Бесплатный фрагмент - Дмитрий-Самозванец

I

Кто изъ посѣтителей Вѣчнаго города не восхищался знаменитымъ торсомъ Геркулеса (Torso del Belvedere), однимъ изъ рѣдкихъ сокровищъ Ватиканскаго музея? Съ обломанными ногами, безъ рукъ и головы, фигура Амфитріонова сына даже и въ такомъ жалкомъ состояніи поражаетъ зрителя глубиною замысла и силою экспрессіи; отъ нея такъ и вѣетъ благородствомъ мысли, энергіей жизни. Великое произведеніе остается великимъ даже въ искаженномъ, изувѣченномъ видѣ.

Въ ряду драматическихъ произведеній Шиллера есть одна трагедія, за которою въ нѣмецкой литературѣ прочно установилось названіе @литературнаго торса» — его «Димитрій», хотя въ данномъ случаѣ мы имѣемъ дѣло не столько съ работой, обезображенной временемъ или рукою варвара, сколько съ произведеніемъ, оставшимся неоконченнымъ за преждевременною смертью автора. Поэтъ успѣлъ написать всего лишь два акта, да и то не отдѣлавъ ихъ, какъ слѣдуетъ; остальные три не болѣе, какъ простые наброски, предварительная разработка литературнаго матеріала, черновые эскизы, гдѣ поэтъ только еще расправляетъ свои крылья въ соотвѣтствіи съ поэтическимъ полетомъ творческой фантазіи. И тѣмъ не менѣе какое крупное произведеніе, какая печать зрѣлаго генія лежитъ на всемъ!.. По своему драматизму, «Димитрій», говоритъ Гетнеръ, есть одно изъ величайшихъ произведеній всѣхъ временъ и народовъ. Характеры, положенія дѣйствующихъ лицъ, развитіе и судьба главнаго героя роднятъ эту трагедію съ «Фіеско» и съ «Валленштейномъ», а мастерство въ обработкѣ разнообразнаго и сложнаго матеріала и искусство, проявленное въ сплетеніи, ходѣ и развитіи дѣйствія — во многомъ напоминаютъ «Орлеанскую дѣву».

Поэзія очень не многихъ писателей носитъ такой космополитическій, такой отрѣшенный отъ національности характеръ, какъ у Шиллера. Его генію доступно было пониманіе духовной жизни чуть ли не всѣхъ народностей земного шара, и въ трагедіяхъ великаго нѣмецкаго поэта лучшее свидѣтельство того, какъ умѣлъ онъ силою своего творчества вскрыть эту жизнь. Его «Мессинская невѣста» вводитъ насъ въ античное міросозерцаніе; исторіи Италіи и Испаніи воспроизведены въ «Дои-Карлосѣ» и «Фіеско»; Франціи и Англіи — въ «Орлеанской Дѣвѣ», «Варбекѣ» и «Маріи Стюартъ»: Швейцаріи — въ «Вильгельмѣ Теллѣ». Но міръ античный и міръ германо-романскій были все еще слишкомъ тѣсны для поэтическаго размахай полета фантазіи Шиллера: на преждевременномъ закатѣ своихъ дней веймарскій поэтъ задумалъ завершить циклъ своей славной дѣятельности новымъ произ веденіемъ, на этотъ разъ на тему изъ жизни славянскихъ народностей, русской и польской.

Тема «Димитрія» навѣяна чтеніемъ книги Левека «Histoire de Russie» во второмъ ея изданіи (1800), быть можетъ, не безъ связи съ приготовленіями, дѣлавшимися въ ту пору въ Веймарѣ къ предстоящей свадьбѣ наслѣднаго принца Карла Фридриха съ великой княжною Маріей Павловной. Свадьба эта, весьма естественно, вызвала въ мѣстномъ обществѣ нѣкоторый интересъ къ Россіи, благодаря чему, вѣроятно, и книга французскаго писателя не прошла для Шиллера незамѣченною. Впрочемъ, не разгаданная и трагическая личность несчастнаго Самозванца сама по себѣ уже могла глубоко залечь въ чуткой душѣ поэта. Шиллеру вообще были по душѣ сюжеты съ заговорами, государственными переворотами и разными трагическими конфликтами подобнаго рода. Въ этомъ, можетъ быть, сказывался до извѣстной степени также и духъ времени, то стремительное движеніе, что охватило европейское общество XVIII стол. на почвѣ борьбы историческаго права съ правомъ естественнымъ, стараго порядка съ новыми идеями и вооруженнаго возстанія противъ наслѣдственной власти во имя свободы и права на личную жизнь. Въ «Димитріи» ставится вопросъ о законныхъ правахъ претендента на престолъ, противополагается право избирательное праву наслѣдственному, патріархально-деспотическій образъ правленія республикѣ — все такія темы, которыя отнюдь нельзя назвать новыми или необычными въ прежнихъ произведеніяхъ Шиллера. Не забудемъ, что въ послѣдніе годы жизни, т. е. почти одновременно съ «Димитріемъ», Шиллеръ обработывалъ совершенно аналогичную тему — «Варбекъ», гдѣ главнымъ дѣйствующимъ лицомъ является тоже самозванецъ.

