Бесплатный фрагмент - Дом

АРТЁМ КУРОЧКИН

ДОМ

роман
2026

СОДЕРЖАНИЕ

Глава 1

Премия

Артём вышел из переговорной последним. В коридоре уже стоял запах — тот особенный пятничный запах большого офиса в день закрытия квартала: смесь кофе из одноразовых стаканчиков, духов финансового отдела и едва уловимого облегчения. Все улыбались чуть громче, чем обычно.

— Артём Сергеич, поздравляем!

Он кивнул, не запомнив, кто это сказал. Премия пришла на карту ещё час назад, во время финальной презентации, — он почувствовал вибрацию телефона в нагрудном кармане и не достал его, просто скосил глаза на цифру, когда генеральный говорил про «вклад команды абонентского блока». Двести восемьдесят семь тысяч. Чужие достижения, его подпись, его карта.

— Сегодня у Боярина — за наш счёт! — крикнул кто-то у лифта.

— Догоню, — сказал Артём.

Он зашёл в свой кабинет, закрыл дверь и сел. Кабинет был угловой — повышение позапрошлого года. Из окна открывался вид на Ладожский вокзал и кусок Заневского проспекта, уже расцветившийся вечерней рекламой. «Сигма Телеком — связь, которой доверяют пятнадцать миллионов». Билборд был его проекта. Он видел его каждый день.

На столе зажужжал телефон.

«Сын, поздравляю! Видела в новостях про вашу компанию. Ты молодец. Целую.»

Мама. Она всегда писала «целую» — отдельной строчкой, как телеграмму. Артём улыбнулся и набрал ответ: «Спасибо, мам. Завтра заеду.» Потом подумал, удалил «Спасибо, мам» и оставил просто «Завтра заеду, ма. Целую.» Отправил.

В Боярине было шумно. Он пришёл, когда коллеги уже разлили по второй. Игорь, начальник, сидел во главе длинного стола и что-то рассказывал, размахивая вилкой. Увидев Артёма, поднял бокал:

— А вот и герой квартала! Артём, иди сюда, тут место держим.

Артём сел. Перед ним появился бокал виски — он не заказывал, кто-то уже позаботился. Он пил молча, слушал, кивал. Лена из маркетинга рассказывала про то, как её сын пошёл в первый класс, кто-то спорил про санкции, Игорь травил байку про корпоратив 2014 года, которую Артём слышал минимум четыре раза. На третьем заходе байка обрастала всё новыми подробностями.

— Артём, ты чего как не родной, — Игорь придвинулся, обдав запахом виски и трюфельного масла. — Премия же хорошая. Чего грустный?

— Не грустный. Устал.

— А-а-а. — Игорь покивал понимающе. — Жена скоро рожает, я помню. Сам через это прошёл, два раза. Слушай. — Он понизил голос. — Зайди ко мне в понедельник к десяти. Есть разговор. Хороший.

— Какой?

— В понедельник. Не порти себе вечер.

Игорь подмигнул и отвернулся к Лене. Артём допил виски и посмотрел в окно. На улице шёл мелкий ноябрьский дождь, такой, что вроде и не дождь, а просто воздух стал мокрым. По стеклу ползли отражения фар.

В одиннадцать он засобирался. Все уже были в той стадии, когда никто не замечает, кто остался, а кто ушёл. Он вышел на Заневский, поднял воротник пальто и пошёл к такси, которое уже ждало на углу.

— На Дыбенко, — сказал он водителю. — Евдокимова.

Водитель молча тронулся. Машина пошла по Заневскому, потом через мост, и Артём смотрел в окно на чёрную воду, на огни на той стороне, на редких прохожих под зонтами. Питер в ноябре был его городом — больше, чем летний, открыточный, фестивальный. Этот, мокрый и тяжёлый, был настоящий.

Зазвонил телефон. Денис.

— Старый, ты где?

— Еду домой.

— Домой? Серьёзно? У тебя премия. У меня бар. Это математически несовместимо с «домой».

— Дэн, я завтра.

— Завтра ты будешь жалеть. Ладно. Один вопрос. — Денис сделал паузу, слышно было, как у него на фоне играет какой-то старый рок. — Ты эту штуку свою сделал?

— Какую штуку?

— Не строй идиота. Бот свой. Помощник. Ты мне про него два года рассказываешь.

— Денис, я устал.

— Я тебе третий год говорю одно и то же. Ты талантливый. У тебя голова работает. Но ты сидишь в своём аквариуме и считаешь, что это океан. Ладно. Спокойной ночи. Передай Кате привет.

Денис положил трубку.

Артём положил телефон в карман и закрыл глаза. Машина шла по Заневскому, и он чувствовал каждый стык асфальта, каждое торможение. Бот. Денис не отстанет. Денис никогда не отстаёт.

Дома было тихо. Катя уснула на диване в гостиной, под пледом, с открытой книгой на животе. Книга называлась «Что ожидать, когда ждёшь ребёнка». Он осторожно вытащил её, заложил салфеткой страницу и посмотрел на жену.

Под пледом был виден живот — уже большой, заметный. Пятый месяц. Катя дышала ровно и глубоко, чуть приоткрыв рот, и Артём подумал, что она красивая именно сейчас — не на свадебных фотографиях, не в платье с открытой спиной, а вот так, во сне, без макияжа, со складкой подушки на щеке.

Он наклонился и поцеловал её в висок. Она, не просыпаясь, пробормотала что-то и повернулась на бок.

На кухне он налил себе воды, постоял у окна. Двор был пустой, только собачник в дальнем углу выгуливал какого-то мелкого пса, который никак не хотел идти. Артём смотрел на них, пока пёс наконец не сдался и не пошёл за хозяином.

Потом он сел за ноутбук в кабинете.

Открыл документ. Документ назывался просто — «Идеи». Он завёл его три года назад. В нём было сорок семь записей. Большинство — короткие, в одну-две строки, обрывы мыслей, набросанные ночью или в обеденный перерыв. «Сервис подбора нянь по характеру». «Приложение для бега, которое подстраивается под настроение». «Бот, который помнит». Эта последняя запись была от мая прошлого года. Он помнил, как её писал — в командировке в Новосибирске, в номере отеля, в три часа ночи, не мог уснуть из-за разницы во времени.

Он пролистал документ до конца. Курсор моргал на пустой строке. Он подвёл его к записи про бота, выделил, нажал Ctrl+C, открыл новый документ и вставил.

«Бот, который помнит».

Долго смотрел на эти три слова.

Потом начал писать.

«Все ИИ-помощники забывают тебя после каждой сессии. Они дают советы вслепую — не зная, кто ты, что ты делал вчера, к чему ты пришёл за последний год. Я хочу сделать ИИ-агента, который помнит весь контекст жизни пользователя. Который видит, как человек принимает решения и какие из них работают. Который со временем начинает знать пользователя так, как его знает старый друг.»

Он остановился. Перечитал. Удалил последнее предложение — «как его знает старый друг» — и переписал: «лучше, чем человек знает себя сам».

Зазвонил телефон. Снова. На экране было «Мама».

— Сын, не спишь?

— Не сплю. У тебя всё в порядке?

— Всё в порядке. Я просто… — Она помолчала. — Я сегодня вечером сидела, пересматривала фотографии. И поняла, что сегодня двадцать лет.

— Что двадцать лет?

— Как мы уехали. Двадцать лет назад, восьмого ноября, мы сели в машину и поехали. Помнишь?

Артём смотрел в монитор, на свой текст. Курсор моргал в конце последнего предложения. Лучше, чем человек знает себя сам.

— Помню, мам, — сказал он. — Конечно, помню.

Они поговорили ещё пару минут, ни о чём, и попрощались. Он положил телефон на стол экраном вниз.

На полке над столом, среди книг и пары рамок с фотографиями, стоял маленький, потускневший от времени оловянный солдатик. Артём посмотрел на него.

Потом снова посмотрел в монитор.

Подвёл курсор к началу документа и в строке заголовка напечатал:

«Проект. Рабочее название — Мнемо.»

Сохранил файл. Закрыл ноутбук. Встал, выключил свет в кабинете и пошёл в спальню. По дороге заглянул в гостиную — Катя всё так же спала на диване. Он подумал, что надо бы её разбудить и отправить в кровать, но не стал. Просто постоял в дверях, посмотрел на неё.

В понедельник у него разговор с Игорем.

В понедельник, подумал он, всё будет по-другому.

Глава 2

Васильевский

Двор был квадратный, и в нём играли в квадрат.

Это была одна из тех закономерностей, которые в десять лет кажутся естественными, как смена дня и ночи: у двора на Евдокимова была форма квадрата, и старшие пацаны давным-давно расчертили мелом на асфальте линии, и всё лето мяч стучал между этими линиями, и каждый, кто выходил во двор, был втянут в этот стук помимо своей воли.

Артём вышел во двор в субботу, после обеда. Мама велела вернуться к шести — она пекла пирог с капустой к приезду тёти Веры, и пирог должны были есть всей семьёй, и опаздывать было нельзя. Часов у Артёма не было. Часы были у Серого — большой пластмассовый «Электроника», подарок отца за окончание восьмого класса. Серый был в углу двора и о чём-то спорил с Колей-Конопатым.

— Артём! — крикнул Серый, увидев его. — Иди сюда, нас не хватает.

Артём подошёл. Колян кивнул, как кивают уважаемому, но младшему. Это было приятно. Артёма приняли в дворовую иерархию ещё прошлым летом, после того как он не наябедничал родителям, когда Серый случайно разбил окно у Малышевых. Это был его пропуск, и он его берёг.

— Будем играть в три квадрата, — сказал Серый. — Ты, я, Колян, и Леха придёт. Лёшка! — крикнул он в сторону подъезда. — Иди уже, сколько можно!

Из подъезда вышел Лёшка, доедая что-то на ходу. У Лёшки всегда было что-то в руке — сушка, хлеб с сахаром, кусок сала на чёрном хлебе. Лёшка считал, что человек должен есть всегда, и в десять лет никто с этим не спорил.

Расчертили линии. Бросили жребий. Артёму выпало стоять в первом квадрате — лучший расклад: можно дольше всего держаться, прежде чем тебя выбьют. Серый встал во второй, Колян в третий, Лёшка в четвёртый — Лёшку всегда выбивали первым, потому что он не мог сосредоточиться, пока ел.

Мяч был старый, кожаный, тяжёлый после дождей. Серый подбросил его, и игра началась.

Артём поймал первый удар — мяч ушёл вбок, в сторону квадрата Коляна, и Колян не успел. Серый засмеялся.

— Молодец, — сказал он. — Так и надо.

В третьем подъезде на третьем этаже было окно. В этом окне иногда появлялась Лена. Лена училась на класс старше, у неё были две косы и веснушки на носу, и она никогда ни с кем во дворе не играла — только смотрела. Артём, играя, всё время держал краем глаза это окно. В этот раз окно было пустое. Но он всё равно играл хорошо, на всякий случай.

— Артёёёёёёём!

Голос мамы прорезал двор от пятого этажа. Артём поднял голову. Мама стояла у открытого окна, в халате, с поварёшкой в руке. На фоне неё угадывалась кухня — занавеска в мелкий цветочек, край холодильника.

— Артём, домой, через двадцать минут!

— Ма, ну ещё немножко!

— Я сказала, через двадцать минут! Тётя Вера уже едет!

Мама ушла в окно. Серый посмотрел на Артёма.

— Двадцать минут, — сказал он. — Ладно. Доиграем.

Они доиграли. Артёма выбили предпоследним — раньше Серого, но позже всех остальных. Это был достойный результат. Когда он шёл домой, асфальт был тёплый, и в воздухе пахло мокрой пылью — днём прошёл короткий дождь, а потом снова вышло солнце, и теперь от земли шёл запах, который Артём не умел назвать, но который означал лето.

В подъезде пахло варёной картошкой. На каком-то из этажей — Артём не знал, на каком, — кто-то всегда варил картошку, и подъезд жил в этом запахе постоянно, как корабль живёт в запахе моря. На лестнице у второго этажа Артём встретил Аллу Борисовну с третьего, она несла мусорное ведро.

— Здрасьте, Алла Борисовна.

— Здравствуй, Артёмушка. Маме привет.

В квартире пахло пирогом. Мама на кухне стояла над духовкой, спиной к двери, в халате, с волосами, собранными на затылке. Артём подошёл сзади и обнял её за пояс. Мама засмеялась — от щекотки.

— Иди мой руки. Тётя Вера через час будет.

— Бабушка приедет?

Мама на секунду замерла. Потом обернулась и улыбнулась — той улыбкой, которая у мамы появлялась последние два месяца, и которую Артём не научился ещё читать. В этой улыбке было что-то ускользающее, что-то, чего там раньше не было.

— Бабушка не приедет, сынок. Бабушка же…

— Я помню.

