Бесплатный фрагмент - Дом для домовых. Экзамен для мертвых

Глава 1. Дом для домовых

Красная «Киа» въехала в Кемерово ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к горизонту, и длинные тени от многоэтажек ложились на асфальт, делая город похожим на гигантскую шахматную доску. Иван устал — дорога от Хакасии до Кемерово заняла почти сутки, с двумя остановками на сон прямо в машине — но проклятие, как только они пересекли границу области, снова отступило, оставив после себя только глухую, тянущую боль в груди, похожую на память о давнем переломе. Ехать пришлось через Красноярский край, там его совсем немного отпустило, но не до конца — слишком мало он отсутствовал в этом регионе. Иван до конца не мог просчитать, как действует проклятие и сколько дней ему дает. Он не был в Красноярске почти месяц и в итоге ему было позволено за 3 часа проехать его границы без остановки. Останавливаться он боялся, вдруг это нарушит правила. Почему именно Кемерово? Потому что из Хакасии он мог поехать только в Тыву, а дальше — тупик, только Монголия, дороги которой (а точнее, их почти полное отсутствие) его машина могла и не осилить. А Кемерово давало пространство для манёвра — можно было рвануть на Урал, в Центральную Россию или же остаться на некоторое время в Сибири. Сократ сидел на пассажирском сиденье, высунув язык, и с интересом разглядывал панельные высотки и бесконечные рекламные щиты.

«Город как город, — ментально прокомментировал он. — Но пахнет здесь… углём. И жареным тестом. Как будто весь город — одна большая чебуречная».

— Это Кемерово, — ответил Иван, сворачивая с главного проспекта в сторону Томи, где набережная обещала хоть какую-то цивилизацию. — Угольная столица. И ещё там строят какой-то огромный культурный центр, — он кивнул в сторону массивного, ещё не достроенного сооружения, которое возвышалось над городом, как бетонный монстр. — Я его называю «Звездой смерти». Потому что он страшный и очень большой.

«Звезда смерти — это из „Звёздных войн“? — оживился Сократ. — А у нас тут есть джедаи?»

— Только шахтёры, наверное.

«Жаль».

Иван притормозил у небольшого ломбарда с вывеской «Золотой телец». Ещё вчера, на трассе, он решил, что пора доставать неприкосновенный запас — старые серебряные часы, подаренные ему призраком из Твери в благодарность за то, что Иван перенёс его останки с закопчённого чердака на нормальное кладбище. Часы были антикварными, с гравировкой на немецком, и Иван хранил их на самый крайний случай. Нечисть и призраки вообще периодически одаривали Ивана всякими, как они говорили, безделушками — на самом деле драгоценностями, которые Иван мог сдавать в ломбард и продолжать на эти деньги колесить по России.

— Пойдём, — сказал он, беря Сократа на руки. — Деньги нужны. На месяц должно хватить.

«А квартира?»

— Найдём. Кемерово большое, неужели не сдадут угол.

Ломбард оказался обычным — стеклянная витрина с золотыми цепочками, пожилой оценщик в очках, запах старого металла и пыли. Часы оценили выше, чем Иван ожидал. Он вышел с пачкой купюр и чувством лёгкого опустошения — вот еще один памятный предмет обменял на возможность кушать и жить под крышей. Снимать квартиру решили через приложение, не заморачиваясь. Иван наткнулся на объявление. Однушка в тихом районе, все удобства, за две недели — смешная цена. Заселение дистанционное, по инструкции. Отзывов не было, но фото выглядели прилично, его только леопардовое постельное белье позабавило, и он нажал «забронировать».

— Что может пойти не так? — спросил он у Сократа, когда они уже ехали по указанным координатам.

«Ты это спросил у меня? У мопса, который живёт с проклятым историком и спускается в затопленные деревни?»

— Логично.

Квартира находилась на первом этаже старого панельного дома, с окнами во двор-колодец, заваленный детскими колясками и старыми шинами. Иван открыл дверь своим ключом (арендодатель оставил их в условленном месте под ковриком — это и было технологичное бесконтактное заселение) и вошёл.

Внутри было пыльно. Видимо, фото для сайта делали очень давно. Пол покрывал серый, давно не мытый линолеум, на подоконниках лежали горы мёртвых мух, а занавески на окнах напоминали тряпки, которыми вытирали пол в гараже. Иван поморщился — выглядело так, будто здесь не убирались несколько месяцев. Но цена была смешной, а он так устал, так что он решил не придираться. Решил, что завтра устроит уборку. Сократ спрыгнул с рук и замер у порога, насторожив уши. Он обошёл комнату, принюхался к углам, потом вернулся и недоумённо посмотрел на Ивана.

«Иван… Здесь кто-то есть. Я чувствую присутствие. Но этого не может быть! Квартира сдаётся, постоянного хозяина нет — значит, и домового быть не должно. Домовые не живут в посуточных квартирах, им нужен постоянный хозяин».

— А кто тогда?

«Не знаю. Но что-то тут нечисто».

Иван хотел ответить, но в этот момент из кухни донёсся тихий шорох — будто кто-то провёл пальцем по стене. Они замерли. Никого. Сократ напрягся, его хвост замер.

— Может, мыши? — предположил Иван.

«Мыши так не пахнут. Тут пахнет… молоком. И карамелью, приятно».

Решив не гадать, Иван принялся распаковывать вещи. Разложил рюкзак, достал ноутбук, поставил на стол. Сократ уселся на единственный продавленный диван, не спуская глаз с кухонной двери. Стемнело. Иван включил лампу, достал тетради и начал делать заметки для будущей книги — той самой, которую обещал Петру и Марте. Писал медленно, часто останавливаясь, подбирая слова. Сократ дремал рядом, свернувшись калачиком. А потом началась музыка. Сначала тихая, едва слышная, будто где-то далеко играла гармошка. Потом громче. И вместе с ней — голоса, смех, звон стаканов. Иван поднял голову. Сократ открыл глаза.

«Идёт, — ментально сказал он. — Она идёт».

Из стены, прямо из обоев с цветочками, выступила женская фигура. Сначала смутный силуэт, потом — плотнее, явственнее. Невысокая — чуть ниже Иванова колена, но при этом пышная, не рыхлая, с аккуратной фигурой, которую выдавал облегающий, явно недешёвый наряд. На ней был шёлковый платок — Иван даже разглядел ярко-красные полосы и эмблему, похожую на «Гуччи». Волосы её были завиты в тугие кудряшки, губы накрашены тёмно-вишнёвой помадой, а глаза — чёрные, блестящие, словно подведённые жидкой подводкой, — смотрели с такой пронзительностью, что Иван на секунду забыл, как дышать. От неё тянуло тяжёлыми духами — чем-то вроде «Шанель №5», сладковато-пудровыми, которые остаются в комнате надолго после того, как хозяйка ушла. На открытых участках рук виднелась аккуратно подстриженная шерсть — серебристая, густая, как у старой кошки, которая следит за собой. Это определённо было домовиха.

— О, новенькие! — сказала она голосом, скрипучим, как несмазанная дверь, но приятным. — А я смотрю, кто это ко мне пожаловал? И надо же, — она прищурилась, глядя на Ивана, — ты меня видишь?

Иван кивнул, не зная, что ответить.

— Странно, — протянула домовиха. — Обычно сюда приходят парочки, мужики со своими полюбовницами, и никто меня не видит. Им не до меня. А ты один. И ещё с собакой. И эта собака — двухдольный, я чую. Личный полудомовой, значит. Да ещё и видишь меня. Что за компания?

— Я Иван, — сказал он. — А это Сократ.

— Снежана я, — представилась домовиха, присаживаясь на край стола. — Мамка. Организатор досуга для наших, для домовых. Это моя квартира. Ну, не совсем моя, я тут за старшую. — Она вздохнула. — Понимаешь, тут иногда бывает… салон. Для своих. Клиенты приходят, девочки из соседних домов. Я их свожу, компанию составляю.

«Публичный дом! — ментально заорал Сократ. — Я же говорил! Я сразу понял, тут что-то нечисто!»

— Не публичный, — ответила Снежана. — Элитный. Для домовых. Только по предварительной договорённости. — Она посмотрела на Сократа. — А тебе, двухдольный, девочку не надо? Есть рыженькая, есть в крапинку…

«Нет! — Сократ вжался в диван. — Мы не за этим! Это неприемлемо! Вообще так не принято!»

— Ой, какой ханжа, — махнула рукой Снежана. — Ну как знаешь.

— Простите, — встрял Иван. — Мы сняли квартиру на две недели. Агент сказал…

— Агент, — Снежана фыркнула. — Агент не в курсе. Он думает, это просто дешёвое жильё и сам не в курсе, чего отсюда люди бегут. А мы тут культурно отдыхаем.

Иван подумал, что спорить с домовихой не стоит, а денег на другую квартиру уже не осталось.

— Хорошо, — сказал он. — Мы будем жить тихо, работать и спать, мешать вам не будем. Постарайтесь сильно не шуметь.

— Договорились, — Снежана хитро улыбнулась и скользнула обратно в стену, оставив после себя запах духов.

Иван выдохнул и повернулся к Сократу.

— Придётся с ней поладить. Я схожу в круглосуточный, куплю подношения. Как думаешь, такая шикарная женщина наверное молоком побрезгует?

«Обычно домовые пьют молоко. Это традиция. А она… отход от традиций!»

— Она не обычная домовиха, — сказал Иван, уже надевая куртку. — Во-первых, она женского пола. Это редкость. Видимо, в её роду были очень сильные женщины, которые передали ей этот облик. А во-вторых, к такой женщине нужен особый подход. Не молоком, а чем-то более изысканным. Ладно, я подумаю.

«Ты что, хочешь ей угодить?» — мрачно спросил Сократ.

— Я дипломат. А портить отношения с Хозяевами дома никогда не стоит, тебе ли не знать.

Иван вышел. В круглосуточном магазине он купил бутылку хорошего молочного ликёра, шампанское (рассчитался наличными, касса уже не принимала алкоголь), пачку круассанов, клубники и, для себя, колбасу и хлеб. Вернувшись, налил ликер в бокал, поставил бутылку шампанского, красиво разложил круассаны и клубнику. Снежана появилась мгновенно. Она понюхала ликёр, погладила бутылку шампанского и довольно улыбнулась.

— О, понимаешь! Молоко я, конечно, уважаю, но это… это класс. Ты, двуногий, отличный парень. Не то что твой ханжа двухдольный, — она кивнула в сторону Сократа. — Ему бы девочку, глядишь, подобрел бы.

«Я слышу!» — возмутился Сократ.

— И правильно, — парировала Снежана. — Стыдиться нечего. Любовь — это прекрасно, даже если за деньги.

Ночь прошла шумно. Где-то за стеной играла музыка, хихикали, звенели стаканы. Сократ зарыл голову в подушку и ментально жаловался на «разврат и моральное разложение». Иван же, утомлённый дорогой, заснул как убитый. Утром он проснулся от того, что не может найти свои носки. Открыл глаза — и не узнал комнату. Пыль исчезла, линолеум блестел, занавески были свежими и чистыми, а на подоконнике, где вчера лежали горы мёртвых мух, стояла ваза с полевыми цветами.

— Снежана постаралась, — сказал Иван, садясь на кровати.

«Она уборкой решила компенсировать ночные безобразия, — мрачно ответил Сократ. — Шарфик, кстати, я ей верну. Не нужен мне её шарфик».

Шарфик висел на спинке стула — красный, вязаный, с помпоном.

— Не вернёшь, — усмехнулся Иван. — Тебе идёт.

Сократ фыркнул, но шарфик надел. Снежана, появившаяся на пороге, довольно улыбнулась.

— А говорил, не надо. Видишь, как красиво. Ты, двуногий, — она повернулась к Ивану, — оставайся. А мопс твой… со временем привыкнет.

Иван взял кружку с чаем, который откуда-то взялся на столе, и подумал: «Две недели здесь — это будет интересно».

