц ф е л ь д (пытаясь развеять скуку). Я вижу, у вас во дворе прирученная лиса.

К р и с т о ф е р. Раньше здесь обитал дикий кабан. Но его пристрелили, так как ночью он забирался в постель к гостям. Почему гости стали возражать, мадам Питро, с её слов, не имеет ни малейшего представления: кабан всего-то и хотел, чтобы ему почесали животик. В итоге кабана пристрели, и на этом история закончилась.

Р. Б. Не совсем. Ещё лиса мочится на мирно спящих гостей.

Ф а р к у х а р с о н. Конечно, это очнь забавно, хотя, боюсь, я не понял шутки. Теперь есть один или два момента, которые мне очнь не терпится обсудить с вами.

Г е р ц ф е л ь д. Я держу дикобраза в Персеполе. Он совершенно ручной. Если запаздывают с чаем хотя бы на минуту, дикобраз приходит в ярость, а его иглы, как вы их называете, зубочистки, встают дыбом.

Ф а р к у х а р с о н. Есть один или два момента, которые меня очнь смущают…

Г е р ц ф е л ь д. Кроме того, он пользуется ватерклозетом как человек. Каждое утро мне приходится стоять в очереди. Нам всем приходится.

Ф а р к у х а р с о н (с опаской). Это чрезвычайно интересно, хотя, боюсь, я не совсем понимаю. Сейчас есть один или два…

Р. Б. Нам лучше пойти в мою комнату. (Мы уходим.)

Ф а р к у х а р с о н. Есть один или два момента, которые мне очнь хочется обсудить с вами. Мне нужно, чтобы вы отчётливо понимали, что если я и поеду в Афганистан, то только в очнь быстрый трип. Теперь хочу поговорить с вами очнь откровенно. Вы не знаете меня, я не знаю вас. Думаю, что мы поладим. По крайней мере, надеюсь. Но мы должны прояснить всё заранее. Я записал на листке бумаги несколько пунктов, которые сейчас зачитаю. Первый пункт я назвал «личные отношения». Я много путешествовал. Поэтому знаю, что в трипе в людях проявляются самые худшие качества. Например, у меня есть брат в Мемфисе. Он очнь любит музыку, а я нет. Мы были вместе в Париже. После ужина он пошёл на концерт. А я нет. Я люблю своего брата, но даже в этом случае возникают трудности разного рода. Я пока не знаю вас, а вы не знаете меня. У нас могут быть проблемы, мы можем заболеть. Никто не даст гарантии, что в болезни не станем невыносимы. В остальном, думаю, мы должны помнить о вопросе личных взаимоотношений. Второй момент я назвал «политический». Я буду говорить очнь откровенно. Я ограничен во времени, вы понимаете, и если мы вместе поедем в Афганистан, как я надеюсь, то хочу, чтобы было предельно ясно, что во время трипа я — босс. Вот почему я назвал второй пункт политическим. Если я решу, что не хочу никуда ехать, что ж, тогда мы просто не поедем. Я сделаю всё возможное, чтобы учесть ваши пожелания. Постараюсь быть справедливым. Думаю, что у меня получится. Мистер Уодсворт, который тоже родом из Мемфиса, знает мою семью, и я думаю, он скажет вам, что я честный человек. Но политически я босс. Третий момент — финансовый. Так как я взял на себя руководство, то готов оплатить чуть больше половины стоимости машины. Но вы же понимаете, что я ограничен во времени и совершаю очнь быстрый трип, поэтому вполне возможно, что затем поеду прямиком в Индию и оттуда поплыву на корабле. Понимаю, что у вас немного средств, если судить по тому, что вы сказали. Я не могу оставить попутчика в Индии без денег. Поэтому, прежде чем отправиться в трип, я хотел бы убедиться, что у вас достаточно денег для возвращения в Персию. Я хотел бы увидеть ваши деньги…

Р. Б. Что?

Ф а р к у х а р с о н. Я хотел бы видеть ваши деньги…

Р. Б. До свидания.

Ф а р к у х а р с о н. …Перед отъездом, чтобы я мог быть уверен, что вы сможете вернуться в случае…

Р. Б. УБИРАЙТЕСЬ, если не оглохли!

Фаркухарсон испарился. На выходе он столкнулся с Герцфельдом и Кристофером и тепло пожал им руки: «Я был очнь рад познакомиться. До свидания. Мне нужно уходить. Я очнь спешу…»

И быстро удалился. Я вышел вслед за ним. Не то чтобы я тронул его — без резиновых перчаток и бутылки дезинфицирующего средства лучше этого не делать. Зато в угрозах он был хорош. Накануне я видел, как он одевался, и отметил его очнь неразвитую мускулатуру.