— Помнишь?

— Помню.

Бабушка умерла в марте. Сейчас был июнь. Артём помнил. Просто иногда забывал — на секунду, как сейчас, — и сразу же вспоминал, и всякий раз это было как маленький удар под ложечку, тихий и быстрый.

— Иди мой руки, — повторила мама и снова отвернулась к духовке.

* * *

Бабушка жила на Васильевском, на Восьмой линии. Это была старая квартира в старом доме — с высокими потолками, с лепниной по углам, с окнами, выходившими во двор-колодец. К бабушке ездили по воскресеньям. Это была традиция, которую завели ещё до рождения Артёма, и которая прекратилась только в марте.

До марта они ездили каждое воскресенье. С Дыбенко — на оранжевую ветку, через «Площадь Александра Невского», потом пересадка на зелёную, и до «Василеостровской». Артём знал этот маршрут наизусть, как знают молитву.

На эскалаторе он считал лампы. В каждом лестничном пролёте в потолке шли длинные люминесцентные лампы, одна за другой, и они отъезжали назад вместе с потолком. Артём считал. Иногда ему попадалось чётное число, иногда нечётное. Чётное — это было хорошо: значит, день будет удачный. Нечётное — не плохо, а просто никак, нейтрально. Зимой у «Площади Восстания» эскалатор был самый длинный, и там однажды Артём насчитал сорок восемь — чётное и круглое, два раза по двадцать четыре, что-то очень особенное, и в тот день у бабушки была шарлотка с яблоками, и Артём съел три куска.

Метро 90-х пахло деревом. Не свежим, не пиленым — а нагретым, старым, прокуренным деревом вагонов, которое за десятилетия впитало в себя весь подземный воздух. К этому запаху примешивался запах креозота от шпал и запах горелой пыли от вагонных моторов. Артём, став взрослым, не раз пытался описать этот запах, но описать его было нельзя — его можно было только узнать. Он входил в человека через ноздри, и этот человек становился жителем города.

Бабушка открывала дверь, не дожидаясь звонка. Она слышала их шаги в подъезде через два этажа.

— Маришенька, — говорила она маме. И обнимала её. — Артёмушка, — говорила она ему. И не обнимала, а клала большую сухую ладонь ему на голову, и держала эту ладонь несколько секунд, и в эти секунды Артём чувствовал себя кем-то очень важным.

В большой комнате у бабушки стоял телевизор «Рубин». Старый, ламповый, с круглыми ручками. Бабушка не любила его и почти не смотрела, но когда он работал, она комментировала. Особенно — рекламу.

В тот воскресный день — последний воскресный день, как окажется потом, — по телевизору шла реклама духов. Какая-то иностранная, импортная, с длинной женщиной в платье цвета слоновой кости, которая медленно поднималась по мраморной лестнице, и за её спиной стояла белая полуобнажённая фигура в позе стояния.

— Глянь, Артёмушка, — сказала бабушка, кивая на экран. — Статуй какой.

Артём посмотрел. Статуй на экране стоял неподвижно, и женщина прошла мимо него, и реклама закончилась.

— Ага, — сказал Артём.

Бабушка засмеялась. Она смеялась всегда так, словно что-то вспомнила про себя и не собиралась этим делиться.

В тот день она дала ему пирог с яблоками и стакан компота. И сказала маме что-то, что Артём не запомнил — какие-то взрослые слова, которые проходили мимо детских ушей. Потом они уехали. Бабушка стояла в дверях, держась одной рукой за косяк, и махала им, пока они шли к лифту. Артём оборачивался два раза. На втором обороте бабушка ему подмигнула.

* * *

Через две недели после этого бабушке стало плохо. Через три — она легла. Через два месяца — её не стало.

Похороны Артём почти не помнил. В памяти осталось только, что было очень холодно — март в тот год выдался жёсткий, с ледяным ветром, — и что мама в чёрном платке казалась маленькой, как девочка. И что отец один раз положил ей руку на плечо, и она сразу же её сняла, и Артём этого не понял.

Они вернулись с кладбища домой — в свою квартиру на Евдокимова, не на Васильевский. На Васильевский поехали только два дня спустя, когда надо было что-то делать с бабушкиными вещами. Мама сидела на кухне у бабушки и не могла встать. Отец молча поставил перед ней чашку чая. Она долго смотрела на эту чашку, а потом сказала:

— Лёша. Я не справлюсь.

— Справишься, — сказал отец.

— Я не справлюсь, Лёша.

Артём в это время стоял в коридоре и смотрел в большое зеркало в прихожей — старое, с пятнами по углам. В зеркале был мальчик в свитере, которого он не сразу узнал.

* * *

Алим появился в их жизни в апреле.

Артём помнил тот день, когда отец привёл его впервые. Это было воскресенье, и обычно по воскресеньям у них никого не бывало — после смерти бабушки воскресенья стали пустыми, мама не хотела никого видеть, и отец ходил по дому тихо, как по больнице. Но в то воскресенье отец сказал — будет гость. Знакомый. Хороший человек.

Алим был высокий, смуглый, с густыми чёрными бровями и широкой улыбкой. Он принёс торт «Птичье молоко» в коробке и бутылку коньяка. Маме он поцеловал руку. Артёму — протянул шоколадку «Алёнку» и сказал:

— Держи, племянник. Растёшь?

Артём кивнул. Шоколадка была тёплая, нагревшаяся в кармане Алима.

За столом Алим много говорил. Он говорил про свадьбу — у него летом была свадьба, он женился на девушке из Баку, и они должны были праздновать там, на родине. Он говорил, что родина — это всё, что родину нельзя забывать, что без родины человек никто. Отец слушал и кивал. Мама улыбалась, но Артём, который уже научился читать мамины улыбки, видел, что эта улыбка была вежливая.

После обеда Алим и отец ушли в кабинет — пить коньяк и разговаривать. Артём остался на кухне с мамой. Мама мыла посуду молча. В какой-то момент она остановилась, посмотрела в окно — за окном было серо, апрельский питерский день, небо как мокрая газета — и сказала, ни к кому не обращаясь:

— Лёшке нужен друг. Я понимаю.

Потом она снова стала мыть посуду.

* * *

Дальше всё произошло быстро. Артём не понимал, что именно произошло — только видел, что происходит.

В мае отец перестал ходить на завод. Завод закрыли — это Артём знал, об этом говорили в школе, у многих отцы там работали. Но отец не искал новую работу. Отец сидел дома и часто и долго разговаривал с Алимом по телефону, а потом куда-то уезжал и возвращался поздно.

В июне они начали показывать квартиру каким-то людям. Люди приходили парами, ходили по комнатам, заглядывали в кухню, о чём-то спрашивали отца, потом уходили. Мама в эти дни уходила гулять, чтобы не видеть. Артёма брала с собой. Они ходили по бульвару Красных Зорь, и мама держала его за руку, и говорила мало.

В июле Артём окончил пятый класс. Тетрадь с пятёрками за год лежала у него в ящике стола. Учительница Татьяна Сергеевна на последнем классном часе сказала: «Артём — гордость класса, желаю тебе хорошего лета». В конце августа она узнает, что он не вернётся.

В августе отец принёс домой большую сумку. Спортивная сумка, чёрная, на молнии. Положил её в шкаф в спальне. Артём заглянул туда вечером, когда родителей не было в комнате, и увидел внутри — деньги. Очень много денег. Доллары, пачки, перетянутые резинками. Артём никогда не видел столько денег. Он смотрел минуту, потом закрыл сумку и закрыл шкаф, и больше об этой сумке никому никогда не сказал.

Через два дня сумка из шкафа исчезла.

* * *

Они уехали восьмого ноября. Это был хмурый, мокрый день, с тем же мелким питерским дождём, который через двадцать лет будет идти в день, когда Артёму выплатят премию.

Отец грузил вещи в машину один. Машина была чужая — арендованный «уазик», с водителем, который сидел в кабине и курил, не выходя. Мама стояла у подъезда, в пальто, с сумкой в руке. Лицо у неё было неподвижное.

Артём вышел из квартиры последним. Он прошёл по комнатам — по своей, по родительской, по большой, — и каждая комната была пустая, и в каждой было эхо. На стенах остались светлые прямоугольники там, где висели картины. На полу — следы от мебели. Артём постоял в своей комнате и посмотрел в окно. Из окна был виден двор. Во дворе никого не было — был ноябрь, и дождь, и никто не играл в квадрат. Мел давно смыло.

В прихожей он надел куртку. Закрыл дверь. Ключ положил в карман — не от своей привычки, а потому что мама забыла его взять у него, и он не знал, что с ним делать.

В машине он сел сзади, у окна. Отец сел спереди, рядом с водителем. Мама — рядом с Артёмом. Машина тронулась.

Артём оглядывался. Он смотрел, как уезжает их подъезд, потом их двор, потом их дом целиком. На третьем этаже в окне он увидел Лену. Она смотрела вниз, на машину. Они встретились взглядами — на одну секунду, не больше. Артём не помахал. Лена тоже не помахала.

Машина свернула за угол, и дом пропал.

Дальше Артём не смотрел в окно. Он смотрел в пол машины, на резиновый коврик, на котором была нарисована стрелка и какие-то буквы. Мама рядом с ним молчала. В какой-то момент он почувствовал, что она положила руку ему на колено — большую тёплую руку, — и эта рука лежала на его колене долго, очень долго, всю дорогу до выезда из города, и потом ещё. Он не двигался, чтобы не сбросить эту руку. Он сидел и смотрел на коврик, и считал буквы на нём.

Букв было четыре.

Чётное.

* * *

Псков встретил их вечером. Они приехали уже в темноте, и Артём почти ничего не видел — только редкие фонари вдоль дороги, и потом какие-то пятиэтажки, похожие на питерские, но не такие, чужие, неправильные.

Квартира была на четвёртом этаже. Отец нёс сумки, тяжело дыша. Мама шла за ним. Артём шёл последним.

На лестничной клетке между третьим и четвёртым этажом он увидел солдатика.

Маленький, оловянный, с высоким кивером и со штыком. Он лежал у стены, у края ступеньки, как будто кто-то его обронил и не заметил. Краска на солдатике была облуплена. Один глаз стёрт. Штык был погнут — кто-то когда-то пытался его выпрямить.

Артём остановился. Он наклонился и поднял солдатика. Тот был холодный и неожиданно тяжёлый — не как пластмассовый, а настоящий, с весом.

— Артём, иди! — крикнула мама с верхнего пролёта.

Артём положил солдатика в карман куртки. Он почувствовал, как тот скатился вниз и лёг рядом с ключом от той — от другой — квартиры.

Ключ и солдатик. Один из прошлой жизни. Один из новой.

Артём поднялся на четвёртый этаж.

* * *

В ту ночь он лежал в новой комнате на новой кровати и не мог уснуть. Кровать была раскладная, родительская — старая, привезённая из бабушкиной квартиры на Васильевском. Простыни пахли чужим стиральным порошком. В углу комнаты стояли коробки — нераспакованные, перетянутые скотчем.

Из соседней комнаты доносились голоса. Тихие. Мама что-то говорила отцу — длинно, монотонно, без интонаций. Отец молчал. Иногда отвечал коротко — Артём не разбирал слов, только звук.

Артём лежал на спине и смотрел в потолок. Потолок был чужой — без той трещины, к которой он привык в питерской комнате. Он сунул руку под подушку и нащупал солдатика. Достал, посмотрел в темноте — глаз не различал детали, но рука помнила форму.

Где-то за стеной соседи смотрели телевизор. Шла какая-то реклама. Артём не видел её, но слышал — звук пробивался через стену, нечёткий, с комментариями диктора.

Он закрыл глаза и представил, что бабушка сейчас сидит рядом с ним, в этой чужой комнате, в этом чужом городе, на краю его кровати. Она смотрит на телевизор за стеной — хотя телевизор не виден, она его всё равно видит, потому что это бабушка. Она кивает на стену и говорит:

— Глянь, Артёмушка. Статуй какой.

Артём улыбнулся в темноте.

И заснул, держа солдатика в кулаке.

Глава 3

Маяк

Бар назывался «Маяк», и в нём не было ни одного маяка.

Он стоял на Рубинштейна, в полуподвале старого доходного дома, между двумя другими барами, которые стояли там же, в полуподвалах своих доходных домов. Рубинштейна была улицей баров. К одиннадцати вечера в субботу она наполнялась людьми, которые ходили из бара в бар по схеме, понятной только им самим, и каждый раз эти схемы были разные.

Артём спустился по лестнице и толкнул тяжёлую дверь. На него обрушился звук — рок-музыка, голоса, смех, звон стаканов, кто-то выкрикивал тост. Всё это вместе складывалось в общий гул, в котором уже не было отдельных слов, а был просто звуковой фон субботней ночи.