Глава 2. Кемеровская идиллия

Первые два дня в Кемерово прошли как в тумане — тёплом, сытном и удивительно спокойном. Иван отсыпался. Он спал по десять часов, просыпался, долго лежал, глядя в потолок, потом пил чай (который Снежана каким-то образом материализовывала в заварнике каждое утро) и снова валился на диван. Проклятие, замершее на границе области, напоминало о себе только глухой ноющей болью где-то под рёбрами, как старый ушиб, который уже зажил, но иногда ещё болит к погоде. Сократ, напротив, был активен — бегал по квартире, обнюхивал углы, прислушивался к шорохам за стеной и делал вид, что ему совершенно не интересно, кто там хихикает и гремит посудой.

«Ты бы тоже отдохнул, пообщался со своими», — ментально посоветовал Иван, жуя бутерброд с колбасой.

«Я отдыхаю, — ответил Сократ. — Я лежу. Я даже не бегаю за хаски. Это ли не отдых? А со своими не хочу, у них там непотребства творятся. Я полудомовой традиционных взглядов и такое не одобряю»

— Не у вас ли при царе желтые билеты у девушек были, а? А как же твои притязания на хаски? Ты их тут видел, кстати?

«Угольная пыль, наверное, забила им шерсть. Тут вообще странные собаки. Вон в соседнем дворе спаниель, так он на домового похож».

Иван усмехнулся и отложил ноутбук. Заметки для книги о Петре и подводном мире продвигались медленно — он писал обрывками, фразами, иногда вычёркивал целые абзацы и начинал заново. Но это было даже приятно — просто сидеть, думать, вспоминать. Без спешки, без ритуала, без кашля кровью. После обеда они вышли погулять. Снежана, дремавшая на кухне в своей обычной манере (вполглаза, одним ухом), одобрительно крякнула и пожелала «не заблудиться в этом бетонном царстве».

Кемерово встретило их серым небом и лёгким ветерком с Томи. Иван вышел на набережную — широкую, заасфальтированную, с бетонными парапетами и редкими скамейками. Река текла медленно и на её берегу стоял тот самый недостроенный культурный центр, который Иван прозвал «Звездой смерти». Огромное, угловатое, из стекла и бетона, оно действительно походило на космическую станцию, которая рухнула на землю и застряла, не долетев до цели. Строительные леса кое-где ещё торчали, но в целом здание выглядело почти законченным.

«Огромное, — сказал Сократ, задрав морду. — И страшное. Ты прав, оно прямо как Звезда смерти. Или плотина».

— Да, — согласился Иван. — Но там внутри будет театр, музеи, выставочные залы. Может быть, даже джедаи.

«Сомневаюсь».

Они прошли дальше, в сторону парка. По улицам шли люди — женщины с колясками, мужчины в рабочих куртках, студенты с рюкзаками. Сократ принюхался и вдруг насторожился.

«Иван, люди какие-то хмурые, ты заметил? Угрюмые, будто что-то чёрное вокруг них летает. Может, мне кажется?»

Иван огляделся. Действительно, лица прохожих были напряжёнными, мало кто улыбался, даже дети выглядели серьёзными.

— Это угольная пыль, — ответил он. — Она везде — в воздухе, на одежде, в лёгких. Неприятная штука. Говорят, зимой снег здесь чёрный выпадает. Не прибавляет веселья.

«Жуть, — резюмировал Сократ. — А я думал, в Красноярске с тополиным пухом и черным небом беда».

Они свернули в небольшой сквер, где пахло жареным луком и тестом. Иван узнал красную вывеску: «Сибирские блины» — сеть, которую он обожал ещё с прошлых поездок. Здесь пекли огромные блины, чуть ли не на всю тарелку, с самыми разными начинками — от классической сметаны до экзотической с красной рыбой. Иван всегда брал свой любимый, «по-деревенски»: с картофельным пюре, жареными грибами и луком, политый сметанным соусом. Сократу, конечно, доставался с мясом — сочным, рубленым, щедро приправленным перцем.

За прилавком стояли две девушки в белых фартуках. Они работали с невероятной скоростью — разливали тесто, переворачивали блины лопатками, и всё это под ритмичную музыку, доносившуюся из маленькой колонки. Иван залюбовался их ловкостью, а Сократ, высунув язык, смотрел на блины с такой тоской, что одна из девушек не выдержала и улыбнулась.

— Ваш пёс? Очаровашка. Он что, тоже блины ест?

— Ест, — подтвердил Иван. — И очень любит.

— Тогда ему с мясом, правильно? А вам какой?

— «По-деревенски», пожалуйста.

Блины испекли за минуту. Иван взял два мясных (один для Сократа, второй — про запас), два «по-деревенски» и ещё пару со сгущёнкой, чтобы взять с собой к чаю. Девушки завернули их в пергамент, сунули в бумажные пакеты, и Иван расплатился, чувствуя, как слюнки текут от запаха. Они сели на лавочку в сквере. Сократ уплетал свой блин с мясом, урча от удовольствия, а Иван наслаждался картофельно-грибным великолепием. Блин был горячим, сочным, с хрустящей корочкой, и сметанный соус придавал ему нежную, бархатистую нотку. Иван закрыл глаза от наслаждения.

«Это рай, — ментально сказал Сократ. — Я теперь понимаю, почему люди живут в Кемерово. Ради этих блинов».

— И ради угля, — усмехнулся Иван. — Но блины, пожалуй, важнее.

Они съели свои блины, а остальные взяли с собой — чтобы попить чай дома и угостить Снежану. Вернувшись в квартиру, Иван разложил блины на тарелке. Снежана выскользнула из стены, принюхалась.

— Чую знакомый запах. Блинчики?

— Да. Вот, взяли вам со сгущёнкой.

Снежана взяла блин, откусила маленький кусочек и вдруг замолчала. Глаза её стали влажными, и она отвернулась к окну. Иван заметил, как дрогнули её пальцы, но не стал спрашивать — только сделал мысленную пометку, что у этой стальной домовихи тоже есть какое-то слабое место. Сократ, который обычно лез с вопросами, на этот раз притих и только ткнулся носом в ногу Снежаны.

— Спасибо, — сказала она коротко. — Добрые вы.

И скользнула обратно в стену, оставив после себя только запах духов. В её голосе слышалась какая-то непроговорённая боль, и Иван почувствовал, что за этим скрывается целая история — может быть о бабушке-хозяйке, которая когда-то угощала её блинами, хотя не могла видеть, но чувствовала. Он решил, что не будет лезть — пусть сама, когда будет готова, расскажет.

«Ей грустно, — ментально заметил Сократ. — Может, надо её ещё чем-то угостить?»

Иван задумался. В холодильнике лежали помидоры — на удивление дёшевые и вкусные, сливочное масло и чеснок. Он вдруг остро захотел приготовить что-то настоящее, домашнее, от чего на душе становится тепло. Спагетти болоньезе, которое он не готовил уже вечность, потому что в машине и дешёвых хостелах это было невозможно.

— Слушай, — сказал он Сократу. — Я сейчас схожу в магазин за остальным. А ты давай на самовыгул — развейся, ноги разомни. Вечером будет ужин.

«Ужин? — Сократ навострил уши. — Какой?»

— Спагетти. По-настоящему.

«Ты умеешь?»

— Ещё как.

Сократ, обрадованный, выскользнул в приоткрытую дверь и потрусил во двор. Иван же накинул куртку и пошёл в ближайший супермаркет — за говяжьим фаршем и свежим базиликом.

Вечером, когда за окном стемнело и из-за стены донёсся первый приглушённый смех клиентов Снежаны, Иван надел передник и приступил к священнодействию. Он поставил на огонь большую кастрюлю с водой, дождался, пока она закипит, бросил в неё спагетти и аккуратно, не ломая, смял их, чтобы они целиком погрузились в кипяток.

«Не ломай, — назидательно сказал он сам себе, вспомнив чей-то давний совет. — А то итальянская мафия тебя найдёт».

На сковороде он разогрел сливочное масло — он любил его больше оливкового, бросил мелко нарезанный чеснок, и кухня наполнилась сладковатым, пряным ароматом. Затем добавил говяжий фарш — сочный, свежий, — обжарил до румяной корочки, помешивая деревянной лопаткой. Помидоры, нарезанные кубиками, отправились следом, и вся эта смесь зашипела, закипела, выпуская густой, томатно-мясной дух. Иван добавил ещё чеснока под конец — он любил чеснок, потому что нечисть его не переваривала, а Сократ за годы рядом адаптировался и даже начал просить добавки.

Когда спагетти сварились, он слил воду, смешал их с соусом, добавил еще кусочек сливочного масла — для нежности — и щедро посыпал тёртым сыром, который отдалённо напоминал пармезан. Сверху — свежий базилик, зелёный, пахучий. В этот момент из стены выскользнула Снежана. Она принюхалась, и её чёрные, блестящие глаза расширились.

— Это что за божественный запах? — спросила она, даже забыв свою обычную небрежную интонацию.

— Спагетти болоньезе, — ответил Иван. — Хотите?

— Я не ем еду живых, — сказала домовиха, но её нос продолжал трепетать. — Но… одна ложечка не помешает. Для впечатления.

Иван протянул ей маленькую тарелку. Снежана попробовала, зажмурилась и сказала:

— Ты, двуногий, мог бы жениться на какой-нибудь хорошей девушке. Или хотя бы открыть ресторан. А то пропадаешь со своим мопсом в этих… поездках.

— Я подумаю, — усмехнулся Иван.

В дверь поскреблись. Сократ вернулся с самовыгула, весь воодушевлённый, а в зубах у него была яркая красная листовка. Он выплюнул её на пол и ментально заорал:

«Иван! Смотри, что я нашёл! Экскурсия в настоящую угольную шахту! Промышленный туризм!»

Иван поднял листовку, прочитал. «Спуститесь в забой! Увидите, как добывают чёрное золото! Почувствуйте дыхание земли! Восемь часов под землёй, полное погружение! Группы формируются ежедневно».

— Ты серьёзно? Туда, где темно, сыро и пахнет углём?

«А мы где живём? В квартире, где домовихи сдают комнаты на час. Уголь — это романтика!»

— Ты просто хочешь приключений.

«И свежего воздуха. Под землёй, говорят, свежо. Плюс, я куплю себе каску. Маленькую. Детскую. Буду как настоящий шахтёр».

Иван задумался. Действительно, сидеть в четырёх стенах надоело. Да и Сократ прав — угольная столица, шахта — это часть местного колорита.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра сходим. Только ты будешь сидеть в рюкзаке и не высовываться.

«Я буду в каске».

— И в каске.

«Ура!»

Снежана, которая слышала весь разговор, одобрительно кивнула:

— Правильное дело. В шахту сходить — себя показать, людей посмотреть. Только аккуратнее там. Земля — она живая, и не всегда добрая. Есть там, под землёй, кое-что… Моя бабушка предупреждала.

— Я учту, — ответил Иван, и голос его стал серьёзнее.

Сократ, который уже представил себя в каске с фонариком, не обратил внимания на её слова. А зря. Иван разложил пасту по тарелкам, и они втроём (Снежана — маленькую порцию, Сократ — мисочку, Иван — целую гору) съели ужин под тихие звуки музыки из-за стены. Иван чувствовал, как усталость отпускает, а Сократ довольно урчал, облизывая тарелку.

— Завтра в шахту, — сказал Иван, убирая посуду. — А сегодня — спать.

Снежана скользнула в стену, оставив после себя запах «Шанели» и молочного ликёра. Сократ забрался на подушку и уже через минуту спал, причмокивая во сне. Иван погасил свет и долго лежал, глядя в потолок, думая о том, что даже в таком странном месте, как эта квартира можно найти уют.

Глава 3. Под землю

Экскурсия в угольную шахту начиналась в десять утра, и Иван с Сократом пришли за пятнадцать минут до назначенного времени, чтобы не толкаться в очереди. Вход в шахту-музей располагался в приземистом бетонном здании, рядом с которым высились горы терриконов — чёрных, безжизненных, похожих на вулканы, застывшие в момент извержения. Над входом висела выцветшая табличка: «Шахта имени К. А. Тимирязева. Добро пожаловать в забой!»

В холле было многолюдно — группа командировочных в одинаковых синих ветровках, несколько пенсионеров с фотоаппаратами и две семьи с детьми. Иван подошёл к кассе. Билетёрша — полная женщина в очках — строго посмотрела на Сократа, который сидел на руках и смотрел на неё самым честным взглядом, на какой только способен мопс.