Тегеран, 9 ноября. — По-прежнему здесь.

В Кабуле убит король Надир-шах.

Утром до банка дошёл базарный слух, что король Ирака Гази тоже мёртв. Дипломатическое представительство получило официальные данные в час дня. В «Рейтерс» подтверждения были опубликованы вечером. Правительство Индии в истерике. Из Афганистана пока никаких новостей. Начались там беспорядки или нет, подобные события вряд ли облегчат моё путешествие, если последнее вообще состоится.

Один из бахтиарских вождей, старый друг Кристофера, обедал вместе с нами в отдельном номере. Он попросил хранить молчание, поскольку общение с иностранцами опасно для наследных ханов. Марджорибэнкс фактически держит всех вождей в негласном плену. Они могут жить в Тегеране и сорить деньгами, но не в их власти вернуться в собственные земли в Бахтиарии. Марджорибэнкс боится знатных племён и пытается лишить их влияния, расселив в деревнях под контролем полиции и изолировав их лидеров. В прошлом те слишком часто приводили к власти королей.

Наш гость рассказывал, словно предчувствуя будущее. Как выяснилось, он смирился с подобным положением дел. Персия всегда была такой. Единственное, что можно сделать, — это дождаться смерти тирана.

Тегеран, 11 ноября. — Суббота. По-прежнему здесь.

Я решил ехать во вторник. В понедельник нашёл в продаже автомобиль «Моррис» за 30 фунтов стерлингов. Выгодная сделка. На самом деле я думал, что получится уехать на следующий день.

Оформление водительских прав и различных разрешений — на машину, на пребывание в Персии и на поездку в Мешхед, — письма губернаторам Мешхеда и других городов по маршруту следования заняло четыре дня. Меня называли récalcitrant de la loi, поскольку я не оформил удостоверение личности. Для его получения мне пришлось в трёх экземплярах раскрыть тайну места рождения моей матери. Тем временем владелец машины уехал из Тегерана, передав доверенность весьма пожилому адвокату в розовом твидовом фраке. Сделка была заключена, подписи засвидетельствованы, но полиция отказалась регистрировать транспортное средство, поскольку доверенность распространялась на всё земное имущество продавца, кроме автомобиля «Моррис», не упомянутого в тексте напрямую. Решение об отказе было отменено после обращения к вышестоящему полицейскому чиновнику, который дал по телефону указание своему подчинённому. Но когда мы вернулись в первый департамент, находившийся в 300 ярдах, там ничего об этом не знали. Мы начали расспрашивать в соседних отделах. Наконец кто-то вспомнил, что ответивший на звонок служащий вышел по делам. Небеса нам благоволили. Мы столкнулись с ним на улице, после чего прошли к рабочему столу. Ситуация раздражала чиновника. Без копии доверенности, сказал он, ничего не выйдет. И пока та не готова, не соблаговолим ли мы оставить его в покое. Адвокат отправился покупать писчую бумагу. Все мы — сын владельца, хозяин гаража и я — нашли прибежище на тротуаре возле главной площади и, сидя на корточках вокруг старого сердитого писца, наблюдали за тем, как падают с носа его очки и как перо, подобно гарпуну, рвёт бумагу, превращая лист в трафарет. Ни одно предложение не было написано без одобрения со стороны полиции; едва начиналось следующее, как требовались новые правки. Словно колония потревоженных лягушек, мы прыгали по площади, вколачивая то одно, то другое слово, пока ночь не пришла на смену сумеркам. Когда копия была готова, потребовалось написать ещё одну в полиции. Площадь подходила для этого лучше; в офисе отключили электричество, и нам пришлось писать при слабом свете быстро сгорающих спичек, которые расходовались в огромном количестве и обжигали кончики пальцев. Я смеялся, остальные из моей компании тоже смеялись; полицейские хохотали как заведённые, но затем с самым серьёзным видом заявили о том, что свидетельство о праве собственности будет готово только через три дня. В результате часового спора они пообещали выдать документы на следующее утро. Утром я снова пришёл в офис — бумаги будут через три дня. Но теперь, действуя в одиночку, я имел преимущество: моего знания персидского языка хватало озвучить свои просьбы, но не понять отказов. И снова мы направились к офицеру через улицу. После чего громко затрещали телефоны в кабинетах и все чины заметались по офису. Документ возник из ниоткуда. И всё это, позвольте мне добавить, составляло лишь десятую часть всех событий, пережитых мной в течение последних четырёх дней.