Уже въ 1802 г. трагическій эпизодъ русской исторіи рисовался воображенію поэта въ формѣ «Кровавой свадьбы въ Москвѣ» («Die Bluthochzeit zu Moskau»); но только два года спустя, по окончаніи «Вильгельма Телля» (февраль 1804), складывается у него вполнѣ серьезное рѣшеніе. Подъ 10 марта 1804 г. Шиллеръ занесъ въ свой дневникъ: «я окончательно остановился на Димитріи» (Mich zum Demetrius entchlossen). Къ сожалѣнію, у поэта впереди оставался съ небольшимъ всего одинъ годъ жизни, да и тутъ значительную часть времени пришлось удѣлить на другія литературныя работы и, въ особенности, на борьбу съ физическими недугами. Болѣзнь, иногда на цѣлые мѣсяцы и недѣли вырывавшая перо изъ рукъ Шиллера, не помѣшала однако ему проявить кипучую дѣятельность въ предварительной обработкѣ намѣченной темы: онъ изучаетъ историческій матеріалъ, бытовую обстановку, въ какой должно было развиваться драматическое событіе, собираетъ данныя о зданіяхъ, костюмахъ, монетахъ, составляетъ генеалогическія таблицы, записываетъ русскія пословицы и поговорки, отмѣчаетъ, какъ выглядятъ казаки и каковы особенности ихъ общественной жизни, старается выяснить себѣ представленія, сложившіяся у русскаго народа о царѣ и о царской власти, знакомится съ политическимъ устройствомъ Польши, дѣлаетъ выписки самаго разнообразнаго характера, относящіяся до исторіи, культуры, географіи и топографіи; даетъ характеристики, намѣчаетъ вопросы, требующіе разъясненія, высказываетъ соображенія относительно декорацій, театральныхъ эффектовъ той или иной сцены и т. д., и т. д. Вообще Шиллеръ работалъ надъ своей трагедіей, не покладая рукъ; но неумолимая смерть уже сторожила его: онъ умеръ въ самомъ разгарѣ работы, далеко не доведя ее до желаннаго конца. Однако и въ предсмертной агоніи Шиллеръ продолжалъ бредить своимъ «Димитріемъ», скандировалъ изъ него отдѣльныя строфы, какъ бы желая и на краю могилы удержать тѣ образы, какими жилъ за послѣдніе мѣсяцы. Монологъ царицы Марѳы во 2-мъ актѣ былъ послѣднею грезой о томъ надзвѣздномъ мірѣ поэзіи и прекраснаго, въ которомъ всегда витала возвышенная душа Шиллера: въ день смерти, 9 мая 1805 г., монологъ этотъ былъ найденъ на письменномъ столѣ великаго поэта.

II

Шиллеръ далеко не первый обработывалъ тему о Димитріи. Еще въ самомъ началѣ XVII стол. знаменитый испанскій драматургъ Лопе де Вега написалъ El gran duque de Moscovia y emperador persequido». Драма напечатана въ 1617 г., событія доведены въ ней только до смерти Бориса и остается не совсѣмъ яснымъ, почему авторъ какъ бы сознательно отказался отъ такихъ благодарныхъ въ сценическомъ отношеніи моментовъ, какъ коронованіе Димитрія, бракосочетаніе съ Мариной, заговоръ и кровавое утро 15 мая. Штейнъ дѣлаетъ предположеніе, не написалъ ли Лопе де Вега своей драмы еще при жизни Самозванца, а только напечаталъ ее позже; но трудно допустить, чтобы уже въ 1605 г. до Испаніи успѣли дойти подробности о борьбѣ, которая въ ту пору разыгрывалась въ отдаленной Москвѣ. Въ 1689 г. на парижской сценѣ давался «Démétrius» Ж. Б. Обри дэ Каррьера (Jean Baptiste Aubry des Carrières), а въ началѣ XVIII в. вышло новое произведеніе, уже итальянскаго автора Боккабадати. Тема на этотъ разъ обработана въ менѣе серьезномъ стилѣ; ея передѣлка, представленная въ 1717 г. на театрѣ въ Парижѣ, носитъ уже прямо названіе «Arlequin Démétrius, canevas italien en cinq actes, tiré d’une comédie du docteur Boccabadati». Димитрій изображенъ въ ней истиннымъ царевичемъ и сыномъ Ивана Грознаго, быть можетъ, не безъ вліянія незадолго передъ тѣмъ появившейся книги Де ла Рошеля (см. ниже), совершенно фантастически и съ романическими прикрасами изобразившей судьбу царевича, который, по этой версіи, счастливо избѣгнулъ убійцъ Годунова и позже отомстилъ ему, занявъ его мѣсто на царскомъ тронѣ. Насколько свободно обращался французскій компиляторъ, воспользовавшійся трудомъ Боккабадати, съ исторіей, можно судить-по тому, что подлѣ одного настоящаго Димитрія фигурируютъ два другихъ самозванныхъ, — одинъ изъ нихъ, въ интересахъ истиннаго, убиваетъ Бориса, въ то время какъ другой, «арлекинъ», оспариваетъ у законнаго наслѣдника царскій престолъ. Дѣйствіе заканчивается коронованіемъ Димитрія.