— С собакой нельзя, — сказала она.

«Иван, сейчас, — ментально произнёс Сократ. — Смотри, я попробую».

Он прикрыл глаза, сосредоточился, и через секунду билетёрша моргнула, посмотрела на мопса, потом на Ивана и переспросила:

— Это собака-поводырь? Извините, не сразу заметила. Проходите.

Иван, стараясь не выдать изумления, с самым серьёзным лицом ответил:

— Нет, это шутка. Он просто мопс. Поводырь из него, как из меня балерина. Но он очень воспитанный, честное слово.

Билетёрша покраснела, хотела что-то возразить, но Сократ в этот момент зевнул, свернув язык трубочкой, и женщина махнула рукой:

— Ладно, проходите. Только чтобы тихо.

«Сработало, — ментально сказал Сократ. — Я раньше не умел наводить морок на людей подолгу. А тут — раз, и готово. Видимо, после подводного мира я стал сильнее».

— Не злоупотребляй, — тихо ответил Иван.

«Только для благих целей. Как сейчас».

В помещении для инструктажа их встретила экскурсовод. Иван сразу обратил на неё внимание — невысокая, подтянутая, с короткой седой стрижкой и острым взглядом, одетая в тёмно-синий рабочий комбинезон, на котором блестел бейджик «Зинаида Петровна». Она говорила чётко, с лёгкой хрипотцой, и каждое её слово, казалось, висело в воздухе, как капелька угольной пыли.

— Надеваем каски, застёгиваем фонарики. В шахте не бегать, не кричать, не трогать стены. Собаке — сидеть в рюкзаке.

Группа зашумела, защёлкала карабинами. Сократ, услышав про рюкзак, нахохлился, но спорить не стал. Иван достал детскую каску, которую купил вчера в спортивном магазине, и аккуратно водрузил её на голову мопса. Сократ сидел в рюкзаке, высунув морду, и его красная пластмассовая каска смешно болталась на затылке.

«Я похож на спасателя?» — спросил он.

— На шахтёра-неудачника, — усмехнулся Иван.

Когда спустились в шахту, Иван понял, что такое настоящая темнота — даже его способности здесь слабо работали. Фонарики на касках выхватывали только узкие круги света, а за ними — чёрная, давящая пустота, которая, казалось, дышала в спину. Воздух был влажным, с металлическим привкусом, и пахло здесь не углём — старостью, ржавчиной и чем-то ещё, неуловимым, что Иван принял сначала за запах вековой пыли.

Зинаида Петровна шла впереди легко, будто не по вырубленным в породе тоннелям, а по асфальтированной набережной. Она рассказывала о том, как добывают уголь — сначала проходчики взрывают породу, потом комбайны дробят, потом ленточные конвейеры вывозят на-гора. Показывала крепёжные балки, объясняла, почему кровля может рухнуть, если не закрепить её вовремя. Её голос звучал ровно, без запинки, и Иван, слушая, вдруг подумал, что сам хотел бы быть таким экскурсоводом — всё знать, всё помнить, каждую трещину в стене, каждую железную балку, каждое имя. Но у него была другая дорога.

Группа — в основном командировочные из Москвы, как они сами сообщили в начале, — внимала с любопытством, но без восторга. Зато Сократ, сидящий в рюкзаке, привлекал больше внимания, чем стены шахты. Кто-то фотографировал его на телефон, кто-то шептал: «Смотрите, какой мопс в каске!», а одна женщина попыталась погладить — Сократ вежливо лизнул её в ладонь, но, когда к нему потянулись дети из второй семьи, он прикрыл глаза от удовольствия и зажмурился, словно говоря: «Вот это я понимаю, правильные руки». Взрослые его раздражали — он терпел, но не млел.

Зинаида Петровна, заметив возню, удивлённо подняла бровь:

— А как билетёрша разрешила вам с собакой? Обычно она строгая.

— Он поводырь, — сказал Иван, но тут же рассмеялся. — Нет, шучу. Просто он очень обаятельный.

Экскурсовод покачала головой, но улыбнулась — видимо, сама любила собак.

— Ладно, раз обаятельный, то ладно. Но смотрите, чтобы из рюкзака не вылазил — здесь может быть опасно.

И тут Иван увидел их. Сначала он принял это за пыль — мелкую, чёрную, которая висела в воздухе, переливаясь в свете фонариков. Но потом понял: пыль двигалась не хаотично. Она кружила, поднималась и опускалась, и в этом движении было что-то живое. Мошки. Ему показалось, что он уже встречал таких, вчера, рядом с проходящими людьми. Мельче мух, мельче даже комаров, с прозрачными крыльями, на которых мерцал угольный блеск. Они роились над людьми, залетали в носы и рты, и некоторые из них, особенно крупные, проникали внутрь, оставляя в лёгких чёрный налёт.

Иван посмотрел на группу. Над одними мошек было немного, над другими — больше. Но больше всего их кружилось над Зинаидой Петровной. Она улыбалась, рассказывала, показывала жестами, и при этом десятки мелких чёрных мошек влетали в неё, вылетали, кружили, как воронки. Иван почувствовал, как холодок ползёт по спине. Её лёгкие, должно быть, были уже полны этой дрянью. А она шла, говорила, шутила — и не кашляла, не задыхалась, как будто привыкла. Или уже не чувствовала.

«Ты это видишь?» — ментально спросил Сократ.

«Вижу. Держись рядом, не дыши глубоко».

Экскурсия продолжалась. Зинаида Петровна привела группу к месту старого обвала — стена из грубого камня, железных балок и застывшей угольной пыли. Здесь было особенно темно, и фонарики едва пробивали мрак.

— А вот здесь, — она понизила голос, — два года назад случилась авария. Обрушился штрек. Погибли люди. Тела не нашли — побоялись, что будет повторный обвал.

Она сказала это быстро, сухо и сразу замолчала. Кто-то из группы хотел спросить подробности, но Зинаида Петровна резко перевела тему — показала старый комбайн, рассказала про его производительность, про то, сколько тонн угля он выдавал в смену. Улыбка вернулась на её лицо, но глаза остались пустыми. Иван заметил, как её пальцы дрогнули, когда она поправляла бейджик. Личный вопрос. Очень личный. Экскурсия закончилась чуть раньше обычного — Зинаида Петровна провела группу к выходу, помогла снять каски, сказала дежурное «спасибо за внимание». Но Иван и Сократ не спешили уходить. Они задержались в холле, делая вид, что изучают стенд с фотографиями.

Зинаида Петровна заметила их, подошла.

— Что-то не так? — спросила она, и в её голосе послышалось искреннее беспокойство.

— Нет, всё хорошо, — ответил Иван. — Просто я историк. Собираю материал по угольным шахтам. Ваш рассказ очень заинтересовал. Можно задать пару вопросов?

Она помедлила, посмотрела на Сократа, который сидел на полу и поправлял каску лапой, строя умилительную морду. Потом вздохнула.

— Ладно. Пойдёмте, я провожу группу до выхода и отвечу.

Они вышли на свет. Иван щурился, Сократ снял каску и тряхнул головой.

— Я не буду вас задерживать, — сказал Иван. — Мне важно понять, что здесь произошло. Не только с точки зрения техники.

Зинаида Петровна долго смотрела на него.

— Приходите сегодня ко мне на чай. У меня есть старые альбомы, вырезки из газет, может, пригодится для вашего исследования. Да и внучка моя, Алиса, очень любит собак. Она будет в восторге от вашего мопса.

Она записала адрес на клочке бумаги. Иван поблагодарил и обещал прийти. На улице Сократ вылез из рюкзака и потрусил рядом.

«Иван, эта женщина — ключ. Мошки, обвал, её скорбь. Я чую, что там, за камнями, что-то есть. Что-то старое и очень недоброе. Я не могу понять природу этого явления, никогда раньше такого не встречал».

— Знаю, и я тоже — тихо ответил Иван. — Поэтому мы и идём к ней в гости.

Глава 4. Чай с экскурсоводом

Вечером, перед тем как отправиться в гости к Зинаиде Петровне, Сократ устроил в квартире настоящий переполох. Он выпросил у Снежаны маленькую расчёску и полчаса вычёсывал свою линяющую шерсть, собирая её в аккуратные кучки, которые Снежана потом сгребала в совок и выбрасывала в мусорное ведро, громко смеясь над его тщеславием.

«Ты посмотри, сколько волос, — ментально жаловался он, пока Снежана, усмехаясь, помогала ему распутывать колтуны на спине. — Вся машина в моей шерсти — сиденья, коврики, даже бардачок, а ты ни разу не побеспокоился об этом. Но там же ребёнок будет! Я не хочу, чтобы девочка чихала на меня или, не дай бог, испачкалась. Она должна меня запомнить красивым и пушистым, а не облезлым».

— Тебя раньше это не смущало, — ответил Иван, завязывая шнурки на ботинках и наблюдая за этой суетой с ленивым интересом. — Ты даже в кресле Снежаны оставил клок шерсти, а она потом полдня вычёсывала обивку и ругалась.

«Так вы взрослые, вы привыкли, — парировал Сократ, аккуратно приглаживая лапой бока. — А тут — ребёнок. Дети чище нас, с ними надо деликатнее. И вообще, твоя Снежана — женщина понимающая, она не будет смеяться над чужим горем. Тем более над моим».

Снежана, которая слышала весь разговор, зашлась в приступе тихого, но ехидного смеха, прикрывая рот кончиком шёлкового платка.

— Ой, не могу, — прошептала она, вытирая слезы. — Двухдольный, ты бы себя со стороны увидел. Пупок втянул, бока причесал — настоящий жених. Только невесты не хватает.

«Отстань, — огрызнулся Сократ. — У меня важная миссия. Я иду знакомиться с ребёнком. Это ответственность».

Он даже умылся — что делал крайне редко, потому что не выносил воду на морде и обычно отряхивался как попало. На этот раз он тщательно потёр лапами щёки, фыркнул несколько раз, отряхнулся и, наконец, удовлетворённо оглядел себя в зеркальной дверце шкафа. Красный вязаный шарфик, подаренный Снежаной ещё в первый день, был повязан бантом, и в целом Сократ выглядел так, будто собрался на собственную свадьбу, а не на чаепитие к пожилой экскурсоводше.

«Я красив, — констатировал он. — И пушист. И пахну колбасой».

— Ты всегда пахнешь колбасой, — заметил Иван, открывая дверь.

«Это мой естественный аромат, и я им горжусь. Пошли».

Торт они купили по пути, в небольшой кондитерской на центральном проспекте, где пахло ванилью и топлёным маслом. Иван выбрал «Три шоколада» — интернационал, как он его называл, потому что в этой выпечке, казалось, смешались все традиции сразу: нежный белый, пряный молочный и горький, с ноткой кофе, шоколад. Коробку перевязали белой ленточкой, и Сократ нёс её в зубах с важным видом, пока Иван не забрал, чтобы мопс не слюнявил картон.

Дом Зинаиды Петровны находился в старом районе, недалеко от шахты — двухэтажная хрущёвка с облупившейся штукатуркой, железной дверью, ободранной краской, и запахом сухой травы из чьего-то палисадника. Иван позвонил. Дверь открыла сама Зинаида Петровна — без комбинезона, в простом тёмном платье до колен и мягких домашних тапках. Она выглядела уставшей, но приветливой, и её глаза, острые и внимательные в шахте, сейчас казались просто усталыми, будто она давно не спала.

— Проходите, раздевайтесь. Алиса вас заждалась.

Сократ, наряженный в красный шарфик, важно шагнул в прихожую первым. И тут из комнаты выбежала девочка. Ей было на вид около пяти лет — худенькая, с бледным лицом и нездоровым, почти лихорадочным румянцем на щеках, который делал её похожей на фарфоровую куклу, которую слишком сильно натёрли розовой краской. Тёмные волосы были заплетены в две тонкие косички, а голубые глаза казались огромными на маленьком бледном лице.