Денис сидел в углу, за маленьким столиком у кирпичной стены. Перед ним стояла тарелка с тремя оливками, на которые он смотрел так, словно они его лично оскорбили, и стакан виски, в котором лёд почти растаял.

— Ты пришёл, — сказал Денис, не поднимая головы. — Я уже не верил.

— Я обещал.

— Ты обещал в одиннадцать. Сейчас одиннадцать сорок.

— Дэн.

— Я не упрекаю. Я констатирую. — Денис наконец поднял глаза. — Садись. Тебе виски?

— Нет. Чай.

— Чай?

— Чай.

Денис посмотрел на Артёма долгим взглядом, как будто пытался понять, не шутка ли. Потом махнул рукой официанту — высокому парню с полотенцем через плечо.

— Ему чай. Мне ещё то же самое. И принеси хумус, я голодный.

Официант кивнул и ушёл.

Денис откинулся на спинку стула. Он был в рубашке, расстёгнутой на верхнюю пуговицу, с закатанными рукавами. На правом запястье — часы, но не дорогие. Не такие, какие Денис носил три года назад, когда у него было четыре точки в трёх торговых центрах. Те часы он, кажется, продал. Он не говорил, но Артём знал.

— Как Катя? — спросил Денис.

— Нормально. Спит сейчас.

— Сколько ей осталось?

— Четыре месяца с хвостиком. Декабрь, начало января.

— Мальчик, говорил?

— Мальчик.

— Как назовёте?

— Не решили.

— Артём Артёмович. — Денис улыбнулся. — Звучит как наследник престола.

— Не Артёмом.

— Почему?

— Просто.

Денис кивнул, как будто это «просто» было исчерпывающим объяснением. Может, и было. Между ними часто оставались вещи без объяснения — и это было одной из причин, почему Артём с ним дружил.

Принесли чай и виски. Артём обхватил кружку ладонями. Чай был горячий, и руки у него были холодные после улицы — он шёл от метро пешком, не торопясь, по мокрой Рубинштейна, и ладони успели застыть.

— Ну? — сказал Денис.

— Что «ну»?

— Премия.

— Премия пришла.

— Большая?

— Двести восемьдесят семь.

Денис присвистнул. Не уважительно, а скорее иронично.

— За что?

— За год работы абонентского блока. Подписки, удержание, прирост базы.

— Это ты сделал?

Артём помолчал.

— Это сделала команда, — сказал он. — Я её собирал.

— Я не спросил, кто исполнял. Я спросил — это ты сделал?

— Я её собирал, — повторил Артём.

Денис сделал глоток виски и поставил стакан так аккуратно, как будто стакан мог разбиться сам, без причины. Это была одна из его привычек — когда он злился или волновался, он становился очень аккуратен в движениях.

— Слушай, — сказал он. — Ты сейчас будешь злиться. Но я скажу.

— Скажи.

— Ты сейчас тридцать семь лет получаешь премии за то, что у тебя хорошо работает чужая система. У тебя в трудовой стоит «Сигма Телеком, руководитель направления». Через два года там будет стоять «Сигма Телеком, директор департамента». Через семь — «Сигма Телеком, вице-президент по абонентскому обслуживанию». Это очень хорошая, очень денежная и очень понятная карьера. И когда тебе будет шестьдесят пять, тебе вручат часы и диплом, и ты выйдешь на крыльцо, и обернёшься — и поймёшь, что всю жизнь работал в чужом доме. Чистил, прибирал, расставлял мебель. А свой так и не построил.

— Дэн.

— Я не закончил.

— Закончил. Ты это говорил уже четыре раза.

— Пять.

— Пять.

— И каждый раз ты делаешь вид, что слышишь меня в первый раз.

Денис допил виски. Поставил стакан. Посмотрел на Артёма, и в его взгляде что-то изменилось — он перестал быть саркастичным и стал просто усталым.

— Я закрыл «Пультовик» неделю назад, — сказал он. — Окончательно. Последняя точка в «Континенте».

Артём поднял глаза от чая.

— Когда?

— В понедельник. Я тебе не говорил. Не хотел.

— Дэн, мать твою.

— Не надо. — Денис поднял ладонь. — Не надо вот этого. Я не за сочувствием.

— Ты неделю молчал.

— Я молчал, потому что не хотел, чтобы ты делал вот это лицо. Видишь? Вот это самое лицо, которое ты сейчас сделал. Поэтому и молчал.

Артём положил руки на стол. Чай остывал.

«Пультовик» — это был его последний бизнес. Сеть точек по продаже мелкой электроники: пульты, зарядки, кабели, наушники, лампочки, батарейки, всё то, за чем человек не поедет на маркетплейс, потому что нужно сейчас. В лучшие годы у Дениса было одиннадцать точек по Питеру и области. Он называл это «империей мелочей» и шутил, что построил её на том, что у людей вечно теряются пульты от телевизоров. Шутка работала десять лет.

Потом маркетплейсы научились доставлять за день. Потом за полдня. Потом вообще через приложение в соседнюю ячейку в подъезде. И «империя мелочей» начала рушиться — не сразу, не катастрофически, а медленно, точка за точкой. Денис закрывал их по одной, год за годом. «Континент» был последний.

— Что теперь? — спросил Артём.

— Не знаю. — Денис пожал плечами. — Думаю.

— Деньги есть?

— На полгода. Если не пить.

Он улыбнулся и налил себе ещё.

— Дэн, я тебе одолжу, если что.

— Не надо.

— Дэн.

— Артём, не надо. Я тебя люблю, но не надо. У меня есть гордость. Это последнее, что у меня осталось от империи.

Они помолчали. На стене над столом висела чёрно-белая фотография — какой-то старый Питер, трамвай на пустой улице, дама в шляпе с зонтиком. Артём смотрел на эту фотографию, чтобы не смотреть на Дениса.

— Ладно, — сказал Денис через минуту. И его голос изменился — снова стал быстрым, лёгким, дениским. — Ладно, хватит про меня. Возвращаемся к тебе. Бот.

— Денис.

— Бот, я сказал. Ты мне про него рассказываешь два года.

— Три.

— Тем хуже. Три года, Артём. Три года ты мне рассказываешь про то, как сделаешь ИИ-помощника, который помнит человека и учит его. И каждый раз, когда я спрашиваю — «Ты сделал?» — ты говоришь: «Я думаю». Тёма, я тебя умоляю, перестань думать. Думают коровы. Делай.

— У меня не было времени.

— Время — это самая большая ложь, которую люди говорят себе. — Денис ткнул пальцем в стол. — У всех одинаковое время. У Маска время. У дворника время. У тебя время. Разница не во времени. Разница в том, что одни в это время делают, а другие — рассказывают, чего бы они в это время сделали, если бы у них было время.

— Я его сделал, — сказал Артём.

Денис замер.

— Что?

— Я его сделал. Прототип. Кривой, но рабочий.

— Когда?

— Последние две недели. По ночам.

— Покажи.

— Сейчас?

— А когда. В среду?

Артём достал телефон. Открыл Telegram. Нашёл бота. Имя у бота было техническое — `mnemo_alpha_bot`, без иконки, без описания. Передал телефон Денису.

Денис взял телефон. Минут пять он молчал — писал, читал, снова писал. Артём смотрел на его лицо. Денис щурился, потом улыбался, потом снова щурился. Один раз тихо засмеялся.

— Что? — спросил Артём.

— Я ему написал: «У меня закрылся бизнес, что мне делать?» Он спрашивает: «Можно я задам несколько вопросов, прежде чем советовать?» Артём, ты знаешь, что ни один консультант на свете не задаёт этот вопрос? Они все сразу советуют.

— Это потому, что я ему так велел.

— Это гениально.

— Это очевидно.

— Очевидное — это и есть гениальное, которое уже сделали. — Денис продолжал писать. — Слушай. Слушай, он меня сейчас спросил: «А что для тебя лично сейчас важнее — деньги или смысл?» Артём. Это не бот. Это какая-то…

— Это я ему дал такой характер.

— Я знаю, что ты ему дал. — Денис поднял голову. — В этом и фокус. Он говорит твоим голосом.

Они посмотрели друг на друга через стол.

— Слушай, — сказал Денис. — Я хочу его купить.

— Что?

— Я хочу купить его себе. Подписку. Доступ. Что у тебя есть. Сколько?

— Дэн, у меня нет никакой подписки. Это прототип. Это даже не продукт.

— Тогда давай так. — Денис достал кошелёк. Открыл. Вынул из него несколько купюр — не очень аккуратно, не пересчитывая. Положил на стол между ними. — Здесь, я думаю, тысяч сорок. Может, пятьдесят, не помню, я давно не считал. Это я тебе плачу за полгода.

— Денис.

— Не за «купить». Не за подписку. Я тебе плачу за то, чтобы ты к понедельнику уволился.

Артём смотрел на купюры на столе. Они лежали, не сдвинутые, просто лежали — пачка пятитысячных, перетянутая резинкой. Старая привычка Дениса — он всегда носил наличные, ещё с ларёчных времён.

— Я не понимаю, — сказал Артём.

— Я тебе объясняю. — Денис говорил тихо, и из-за этой тишины каждое слово становилось тяжелее. — Ты не возьмёшь эти деньги, я знаю. Это не главное. Главное — что я их сейчас положил. Это для тебя. Это для того, чтобы ты понял: я в это верю. Я закрыл свой бизнес неделю назад. У меня осталось денег на полгода. И я готов отдать тебе пятьдесят тысяч прямо сейчас за то, что ты сделаешь то, о чём ты мне рассказываешь три года. Потому что я знаю, что ты это сделаешь. И знаю, что если ты этого не сделаешь сейчас — ты уже не сделаешь никогда. И через десять лет ты будешь сидеть в этом баре, со мной, и я снова буду тебе говорить «уходи», и ты снова будешь говорить «я думаю». Только тогда будет поздно.

Он замолчал. Купюры лежали на столе. На фоне играла какая-то старая песня — Артём не сразу узнал, потом понял, что это Цой. «Группа крови».

— Дэн, — сказал Артём.

— Что?

— Убери деньги.

— Не уберу.

— Дэн, я тебя прошу.

— Возьми их и засунь себе в карман. Как взятку самому себе. — Денис улыбнулся. — Знаешь, говорят, чтобы изменить себя, надо себя удивить. Вот удивись.

Артём посмотрел на купюры. Потом на Дениса. Потом снова на купюры.

Потом, очень медленно, он взял их со стола и положил во внутренний карман пиджака.

Денис кивнул. Один раз. Без улыбки.

— Хороший мальчик, — сказал он. — А теперь рассказывай. Что у тебя есть, что у тебя нет, что нужно. Я слушаю.

* * *

Они вышли из «Маяка» в начале третьего ночи.

Дождь перестал. Рубинштейна была мокрая и блестела под фонарями. Из соседнего бара кто-то пел — нестройно, с чувством, что-то русское, не разобрать. Мимо прошла компания — две девушки и парень, девушки громко смеялись, парень отставал на полшага и говорил по телефону.

Денис застёгивал куртку.

— Метро уже не работает, — сказал он. — Тебе такси?

— Я вызову.

— Хорошо.

Он не уходил. Стоял рядом, засунув руки в карманы, и смотрел на мокрый асфальт.

— Артём, — сказал он.

— Что?

— Я тебе сегодня сказал плохие вещи. Про то, что ты работаешь в чужом доме. Я не имел в виду, что ты неудачник.

— Я знаю.

— Я имел в виду, что ты талантливее, чем твоя жизнь. И мне это больно видеть.

Артём посмотрел на него. Денис выглядел маленьким на пустой ночной Рубинштейна — небольшой человек в куртке, с нечёсаной головой, с пятидневной щетиной, недавно потерявший своё дело. Не герой. Не циник. Просто друг.

— Дэн, — сказал Артём. — Спасибо тебе.

— За что?

— За всё. За сегодня. За три года. За десять лет.

Денис махнул рукой. Эту тему он не хотел.

— Иди уже, — сказал он. — Кате привет передай. И этому, как его, который пока без имени.

— Передам.

Артём пошёл к Невскому, ловить такси. Денис пошёл в другую сторону, к Загородному. На углу Артём обернулся. Денис тоже обернулся — они засмеялись одновременно, потому что оба попались на одном и том же. Денис показал ему средний палец — дружелюбно, по-старому. Артём кивнул и пошёл дальше.

В кармане пиджака лежали пятьдесят тысяч рублей.

Он не собирался их тратить. Он собирался их хранить. Как Денис сказал — взятку самому себе.

* * *

В такси, по дороге домой, он впервые за вечер достал телефон и открыл бота.

«Я ему написал», — вспомнил он слова Дениса. — «А что для тебя лично сейчас важнее — деньги или смысл?»

Артём набрал в чате:

«Скажи мне честно. Я готов?»