* * *

Год выпуска автомобиля — 1926. Двигатель требовал некоторого внимания. Проверив вчера его работу, я намеревался отправиться в путь в шесть утра. Но к концу проверки сел аккумулятор. Я выезжаю в полдень в надежде добраться до Амирие к вечеру, и тогда худшие из перевалов, кроме последнего, останутся позади.

Команда Ноэля, бросившая угольный аппарат в Дувре, приехала вчера вечером на двух «Роллс-Ройсах». Газогенератор угольщиков, говорят, проработал пять ночей в пустыне между Дамаском и Багдадом, после чего сломалась пара шатунов, которые сейчас в ремонте. Я до сих пор не уверен, что угольщики здесь появятся. Нельзя полагаться на случай. Перевалы после пятнадцатого числа могут перекрыть в любое время.

Айне-Верзан

Айне-Верзан (ок. 5000 футов), позднее 7.30 вечера. — В шестидесяти милях от Тегерана сломалась задняя ось.

«В Хорасан! В Хорасан!» — кричал полицейский у городских ворот. Я чувствовал удивительную бодрость во время продвижения через дефиле Эльбурса. Неважно, куда мы ехали, вверх или вниз, двигатель всегда работал на пониженной передаче; только это могло спасти нас от опрокидывания на преодолеваемом повороте.

Семь крестьян, помогая себе песнями, толкали машину в гору, к деревенскому сараю. Дела хуже некуда, но я не собираюсь возвращаться в Тегеран.

Шахруд

Шахруд (4400 футов), 13 ноября. — Утром в Айне-Верзан прибыл автобус с женщинами-паломницами, направлявшимися в Мешхед. Меня разбудила их болтовня внизу во дворе. Уже через пять минут я сидел рядом с водителем, а мой багаж аккуратно лежал под ногами у дам.

На перевале над Амирие мы оглядывались на растущее множество пиков, хребтов и контрфорсов, на белый конус Демавенда в вершине неба, а затем снова смотрели вдаль над бескрайним плато, где горы вздымались приливной волной и дышали, то погружаясь в сумрак, то блистая на свету, а тени и солнечные лучи следовали за своими хозяевами-облаками по арене земного шара. Осенние пожелтевшие деревья украшали сиротливые деревни. Вокруг них — пустыня, каменистая, сияющая чёрными отблесками пустыня восточной Персии. В Семнане, пока дамы пили чай в кирпичном караван-сарае, я узнал о старом минарете и успел найти его до того, как обо мне спохватилась полиция. После чего, поэтически выражаясь, я был полон грусти от осознания, что больше не смогу оставаться в этом прекрасном городе. Затем с наступлением сумерек мы уехали в автобусе. «Поедем с нами в Мешхед», — предложил водитель-негр, называя мне дружелюбную цену. Упорно отказываясь, я вышел в Дамгане.

В этом месте стоят два башенных мавзолея XI века, украшенные старинной вязью. Они построены из отличного кирпича цвета café-au-lait, но общее впечатление портит безобразная кладка. Разрушенная мечеть, известная как Тарикхане, или «Дом истории», ещё старше; её круглые приземистые колонны напоминают английскую деревенскую церковь нормандского периода и, должно быть, унаследовали свою неожиданную романскую форму от сасанидской традиции. Как только Персию завоевал ислам, вся исламская архитектура заимствовала её. Интересно следить за процессом, имеющим столь грубое начало, ещё до того, как тот обретёт художественную ценность.

Полицейские, добродушные ребята, начали падать в голодные обмороки, стоило мне только задержаться на время обеда. Поздно вечером с запада подъехал грузовик, куда они тут же затолкали меня, ещё надеясь поесть в этот день. Мы были в Шахруде в восемь, а в полночь снова отправимся в путь.

Этот достойный восхищения непременный атрибут Востока, персидский караван-сарай, отказывается исчезать с появлением современного транспорта. Гаражи-автостанции, конечно же, есть везде, но следуют традиционному плану размещения. Они представляют собой четырёхугольное строение размером с Оксфордский колледж, защищённое огромными воротами. Возле них, рядом с арочным входом, располагаются кухня, столовая, общая спальня и кабинет для ведения дел. С трёх других сторон находятся ряды небольших комнат, напоминающих монашеские кельи, а также гараж и конюшня. Степень комфорта варьируется. Здесь, в гараже Массис, у меня есть пружинная кровать, ковёр и плита; я поел нежной курятины и немного сладкого винограда. В Дамгане вообще не было мебели, а из еды остались лишь комья чуть тёплого риса.