— Мопс! — закричала она и, не дожидаясь разрешения, бросилась обнимать Сократа, прижимая его к себе так крепко, что тот едва не задохнулся. Мопс замер на секунду, а потом осторожно лизнул её в щёку, отчего девочка засмеялась — звонко, чисто, как умеют смеяться только дети.

Иван и Сократ, однако, замерли по совершенно другой причине. Девочка была вся в угольной нечисти — мошки, чёрные, мерцающие, с прозрачными угольными крыльями, кружили над ней, как рой пчёл над потревоженным ульем. Они залетали в её волосы, вылетали из рукавов вязаной кофты, садились на ресницы, и девочка даже не моргала — словно привыкла и совсем не замечала их. Иван перевёл взгляд на Зинаиду Петровну — та стояла в дверях и улыбалась, ничего не видя.

«Иван, — ментально прошептал Сократ, стараясь не выдать своего ужаса, — она вся в них. Как она ещё жива? Такая маленькая, а уже почти пустая внутри, они же съедают её».

«Не знаю, — ответил Иван, чувствуя, как холодок ползёт по спине, — но мы должны выяснить. Это не просто так».

— Её зовут Алиса, — сказала Зинаида Петровна, приглашая Ивана в комнату. — Она у меня очень любит собак. Всё просит завести, но я много работаю, некому гулять. А вы, извините, как вашего мопса зовут?

— Сократ, — ответил Иван, стараясь не смотреть на мошек, которые вились вокруг девочки.

— Сократ? Философ, значит. Мудрый пёс.

Они прошли на кухню — небольшую, но уютную, с белыми занавесками в мелкий цветочек, фарфоровыми чашками с золотым ободком и вазочкой с брусничным вареньем. Стол был накрыт по-домашнему щедро: тарелка с румяными котлетами, мисочка с квашеной капустой, политая подсолнечным маслом, и свежий хлеб, нарезанный толстыми ломтями.

— Угощайтесь, не стесняйтесь, — сказала Зинаида Петровна, разливая чай.

Иван положил себе котлету, а Сократу выделил отдельное блюдце, наполнив его раскрошенной котлетой и капустой. Мопс с достоинством съел угощение, облизнулся и уставился на Ивана требовательным взглядом, давая понять, что порция была явно недостаточной. Иван, вздохнув, подложил ему ещё. Девочка сидела рядом, гладила Сократа по спине и наблюдала за ним с восторгом, но к еде не притронулась — только отпила маленький глоток чая из своей чашки, и то через раз.

— Алисонька, внученька, кушай — мягко сказала бабушка, обращаясь к Алисе.

— Не хочу, — ответила девочка и отодвинула тарелку.

— Ты же целый день ничего не ела. Вон, смотри, какой мопс упитанный, тебе надо бы брать с него пример.

Алиса только помотала головой и спряталась за Сократа, который уже вовсю облизывал блюдце. Иван заметил, что девочка даже не притронулась к еде — ни к котлете, ни к хлебу, ни к капусте. Только чай. А румянец на её щеках, такой яркий при первом взгляде, при дневном свете казался почти болезненным — как у ребёнка, который давно не гуляет, не бегает, не дышит свежим воздухом. Чахоточный румянец.

«Она очень худая, — ментально заметил Сократ, прижимаясь к девочке. — Я чувствую её рёбра, когда она меня обнимает. И она почти ничего не весит, даже я, мопс, тяжелее».

«Потому что её высасывают, — ответил Иван. — Мошки. Они питаются её жизнью».

После ужина Алиса потащила Сократа из-за стола.

— Можно, я покажу ему своих кукол? — спросила она, сияя глазами.

— Можно, — кивнула Зинаида Петровна. — Только недолго, потом будем чай с тортом пить.

Девочка убежала, унося мопса, и Иван успел услышать ментальный шёпот Сократа: «Я с ней, не бойся. Она хорошая. Просто очень грустная, хотя и не плачет».

Иван и Зинаида Петровна перешли в зал — просторную комнату с высокими потолками, старым полированным сервантом, в котором за стеклом сияли хрустальные рюмки и фарфоровые статуэтки, и тяжёлыми портьерами на окнах. Она достала из серванта старый альбом в кожаном переплёте и газетные вырезки — жёлтые, хрупкие, с крупными заголовками: «Трагедия в шахте имени Тимирязева», «Семь погибших», «Поиски прекращены из-за угрозы повторного обвала».

— Это мой сын, Сергей, — сказала Зинаида Петровна, садясь на диван и похлопав по месту рядом, приглашая Ивана сесть. Она показала на фотографию — молодой мужчина в шахтёрской каске, с широкой улыбкой, стоял на фоне террикона. — Он погиб во время обвала два года назад. Ему было всего тридцать три. Алисе тогда только исполнилось три годика.

Иван слушал, не перебивая.

— Сергей работал проходчиком, — продолжала Зинаида Петровна, листая альбом. — Говорят, что уголь — это не просто порода, это душа земли. Он её чувствовал. Может, поэтому и полез в самое опасное место. Мать Алисы умерла при родах, так и не увидев дочку. Сергей остался один. И он души в ней не чаял. Каждые выходные — в парк, на аттракционы, на набережную, на велосипеде её катал. Даже в будни, если возвращался со смены рано утром, она выбегала его встречать, ещё не умытая, в пижаме, а он грязный, в угольной пыли, смеялся и подхватывал её на руки. Она не боялась. Она так сильно его любила… Зинаида Петровна перелистнула ещё несколько страниц — вот Сергей с годовалой Алисой на руках, вот они на фоне шахты, вот он в новогодней шапке.

— В день обвала он был в своей смене, как обычно. — Зинаида Петровна говорила ровно, почти без интонации, но Иван заметил, как её пальцы побелели на уголке альбома. — Обрушилась кровля в дальнем штреке. Семь человек. Тела не стали искать — сказали, что слишком опасно, что может быть повторный обвал, и тогда погибнут ещё и спасатели. Формально они считаются погребёнными на месте. Батюшка приезжал, отпевал в шахте, прямо у завала. Но я… я не верю, что он упокоился. Душа его там, в темноте, мечется, и Алиса это чувствует.

Иван отложил альбом.

— А причина обвала? — спросил он, хотя уже знал ответ.

Зинаида Петровна горько усмехнулась и покачала головой.

— Деньги, куда ж без них. Сэкономили на креплениях, на технике безопасности, а потом, когда случилась беда, быстренько подчистили документацию, наняли адвокатов и отмазались. Шахту закрыли на ремонт, а потом открыли как музей. Всё тихо, гладко, как по маслу. И только мы, родственники, знаем, что там, под землёй, лежат наши мальчики, и никто их не достанет. Я устроилась сюда работать экскурсоводом, чтобы быть поближе к сыну.

Иван вздрогнул от этих слов. Вернулась Алиса. Она тащила Сократа на руках, а на мопсе поверх его красного шарфика красовалась кукольная юбка из розового фатина, натянутая на его пухлое тельце — смотрелось это уморительно, потому что юбка была мала и трещала по швам, а фатин топорщился во все стороны. Сократ выглядел предельно смущённым, но не сопротивлялся — только нервно дышал и косился на Ивана.

— Посмотрите, какая Леди! — закричала девочка, сияя от гордости. — Я назвала его Леди Сократ, потому что он мальчик, но юбка ему идёт!

Зинаида Петровна впервые за весь вечер улыбнулась по-настоящему — тепло, с каким-то материнским облегчением.

— Алиса, поставь Леди на стул, будем чай с тортом пить.

Девочка аккуратно усадила Сократа на соседний стул, сама забралась на свой, свесив ноги, и потребовала самый большой кусок. Иван разрезал торт, и Алиса съела свою порцию с явным удовольствием — даже попросила добавки, чем вызвала у бабушки удивлённый, но счастливый взгляд. Иван заметил, что румянец на её щеках стал чуть живее, но мошки всё так же роились вокруг, и их мерцание в свете люстры казалось зловещим.

За чаем девочка вдруг сказала, глядя на Ивана серьёзными, по-взрослому глубокими глазами:

— Дядя, вы нам поможете. Я знаю. И Леди поможет.

Зинаида Петровна удивлённо подняла бровь, но ничего не ответила — только перевела взгляд на Ивана, словно ища у него подтверждения или опровержения. Иван промолчал, но краем глаза заметил, как Сократ сидит неподвижно, даже ментально молчит — только от него исходят волны такой густой, тяжёлой тоски, что у Ивана защемило сердце. Когда они прощались, Алиса обняла Сократа и прошептала ему на ухо что-то, чего Иван не разобрал. Мопс только лизнул её в щёку и прижался, закрыв глаза. На улице, уже в машине, Сократ разрыдался — ментально, громко, отчаянно, так что у Ивана зазвенело в голове.

«Иван, я молчал, — выдавил он наконец. — Всё время, пока мы были там, я молчал. Потому что она слышит меня. Не обрывками, не как Саяна, а каждое слово. Я думал про себя: „Какая же она худая, как страшно“, а она вдруг сказала: „Не бойся, Леди, я не умру, вы с дядей поможете“. Я чуть не задохнулся от ужаса. И тогда я замолчал — совсем, даже мысленно. Потому что не хотел, чтобы она знала, как мне страшно за неё. Но она уже знала. И когда она говорила про помощь, она знала, что мы что-то задумали».

— Что ещё она тебе говорила? — спросил Иван, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Сократ всхлипнул.

«Про отца. Он приходит к ней по ночам. Она не спит, ждёт его. И он приходит — чёрный, задыхается, зовёт её: „Алиса, иди ко мне, я здесь, в темноте“. Она просыпается в слезах, но не кричит, потому что не хочет будить бабушку. Бабушка сама плачет по ночам — думает, что никто не слышит. А Алиса слышит всё. Я не знаю, это дар у неё или мошки её так открыли, но она живёт в этом аду и молчит».

Иван выдохнул, сжал руль так, что побелели костяшки.

— Мошки высасывают из неё жизнь, Сократ. Если мы ничего не сделаем, она умрёт. Ей только пять лет, а она уже почти пустая внутри.

«Я не могу, Иван, — простонал мопс. — Я не могу смотреть, как умирает ребёнок. Мы должны что-то сделать. Мы должны найти её отца и упокоить его».

— Мы что-нибудь придумаем. Нужно найти другой вход в эту шахту.

Иван выжал газ, и красная «Киа» влилась в поток машин. В зеркале заднего вида всё ещё горел свет в окне Зинаиды Петровны — жёлтый, уютный, такой обманчиво-спокойный. Где-то там, в детской, спала пятилетняя девочка, которую высасывала чёрная нечисть, и где-то там, под землёй, в темноте и угле, ждал тот, кто не мог уйти.

Глава 5. Тайны прошлого

Вернувшись в квартиру, Иван сразу сел за ноутбук, даже не сняв куртки, и принялся листать страницы в поисках информации о шахте и о том, как можно попасть в заброшенные штреки. Сократ, уставший после долгого вечера, устроился на диване и попытался закрыть глаза, но тишину нарушили неожиданные гостьи — из стены, прямо за его спиной, выскользнули две молодые домовихи, которых Иван раньше не видел.

Первая, та, что повыше, была в ярко-красном шёлковом платке, завязанном сзади пышным бантом, и в длинной юбке до пят, расшитой мелкими бусинами, которые поблёскивали при каждом её движении. Её волосы, собранные в тугой пучок, открывали высокий лоб и острые скулы, а глаза, чёрные и блестящие, смотрели на Сократа с откровенной насмешкой. Вторую, пониже и покруглее, украшал зелёный платок с бахромой, из-под которого выбивались рыжеватые кудряшки, а на щеках у неё играли ямочки, когда она улыбалась.

— О, смотри, Мари, это тот самый двухдольный, про которого Снежана рассказывала, — сказала первая, поправляя на плече вышитую тесьму, и её голос звучал с лёгкой, чуть насмешливой интонацией, будто она собиралась подшутить над новеньким. Её звали Ирэн.

— Ирэн, он такой пухлый! — засмеялась вторая, Мари, и её ямочки на щеках стали ещё заметнее. — И шарфик красный — прямо жених. Слышал, тебе девочку предлагали, а ты отказался? Зря, мы бы тебя быстро научили, как правильно развлекаться. У нас есть и блондиночки, и рыженькие — на любой вкус.