Бот ответил не сразу — задумался секунды на три. Потом написал:

«Прежде чем я отвечу, можно я уточню? Готов — к чему?»

Артём улыбнулся. Это был его собственный приём — никогда не отвечать на размытый вопрос, всегда уточнять. Он сам так учил бота. И теперь бот учил его обратно.

«К тому, чтобы уйти,» — написал он.

Бот подумал ещё секунды две.

«Я не знаю, готов ли ты. Но я знаю, что ты больше не можешь не уходить. Это разные вещи. Готовность — это вопрос навыков. Невозможность — это вопрос времени. Время у тебя кончилось. Так что вопрос неправильный.»

Артём долго смотрел на этот ответ.

Такси проехало по мосту. Чёрная вода Невы. Огни на той стороне. Где-то за рекой — Васильевский, где когда-то жила бабушка, где сейчас живут чужие люди в её квартире. Где-то впереди — Дыбенко, и Катя, и сын, который через четыре месяца появится на свет.

Артём положил телефон во внутренний карман пиджака. Рядом с пятьюдесятью тысячами.

В понедельник у него разговор с Игорем.

В понедельник, подумал он, всё будет совсем по-другому, чем он думал ещё вчера.

Глава 4

Воскресенье

Артём вернулся домой в половине четвёртого утра.

Такси высадило его у подъезда. Двор был пустой, как всегда, бывает зимой в это время — даже собачники уже спят, и только в одном из окон на пятом этаже горит свет, у того старика с третьего парадного, который, говорят, не спит вообще. Артём поднял голову, посмотрел на это окно. Старик стоял за тюлем — силуэт, неподвижный. Артём подумал — может, не спит уже двадцать лет.

В лифте он достал из внутреннего кармана пачку купюр и переложил в задний карман брюк. Зачем — сам не понял. Может, чтобы Катя не нащупала, если обнимет.

Дверь он открыл тихо. В прихожей горел маленький ночник — Катя оставляла его, когда он задерживался. В квартире пахло пирогом — тем самым, с яблоками, который Катя пекла вечером, пока он ехал на встречу с Денисом. Артём снял ботинки, поставил их аккуратно у стены.

Из кухни послышался голос:

— Тёма?

Он вздрогнул. Не от испуга — от того, что не ожидал. Подумал, что она спит.

— Я, — сказал он.

Прошёл на кухню. Катя сидела за столом, в халате поверх ночнушки, с кружкой чая. Перед ней лежала открытая книга — та же самая, «Что ожидать, когда ждёшь ребёнка», заложенная салфеткой на той же странице, что и вчера.

— Ты не спишь, — сказал Артём.

— Не сплю.

— Почему?

— Малыш брыкался. — Она положила руку на живот. — А потом я уже не могла.

Артём подошёл, поцеловал её в макушку. Волосы у Кати пахли её шампунем — каким-то детским, мягким, она всю беременность пользовалась только им.

— Чай налить? — спросила она.

— Я сам.

Он налил себе чай, сел напротив. Несколько секунд они молчали. На стене тикали часы — старые, кухонные, с перепелом, который раз в час куковал. До следующего перепела было минут двадцать.

— Как Денис? — спросила Катя.

— Нормально.

— Ты долго.

— Я знаю. Прости. Заговорились.

Катя смотрела на него поверх кружки. У Кати был один взгляд — тот, который она использовала, когда хотела что-то понять про человека напротив. Это был не подозрительный взгляд, не следовательский. Это был очень мягкий, внимательный взгляд, в котором было: я тебя люблю, и я хочу понять. И от этого взгляда было невозможно скрыть ничего.

— Тёма, — сказала она.

— Что?

— Что-то случилось?

Он подумал секунду. Подумал — соврать. Подумал — сказать. Подумал — отложить.

— Нет, — сказал он. — Просто Денис закрыл «Пультовик».

— Совсем?

— Совсем. Последняя точка.

— Господи. — Катя поставила кружку. — Как он?

— Держится. Шутит.

— Он всегда шутит.

— Да.

— Это не значит, что он в порядке.

— Я знаю.

Она посмотрела на него ещё секунду. Потом опустила глаза в кружку. Артём почувствовал, что она хотела спросить ещё что-то — и не спросила. Это было хуже, чем если бы спросила. В невысказанном вопросе всегда больше веса, чем в высказанном.

— Иди спать, — сказала она. — Утром поговорим.

— Кать.

— Что?

— Я тебя люблю.

Она улыбнулась — той своей улыбкой, в которой была усталость и нежность одновременно. И в которой, Артём это сейчас увидел, было что-то ещё, чего раньше не было. Что-то настороженное. Как у животного, которое почувствовало запах, который оно ещё не научилось распознавать.

— И я тебя, — сказала она. — Иди.

* * *

Спал он плохо. Снилось что-то сумбурное — лестница, по которой он шёл наверх, и каждый пролёт был всё длиннее, и в конце был не этаж, а просто стена. Проснулся в десять. Катя уже встала — слышно было, как она ходит по кухне, и пахло кофе.

Он полежал минуту, глядя в потолок. Потом вспомнил — обещал маме приехать. Привезти пирог из «Севера».

Встал, побрился, оделся. Когда вышел в прихожую, Катя стояла в дверях кухни.

— Ты к маме?

— Да. Поедешь?

Она задумалась на секунду. У них была традиция — в воскресенье ездить к Валентине Васильевне вместе, если Катя хорошо себя чувствовала. Но в последний месяц ей стало тяжелее — пятый месяц, живот заметный, дорога длинная.

— Не сегодня, Тёмочка. Я устала.

— Хорошо. Ма передам, что ты обнимаешь.

— Привези мне эклеров, если будешь в «Севере».

— Привезу.

Он подошёл, обнял её. Она положила голову ему на плечо. Несколько секунд они стояли так — он чувствовал её тёплый живот, прижатый к нему сбоку, и думал, что внутри этого живота сейчас сын, и что сын, наверное, тоже что-то чувствует, какое-то движение, какое-то изменение мира.

— Тёма, — сказала Катя в плечо.

— Что?

— Ты вчера не такой пришёл.

Он замер. Подумал — что ответить.

— Какой? — спросил он.

— Не знаю. Просто не такой. — Она отстранилась, посмотрела ему в лицо. — Что-то у вас с Денисом случилось?

— Я тебе сказал. Он закрыл «Пультовик».

— И всё?

— И всё.

Она помолчала.

— Хорошо, — сказала она. — Привези эклеры.

* * *

В «Севере» на Невском была очередь. Воскресенье, утро, зимний Питер, золотой свет в витринах — все хотят чего-то сладкого. Артём встал в хвост и стоял минут двадцать. Перед ним была старушка в пальто с воротником из песца — таком, какие носили ещё в семидесятых. Старушка купила одно безе и одну корзиночку, аккуратно положила в авоську и ушла, попрощавшись с продавщицей по имени.

Артём купил два пирога — один маме, один Кате передать про эклеры он забыл и купил вместо них — и медовик. Всё уложили в две картонные коробки, перевязанные ленточкой. С коробками в руках он спустился в метро.

На «Гостином дворе» была пересадка. На зелёную ветку, до Василеостровской. Артём ехал стоя, держась за поручень одной рукой, а коробки прижимая к боку другой. Вагон был новый, тихий, с мягкими сиденьями — не тот, в котором он ездил с мамой тридцать лет назад.

И всё же.

Где-то между «Гостинкой» и «Василеостровской» — в том самом месте, где раньше всегда, безотказно, его накрывал тот запах нагретого дерева, — Артём вдруг почувствовал его. Не наяву — вагон не пах ничем, кроме пластика и людей. А внутри. Где-то под рёбрами.

Он закрыл глаза на секунду.

Бабушка. Мама в зимнем пальто. Маленький Артём в новой куртке. Эскалатор на «Площади Александра Невского», лампы, которые он считает. И этот запах — креозот, и дерево, и пыль, и ещё что-то, чего нельзя назвать словом, можно только узнать.

Поезд подошёл к «Василеостровской». Артём открыл глаза и вышел.

* * *

Валентина Васильевна жила на Седьмой линии, на третьем этаже старого дома. Дом был не такой старый, как бабушкин на Восьмой, — построен в начале двадцатого века, доходный, но попроще. Артём снял ей эту квартиру три года назад, когда понял, что мама всерьёз хочет вернуться на Васильевский. Он предлагал и Гражданку, и Купчино, и даже соседний дом с ним на Дыбенко — но она тихо, без объяснений, сказала: на Васю.

Он не спорил.

Он позвонил в домофон. Мама открыла, не спрашивая, — она всегда знала, когда он подходит.

Поднимался пешком — лифта в доме не было. На третьем этаже, у её двери, он остановился и вытер лоб. Коробки с пирогом весили мало, но три этажа с непривычки давались тяжело — он давно не ходил пешком даже на свой шестой.

Дверь была приоткрыта. Артём толкнул её и вошёл.

— Мам?

— Я в кухне, сын.

Запах в маминой квартире был особенный — смесь её духов (всегда одни и те же, «Красная Москва», подаренные ей отцом ещё в Пскове, — она докупала их потом сама, всю жизнь), запаха старых книг (она собирала книги, у неё их была целая стена в большой комнате) и чего-то варёного, что в этот раз пахло как куриный бульон.

Артём прошёл на кухню. Валентина Васильевна стояла у плиты, спиной к нему. На ней был синий халат, поверх которого был передник в мелкую клетку. Седые волосы собраны на затылке.

Она обернулась. Улыбнулась.

— Ты привёз пирог?

— Привёз.

Он поставил коробки на стол. Подошёл, поцеловал её в обе щеки. От мамы пахло куриным бульоном и духами, и Артёму на секунду захотелось обнять её и не отпускать минуту, две, пять.

— Ну садись, — сказала она. — Расскажешь.

Он сел. Мама налила ему чаю в большую кружку — ту, с трещинкой по краю, которая ещё бабушкина была. Эту кружку мама привезла из Пскова, когда переезжала в Питер. Из всего, что было у бабушки в той квартире на Восьмой, осталась только эта кружка. Бог знает, как она сохранилась через все переезды.

— Как Катя?

— Нормально. Передавала тебе привет.

— И ты ей передай. Малыш брыкается?

— Брыкается.

— Это хорошо. Это значит сильный.

Она достала пирог из коробки, нарезала. Положила Артёму большой кусок на тарелку.

— Ма, я не голодный.

— Ешь. Я смотрю на тебя — ты худой какой-то стал. Что, на работе сильно много?

— Работа как работа.

— Премию получил?

— Получил.

— Молодец. Папа бы гордился.

Артём посмотрел в тарелку. Мама произнесла «папа» — и в воздухе на секунду что-то сместилось. Она редко его упоминала. С тех пор как отца не стало — десять лет назад, тоже в ноябре, кстати, — она про него говорила в каких-то особых случаях, когда хотела что-то подчеркнуть. И всегда это «папа» звучало одновременно как благословение и как боль.

— Спасибо, мам, — сказал он.

Она села напротив. Налила себе чаю. Взяла маленький кусочек пирога — она почти не ела сладкого, просто из вежливости, чтобы он не ел один.

Они помолчали. На кухне работало радио — тихо, на каком-то ретро-канале пела Анна Герман. Это была одна из мелочей, которые Артём знал про маму всю жизнь: она всегда слушала радио на кухне, очень тихо, чтобы было не слышно слов, а только мелодию. Она говорила, что от тишины ей становится не по себе.

— Ма, — сказал Артём.

— Да, сын?

— Я хочу тебя кое о чём спросить.

— Спрашивай.

Он подумал секунду. Не знал, как сформулировать. Пришёл задать вопрос, которого сам не знал, а сидел и смотрел в свою кружку.

— Ма, — сказал он наконец. — Ты когда-нибудь жалела, что папа в своё время не сделал чего-то?

Валентина Васильевна замерла. Подняла глаза. Посмотрела на сына долгим, внимательным взглядом — тем самым, маминым, который читает человека насквозь и не показывает виду.

— Что значит «не сделал», Тёма? — спросила она. Очень тихо.

— Ну. — Он искал слова. — Папа же хотел открыть своё дело. Он мне рассказывал, в Пскове ещё. Когда я в школе был. Что у него были идеи. Что он думал — после завода уйдёт в своё. И не ушёл.

— Ушёл, сын.

— Что?

— Ушёл. Только не туда, куда хотел.

Она замолчала. Сделала глоток чая. Поставила кружку. Положила руки на стол.

— Тёма, — сказала она. — Ты приехал что-то сказать?

— Я приехал привезти тебе пирог.

— Тёма.

— Ма.

Они посмотрели друг на друга. Мама улыбнулась — чуть, краем рта.

— Ну что ты, — сказала она. — Пей чай. Потом скажешь, когда сможешь.