Нишапур

Нишапур (4000 футов), 14 ноября. — При должном опыте любой может стать знатоком в самом необычном деле. Во всей Персии не сыскать такого грузовика, какой я поймал в Дамгане: совершенно новый «Рео спид вэггон», совершавший свой первый рейс и развивавший тридцать пять миль в час по хорошей дороге; он оборудован неперегревающимся радиатором и двойными колёсами, а ещё имеет освещение в кабине водителя. Махмуд и Исмаил в нём преодолевают путь от Тегерана до индийской границы с рекордным временем. Они справляются о моём здоровье каждые пять минут и хотят, чтобы я отправился вместе с ними в Дуздаб.

Рассвет улыбкой висельника пронзил ветреную, промокшую изморосью ночь. Я перекусил сыром и доел оставшуюся куриную грудку из Шахруда. Две чахлые ивы и чайхана выплыли из тумана пустыни. Махмуд и Исмаил вошли в домик поприветствовать других путников. Я в это время задремал на своём месте.

В Аббасабаде мы ютились у костра, а местные жители пытались продать нам бусы, мундштуки и игральные кости из мягкого серо-зелёного камня. Одетые в алые русские блузы, они были потомками грузинских переселенцев, обосновавшихся здесь при шахе Аббасе. Затем наш путь продолжился по серым холмистым пустошам навстречу промозглому ветру.

Серые цеппелины облаков проносятся у самой земли. Серые деревни редки и безлюдны. Проявившиеся вокруг разрушенных цитаделей древние очертания — зиккурат и купол в форме пчелиного улья — тают под дождём. Они начали таять ещё на рассвете мироздания, но с каждым наступлением лета вновь вырастают из кирпича — и так до скончания времён. Мощные потоки пурпурными брызгами движутся по улочкам между кирпичных стен, направляя свой ход через поля и пастбища в пустыню. Дорога превратилась в живую реку. За ночь тополя сбросили листву, но на платанах она задержалась на день дольше. Вереницы верблюдов, покачиваясь, следуют мимо нас: «Бом-бом, — глухо звенят колокольчики, — бом-бом», — и вот уже звуки замолкают вдали. Пастухи в белых накидках лавируют среди шторма из животных на каменистом пастбище. Чёрные шатры и чёрные шапки туркоманов возвещают о приближении к границе Средней Азии. Значит, вот и Золотой путь. Уже восемь веков назад минарет Хосругирда был свидетелем движения по этому пути, а теперь наблюдает и за нами. Себзевар находится двумя милями далее. В караван-сарае можно найти кебаб, курт, плоды граната и бутылку местного кларета.

Вскоре после наступления темноты погасли фары грузовика. У Махмуда и Исмаила, бестолковой парочки рекордсменов, не было ни спичек, ни нового фитиля. Я держал про запас и то и то, но поломку оказалось не так просто починить, и вместо Мешхеда мы были вынуждены заночевать прямо здесь.

В пристанище, будь оно неладно, Омара Хайяма.

Мешхед

Мешхед (3100 футов), 16 ноября. — Расстояние от Нишапура до Мешхеда составляет девяносто миль. Я предполагал, что окажусь здесь к полудню.

Однако мой прекрасный скоростной «Вэггон» сломался, и только к девяти часам я нашёл место среди паломников в британском автобусе «Бедфорд». В Кадамге, в шестнадцати милях вниз по дороге, водитель сделал остановку рядом с очередной святыней. Открывшийся мне симпатичный восьмиугольник, увенчанный луковицей купола, был построен в середине XVII века в память о месте упокоения имама Резы. Мечеть находилась на площади, под скалистым утёсом, в окружении высоких зонтов пиний и звонких ручьёв. Солнце освещало облицовку, сверкавшую голубыми, розовыми и жёлтыми красками на фоне тёмной листвы и нависавшего неба. Бородатый сеид в чёрном тюрбане просил милостыню. Резво подпрыгивая и стуча костылями, хромые и слепые окружали меня с ужасающей быстротой. Я скорее побежал к автобусу.

В этом транспортном средстве было вдвое больше пассажиров, чем положено по инструкции, с багажом — та же история. Подбадриваемый перспективой скорого окончания путешествия, водитель рванул вниз по склону со скоростью сорок миль в час. Автобус перемахнул через русло речушки и тут же ударился о противоположный берег; к моему огромному изумлению, оторвавшееся переднее колесо отрекошетило в моём направлении, со скрежетом смяло подножку и ускакало дальше в пустыню. «Ты англичанин? — недовольно спросил водитель. — Посмотри». Дюйм британской стали был пробит насквозь.