— А может, он стеснительный, — подхватила Ирэн, подходя ближе и наклоняясь к самому носу Сократа. — Двухдольные все такие — вроде и хотят, а виду не подают. Только ты, милый, не думай, что мы тебя не раскусим. Мы, домовихи, чужие желания за версту чуем.

Сократ, который обычно в таких ситуациях начинал возмущённо пыхтеть, фыркать и ментально закатывать длинные тирады о моральных устоях, на этот раз молчал. Он отвернулся к стенке, поджал лапы и даже не гавкнул в ответ, только тяжело вздохнул, глядя куда-то в пустоту усталыми, покрасневшими глазами. Домовихи переглянулись, и их насмешливые улыбки постепенно погасли.

— Эй, ты чего? — Мари подошла ближе, присела на корточки рядом с диваном и осторожно потрогала его за ухо. — Мы же по-дружески, без обид. Ты чего такой грустный? У тебя кто-то умер или просто настроение плохое?

«Не до вас, — ментально ответил Сократ, но без злости, скорее с тяжёлой, бесконечной усталостью. — Девочка там, пяти лет, умирает. Её отца два года назад завалило в шахте, тела не нашли, душа не упокоилась, и теперь чёрные мошки высасывают из неё жизнь, а мы даже не знаем, как попасть в этот проклятый забой. Какие тут шутки».

Ирэн и Мари переглянулись снова, на этот раз серьёзно, без тени прежнего ехидства.

— В шахту? — переспросила Ирэн, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Ту самую, где обвал был, про который Снежана рассказывала? Мы слышали про неё — наши клиенты из частного сектора болтают, что там нечисто. Говорят, по ночам слышен стук из-под земли, будто кто-то ломится наружу.

«Да, та самая. И её отец там».

— Снежана говорила, что вы с двуногим — серьёзные люди, не такие, как другие постояльцы, — тихо сказала Мари, и её ямочки исчезли, потому что лицо стало сосредоточенным и озабоченным. — Держитесь там. И не вешайте нос. Всякое бывает, но, если вы решили помочь — поможете.

Она потрепала Сократа по голове, а Ирэн легонько щёлкнула его по носу — по-дружески, беззлобно. Мопс неожиданно лизнул Ирэн в ладонь и тихо чихнул.

«Спасибо. Правда. И извините, что я на вас накричал мысленно».

— Да ладно, — махнула рукой Ирэн. — Мы не обидчивые. Кстати, если надо будет забраться куда-то, где двери закрыты, — обращайтесь. Домовихи умеют открывать любые замки.

Они синхронно развернулись и растворились в стене так же тихо, как и появились, оставив после себя лёгкий запах пирогов с капустой и полевых трав, смешанный с едва уловимым ароматом сухой, нагретой солнцем земли. Иван, не слышавший их разговора, сосредоточенно листал страницы форума «Заброшки России» на ноутбуке. Требовалась регистрация с верификацией и рекомендацией от уже зарегистрированного участника — замкнутая система, куда просто так не попасть, а рекомендацию получить было неоткуда, потому что Иван никого не знал в этих кругах. Он вздохнул, закрыл вкладку и переключился на поиск в социальных сетях.

Он искал группы, посвящённые Кемерово и окрестностям, и наткнулся на публичный аккаунт молодого парня, который активно комментировал посты о шахтах и заброшенных зданиях, часто выкладывал фотографии старых промышленных объектов и вступал в споры о безопасности таких вылазок. На одном из фото парень позировал на рабочем месте — в форме «Сибирских блинов», с лопаткой в руке и в фирменной кепке, на фоне узнаваемой вывески. Иван внимательно изучил фон: старая кирпичная кладка, узкая улочка, вдали — характерный силуэт террикона, такой же, как тот, что виднелся из окна их квартиры.

— Кажется, я понял, где это, — сказал он Сократу, откидываясь на спинку стула. — Завтра пойдём туда, поищем этого парня. Если повезёт — может, подскажет, как получить рекомендацию или хотя бы даст контакт того, кто может помочь.

«А если не захочет помогать?» — спросил мопс, приподнимая голову с подушки.

— Придётся уговаривать. Или ты наведёшь морок, чтобы он сам предложил.

«С девушкой было бы проще, — философски заметил Сократ, — они сентиментальнее, их легче разжалобить. А с парнем придётся договариваться по-честному».

— Но у нас есть ты, — усмехнулся Иван. — Пушистый, в красном шарфике и с печальными глазами. Тоже неплохой аргумент.

Он закрыл ноутбук и осмотрелся. Снежаны в квартире не было — не слышалось ни обычного шебуршания, ни запаха духов, ни приглушённой музыки из-за стен, которая обычно сопровождала её вечерние посиделки с клиентами.

— Куда это она пропала? — спросил Иван, прислушиваясь.

«Домовихи сказали, иногда она уходит куда-то, — ответил Сократ, насторожив уши. — Надолго. На несколько дней. Но всегда возвращается. Куда — не говорят, а я не спрашивал, не моё дело».

Иван пожал плечами и уже хотел лечь спать, когда заметил, что Сократ, вместо того чтобы устроиться на подушке, тщательно обнюхивает плинтус в углу комнаты. Мопс фыркал, копал лапой, прижимался носом к щелям и вдруг сдвинул одну деревянную планку, которая оказалась не прибитой, а просто приставленной к стене.

«Иван! Иди сюда! Здесь тайник!» — ментальный голос Сократа звучал взволнованно, но с оттенком охотничьего азарта.

Иван подошёл, присел на корточки и увидел небольшую стопку старых фотографий, пожелтевших, с выцветшими краями, которые лежали в углублении за плинтусом. Он осторожно достал их, начал перебирать и обомлел. На первом снимке была деревня — деревянные дома с резными наличниками, такими же, какие он видел под водой, церковь с зелёной крышей и высокой колокольней, стога сена на заднем плане, коровы, пасущиеся на лугу. Иван узнал её сразу, потому что запомнил эту церковь во время своего спуска в затопленный мир — она стояла на главной площади, и в ней жили призраки.

— Это та самая деревня, — сказал он, проводя пальцем по выцветшему снимку. — Затопленная. Я запомнил церковь — такую же мы видели под водой, только там она была с перевёрнутыми крестами.

Сократ перебирал лапой следующие фото, аккуратно разворачивая их на полу. На одной из карточек была пожилая женщина с детьми — те сидели за столом, на котором стояла тарелка с блинами, в красивой вышитой скатерти и с занавесками в цветочек за спиной. Дети улыбались, женщина тоже — тепло, по-домашнему, но в её глазах чувствовалась какая-то особая мудрость, словно она видела больше, чем обычный человек.

«Это её семья, — тихо сказал Сократ, и в его ментальном голосе послышалась горечь. — Снежаны. И эта квартира — та самая, где она жила с бабушкой, которая её чувствовала и оставляла блины на подоконнике».

— Да, — ответил Иван, переворачивая последнюю фотографию. — И здесь есть подпись.

На обороте, старыми чернилами, которые местами выцвели, но всё ещё можно было разобрать, были написаны имя и фамилия. Иван быстро прочитал, запомнил и, не говоря Сократу ни слова, сунул снимок в карман джинсов. Мопс, увлечённый рассматриванием других фотографий, этого не заметил.

— Надо убрать всё обратно, — сказал Иван, оглядываясь на стену. — Она скоро вернётся, а если заметит, что кто-то лазил в её тайнике, нам не поздоровится.

Он аккуратно сложил фотографии стопкой, положил их в углубление и задвинул плинтус на место как раз в тот момент, когда в воздухе запахло «Шанелью №5», смешанной с сырой землёй и чем-то ещё, неуловимым, напоминающим о подвале или старом погребе. Из стены, пошатываясь, выступила Снежана. Она была не такой, как обычно — помятая, сломленная, будто из неё высосали жизнь. Её шёлковый платок сидел криво, на щеке виднелось серое пятно, а на шерстяной кофте и на руках — куски земли, смешанной с угольной пылью. Даже глаза, обычно блестящие и живые, смотрели в пустоту устало, потухше.

— Вы чего не спите? — спросила она рассеянно, скользнув взглядом по Ивану и Сократу, а потом её глаза остановились на плинтусе, который, казалось, был сдвинут на миллиметр.

— Да вот, показывал Сократу преимущества советского ремонта, — сказал Иван, стараясь говорить непринуждённо, хотя внутри всё сжалось от напряжения. — Делали раньше на века. Такие плинтуса сейчас редко встретишь — не то что современный пластик, дунешь — и отвалится. Снежана посмотрела на плинтус подозрительно, прищурилась, но ничего не сказала — только вздохнула тяжело, как человек, у которого нет сил даже на обычную подозрительность.

— Ложитесь спать, — бросила она коротко и скользнула обратно в стену, даже не пожелав спокойной ночи и не спросив, как прошёл вечер.

Иван выдохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

«Она что-то скрывает, — ментально заметил Сократ, настораживая уши. — И у неё что-то случилось. От неё пахло землёй, Иван. Сырой землёй и углём. Как из шахты».

— У всех что-то случается, — ответил Иван, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — Ложись спать. Завтра трудный день.

Он погасил свет и долго лежал в темноте, перебирая в памяти имя и фамилию с оборота фотографии. Догадки складывались в картину, которая начинала его пугать, но проверять их нужно было потом, когда всё уляжется и когда они решат проблему с шахтой. Сократ, накрывшись шарфиком, засопел в подушку. Иван закрыл глаза и провалился в сон без сновидений, чувствуя, как завтрашний день наваливается на него уже сейчас.

Глава 6. Знакомство с Кузьмой

На следующее утро Иван проснулся рано, хотя мог бы позволить себе поспать подольше. Он приготовил завтрак себе и Сократу. Мопс, к его удивлению, отказался от привычной колбасы и с важным видом уткнулся носом в пакет с холистик-кормом, который Иван купил ещё в Красноярске по совету ветеринара — Сократ относился к нему с подозрением, но в последнее время, видимо, решил, что здоровье важнее капризов.

«Ты чего?» — спросил Иван, насыпая гранулы в миску.

«Шерсть линяет, — ответил Сократ, с достоинством приступая к еде. — Снежана сказала, что от этого корма блестит шерсть и меньше выпадает. Я решил, что пора брать себя в лапы. Хаски, знаешь ли, любят ухоженных. А в последнее время я выгляжу как старый диван».

— Ты всё про ту хаски?

«Это была любовь всей моей жизни. А может, и не всей, но я должен быть готов к новой встрече. Кто знает, где она сейчас. Может, в Кемерово тоже есть хаски. Я должен сиять».

Иван усмехнулся и выключил ноутбук, на котором с вечера были открыты карты и координаты. Сегодня предстояло найти парня по прозвищу Kuzma_Blini — единственную зацепку, которая могла привести к рекомендации на закрытый форум, без которой доступ к точной информации о входе в шахту был невозможен.

Они выехали ближе к полудню, когда солнце уже поднялось и начало припекать, заливая чёрные отвалы желтоватым, болезненным светом. Точка на карте находилась в промзоне, недалеко от старых угольных складов и заброшенных цехов с выбитыми окнами. Когда Иван свернул на узкую улицу, он с удивлением обнаружил, что место вовсе не безлюдное — вдоль обочин, покрытых угольной крошкой, стояло множество машин, в основном дешёвых иномарок и стареньких «Лад», а из-за поворота доносился приглушённый гул голосов. Люди шли к небольшому ларьку с вывеской «Сибирские блины» и выстраивались в очередь, которая растянулась до самого угла.

— Ничего себе, — сказал Иван, паркуясь в кармане между двумя грузовиками. — Популярное место. В такой глуши — и такая очередь.

«В промзоне — да, — согласился Сократ, высовывая морду из окна. — Наверное, рабочие с ближайших предприятий обедают. Или просто блины тут очень вкусные и дешёвые. А может, Кузьма сам по себе знаменитость. Ты видел, сколько у него подписчиков в соцсетях?»

— Не считал, но, наверное, немало.