И она встала и пошла резать второй кусок пирога — для себя, что было редкостью, — и Артём смотрел ей в спину и думал, что мама всё знает. Про всё. Про его бессонницу, про его «Идеи», про вчерашний разговор с Денисом. Может быть, даже про пятьдесят тысяч в заднем кармане его брюк.

Матери всегда знают.

* * *

Он ушёл от неё в три часа дня. На прощание она положила ему в пакет банку огурцов — солила сама, по бабушкиному рецепту, — и кулёк с конфетами «Мишка на Севере» для Кати.

— Тёма, — сказала она в дверях.

— Да, ма?

— Ты пришёл что-то решить, я не знаю что. Но ты решай. Ты уже большой мальчик, ты разберёшься. Я тебе только одно скажу. — Она положила ему ладонь на плечо. — Папа всю жизнь жалел, что не попробовал. Не то, что не получилось бы — а что не попробовал. Это самое плохое. Когда не пробуешь.

Артём кивнул. В горле у него встал комок, и он не смог ничего сказать.

— Иди, — сказала мама. — Кате привет.

Он спустился по лестнице, держа пакет с огурцами и конфетами. На улице было пасмурно, и снова начинал моросить дождь. Артём не стал спускаться в метро сразу — пошёл пешком по Седьмой линии в сторону Большого проспекта, мимо знакомых ему с детства домов, мимо доходных фасадов с лепниной, мимо арок-колодцев, в которых жила питерская тень.

На углу Восьмой и Большого он остановился.

На той стороне, за перекрёстком, стоял бабушкин дом. Светло-жёлтый, с эркером на третьем этаже. На третьем этаже было её окно — крайнее справа, выходящее на Большой. Там сейчас горел свет. Кто-то жил там. Какие-то чужие люди.

Артём постоял минуту. Не подошёл ближе — никогда не подходил. Просто посмотрел снизу. Подумал, как мама, наверное, делает то же самое каждый раз, когда идёт мимо. И у неё это получается ещё больнее, потому что она помнит больше, чем он.

Потом он развернулся и пошёл к метро.

* * *

В понедельник в десять часов утра Артём постучал в дверь кабинета Игоря.

— Заходи, заходи, — крикнул Игорь изнутри.

Игорь сидел за столом, перед ним стоял капучино из той кофейни в холле, которая делала самый отвратительный капучино во всём бизнес-центре, но Игорь его всё равно пил по привычке. На стене за его спиной висел календарь «Сигма Телеком» с панорамой Невского.

— Садись. — Игорь показал на стул. — Кофе?

— Не надо.

— Не такой плохой, как ты думаешь.

— Игорь, я знаю, какой он. Я работаю здесь восемь лет.

Игорь засмеялся. Откинулся в кресле.

— Слушай, — сказал он. — Я тебе в пятницу обещал разговор. Вот разговор.

Артём кивнул.

— Уходит Самойлов. Ты слышал, наверное.

— Слышал слухи.

— Не слухи. В январе. По здоровью. Ему пятьдесят восемь, он устал. Хочет в Сочи к внукам.

— Понятно.

— Его место освобождается. Директор департамента абонентского обслуживания. Все три блока — и твой, и розница, и B2B. Это плюс примерно сорок процентов к тому, что ты сейчас. Плюс опционы, которые в этом году впервые дают директорам. Плюс машина с водителем — Самойловская «Камри» к тебе перейдёт. Плюс кабинет на двенадцатом, с видом на Неву, не на Заневский.

Артём смотрел на Игоря. Игорь говорил ровно, по-деловому, но в его голосе была одна интонация, которую Артём знал — Игорь предлагал то, чего сам хотел в его возрасте и чего не получил. И поэтому ему было важно, чтобы Артём согласился. Это было больше, чем работа. Это было что-то про то, что Игорь хотел увидеть себя в этом кресле через Артёма.

— Игорь, — сказал Артём.

— Что?

— Можно я подумаю?

Игорь замер. На полсекунды. Потом снова улыбнулся.

— Конечно, можно. — Он развёл руками. — Конечно, подумай. До какого срока?

— До пятницы.

— Хорошо. До пятницы. Ты, главное, понимай, что я тебе предлагаю. Это не премия, Артём. Это карьера.

— Я понимаю.

— Хорошо.

Артём встал.

— Артём, — сказал Игорь, когда тот уже был у двери.

— Что?

— Я с тобой работаю восемь лет. Ты хороший мужик. Я тебе скажу как друг, не как начальник. Не упускай. Такие предложения два раза не приходят.

— Я понял.

— Хорошо.

Артём вышел из кабинета и закрыл за собой дверь.

* * *

Вечером дома Катя сразу увидела, что что-то не так. Она встретила его в прихожей — стояла у вешалки, как будто ждала. Смотрела ему в лицо.

— Что? — спросила она.

— Игорь предложил повышение.

Катя задержала дыхание.

— Какое?

— Директор департамента. Самойлов уходит.

— Ой, Тёма. — Она шагнула к нему, обняла. — Ой, Тёмочка, это же… это же огромное!

— Да.

Она отстранилась, посмотрела на него.

— Ты согласился?

— Я взял время до пятницы.

— Зачем тебе время? Это же…

— Кать, я хочу подумать.

— О чём?

Он молчал. Долго. Слишком долго. Катя смотрела на него, и её лицо постепенно менялось — от радости через недоумение к чему-то холодному и испуганному.

— Тёма, — сказала она. — Что ты хочешь подумать?

— Кать, дай мне пару дней.

— Тёма.

— Я тебя прошу.

Она отвернулась. Ушла на кухню. Там было слышно, как она поставила чайник, и как чайник зашумел, и как она стояла у плиты, и Артём знал, что она стоит и не двигается.

Он постоял в прихожей секунду. Потом пошёл на кухню за ней.

Она не обернулась.

— Кать.

— Не надо, — сказала она. Тихо. — Не надо сейчас. Я не хочу. Потом.

Артём остановился в дверях. Смотрел ей в спину. На спине у неё, под халатом, были видны лопатки — острые, как в юности, ещё до всего. Она была худенькая всю жизнь, и беременность это не изменила — изменила только живот.

— Хорошо, — сказал он.

Он ушёл в кабинет. Сел за стол. Открыл ноутбук.

Открыл бота.

«У меня сегодня предложили повышение,» — написал он. — «Большое. Если соглашусь — закроется проект. Если откажусь — закроется зарплата.»

Бот подумал.

«Ты уже знаешь, что выберешь,» — написал он. — «Иначе не сидел бы сейчас тут со мной. Сидел бы с женой и обсуждал переезд в кабинет с видом на Неву. Что тебе нужно — не совет, а разрешение?»

Артём долго смотрел на эти слова.

Потом написал:

«Да.»

Бот:

«Я не могу тебе его дать. Это дашь себе только ты сам.»

Артём закрыл ноутбук. Откинулся в кресле. Посмотрел на солдатика на полке.

В кухне было тихо. Чайник давно отключился, и Катя стояла там, и не возвращалась.

Артём встал и пошёл к ней.

Глава 5

Неделя

В понедельник вечером он всё-таки поговорил с Катей.

Не так, как должен был — не объяснил, не открылся, не рассказал про Дениса и про пятьдесят тысяч в кармане брюк. Просто пришёл к ней на кухню, обнял её сзади и сказал:

— Кать, прости. Я устал. Дай мне до пятницы. В пятницу я тебе всё скажу.

Катя стояла у плиты, лицом к окну. Не повернулась.

— Хорошо, — сказала она.

Это «хорошо» было таким же, как у мамы в воскресенье на Ваське, — тем самым «хорошо», которое означает: я тебя понимаю, я тебя люблю, и я не давлю, но я знаю, что ты делаешь.

Они поужинали тихо. Обсудили, что Кате надо будет к врачу в среду на плановый осмотр. Обсудили, что её мама звонила и приглашает в субботу на пироги. Обсудили, что в холодильнике закончилось молоко. Это были разговоры людей, которые любят друг друга, но между ними сейчас стоит большая, не названная вещь, и они оба её не трогают, потому что трогать страшно.

В кровати она повернулась к нему спиной. Не зло. Просто — повернулась. Артём долго лежал и смотрел в потолок. Потом тихо положил ладонь ей на плечо, через тонкую ткань ночнушки. Она не сбросила, но и не накрыла его руку своей, как раньше. Просто продолжала ровно дышать.

Он понял, что она не спит. И что она тоже знает, что он не спит. И что они оба сейчас лежат в темноте и думают про одно и то же, и что между ними — двадцать сантиметров и целый мир.

* * *

Во вторник он пошёл на работу.

В лифте бизнес-центра встретил Самойлова — того самого, чьё кресло ему предлагали. Самойлову было пятьдесят восемь, и он действительно выглядел уставшим — серый, в чуть сидящем не по фигуре пиджаке. Они кивнули друг другу. Самойлов вышел на одиннадцатом, Артём поехал выше.

— Артём Сергеич, доброе утро! — Лариса подняла голову от монитора. — Кофе?

— Давай.

Лариса работала в «Сигме» секретарём абонентского блока пятнадцать лет. Высокая, с густыми тёмными волосами, всегда в строгих блузках, всегда с одной и той же улыбкой — короткой, профессиональной, не пускающей ближе, чем надо. Артём знал про неё немного: муж, двое детей, дача в Лемболово, любит вышивать крестиком — у неё на тумбочке всегда лежал какой-то начатый сюжет, который она доставала в обед.

Она принесла кофе. Поставила перед ним. Капучино из той самой кофейни. Артём посмотрел на пенку.

— Лариса, — сказал он.

— Да, Артём Сергеич?

— Я хотел сказать. Спасибо.

Она замерла на секунду. Подняла на него глаза.

— За что, Артём Сергеич?

— За кофе. За пятнадцать лет.

Она засмеялась — той своей короткой, профессиональной смешинкой.

— Это вы что, увольняетесь?

Это была шутка. Но Артём почувствовал, как у него на лице задержалась пауза дольше, чем должна. И она это увидела.

— Артём Сергеич, — сказала Лариса очень тихо.

— Ничего, Лариса. Я просто вдруг подумал, что я тебе пятнадцать лет «спасибо» забывал говорить.

— Хорошо, Артём Сергеич, — сказала она. И ушла к своему столу, и больше в его сторону не смотрела всё утро. И Артём понимал, что она поняла. Что-то поняла.

* * *

Совещание во вторник в одиннадцать было про новый тариф. Сидели восемь человек вокруг длинного стола: Артём, два его руководителя направлений, маркетинг, юристы, продукт, финансы. На стене — презентация на двадцать четыре слайда. На тринадцатом — расчёт окупаемости.

Артём сидел во главе стола. Ему задавали вопросы. Он отвечал, и отвечал хорошо — он знал свой блок наизусть, мог обосновать любую цифру, мог защитить любой тариф. Но всё это происходило как будто не с ним. Как будто он смотрел на это совещание из соседней комнаты, через стекло. Видел свои губы, шевелящиеся правильные слова, видел кивки коллег, видел, как маркетинг записывает что-то в блокноте, но сам — он уже не был в этой комнате. Он был где-то впереди, где-то в другой, ещё не существующей жизни, в которой не было ни этого тарифа, ни этого стола, ни этой презентации.

После совещания подошёл Юра, его руководитель розницы. Хороший парень, тридцать два года, подающий надежды.

— Артём, ты как? — спросил Юра. — Ты сегодня странный.

— Нормально. Не выспался.

— Понял.

Юра отошёл. Артём подумал — сколько ещё людей сегодня заметят, что я странный?

* * *

Среда была день Кати.

В одиннадцать у неё была плановая консультация в перинатальном центре на Выборгской. Они договорились, что Артём подъедет к началу из офиса — хотя обычно с такими визитами Катя справлялась одна, и ему даже не предлагала. В этот раз — попросила: «Можешь?». И он сказал: «Конечно».

Они встретились у входа в центр. Катя пришла раньше и стояла, сунув руки в карманы пальто. Шапка съехала, волосы выбивались из-под неё. Артём подошёл, поправил ей шапку — не нарочно, привычным жестом. Она поймала его руку и держала её несколько секунд.

— Спасибо, что приехал, — сказала она.

— Конечно.

Они зашли. В приёмной пахло какой-то стерильной свежестью — не больничной, а особой, перинатальной. Сидели женщины с животами разных размеров. Кто-то говорил по телефону шёпотом. На стене висел плакат «Контакт кожа к коже» с иллюстрацией — обнажённый младенец на маминой груди.

К врачу зашли вместе. Врач, женщина лет пятидесяти, в очках с тонкой золотой оправой, улыбнулась им обоим:

— Так, Екатерина. Как самочувствие?