Полтора часа ушло на то, чтобы приладить колесо обратно. Паломники пытались согреться, развернувшись спиной к ветру; мужчины кутались в жёлтые овчины, а женщины — в чёрные саваны. Три курицы, привязанные друг к другу за ноги, наслаждались временной свободой, но их кудахтанье сулило мало надежды. Когда мы снова тронулись в путь, водителя разбил паралич осторожности. Бедолага ехал со скоростью пять миль в час, останавливаясь у каждого караван-сарая и успокаивая нервы чаем, пока, наконец, мы не достигли небольшого перевала, за которым открывался прекрасный вид.

Ярусы освещённых огнями гор окаймляли горизонт. С востока надвигалась ночь в прибойной волне облаков. Внизу на равнине стали различимы столбы дыма и тени домов и деревьев, возвещавшие о скором прибытии в Мешхед, священный город шиитов. Золотой купол встречал всполохами света, а голубой медленно проявлялся в холодной осенней дымке. Век за веком, с тех пор как имам Реза был погребён рядом с халифом Гарун аль-Рашидом, эта картина радовала взор утомлённых пустыней паломников, торговцев, армий, королей и путешественников, с тем чтобы однажды стать последней надеждой для нескольких десятков встревоженных пассажиров в разбитом автобусе.

Священное место было отмечено каирнами. Мужчины-паломники спустились к ним и приступили к молитве, обратившись лицом в сторону Мекки, а спиной — к Мешхеду. Водитель также вышел, но лишь за оплатой, а поскольку мужья были заняты, то ему поневоле приходилось иметь дело с их жёнами. Крики протеста, переходящие в яростное и продолжительное крещендо, нарушили момент излияния благодати. Набожные мужья молились, бились лбами о каирны, рвали на ногах обмотки, тяжело вздыхали, оглашая причитаниями всю округу, закатывали глаза к небу в стремлении отсрочить наступление неизбежной расплаты. В это время вокруг автобуса вытанцовывали водитель с помощником, отбиваясь от закутанных с головы до ног гарпий. Один за другим мужья пытались незаметно вернуться на свои места. Одного за другим их отлавливали. Каждый протестовал в течение четверти часа. Но только трое в итоге отказались платить, и их, вопящих и извергающих проклятия, выставили из автобуса кулаками и пинками. Изгнанники ленивой рысцой пустились вниз с холма во главе с жалобно ноющим фарисеем, самым активным из компании, который всю дорогу просидел рядом со мной на переднем сиденье.

Автобус едва успел тронуться с места, как женщины, сидевшие позади, подняли истошный вой. Орудуя кулаками и кухонной утварью, они почти что снесли тонкую деревянную перегородку, отделявшую нас с водителем от их гнева. Автобус опять остановился. Откинув в сторону вуали, взмыленные мегеры упрашивали вернуть мужей. К тому времени у меня уже не было других желаний, кроме как добраться до гостиницы до наступления темноты. «Либо возвращайте людей, — сказал я водителю, — либо поезжайте без меня. Если мы задержимся здесь хотя бы на минуту, то я вам не заплачу». Аргумент возымел действие. Водитель нагнал мужчин, которые продолжали бежать по дороге, и пригласил их вернуться. Те не согласились. Найдя укрытие в канаве, мужчины решительно не желали оказать любезность извергу, осквернившему самый святой момент их жизни. Женщины снова подняли крик и кулаки. Опять затрещала перегородка. Весь автобус начал скрипеть как несмазанная телега. «ВПЕРЁД!» — закричал я, топая по доскам на полу, пока те не прогнулись до самой земли. Выпрыгнув из автобуса, водитель наконец схватил дезертиров, избил их до мольбы о пощаде и затащил обратно. Соседнее место снова занял фарисей. Теперь настал мой черёд негодовать. Я дал понять, что не поеду рядом с ним. В ответ фарисей схватил мою руку и, прижав её к своей колючей, блестящей от слюны бороде, начал лобызать. Я мигом отшвырнул невежу и выскочил из автобуса, заявив потрясённому, измученному и несчастному водителю, что больше не потерплю оскорбительного соседства и пойду в Мешхед пешком, унося с собой и деньги. Теперь женщины перенесли свои оскорбления на фарисея и затащили раболепствующего грубияна внутрь салона. И мы помчались в святой город со скоростью, от которой расколется и пушечный лафет.

Мы с водителем переглянулись и громко рассмеялись.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.