Им пришлось подождать минут двадцать, прежде чем толпа схлынула. За это время Иван успел рассмотреть окрестности: старые цеха с выбитыми стёклами, горы угольной крошки, чёрную, выжженную землю и запах жареного лука, который перекрывал даже промышленную вонь мазута.

Наконец, когда перед прилавком осталось только двое человек, Иван подошёл к окошку. За ним, ловко орудуя лопаткой, стоял тот самый парень с фотографии — невысокий, коренастый, с короткой стрижкой и веснушками на носу, усыпанными крупными каплями пота — сказывалась близость раскалённых сковород. На его форме, белой рубашке с логотипом сети, был приколот пластиковый бейдж, на котором значилось одно слово: «Кузьма».

— Здравствуйте, — сказал Иван, стараясь говорить непринуждённо. — Мне, пожалуйста, два «по-деревенски» и один с мясом.

— Сейчас, — Кузьма кивнул и принялся за работу — разлил тесто на сковороду, крутанул, перевернул с такой скоростью, будто всю жизнь только этим и занимался. Готовые блины он упаковал в бумажные конверты и протянул Ивану, даже не поднимая головы. Иван расплатился, сунул деньги в лоток, но не отошёл. Поколебался секунду и всё же решил начать издалека.

— Вы, наверное, Кузьма? — спросил он, пряча бумажник. — Я вас узнал, видел ваш аккаунт в соцсетях. Вы интересуетесь заброшками, шахтами. Я историк, собираю материал по промышленному наследию Кемеровской области. Мне было бы очень интересно поговорить, обменяться контактами.

Кузьма нахмурился, вытер руки о фартук и наконец поднял глаза. Взгляд у него был тяжёлый, колючий.

— Историк? — переспросил он. — Значит, напишете про это статью, потом её перепечатают в соцсетях, и люди начнут сами лазать, искать приключения на свои задницы. Вы знаете, сколько уже поубивалось в заброшенных шахтах? Я не хочу участвовать в этом. Простите.

Он отвернулся к сковородам, давая понять, что разговор окончен. Иван вздохнул, забрал блины и отошёл к пластиковому столику, стоявшему тут же, на асфальте, под навесом из рифлёного железа. Сократ вылез из рюкзака и с сомнением посмотрел на свой блин с мясом.

«Грубый тип. Но я его понимаю — такие темы не для разговоров с незнакомцами. Он, наверное, уже намаялся с этими «любителями острых ощущений».

— Он прав, — ответил Иван, разворачивая свой блин «по-деревенски» и чувствуя, как пар ударяет в лицо. — Люди и правда гибнут. Но у меня не просто любопытство. И если я сейчас уйду, мы так и не попадём на форум.

Они съели по блину, запивая водой из бутылки, и наблюдали за Кузьмой, который за прилавком принимал новых клиентов и раздавал заказы с прежней скоростью. Когда народу снова стало поменьше — на часах уже перевалило за час дня, и рабочие потянулись обратно на смены, — Иван отставил пустую тарелку, поднялся, подошёл к окошку и сказал, глядя прямо в глаза парню:

— Кузьма, я не для статей. Мне нужно попасть в ту самую шахту, где два года назад был обвал. Там погиб проходчик. Его дочка — пятилетняя девочка — сейчас умирает. Не от болезни, от горя. Его душа не упокоилась, и ребёнок чувствует это каждую ночь. Бабушка не знает, как помочь. Я могу попробовать провести обряд, упокоить останки. Но для этого мне надо спуститься под землю. Без рекомендации на форум я не получу доступ к точным координатам входа, а наугад лазить по лесу — себя не уважать. Я понимаю, ты можешь не верить, но для родных такие вещи важны.

Кузьма замер. Наконец заговорил.

— Много было желающих, — сказал он тихо. — В основном сыновья погибших. Приходили, просили, умоляли. Но только одному удалось найти вход. Остальные или бросили, или не смогли.

— А что тот парень? — спросил Иван, хотя уже догадывался.

Кузьма не ответил — только махнул рукой, отвернулся, достал из-под прилавка бутылку воды, сделал несколько жадных глотков и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Дайте мне ваш контакт, — сказал он после долгой паузы. — В друзья добавьте. Я посмотрю, что за человек.

Иван продиктовал номер, и через минуту в телефоне пиликнуло уведомление о заявке в друзья. Кузьма долго смотрел в экран, листая, видимо, фотографии, потом что-то набрал в своём телефоне, и Иван получил сообщение от администрации форума: «Пользователь Kuzma_Blini рекомендует вас для регистрации».

— Спасибо, — искренне сказал Иван. — Вы не представляете, как это важно.

— Не благодарите, — ответил Кузьма, снова берясь за лопатку, и голос его прозвучал жёстко, почти резко. — Я не для вас стараюсь. Для девочки. Идите уже.

Иван забрал Сократа, сел в машину и выдохнул. В зеркале заднего вида он наблюдал как Кузьма уже обслуживал новых клиентов — будто и не было этого разговора, будто всё сказанное стерлось вместе с паром от сковородок. Только на лице парня осталось какое-то застывшее выражение, которое Иван не успел разглядеть.

«Тяжёлый человек, — ментально заметил Сократ, укладываясь на пассажирском сиденье. — Но правильный. Такие слова на ветер не бросают».

— Такие и двигают этот мир, — ответил Иван, заводя двигатель. — Поехали, теперь надо мониторить форум.

Глава 7. Тень ушедшего

Вернувшись в квартиру, Иван первым делом скинул куртку, достал ноутбук и уселся за стол, даже не успев переодеться. Сократ, чувствуя важность момента, не стал капризничать и устроился рядом на диване, положив голову на лапы. Иван открыл страницу форума «Заброшки России», ввёл логин и пароль, и перед ним оказался закрытый мир людей, которые лазали по подземельям, заброшенным заводским цехам и покинутым деревням, рискуя жизнью ради острых ощущений и редких фотографий. Форум был организован просто — темы в хронологическом порядке, поиск, личные сообщения, и всё это на тёмно-сером фоне, который делал сайт похожим на подземный бункер. Иван вбил в строку поиска «шахта имени Тимирязева» и через несколько секунд увидел единственный результат.

Пользователь с ником Shakhtar86 выложил подробное описание своего проникновения в заброшенные штреки, снабдив текст координатами, фотографиями и даже геометкой. Заголовок поста был неброским: «Одиночный вылаз в шахту Тимирязева, обходной путь». Иван открыл его и углубился в чтение, не пропуская ни одной детали, хотя сердце колотилось где-то в горле — слишком близко всё это было к тому, что он искал.

Пост был длинным, написанным сухим, техническим языком человека, который привык работать с опасными объектами и не склонен к пафосу. «Вход в шахту возможен через систему естественных полостей, выходящих на поверхность в районе старого террикона, — писал Shakhtar86. — Щель между камнями находится примерно в пятистах метрах к юго-западу от координат, которые я прикрепил ниже. Метка верная, проверял дважды. Проход узкий — на пределе моих плеч, завален глиной и корнями, требует аккуратности, особенно в сырую погоду, когда стенки становятся скользкими. Далее идёт лабиринт штреков, часть которых укреплена старыми деревянными креплениями — не надёжными, лучше на них не опираться. Ориентиром служат осколки стекла, которые я оставлял на развилках. К ориентировочному месту завала, где несколько лет назад погибли люди, можно добраться за час, если не сбиться с пути. Внутри очень темно, влажно, и есть странное ощущение чужого присутствия. Я не суеверный, но больше туда не пойду».

Иван пролистал пост до конца, посмотрел фотографии — чёрные, почти неразличимые в темноте, с едва угадывающимися очертаниями стен и сводов, иногда выхваченные вспышкой камеры. На одном из снимков была видна старая шахтерская каска, лежащая на боку, на другом — груда камней, за которой угадывалась глубокая тьма. Иван почувствовал, как по спине пробежал холодок, но усилием воли заставил себя не отводить взгляд. Он перешёл на страницу пользователя. Shakhtar86, или, как было указано в профиле, Денис, родился в 1985 году, жил в Кемерово, увлекался диггерством и промышленным туризмом. Его аватаркой была фотография угольного комбайна, снятая с необычного ракурса. В разделе «последняя активность» значилась дата — два месяца назад. Иван зашёл в личные сообщения, потом на стену, и везде увидел только соболезнования. «Денис, ты был лучшим из нас», — написала одна участница. «Светлая память. Рак не щадит никого», — писал другой. «Твои отчёты помогли многим, спасибо за всё», — добавил третий. Иван понял: Денис умер. От онкологии. Может быть, связанной с той самой шахтой, где он дышал угольной пылью годами, а может, и нет — теперь это уже не имело значения.

— Он умер, — тихо сказал Иван, отодвигая ноутбук и потирая глаза, которые устали от напряжения. — Тот, кто нашёл вход. Два месяца назад».

Сократ поднял голову, насторожил уши, и его ментальный голос прозвучал непривычно мягко:

«Это как-то связано с шахтой? Ты думаешь, та пыль… или то, что он там видел?»

— Не знаю, — ответил Иван, вставая из-за стола и проходя к окну. За стеклом синел вечер, и вдалеке, над терриконами, собирались тяжёлые тучи. — Он писал про странное чувство присутствия. И про пыль. Может, он просто надышался чем-то, что годами копилось в тех штреках. А может, его сломило одиночество под землёй.

«И ты хочешь туда лезть? После того, что случилось с ним?» — в голосе Сократа послышалась искренняя тревога.

— Хочу. И пойду. Но не сегодня, — Иван закрыл ноутбук и начал собираться. — Сначала заедем в одно место.

«Куда?»

— В церковь, рядом с кладбищем. Нужно купить свечи и святую воду для ритуала.

Они выехали через полчаса. Церковь, которую Иван нашёл на карте, располагалась в тихом районе на окраине города, недалеко от старого кладбища — белокаменная, с пятью синими куполами и высокой колокольней, окружённая невысокой кирпичной оградой, увитой плющом. За ней, через дорогу, виднелись аккуратные ряды могил, ухоженные аллеи и редкие посетители с цветами. Иван оставил машину на пустой стоянке у ворот и сказал Сократу:

— Ты сиди здесь. Я быстро.

«А что у тебя за дело? — спросил мопс, настороженно выглядывая в окно. — Мы же просто за свечами, я могу с тобой…»

— Нет, — отрезал Иван. — Оставайся.

Он зашёл в церковную лавку — маленькую пристройку с низким потолком, пахнущую воском и ладаном, — купил три восковые свечи, бутылочку святой воды, а заодно иконку Николая Угодника «на дорожку». Продавщица, пожилая женщина в тёмном платке, посмотрела на него с любопытством, но ничего не спросила, только перекрестила на прощание. Иван вышел из лавки, сунул покупки в рюкзак и направился не к машине, а в противоположную сторону — к администрации кладбища. Сократ проводил его недоумённым взглядом, но остался в машине, свернувшись калачиком на пассажирском сиденье, и только иногда поворачивал голову, пытаясь разглядеть, куда исчез хозяин. Иван вернулся через двадцать минут. На лице его играла довольная, почти загадочная улыбка, как у человека, который только что закрыл одно необходимое дело и теперь может двигаться дальше.

«Что ты там делал?» — спросил Сократ, когда Иван сел за руль и застегнул ремень.

— Одно дело начато, — ответил он, заводя двигатель. — Осталось доделать.

«Какое? Ты же вроде в церковь заходил, потом на кладбище… Ты что, земельку себе присмотрел под могилу? Так не спеши, где угодно можешь коньки отбросить. Только давай, чтобы меня с тобой живого не хоронили, как в Скандинавии, я лучше на поминках за тебя блинчик съем…»

— Потом расскажу, — уклончиво сказал Иван. — Поехали домой. Завтра рано вставать.

Вечером он лёг спать рано — выключил свет, задернул шторы и заставил Сократа замолчать. Мопс обиженно повздыхал, но устроился у него под боком, натянув на себя край одеяла, и тоже закрыл глаза, хотя до этого ещё успел мысленно перебрать все возможные варианты таинственных дел Ивана.