УЗИ Катя делала, а Артём сидел рядом на стуле и смотрел на экран. Он видел этот экран не первый раз — в двенадцать недель и в двадцать тоже видел. Но в этот раз было по-другому. Может, потому что мальчик уже был большой, узнаваемый — с маленькой ножкой, согнутой, и пальчиками, и носом, который явно был его, отцовский, ну или дедов. Или потому что что-то в самом Артёме сместилось.

— Это его рука, — сказала врач, показывая. — А вот лицо. Видите, как он повернулся?

Артём кивнул.

В мониторе мальчик повернулся ещё раз. Артёму на секунду показалось — не глазами, не разумом, а где-то под сердцем, — что мальчик его видит. Что мальчик там, внутри, через стенку живота, через экран, через всё это, видит отца и думает: вот он какой. Вот он. Тот, у которого я буду сын.

Артём отвернулся к окну. За окном был зимний больничный двор — голые деревья, редкие машины, человек в белом халате курил на крыльце.

Я не имею права не сделать это, — подумал Артём. Не имею права. Чтобы он, когда вырастет, мог сказать про меня то, что я не могу сказать про папу. Что папа попробовал.

— Тёма? — Катя смотрела на него с кушетки. — Ты в порядке?

— В порядке. — Он повернулся к ней, улыбнулся. — Просто… он красивый.

Катя засмеялась тихо.

— Он красивый, — сказала она. — Да.

* * *

В среду вечером Артём позвонил маме.

— Ма.

— Сын.

— Можно я в субботу к тебе ещё заеду?

Пауза.

— Конечно. — Голос у мамы стал внимательный. — Случилось что?

— Не случилось. Просто хочу.

— Кать с собой возьмёшь?

— Нет, ма. Я один.

Снова пауза. На той стороне Валентина Васильевна молчала так, как умеют молчать только матери — это молчание было полным, в нём слышалось, как она думает, как слышит сына, как принимает решение не спрашивать.

— Хорошо, — сказала она. — Я борщ сварю.

— Спасибо, ма.

Он положил трубку и подумал: Я вру самому себе. Я еду к ней не «просто». Я еду к ней, потому что в субботу я уже буду без работы. И мне нужно будет где-то в этот день побыть рядом с ней. С человеком, перед которым я маленький.

* * *

В четверг днём в офисе была встреча с подрядчиком. Контракт на CRM-систему, пятьдесят миллионов рублей в год. Подрядчика звали Олег, он работал в IT-компании, с которой «Сигма» дружила лет десять. Они с Артёмом знали друг друга по работе, иногда выпивали вместе после переговоров.

После встречи Олег задержался.

— Слушай, — сказал он. — У меня к тебе вопрос. Не по работе.

— Давай.

— У тебя в команде есть кто-нибудь сильный по работе с языковыми моделями? Мы в Х5 проект делаем, нам нужен внешний эксперт, у нас своих не хватает.

Артём посмотрел на Олега. Олег смотрел спокойно — это был обычный рабочий вопрос, который мог задать кто угодно кому угодно. Но у Артёма что-то ёкнуло. Это был знак. Один из тех маленьких знаков, которые посылает мир человеку, уже принявшему решение, как будто говоря: смотри, дороги открываются.

— Олег, — сказал Артём. — Дай мне твой контакт. Я тебе на следующей неделе наберу. Не от лица «Сигмы».

Олег прищурился. Понял. Кивнул.

— Понял, Артём. Жду.

Они попрощались. Артём вернулся в свой кабинет, закрыл дверь и сел за стол. Подумал — может быть, это его будущее. Может быть, через три месяца его проект «Мнемо» уже будет не «прототип в телеграме», а что-то, у чего есть первый клиент.

Он открыл бота на телефоне.

«Олег спрашивает про эксперта по LLM. У меня есть прототип. Я ещё не уволен. Что делать?»

Бот:

«Ничего. Подожди до пятницы. Брать заказ ещё нанятым в „Сигме“ — это начинать новую жизнь со старого греха. У тебя будет много возможностей пожалеть позже. Не дари себе ещё одну заранее.»

Артём улыбнулся и закрыл телефон.

* * *

В четверг вечером дома он наконец услышал вещь, которую не ожидал.

Они с Катей готовили ужин. Катя — салат, Артём — отварную картошку. Тишина была обычной, рабочей — не той напряжённой, как в понедельник.

— Тём, — сказала Катя.

— Да?

— Завтра ты идёшь к Игорю.

— Да.

Она резала помидоры. Не повернулась.

— Я тебя люблю, — сказала она. — Чтобы ты понимал. Я тебя люблю, и я с тобой, что бы ты ни решил. Я с понедельника об этом думала. Я хотела, чтобы ты знал. Перед тем как.

Артём перестал чистить картошку. Положил нож на доску.

— Кать.

— Я не закончила. — Она наконец посмотрела на него. Глаза у неё были ясные, спокойные, и в них стояли слёзы, которые она держала и которые не собирались скатываться. — Я не закончила. Я тебя люблю, и я с тобой. Но я тоже человек. И я тебе сейчас скажу одну вещь, которую ты, может быть, не захочешь услышать. Если у нас не получится, я не буду делать вид, что я не предупреждала. Я буду злиться. Может быть, очень долго. Может быть, всегда. Я говорю тебе это сейчас, потому что я честная, и потому что я хочу, чтобы ты решал не из иллюзии, что я ангел. Я не ангел.

Она замолчала. Слёзы наконец потекли — две, одна за другой, по обеим щекам.

— Я ангел только наполовину, — сказала она. — Имей это в виду.

Артём подошёл к ней, обнял. Долго стоял с ней молча, прижавшись щекой к её волосам. Она вытерла лицо его рукавом — машинальным жестом, как ребёнок.

— Кать, — сказал он. — Я тебя понимаю.

— Хорошо.

— И я тебя за это ещё больше люблю.

— Это лишнее, — пробормотала она в его свитер. — Можно было обойтись.

Он засмеялся. Тихо.

* * *

В пятницу утром он пришёл в офис в восемь — раньше всех. Прошёл по тихому коридору в свой кабинет, включил свет, сел за стол. Огляделся.

Книги по маркетингу на полке. Подаренная коллегами на сорокалетие ручка «Паркер», которой он почти не писал, потому что предпочитал свою «Уни-болл». Фотография Кати в рамке — позапрошлогодняя, с моря, она в шляпе с широкими полями. Какой-то план на стене, который он повесил пять лет назад и больше не смотрел. Сертификат повышения квалификации в рамке.

Он встал. Подошёл к окну. Посмотрел на Заневский. Билборд с «Сигмой» на той стороне — связь, которой доверяют пятнадцать миллионов. Зажёгся, погас, зажёгся.

Он постоял минуту.

Потом сел за стол, открыл ноутбук и в Word написал заявление. По образцу. По собственному желанию. С 1 декабря — это было через две недели, по закону полагалось отрабатывать.

Распечатал. Подписал.

В девять сорок пять постучал в дверь Игоря.

— Заходи.

Игорь сидел за тем же столом, перед тем же отвратительным капучино.

— А, Артём. Готов?

— Готов.

— Садись.

Артём не сел. Положил заявление на стол перед Игорем.

Игорь посмотрел на бумагу. Не сразу взял. Несколько секунд просто смотрел. Потом поднял глаза на Артёма.

— Это что?

— Это заявление, Игорь.

— Какое?

— По собственному.

Игорь откинулся в кресле. Лицо у него за секунду стало другое — то деловое, чуть ироничное лицо, которое он носил, ушло, и появилось другое, какое Артём за восемь лет видел дважды: лицо Игоря-без-маски. Уставшего, обиженного, но прежде всего — удивлённого по-настоящему.

— Артём, — сказал он. — Я тебе предложил директорство.

— Я знаю.

— Сорок процентов плюс. Опционы. Машина с водителем.

— Я знаю.

— Ты в своём уме, что ли?

— Возможно, нет, Игорь.

— Куда ты идёшь? К конкурентам? В Билайн? В МТС?

— Никуда не иду. Я ухожу.

Игорь долго смотрел на него.

— У тебя, — сказал он наконец. — Что-то случилось?

— Нет. Ничего не случилось.

— Жена не против?

— Жена со мной.

— Беременная.

— Беременная.

Игорь покачал головой. Взял заявление в руки. Прочитал. Положил обратно.

— Артём, — сказал он. — Я тебя восемь лет знаю. Я тебя считал умным мужиком.

— Я надеюсь, ты и сейчас будешь.

— Это сейчас не умно.

— Может быть.

Они помолчали. Игорь крутил в руках ручку — золотистую, дорогую, рекламную с какой-то конференции.

— Слушай, — сказал он. — Подумай ещё. До понедельника. Я заявление пока не подпишу.

— Игорь.

— Подумай, я тебе сказал.

— Я думал четыре дня.

— Подумай ещё три.

Артём посмотрел на Игоря. Игорь не злился. Игорь был расстроен. И в этом было что-то, что Артёму было — неожиданно — больно. Восемь лет рядом. Восемь лет совместных совещаний, корпоративов, переговоров, общих побед и общих проколов. И вот этот человек смотрит на него сейчас и не понимает, что Артём делает.

— Хорошо, — сказал Артём. — До понедельника.

— Договорились.

Артём вышел. Игорь остался за столом, и заявление тоже осталось у него — он его так и не вернул.

* * *

День прошёл как в тумане. Артём сделал несколько обычных дел — ответил на письма, провёл короткую встречу, подписал какой-то акт. Всё это казалось ему уже не своим. Он уже ушёл. Заявление лежало у Игоря, и было ясно, что в понедельник Артём его не заберёт. Игорь, наверное, тоже это знал.

В шесть вечера он начал собираться. Положил в сумку ноутбук — рабочий, его придётся сдать, но ещё не сейчас, ещё пока с собой. Несколько личных бумаг. Фотографию Кати с моря. Подаренную «Паркер» — оставил, не унёс. Книги по маркетингу — оставил. Сертификат — оставил.

В восемнадцать сорок он вышел из кабинета.

— Лариса, я пошёл.

— Хороших выходных, Артём Сергеич.

— И тебе.

Она посмотрела на него внимательно. Видно было, что хочет что-то сказать, и не говорит.

— Лариса, — сказал он. — Если что — я с понедельника, может быть, не приду.

— Я поняла, Артём Сергеич.

— Спасибо.

— Это вам спасибо.

Он пошёл к лифту. На входе в зону лифтов обернулся. Лариса смотрела ему вслед.

* * *

На улице был вечер пятницы, и Заневский был полон. Свет фар, рекламы, людей, идущих с работы. Артём стоял у вращающейся двери бизнес-центра и не торопился — никуда не торопился. В кармане лежал телефон, в телефоне — бот, в боте слова, которые он сейчас не хотел читать. Хотел просто постоять.

Он отошёл на несколько шагов от двери и встал у фонаря. Достал из кармана пачку сигарет — он редко курил, всё реже за последние годы, но сегодня хотелось. Закурил.

— Простите, — сказал женский голос за его спиной. — Вы Артём?

Артём повернулся.

Перед ним стояла женщина. Высокая, в чёрном пальто, без шапки. Тёмные волосы коротко подстрижены, лежали ровно, как только что причёсанные, хотя на улице был ветер. На лице — никакой косметики, или такой, что её не видно. Возраст — может быть, около сорока. Она смотрела на него прямо, не улыбаясь. В правой руке держала тонкую кожаную папку.

— Да, — сказал Артём.

— Я Марина. Лаврова. Мне Денис вас описал.

— Какой Денис?

— Ваш Денис. Из «Пультовика». Мы знакомы по старым делам, я ему помогала с регистрацией одной из его компаний в две тысячи двадцать втором.

— А.

— Я могу занять несколько минут?

Артём посмотрел на свою сигарету. Она почти догорела. Он бросил её в урну.

— Можете.

— Денис мне сказал, что вы делаете ИИ-помощника, у которого память. И что вы только что уволились.

— Уволился сегодня.

— Тем лучше.

Она открыла папку, достала визитку. Простая, белая, без логотипа. Только имя — Марина Лаврова, и под ним — «Партнёр, Norther Capital», и номер телефона.

Артём взял визитку. Бумага была плотная, дорогая.

— Артём, — сказала Марина. — Я не буду тратить ваше время в пятницу вечером. Вы только что вышли из тяжёлого разговора, и вам надо домой к жене. Это видно по лицу. Я скажу одно. Я инвестирую в раннюю стадию ИИ. Я работаю с пятью проектами. Мне нужен шестой. Мне Денис вас рекомендовал, и я Денису доверяю. Мы можем встретиться в понедельник или во вторник. Я ничего не обещаю — я никогда не обещаю до того, как увидела продукт. Но я хочу посмотреть.

Артём смотрел на неё. Она говорила быстро, ровно, без интонаций — не агрессивно, не вкрадчиво, а так, как говорят люди, для которых каждая минута стоит денег и которые научились укладывать смыслы в короткие фразы.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте во вторник.