Утром Иван проснулся очень рано, когда за окном было ещё темно и только редкие фонари освещали пустой двор. Он приготовил себе плотный завтрак — гречку с котлетой, поджаренной на сливочном масле, два бутерброда с сыром и сладкий чай с молоком, — и так же плотно накормил Сократа, насыпав ему двойную порцию холистик-корма и добавив для аппетита маленький кусочек колбасы. Мопс с подозрением понюхал гранулы, но съел всё, понимая, что день предстоит долгий и неизвестно, когда будет следующий приём пищи.

— Ты останешься в машине, — сказал Иван, собирая рюкзак. — Я туда один, без тебя.

«Я знаю. Ты уже говорил. И всё равно это неправильно».

— Смотри, — Иван сунул в рюкзак бутылку воды, сникерс, три свечи, зажигалку, бутылочку святой воды и маленькую иконку, которую купил накануне. — Запас корма я тебе оставлю на пару дней, на всякий случай. Если я не вернусь через пять часов — звони в МЧС. Номер я записал на бумажке, она в бардачке.

«Не шути так, Иван. Мне страшно».

— Я серьёзно, — ответил он, и голос его прозвучал твёрдо, хотя внутри всё сжималось от нехорошего предчувствия.

Он взял ключи, закинул рюкзак на плечо, и они вышли. Сократ, немного грустный, прыгнул на пассажирское сиденье и прижался носом к стеклу, провожая взглядом каждое дерево за окном. Красная «Киа» выехала за город, свернула на просёлочную дорогу, разбитую грузовиками, и вскоре остановилась у опушки леса, где среди редких деревьев темнели старые терриконы, напоминающие спящих чудовищ. Воздух пах угольной крошкой и сырой землёй, и где-то вдалеке кричала птица — тоскливо, надрывно, будто прощалась с кем-то навсегда. Иван выключил двигатель, повернулся к Сократу, погладил его по голове и сказал:

— Жди здесь. Я постараюсь недолго.

Мопс лизнул его в ладонь и отвернулся, чтобы не показывать, как ему на самом деле страшно. Иван вышел из машины, поправил лямки рюкзака и зашагал в сторону леса, туда, где за серыми стволами берёз угадывалась узкая щель между камнями, ведущая в недра земли, где ждали своё освобождение те, кто не мог уйти.

Глава 8. Под землёй

Лес встретил Ивана тишиной, которая показалась ему неестественной после шума города — ни птиц, ни ветра, ни шороха листьев, только редкие сухие ветки хрустели под ногами, когда он пробирался между кривыми берёзами. Он шёл по координатам, запомненным с форума, и нашёл щель почти сразу — между двумя огромными валунами, поросшими мхом и чахлым кустарником, зиял узкий, почти незаметный проход, похожий на разрез на теле земли, затянувшийся, но не заживший до конца. Иван скинул рюкзак, достал моток верёвки, которую прихватил из квартиры, и крепко привязал один конец к ближайшей берёзе. Верёвка была его единственной надеждой на возвращение — под землёй, где компас врал, а чутьё подводило, только она могла вывести его обратно к выходу. Он сунул в зубы фонарик, включил его, нащупал руками шершавые края камней и начал протискиваться.

Сначала шло легко — плечи проходили, голова не застревала, но через пару метров проход сузился так, что рёбра упёрлись в холодный, влажный камень, а дышать стало трудно не от страха, а от того, что грудную клетку сжимало со всех сторон. Иван замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и попытался расслабиться, чтобы выдавить себя вперёд. Вдох — выдох, вдох — выдох, и камни нехотя, по миллиметру, отпускали его. Где-то над головой посыпалась мелкая крошка, и он понял, что свод может обрушиться в любой момент, но останавливаться было поздно.

Он провалился внутрь и оказался в пещере. Низкой, с неровными стенами, с потолком, который местами нависал так низко, что приходилось ползти на четвереньках. Фонарик выхватывал из темноты сталактиты, похожие на окаменевшие пальцы, и чёрные лужи воды, в которых отражался его собственный испуганный свет. Но свет продержался недолго — фонарик мигнул раз, другой и погас окончательно, словно кто-то выпил из него жизнь. Иван постучал по корпусу, проверил батарейки — бесполезно. Темнота стала абсолютной, непроглядной, такой густой, что он мог бы пощупать её руками. Ночное зрение, подаренное проклятием, здесь почти не работало: угольная пыль, висевшая в воздухе, поглощала даже те крохи света, что могли проникнуть извне. Но возвращаться смысла не было и Иван пошел вперед, следуя указаниям ныне мертвого диггера.

Жжжжжжжжжжжжжуууууууууу…

Звук пришёл откуда-то из глубины пещеры — далёкий, едва различимый, но он быстро нарастал, заполнял собой пространство, проникал в уши, в голову, в самую глубину сознания. Иван вздрогнул, но продолжал двигаться вперёд, разматывая верёвку и оставляя её позади как путеводную нить. Он полз, ориентируясь на ощупь. Руки скользили по холодному, шершавому камню, иногда натыкаясь на острые выступы, мокрые, склизкие пятна, похожие на гниющие грибы. Жужжание становилось всё громче, и вскоре он начал различать в нём отдельные завывающие звуки — не слова, но что-то близкое к ним.

Уууууууууууу…

Жжжжжжжжжжж…

Через несколько метров пещера раздвоилась. Иван остановился, прислушался. Жужжание доносилось из правого прохода, более узкого и низкого. Он свернул туда, почти лёжа на животе, и через некоторое время увидел слабый, сероватый отсвет — не свет, а скорее отсутствие абсолютной тьмы. Он подполз ближе и понял: это вход в шахту. Стены здесь были не природными, а вырубленными грубыми инструментами, и в них ещё сохранились следы от кирок и ломов. Иван лёг на живот и пополз, волоча за собой рюкзак.

Жужужужужужужужужуууууууу…

Жужжание усилилось, и оно уже не просто звучало снаружи — оно отдавалось в голове, пульсировало в висках, заставляло зубы ныть. Иван почувствовал, как кто-то схватил его за ногу. Холодные, цепкие пальцы сомкнулись на щиколотке и дёрнули назад. Он вскрикнул, упёрся руками в камни, забился, и хватка разжалась. Он обернулся и увидел глаз. Красный, горящий глаз, размером с кулак, который смотрел на него из темноты прямо за его пятками. Глаз медленно, очень медленно моргнул — веко, серое и сморщенное, как старая кожа, опустилось и поднялось, и в этот момент Иван почувствовал, как страх пронзает его насквозь, лишая воли, парализуя мышцы. Он рванулся вперёд, не оглядываясь, и пополз быстрее, царапая локти, сдирая кожу, он повторял про себя мантру:

«Оно не навредит мне, на мне защитные знаки, оно не навредит мне, не надо бояться»

Ууууууууууууууу… — раздавалось впереди

Жжжжжжжжжжжжжж… — гудело в голове Ивана.

Мухи были повсюду. Они кружили вокруг, садились на лицо, на шею, на руки, оставляя после себя мелкие, болезненные укусы. Иван полз, сжимая зубы, стараясь не обращать внимания, но жужжание проникало всё глубже, и вдруг он вспомнил мать. Её лицо, усталое, с морщинами, когда он уезжал в Хакасию. Как она стояла на крыльце, кутаясь в старенький платок, и махала ему рукой, а он, молодой и самоуверенный, даже не оглянулся — торопился на раскопки, на свою «важную» работу. Как звонил ей раз в неделю, отмахиваясь от её жалоб на сердце, говорил: «Ма, всё нормально, я занят, потом поговорим». Она попала в больницу, когда он был в дороге, и он не мог вернуться — проклятие не пускало, он должен был быть на месте, иначе кашель кровью, иначе смерть. Мать умерла в больнице одна, без него. Он не успел проститься, не успел даже на похороны — проклятие снова дало о себе знать, он кашлял кровью на полпути и едва не умер сам. Он никогда не узнает, простила ли она его. И теперь, в этой чёрной, давящей темноте, он снова чувствовал то же самое — бессилие, вину, удушающее чувство, что он опоздал, не сделал, не дожал, не успел.

Ты бросил её, — прошептало жужжание. — Ты бросил мать. Она умирала одна, а ты не смог приехать. Ты никогда не простишь себя. Ты виноват. Ты заслужжжживаешь смерти.

Иван почувствовал, как мухи влетают в него. Не в лёгкие, не в нос — прямо в душу, в самое нутро, и начинают жрать его изнутри. Боль была не физической, а какой-то глубокой, всепроникающей, как будто кто-то выскабливал его воспоминания ложкой, оставляя пустоту. Он захрипел, схватился за грудь, но не мог остановить этот процесс — мухи копошились под кожей, в костях, в мыслях, и каждая из них жужжала: «Ты бросил. Ты не успел. Ты виноват».

Жжжжжжжжжжж…

И тогда он подумал о хорошем. О Саяне, о том, как она сидела в больнице, бледная, но улыбающаяся, и сказала: «Ты сделал правильный выбор». О Сократе, который ждёт его наверху, в машине, и который, если Иван не вернётся, будет до конца жизни помнить этот лес, в котором потерялся его хозяин. О Петре и Марте, которые танцевали под водой. О Каменном Хозяине на Столбах, который сказал: «Ты глупый, но нужный». О тех, кому он помог, кого спас, кого не бросил.

— Я не бросаю, — сказал он вслух. — Я здесь, чтобы помочь другим не потерять своих близких. Я не виноват. Мама простила бы меня. Она любила меня.

Мухи замерли. Жужжание стало тише, не таким агрессивным, и Иван почувствовал, как они вылетают из него — не все, но многие. Боль утихла, и он смог дышать свободно. Он понял: они — воплощённое горе, отчаяние, которое копилось здесь годами. И они питаются не просто жизнью, а чувством вины, сожалением, тем, что люди не успели, не досказали, не простили. Он дополз до ниши, которая неожиданно расширилась, так что он смог встать на колени. Он ощупал пространство вокруг себя — каменный мешок, не больше трёх шагов в поперечнике, с неровными стенами и низким, давящим потолком. Пальцы коснулись чего-то волокнистого, мягкого, сухого.

Волосы. Длинные, спутанные, сплетённые в колтуны. Он отдёрнул руку, сжал кулаки, заставил себя успокоиться. Потом снова протянул руку и нащупал что-то твёрдое, круглое, с провалами на месте глаз и рта. Череп. Чья-то голова. Рядом — железная каска с пробитым верхом. И ещё один череп. И ещё.

Мухи жужжали теперь тихо, почти скорбно, и они не нападали, а просто кружили, как скорбящие на похоронах. Иван достал свечи и зажигалку. Пламя, маленькое и дрожащее, высветило страшную картину: груда камней, старые крепления, торчащие из стены, и человеческие останки, разбросанные среди щебня — кости, лохмотья одежды, каски, и над всем этим — тучи чёрных, мерцающих мух, которые облепляли черепа, выползали из пустых глазниц, копошились в спутанных волосах.

Уууууууууууу…

Иван поставил свечи в расщелины между камнями. Он не знал, как правильно проводить обряд упокоения в таком месте, но у него были святая вода и заупокойная молитва, которую он помнил наизусть. Он разбрызгал святую воду, крестя воздух, и начал читать: «Со святыми упокой, Христе, души усопших раб Твоих, идеже несть болезнь, ни печаль, но жизнь бесконечная». Слова лились тяжело, гортанно, но он не сбивался, повторяя их раз за разом, пока голос не охрип.

Пламя свечей затрепетало, и мухи заметались, зажужжали громче, но уже без злобы. Они кружили вокруг Ивана, потом вокруг черепов, потом начали исчезать — сначала по одной, потом десятками. Их жужжание стихало, воздух становился чище, и через несколько минут наступила тишина. Абсолютная, полная тишина. Иван не верил своим ушам — он пошевелился, прислушался, но ничего, кроме его собственного дыхания, не было слышно. Сработало.

Он затушил свечи, собрал рюкзак и двинулся обратно, нащупывая верёвку. Его пальцы нашли её почти сразу, туго натянутую, ведущую к выходу, и он пополз, чувствуя, как радость поднимается в груди. Он сделал это. Он упокоил их. Мухи исчезли, и теперь Алиса сможет спать спокойно, а Зинаида Петровна — отпустить сына. Верёвка вела его вперёд, уверенно и надёжно, и Иван уже представлял, как вылезает на поверхность, как Сократ бросается к нему, как они едут домой и он наконец выдыхает.