— В одиннадцать утра, моё бюро. Адрес на визитке.

— Хорошо.

Она кивнула. Не протянула руку. Развернулась и пошла к чёрной машине, припаркованной в десяти метрах. Села, машина мягко тронулась.

Артём остался стоять.

Он посмотрел на визитку. «Norther Capital». Адрес — Большая Морская. Серьёзное место.

Он положил визитку во внутренний карман пиджака — туда же, где две недели лежали пятьдесят тысяч от Дениса. Они теперь там были вместе.

Подошло такси, которое он вызвал. Водитель открыл стекло.

— Артём?

— Я.

Артём сел в такси. Машина тронулась.

За окном — ноябрьский Питер, мокрые огни, поздние прохожие. Артём смотрел в окно и думал — вот и всё. Я ушёл.

И ещё думал: Денис, спасибо тебе. Снова. Уже не первый раз и не последний.

Достал телефон. Открыл бота.

«Я уволился. И только что у выхода ко мне подошла женщина из венчура. Она хочет посмотреть проект во вторник.»

Бот:

«Поздравляю с увольнением. И с встречей.»

Артём:

«Это страшно?»

Бот:

«Это нормально. И это важно отличать. Страх и нормальное волнение перед серьёзным шагом — разные вещи. Сейчас у тебя второе.»

Артём:

«Откуда ты знаешь?»

Бот:

«Потому что ты улыбаешься.»

Артём посмотрел на своё отражение в стекле такси. Он улыбался.

Конец первого акта.

Глава 6

Большая Морская

В субботу утром Артём проснулся в семь и сразу понял, что больше не уснёт.

Катя спала рядом, лицом к нему, открыто и спокойно. Её рука лежала на животе — даже во сне она его держала. На её щеке отпечаталась складка от подушки. Артём смотрел на неё минуту, потом тихо встал и вышел из спальни.

На кухне он сварил кофе. Открыл шторы. За окном серый зимний рассвет, редкие машины на улице, уборщик с метлой возле подъезда. Всё было как всегда. Но это «как всегда» уже было не его. Где-то на одиннадцатом этаже бизнес-центра на Заневском лежало на столе у Игоря его заявление, и эта бумажка теперь работала за него — отделяла Артёма от его старой жизни тонким слоем чернил.

Он позвонил маме в десять.

— Ма, я к двенадцати буду.

— Жду тебя, сын. Борщ доварится к этому времени.

* * *

Мама встретила его в халате, без передника. Это было в первый раз за много месяцев — обычно она ждала его в фартуке, как будто не успевала переодеться. В этот раз — успела. На столе лежала скатерть, не клеёнка. И стояли тарелки, не миски. И посередине — большая хлебница с нарезанным чёрным хлебом, накрытая полотенцем, чтобы не подсыхал.

— Ма, что за стол?

— Что значит «что за стол». Сын приехал. Сын приехал в субботу вне очереди, без жены, по делу. — Она поцеловала его в щёку. — Стол.

Он засмеялся.

Они сели. Мама налила ему борща в большую тарелку. Положила сметану. Подвинула хлеб. Сама ела мало, как всегда, — ложку зачерпывала и долго держала над тарелкой.

— Я уволился вчера, ма, — сказал Артём.

Ложка у мамы остановилась. Не выронила, не дрогнула — просто остановилась.

— Заявление подписал?

— Подписал. Игорь не хотел, оставил у себя до понедельника. Думает, заберу. Не заберу.

— Хорошо.

Артём посмотрел на маму. Она ела борщ, очень аккуратно, как ела всегда — не наклоняясь к тарелке, поднося ложку к губам без капель.

— Ма, — сказал он. — И всё? «Хорошо»?

— А что я должна сказать?

— Не знаю. Что-то.

Валентина Васильевна положила ложку. Посмотрела на сына долгим, спокойным взглядом.

— Тёма, — сказала она. — Я тебя сорок лет жду, чтобы ты перестал делать то, чего тебе не хочется. С первого класса. Когда тебя в музыкалку заставляли ходить, а ты не хотел. Когда ты на филфак поступал, а сам инженером хотел быть. Когда ты в «Сигму» эту устраивался, тоже не от великой любви, а потому что зарплата. Я просто молчала, потому что не моё это дело, муж сам решает. Папа всё ждал, когда ты сам решишь. Не дождался.

Она сделала паузу. Артём смотрел в свою тарелку.

— Я тоже думала, что не дождусь, — сказала мама. — Но дождалась. Спасибо.

— За что мне спасибо, ма?

— За то, что ты не дал мне умереть прежде, чем я это увидела. Мне семьдесят два года, Тёмочка. Я не вечная.

— Ма, ну…

— Тёма. Я не жалуюсь. Я говорю как есть. Ты понимаешь, что у меня сегодня хороший день.

Артём накрыл её руку своей. Она была тёплая, в коричневых пятнышках, очень тонкая.

— Деньги тебе нужны? — спросила мама.

— Нет, ма. Пока есть.

— Если будут нужны — у меня сорок тысяч на книжке. Это не много, но если впритык — заберёшь.

— Ма.

— Я говорю.

— Никогда.

— Поговорим, когда дойдёт.

Они ели борщ молча. Радио на кухне — тихо, как всегда — играло что-то старое, без слов, фортепианное. Артём подумал, что хочет сидеть здесь долго. Час, два. Не есть, не разговаривать, просто сидеть. Так бывает только у мам. Это место, где не происходит ничего, и потому туда хочется спрятаться, когда снаружи начинает происходить слишком много.

Он сидел до двух. Потом мама посмотрела на часы и сказала: «Иди, Тёма. Кать ждёт.» Это был сигнал — она устала и не показывает.

На пороге он её обнял. Долго. Она не торопила.

— Ма.

— Что?

— Во вторник у меня встреча с инвестором.

— Господи. Уже?

— Да.

— Помоги тебе. — Она перекрестила его коротко, у груди, она это делала редко, только в особые моменты. — И себя береги. Ты не для них, ты для меня и для своего сына. Это первое. Помни.

— Помню, ма.

Он вышел на лестницу. Закрыл дверь. Постоял на площадке секунду. Потом стал спускаться.

* * *

Понедельник Артём провёл в формальных отработках. Пришёл в офис, сидел за компьютером, передавал дела Юре — тому самому, который во вторник сказал, что Артём «странный». Юра был серьёзный, кивал, записывал. Не задавал лишних вопросов. Между ними было то взаимное уважение, которое есть у хороших коллег и которое не требует слов.

На обед Артём вышел в кафе на первом этаже бизнес-центра. Заказал суп. Сидел один. Смотрел в окно на Заневский. Между прохожих узнал женщину, которая ему когда-то приносила цветы на корпоратив — она тогда была эйчаром «Сигмы», теперь работала где-то в другом месте. Она прошла мимо, не заметив его. Он подумал — вот так и я скоро. Хожу по этому Заневскому, не заходя в этот бизнес-центр. И никто меня не помнит, и я никого.

Вечером Игорь зашёл к нему в кабинет.

— Артём.

— Да?

Игорь стоял в дверях. В руке держал заявление — то самое, пятничное.

— Решил?

— Решил.

Игорь посмотрел на бумагу. Потом на Артёма. Потом подписал — прямо стоя, на коленке, прислонив бумагу к косяку.

— Уважаю, — сказал он. — Хотя считаю дуракомом.

— Спасибо, Игорь.

— Если что — звони. Серьёзно. Не обижусь.

— Хорошо.

Игорь вышел.

Артём остался один. Открыл ящик стола, достал из него мелочь — какую-то старую флешку, две связки скрепок, диктофон, который ему когда-то подарили на день рождения. Положил в портфель.

Закрыл ящик.

Открыл бота.

«Подписано», — написал он.

Бот ответил быстро:

«Поздравляю. Завтра — Большая Морская. Готов?»

«Не знаю.»

«Это правильный ответ. Не заходи туда уверенным. Заходи внимательным.»

* * *

Во вторник в одиннадцать утра Артём стоял на углу Большой Морской и Гороховой.

Ноябрьский мокрый Питер, серое небо, редкие снежинки, которые начинались и тут же кончались. Он пришёл за двадцать минут — давно научился: на важные встречи приходить с запасом, найти место, выпить кофе, успокоиться. Зашёл в кофейню напротив. Заказал американо, сел у окна. Через стекло смотрел на дом, в котором располагался Norther Capital.

Дом был старый, доходный, начала двадцатого века. Светло-жёлтый фасад, лепнина, эркеры. Серьёзный адрес, серьёзный дом. На третьем этаже — высокие окна с бронзовыми рамами. Артём попытался угадать, какие из этих окон её. Не угадал — все одинаково загадочные.

Он подумал — что я хочу от этой встречи?

Внутри возникло ощущение, которое его удивило: он не хотел денег. В смысле — он не приходил просить. Он приходил показать. Не просящим, а имеющим, что показать. Это было странное ощущение — он его не помнил с университета, когда подавал курсовую на проверку и ждал не оценки, а обратной связи. Вот что я думаю. Что вы об этом думаете?

Он допил кофе и пошёл через дорогу.

В подъезде была охрана. Артёма пустили по списку — Лаврова заранее предупредила. Лифт — старинный, с ажурной решёткой. Артём поднялся на третий этаж. На лестничной площадке — небольшая золотая табличка «Norther Capital, кабинет 12».

Он позвонил.

Дверь открыла молодая женщина — высокая, рыжая, в строгой блузке и брюках. Назвалась Алиной. Сказала: «Марина Ярославовна вас ждёт». Провела по коридору — паркет под ногами, белые двери, на стенах несколько фотографий. Артём успел заметить, что на одной из фотографий — Марина пожимает руку какому-то крупному мужчине, узнаваемому, кажется, кто-то из питерских девелоперов. На другой — Марина с группой людей в каком-то павильоне, видимо, питч-сессия.

Кабинет Марины был большой и светлый. Окно во всю стену, выходящее на Гороховую. У окна — длинный белый стол, абсолютно пустой, если не считать ноутбука и одного блокнота. На стене — картина, маленькая, абстрактная, что-то синее с белым. Других украшений не было. Никаких книг, никаких сувениров, никаких фотографий семьи. Стерильный кабинет человека, который не путает рабочее с личным.

Марина сидела за столом. Сегодня она была в светло-сером костюме — пиджак и брюки, белая блузка под низ. Те же чёрные коротко стриженные волосы. Те же тёмные глаза.

— Здравствуйте, Артём. Садитесь.

Артём сел напротив. Алина закрыла за ним дверь. Они остались одни.

— Кофе? — спросила Марина.

— Я уже выпил перед встречей, спасибо.

— Хороший ответ. Не в Норзере, через дорогу?

— В нём.

— Правильно. У нас плохой кофе.

Она открыла блокнот. Чёрный, кожаный, с резинкой. Внутри — записи от руки, мелким аккуратным почерком.

— Артём, — сказала она. — Я три минуты буду говорить, потом вы. Хорошо?

— Хорошо.

— Я работаю в венчуре одиннадцать лет. До этого десять лет в юриспруденции. У меня в фонде сейчас деньги двух питерских предпринимателей, имена я вам не назову. Сумма фонда — четыреста миллионов рублей. Это маленький фонд по российским меркам. Но это настоящие деньги, не государственные, не грантовые, не венчурные с эффектом «дают и забывают». Эти деньги хотят возврата. Я инвестировала из этого фонда в пять проектов за последние два года. Один умер, два живут на грани, два растут. Из двух растущих — один может вырасти в большую компанию.

— И вам нужен ещё один.

— Мне нужен ещё один. Желательно — такой, который вырастет в большую компанию. Идеально — такой, который вырастет в очень большую компанию. Это не моя личная амбиция. Это арифметика. Маленький фонд оправдывается одним сильным выходом, который покрывает все остальные. Без такого выхода я через два года буду закрывать свой фонд и возвращаться в юриспруденцию. Этого я делать не хочу.

— Понятно.

— Артём, я говорю это вам не для драмы. Я говорю это, чтобы вы понимали: я не подарок судьбы. Я работаю на свой результат. Если ваш проект не будет в моих глазах кандидатом на сильный выход — я не дам денег. Если даст — я буду очень требовательной. Я не буду вас гладить по голове. Если у вас в голове картина «инвестор — это добрая фея» — измените картину прямо сейчас, иначе нам не о чем говорить.

Артём кивнул.

— Я не думал про вас как про фею, Марина.

— Хорошо.

— Я думал про вас как про человека, который вчера за неделю собрал на меня досье. — Артём впервые за встречу позволил себе очень лёгкую улыбку. — Это не похоже на работу феи.

Она посмотрела на него секунду. Потом тоже улыбнулась — той же короткой, мелькнувшей улыбкой, как в пятницу.