А потом верёвка ослабла. Она вдруг стала свободной, без натяжения, и когда Иван дёрнул её, она пошла легко, без сопротивления. Он вытянул её до конца и понял: она обрезана. Ровно, аккуратно, будто кто-то перерезал её ножом. Страх холодной волной ударил в затылок, и Иван замер, не в силах пошевелиться. Вокруг — только темнота, мокрая, давящая, и ни одного звука.

Он пополз наугад, сворачивая то влево, то вправо, натыкаясь на тупики, возвращаясь, пытаясь запомнить дорогу. Но каждый коридор был похож на предыдущий — низкий потолок, грубые стены, острые выступы. И каждый раз он возвращался в комнату с мертвецами, куда бы не свернул. Он потерял счёт времени. Может, прошло полчаса, может, несколько часов. Он замёрз, проголодался, ладони саднили от постоянного трения о камни. Где-то в глубине сознания зашевелилась мысль: он умрёт здесь. Как те шахтёры. Его тело найдут через годы, если вообще найдут. Сократ будет ждать в машине, пока не кончится бензин, пока не сядет аккумулятор, пока не приедут спасатели. А он будет лежать здесь, в темноте, с этими черепами, с этой вечной сыростью и тишиной.

Жужужужужу… — снова зазвучало в голове, сначала тихо, потом всё громче. Мухи вернулись. Они не вились вокруг, не лезли в лицо, но их жужжание заполняло пространство, проникало в уши, в мысли, и в этом жужжании Иван слышал не угрозу, а что-то другое — вопрос? Удивление? Вдруг жужжание в его голове обратилось в едва различимые слова:

«Мы умерли, другие тоже умрут. Им плевать на людей. Деньги, деньги, деньги… Мы умерли, наши сыновья уйдут в шахты и тоже умрут, наши дочери будут рыдать. Умрут, в шахтах…»

И тут Иван явственно понял, что они не могут уйти не потому, что тела неупокоенны. Обряды бесполезны, они будут возвращаться снова и снова, потому что обвалы не прекратятся, шахты будут рушиться, и каждый новый труп будет рождать новую муху, новую порцию отчаяния. Всё дело в этих шахтах. Бесконечное горе, бесконечная вереница мертвецов, и никто не может это остановить. Иван закрыл глаза, сосредоточился и заговорил с ними. Не вслух — мысленно, но так, чтобы они услышали.

«Девочка, — подумал он. — Алиса. Ей пять лет. Ей снятся кошмары. Она не ест, не спит, она умирает. Бабушка плачет по ночам. Я пришёл не за тем, чтобы потревожить вас, я пришёл помочь. Помогите и вы мне. Вы знаете этот лабиринт, вы жили в нём. Выведите меня наружу, пожалуйста. Ради неё. Я помогу вам. Я постараюсь остановить смерть»

Жужжание изменилось. Оно стало тише, ровнее, и в нём появилась какая-то мелодия — не песня, но что-то похожее на направление, на указатель. Иван прислушался и понял: оно доносится из одного тоннеля, того самого, который он уже трижды проходил и не замечал. Он пополз на звук, и мухи зажужжали громче, как будто подбадривая его. Он свернул, прополз ещё несколько метров и увидел слабый, серый свет — выход. Он выбрался наружу уже глубокой ночью, грязный, уставший, с саднящими ладонями и чувством странного облегчения. Сократ выскочил из машины и заметался вокруг, обнюхивая, тыкаясь носом, ментально причитая:

«Ты живой! Я уж думал, всё! Ты где был? Я всё съел, все пни пометил, ужасно волновался! И сдаётся мне, что там, под землёй, что-то не так».

— Не так, — ответил Иван, садясь на водительское сиденье и сбрасывая рюкзак. — Ритуал

помог, он немного успокоил их и они сказали, что им нужно. Они вернутся, если я не сделаю, что они хотят. Обряды бесполезны, пока здесь гибнут люди. Пока шахты принадлежат тем, кому плевать на безопасность.

«И что теперь?» — спросил Сократ, забираясь на пассажирское сиденье.

Иван помолчал, глядя на темнеющие вдали терриконы, потом сказал:

— Нужно бороться с первопричиной зла.

«С капитализмом?» — по-ученому, важно спросил Сократ.

Иван усмехнулся и ответил:

— В каком-то смысле да. Но пока не с первопричиной, а с конкретным представителем. Нам нужно узнать, кто владеет этими шахтами и заставить его поменять политику.

Он завёл двигатель, и красная «Киа» вылетела на просёлочную дорогу, поднимая за собой облако чёрной пыли. В зеркале заднего вида лес исчез в ночи, растворился в темноте, но Иван не смотрел на него — он думал о том, как заставить владельцев шахт заплатить за безопасность, как остановить эту бесконечную череду обвалов и смертей, как вырвать Алису из её кошмаров навсегда.

Глава 9. Владелец и первая попытка

Домой они вернулись под утро, когда за окнами уже начинало сереть, а фонари гасли один за другим. Иван, не раздеваясь, рухнул на диван и проспал почти до полудня. Сократ, который обычно дрых до обеда, на этот раз проснулся рано и, сидя на подоконнике, мрачно наблюдал за тем, как дворовые кошки делят территорию. Пару раз он подходил к дивану, обнюхивал Ивана, проверял, дышит ли тот, и даже лизнул его в щёку — на всякий случай.

«Ты живой?» — ментально спросил он, когда Иван пошевелился.

— Живой, — пробормотал тот, не открывая глаз.

Из стены выскользнула Снежана — сегодня в изумрудном платке и с лёгким макияжем. Она посмотрела на Ивана, потом на Сократа и заметила с лёгкой усмешкой:

— Если этот двуногий помрёт, тебе, двухдольный, придётся искать нового хозяина. Этот подтухнет. Кстати, я советую начать с глаз — они самые нежные. Если ты понимаешь, о чем я. Остальное потом.

«Чёрный юмор, — мрачно ответил Сократ. — Очень смешно».

— А что? Я практична.

Иван наконец сел, потёр лицо и, взглянув на часы, понял, что от утра уже ничего не осталось. Он поплёлся в ванную, включил горячую воду и стоял под душем, пока пар не заполнил всю комнату. Грязь, угольная пыль и запах подземелья смывались струями воды, и с каждым мгновением он чувствовал, как напряжение отпускает, а тело перестаёт ныть. Вытерся, накинул чистую футболку и вышел на кухню.

Сковорода зашипела маслом. Иван разбил три яйца, добавил нарезанную кубиками колбасу, посыпал перцем и солью. Яичница получилась пышной, с румяной корочкой и жидким желтком, который он с наслаждением макал кусочком хлеба. Рядом стояла чашка крепкого чёрного кофе — сваренного в турке, густого, с пенкой. Сократ получил свою порцию холистик-корма и, хотя смотрел на яичницу с тоской, уплетал гранулы молча — диета есть диета. Кофе он не пил, только понюхал и чихнул.

«Вкусно пахнет, но я не буду. У меня режим».

— Твой режим уже второй день, — усмехнулся Иван. — Скоро хаски начнут на тебя засматриваться.

«Надеюсь. Мне кажется, уже проглядывает пресс».

За завтраком Иван открыл ноутбук и принялся изучать владельцев угольных компаний. Сайт, ещё сайт, отчёты, новости — и вот имя всплыло: Дмитрий Соболев, генеральный директор и основной бенефициар «СибУгольХолдинга», в чьё ведение входила и шахта имени Тимирязева. Иван перешёл в социальные сети. На аватарке был мужчина лет тридцати пяти — высокий, с модной аккуратной причёской, уложенной гелем, с красивым ровным загаром, будто он только что вернулся с Кубы. В его внешности не было ничего грубого или шахтёрского — скорее глянцевый журнал, дорогой парфюм и белоснежная улыбка, которая смотрела на зрителя с лёгким превосходством. Иван пролистал ленту.

Фотографии сменяли одна другую: вот Соболев в дорогом тёмно-синем костюме с золотыми запонками на презентации новой техники; вот он же в кашемировом пальто на фоне частного самолёта (подпись: «К бизнесу нужно летать, а не ползти»); вот в спортивном костюме на яхте, с бокалом шампанского в руке («Утро начинается не с кофе»); вот с ружьём наперевес и подбитым кабаном на фоне леса («Охота — лучшее лекарство от стресса. Кабаны сами виноваты»). И ни одного поста о шахтах, о рабочих, о безопасности. Ни одной фотографии с производства. Только успех, богатство и бесконечное самолюбование, от которого Ивана начало подташнивать.

«Фу, — ментально сказал Сократ. — Я думал, такие бывают только в кино. И что это за посты? „К бизнесу нужно летать“? Для него, видимо, шахтёры — это расходный материал».

— Они и в жизни бывают, — ответил Иван, закрывая вкладку. — И очень даже процветают. Но нам нужно на него надавить. Если он подпишет документы на усиление безопасности, мухи успокоятся. А если нет — будем искать другие рычаги.

«Может, притвориться кем-нибудь? Инспекторами по безопасности?»

— Идея, — кивнул Иван. — Главное — чтобы звучало убедительно. Нас двое: я буду инспектором, ты — моей собакой-поводырём. Морок используем только в крайнем случае. Если он поймёт, что его обманули, отзовёт подписи. Нам нужно, чтобы он поверил добровольно.

Они нашли адрес офиса Соболева — в центре Кемерово, в новом бизнес-центре на пересечении проспектов. Иван надел свой единственный приличный пиджак (мятый, но чистый), причесался и сунул Сократа в рюкзак, предварительно проинструктировав: «Сидеть тихо, морду не высовывать, гавкать только по команде».

Приехали около трёх часов дня. Стеклянные двери, турникеты, охрана, стойка ресепшена. Иван подошёл к секретарше — девушке с идеальным маникюром и приклеенной улыбкой.

— Здравствуйте, я инспектор Ростехнадзора, — сказал он, стараясь говорить солидным голосом. — Мне нужно к Дмитрию Алексеевичу по вопросу промышленной безопасности.

— У вас есть удостоверение? — вежливо спросила девушка.

Иван похолодел — удостоверения у него не было. Он рассчитывал на морок, но решил сначала попробовать убеждением.

— Мы с коллегами уже проводили проверку ваших документов, теперь нужен личный разговор с руководителем.

— Без записи не принимают, — мягко, но твёрдо ответила секретарша. — И вообще, Дмитрий Алексеевич сегодня очень занят. Приезжайте в понедельник, я запишу.

Иван хотел настаивать, но в этот момент из кабинета Соболева вышли двое — мужчина и женщина, с папками в руках. Женщина вытирала слёзы, мужчина сжимал челюсть так, что желваки ходили ходуном. Секретарша тут же забыла про Ивана и бросилась к ним с утешениями. Иван услышал обрывки фраз: «…подпишет, но не сейчас», «…денег нет», «…приходите через месяц».

— Что случилось? — спросил он, подходя ближе.

— Кто вы? — мужчина подозрительно уставился на него.

— Иван, общественник. Но это неважно. Вы из-за безопасности шахт?

Женщина всхлипнула и кивнула. Её звали Татьяна, мужа — Александр. Они представляли инициативную группу работников предприятия. Два года добивались усиления креплений, установки современных датчиков метана, обучения персонала. Подготовили документы, нашли экспертов, обошли все инстанции — и упёрлись в Соболева. Он кормил завтраками, переносил встречи, а сегодня просто выставил их вон, сказав, что «нет денег на ваши фантазии».

— А на яхту есть, — горько заметил Александр. — На самолёт есть. На кабанов есть. А на то, чтобы люди не погибали, — нет.

Иван чувствовал, как внутри закипает злость. Он посмотрел на дверь кабинета, на секретаршу, на охрану, которая уже начала поглядывать в их сторону.

— Не волнуйтесь, — сказал он тихо. — Я попробую что-нибудь сделать.

— Кто вы? — переспросил Александр.

— Это не важно. Запишите мою почту и скиньте необходимые документы, я заставлю Соболева их подписать.