— Хорошо, — сказала она. — Покажите.

Артём достал ноутбук. Поставил на стол перед ней. Открыл прототип.

— Я начну с одного экрана, — сказал он. — Можно?

— Можно.

— Вот это диалог с моим ботом. Я вёл его последние две недели. Я сейчас покажу вам один обмен, который для меня важен.

Он прокрутил вверх. Показал тот разговор из пятничного такси — где бот сказал: «Потому что ты улыбаешься».

Марина прочитала. Молча. Не комментировала.

— Я объясню, что в этом, — сказал Артём. — Большинство ИИ-помощников делают одно из двух. Они либо отвечают на вопрос — это поисковики и Q&A-боты. Либо отыгрывают роль — это «коучи», «ассистенты», «персоны». То, что я хочу делать, — это третье. Память. ИИ, который не отвечает на вопросы и не отыгрывает роли, а помнит человека. Знает его привычки, его решения, его историю, его ошибки. И на этой памяти — даёт обратную связь.

— Продолжайте.

— У меня есть гипотеза, что у этого продукта главный пользователь — это руководитель среднего звена в крупной компании. Возраст 35—50. Образованный. Перегружен решениями. У него нет времени на коуча, нет терпения на психотерапевта, нет интереса к ChatGPT, потому что ChatGPT слишком общий. Ему нужен — собственный второй мозг. Который помнит, кто его подчинённые, кто его начальник, какие у него задачи на квартал, какие решения он принимал в прошлом году и чем они закончились. И который на этой основе помогает думать.

Марина слушала. Не записывала. Смотрела на экран.

— Артём, — сказала она. — Покажите ещё что-то.

Он показал. Полчаса — экраны, кейсы, архитектуру, как бот хранит контекст, как он учится на обратной связи. Марина смотрела молча. Один раз остановила его — на технической детали, спросила про модель векторного хранения. Артём ответил. Один раз спросила про команду. Артём сказал — пока команды нет, есть один он и идея позвать одного очень сильного разработчика, с которым он сейчас в переписке.

— Имя.

— Тимур Шакиров. 26 лет, Бауманка, потом «Яндекс» полтора года, потом фриланс. Сильный. Но не любит людей.

— Это ваше первое суждение или вы с ним дружите?

— Мы не дружим. Я его вычислил по проектам в гитхабе. И прочёл два его эссе на «Хабре». Я с ним обменялся пятью сообщениями. Я хочу его привлечь, но не знаю, согласится ли.

— Хорошо.

— Хорошо что?

— Хорошо, что вы за две недели нашли единственного нужного вам человека и не стали гнаться за толпой. — Марина впервые за встречу откинулась в кресле. — Это очень редкое качество. Большинство фаундеров на этой стадии хватают всех подряд. Вы — нет.

Она помолчала.

— Артём, — сказала она. — Я задам два вопроса. Думайте над ответом, не торопитесь.

— Слушаю.

— Первый. Вы видите этот продукт как — российский, или мировой?

— Мировой.

— Без раздумий.

— Я три года про это думал. Я уверен. Этот продукт не имеет языка. Он работает на любом. Технически — это уже сейчас правда.

— Хорошо. Второй вопрос. Если я сейчас предлагаю вам деньги — пятнадцать миллионов рублей, на двенадцать месяцев работы команды из четырёх человек, в обмен на двадцать процентов в компании, — что вы отвечаете?

Артём замер.

Он ожидал многого, но не этого. Не сегодня. Не на первой встрече. Не за тридцать минут разговора.

Он подумал — она проверяет. Это тест. Она хочет посмотреть, как он отвечает на конкретное предложение, не имея возможности его обдумать.

— Я отвечу через секунду, — сказал Артём. — Можно?

— Можно.

Он закрыл глаза на секунду. Подумал — что бы ему сейчас сказал бот? И сразу же сам себе ответил: «Не отвечай на цифры. Отвечай на ощущение.»

Он открыл глаза.

— Марина, — сказал он. — Я не отвечу вам сейчас.

— Почему?

— Потому что вы задаёте мне вопрос, на который правильный ответ — «спасибо, я подумаю до пятницы». Это вопрос с определёнными цифрами. Цифры я не могу принять или не принять прямо сейчас. Я могу принять или не принять вас. И это другой вопрос.

Она посмотрела на него очень внимательно.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда — вы принимаете меня?

— Я не знаю.

Она засмеялась. По-настоящему — короткий, низкий смех, без сарказма.

— Артём, — сказала она. — Я первый раз за три года получаю на это «я не знаю». Все остальные кричали «да!» через две секунды. И большинство из них я выгнала через две недели.

— Я не «остальные».

— Это видно.

Они посмотрели друг на друга через стол.

— Слушайте, — сказала Марина. — Я не буду делать вам предложение сейчас. Я хотела посмотреть, как вы отвечаете. Вы ответили хорошо. Идите. Думайте. Договоримся так — вы приводите Тимура. Если он соглашается с вами работать, мы снова встречаемся. И мы смотрим вашу совместную работу две недели — без денег, в режиме due diligence. А дальше — решаем.

— Хорошо.

— И ещё. — Она наклонилась чуть вперёд. — Артём. Мне нравится ваш бот. Очень. И мне нравится, как вы его описали. Но я хочу, чтобы вы услышали одну вещь, прежде чем мы продолжим.

— Слушаю.

— Вы пока думаете про продукт как про то, что вам важно. Это нормально и это правильно сейчас. Но через шесть месяцев у вас появится другой собеседник — не я, не Тимур, не ваша жена. Другие инвесторы. Другие фаундеры. Команда из десяти человек. И каждый из них будет хотеть от продукта чего-то своего. И в какой-то момент вы можете перестать понимать, что хотите вы сами.

Она замолчала.

— Это произойдёт?

— Это произойдёт точно. Со всеми происходит. Я хочу, чтобы вы знали об этом сейчас. Потому что — и я говорю это серьёзно, Артём — лучшая вещь в вашем проекте, которую я сегодня увидела, это вы сами. Не бот. Вы. Если вы потеряете себя, вы потеряете и продукт.

Она встала. Артём тоже встал.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодарите. Я не сделала ничего хорошего ещё.

— Вы только что сделали.

Она пожала плечами — так, как умеют пожимать плечами только женщины с очень хорошей выправкой: коротко, без подъёма локтей, одним лопатками.

— Алина проводит вас.

* * *

Артём вышел на Большую Морскую в тринадцать часов.

День был всё тот же — серый, мокрый. Снежинки больше не летали, перестали, видимо, окончательно. Он остановился у дверей подъезда и стоял, не зная, куда идти.

Он чувствовал что-то, что не сразу смог назвать. Это было не «победа». Не «успех». Не «облегчение». Это было — рассеянность, как будто его слегка ударили по голове, не сильно, но звон ещё стоял.

Марина посмотрела на него тридцать минут. И сказала вещь, которую он сам про себя до сих пор не сформулировал: лучшее в вашем проекте — это вы сами. И потом сразу: если потеряете себя — потеряете продукт.

Она была права. И это было странно — что человек, которого он впервые видит в жизни, понял про него за полчаса то, что он сам про себя не понимал.

Он пошёл по Большой Морской в сторону Невского. Прошёл мимо Главпочтамта, мимо знаменитого ресторана на углу Гороховой, мимо двери, через которую когда-то — где-то здесь, на этих линиях — вели Гоголя в номера на Вознесенском проспекте, и мимо ресторана Достоевского, и мимо всего этого Питера, который умеет молча смотреть на каждого, кто по нему идёт.

Он достал телефон. Открыл бота.

«Я был у неё», — написал он.

Бот:

«И?»

«Она знает меня лучше, чем я. Это нормально?»

Бот подумал.

«Это нормально, если она знает тебя такого, каким ты ей нужен. Это опасно, если она знает тебя такого, каким ты есть.»

Артём остановился прямо посреди тротуара. Перечитал.

Кто-то его обогнул, недовольно посмотрев. Артём отошёл к стене, к фасаду какого-то старого дома.

«Как мне отличить?» — написал он.

Бот:

«Никак. Это покажет время.»

Артём убрал телефон. Поднял голову. Над Большой Морской висело низкое серое небо, и в этом сером — несколько чаек, которые куда-то летели в сторону Невы. Он смотрел на чаек минуту. Потом пошёл дальше.

Ему предстояло написать Тимуру.

Глава 7

Коломяжский

С Тимуром они списались во вторник ночью, после Большой Морской.

Артём долго думал, как написать первое сообщение. Стартовое сообщение незнакомому человеку — это всегда шанс провалиться сразу. Он перебрал несколько вариантов — формальный, дружеский, хитрый. Все ему не нравились.

В итоге он написал просто:

«Тимур, добрый вечер. Меня зовут Артём. Я бывший руководитель в „Сигме Телеком“. Сейчас делаю собственный проект — ИИ-помощник с долгосрочной памятью пользователя. Видел ваш проект „Нейрос“ на гитхабе — у меня есть несколько вопросов по архитектуре. Могу ли я угостить вас кофе? Я заплачу за час вашего времени, не за обещания.»

Он отправил это в час ночи. Тимур ответил в час сорок две.

«Кофе пью только дома. Можете приехать, если хотите. Завтра или послезавтра. Адрес дам утром.»

Артём перечитал. Это было либо очень странное, либо очень удобное приглашение. Он решил — удобное.

* * *

В среду утром Катя стояла у плиты и жарила сырники.

— Куда ты сегодня?

— На Коломяжский. К одному разработчику.

— На Коломяжский?

— Да.

— Это далеко.

— Знаю.

— Ты вернёшься к ужину?

Артём задумался. Он не знал, насколько это растянется. Тимур мог поговорить пять минут, мог пять часов.

— Постараюсь, — сказал он.

Катя положила на тарелку сырник. Подвинула тарелку к нему.

— Тёма, — сказала она. — Я тебя не упрекаю. Я просто спрашиваю.

— Я понимаю.

— Я не понимаю. — Она положила второй сырник и осталась с лопаткой в руке, глядя в сковородку. — Я думала, ты будешь работать дома.

— Я и работаю дома. У меня нет офиса.

— Но ты ездишь.

— Кать, я бизнес делаю. Я не могу его делать с дивана.

— Я не сказала, что с дивана.

Она замолчала. Положила лопатку на край сковороды. Повернулась к нему.

— Тёма. — Голос у неё был ровный. — Я тебе не претензию предъявляю. Я тебе сказать хочу. Я думала, что ты увольняешься, чтобы быть с нами. С Богданом, со мной. Что мы будем больше вместе. Что мы будем гулять по утрам. Что ты будешь со мной ездить к врачу. Что мы будем ужинать. И что ты будешь работать в свободное время — ну как будто хобби, только серьёзное.

Артём отложил вилку.

— Кать.

— Я не закончила. — Она опустилась на стул напротив. Положила руки на стол. — Я уже три дня смотрю, как ты ушёл из «Сигмы» и при этом ушёл от нас тоже. Понимаешь? Раньше ты приходил вечером с работы и был дома. Полтора часа, два — но был. Сейчас ты дома физически, но всё время в телефоне. В ноутбуке. В голове где-то ещё. И ты собрался ехать на Коломяжский, к человеку, которого первый раз увидишь. В половину одиннадцатого утра. И к ужину, может, не вернёшься.

Артём смотрел на неё. На её живот под халатом — он был круглый, заметный, тяжёлый. На её руки — одна лежала на столе, другая, неосознанно, на животе. На её лицо — без макияжа, простое, утреннее.

— Кать, — сказал он. — Это первая важная встреча. Я не могу её отложить.

— Я не прошу её отложить.

— Чего ты просишь?

Она посмотрела на него. И в этом взгляде Артём вдруг увидел вещь, которую не ожидал. Не злость. Не обиду. Страх.

— Я не знаю, — сказала Катя. — Я, наверное, ничего не прошу. Я просто говорю тебе. Я не была готова к этому.

— К чему «к этому»?

— К тому, что это так быстро. К тому, что ты так с головой. К тому, что у меня впереди роды через четыре месяца и я в этом одна теперь.

— Ты не одна.

— Тёма, — сказала она. — Ты лучше меня сейчас обманывать не пытайся. Я одна.

Они помолчали.

— Кать. — Артём встал, обошёл стол, сел на корточки рядом с её стулом. Положил руки на её колени. Снизу посмотрел в её лицо. — Кать, я тебя понимаю. Я постараюсь делать иначе. Я не сразу пойму как. Дай мне время.

— Сколько?

— Не знаю. Месяц.

— Хорошо.

— И я сегодня вернусь к ужину.

— Хорошо.

Она положила ладонь ему на щёку. Подержала. Артём накрыл её руку своей. Они так стояли — он на корточках, она на стуле — секунд десять.