Дальнѣйшія обработки историческаго сюжета о Самозванцѣ появились, во 2-й половинѣ XVIII стоя., уже въ Россіи: это были «Димитрій Самозванецъ» Сумарокова, на русскомъ языкѣ, и «Demetrii Jwanowitsch, Zar von Mosksau, ein russisches Original-Trauerspiel in fünf Akten, von einem Liebhaber des Theaters» Коцебу, въ ту пору еще только начинавшаго свою литературную карьеру. Трагедія его, написанная въ 1782 г., по цензурнымъ условіямъ въ печати не появлялась.

О томъ, знакомъ ли былъ Шиллеръ со всѣми этими попытками въ драматической формѣ обрисовать личность Самозванца, нельзя сказать ничего положительнаго; скорѣе приходится дать отвѣтъ отрицательный, если принять во вниманіе, что въ подготовительныхъ этюдахъ и черновыхъ бумагахъ поэта, гдѣ съ такою тщательностью занесены всякаго рода замѣтки, ссылки и справки, никакихъ указаній на этотъ счетъ не сохранилось. Къ тому же основу своей трагедіи Шиллеръ нашелъ въ историческихъ сочиненіяхъ и еще болѣе въ собственномъ творчествѣ.

III

Сто лѣтъ назадъ, въ эпоху Шиллера, вопросъ о личности, завладѣвшей по смерти царя Бориса Годуно варусскимъ престоломъ, былъ уже поставленъ въ литературѣ, и, какъ и въ наше время, для однихъ это былъ сознательный самозванецъ, для другихъ — претендентъ, самъ обманутый другими, а для кого и истинный сынъ Ивана Грознаго. Первое[1] мнѣніе высказалъ еще Петрей де Ерлезунда, книга котораго появилась первоначально въ 1615 г. на шведскомъ языкѣ[2] и пять лѣтъ спустя въ болѣе доступномъ для публики нѣмецкомъ переводѣ[3]. Мнѣніе это тогда же нашло своихъ сторонниковъ, между прочимъ, въ лицѣ извѣстнаго путешественника Олеарія[4], а во второй половинѣ XVIII в. получило и научное обоснованіе въ трудахъ петербургскаго академика Г. Ф. Миллера[5].

Едва ли однако не распространеннѣе былъ другой взглядъ, по которому царь Димитрій былъ законнымъ преемникомъ Ивана IV. Еще извѣстный французскій историкъ Де-Ту (ум. 1617 г.) въ «Исторіи своего времени»[6], говоря о противоположныхъ толкахъ, порожденныхъ загадочною личностью, осторожно замѣчаетъ: «Доселѣ не рѣшено, былъ ли онъ Димитрій или обманщикъ». Гораздо рѣшительнѣе въ пользу Димитрія высказывается Маржеретъ[7]. Вотъ его главныя положенія:

Опасность, грозившая малолѣтнему Димитрію отъ Годунова, заставила мать царевича и приверженныхъ къ ней бояръ подмѣнить ребенка, воспитывая въ тайнѣ отъ постороннихъ глазъ, такъ что въ Угличѣ убитъ былъ не онъ, а другой мальчикъ. Димитрій не Гришка Отрепьевъ; тотъ и другой два разныхъ лица, совмѣстно бѣжавшихъ въ Польшу отъ преслѣдованій Бориса. Иноземцемъ Димитрій быть не могъ: по-русски выражался онъ совершенно правильно, какъ нельзя лучше, насмѣшки же надъ нравами и обычаями русскихъ не представляютъ ничего удивительнаго въ человѣкѣ, который видѣлъ «большой свѣтъ» и, живя въ Польшѣ, могъ ознакомиться съ лучшими сторонами просвѣщенія и образованности. Будь онъ самозванецъ, король польскій едва ли бы рѣшился содѣйствовать ему, а безъ согласія короля не могли бы помогать ему и поляки. Только увѣренностью въ царскомъ своемъ происхожденіи можно объяснить то «пренебреженіе, съ какимъ Димитрій игнорировалъ представлявшіеся ему случаи привлечь къ себѣ сердца новыхъ подданныхъ, то неизъяснимое величіе», какое виднѣлось въ его взорѣ, та рѣшимость съ ничтожными средствами бороться съ государемъ, располагавшимъ такою грозною силою, какая находилась въ распоряженіи Бориса. Димитрій не побоялся ни полчищъ Годунова, ни того, что вдова Ивана Грознаго можетъ отвергнуть его, какъ сына, и тѣмъ разбить весь его замыселъ. Если бы это было не такъ, замѣчаетъ Маржеретъ, то отчего же Борисъ, называя Димитрія обманщикомъ, не допросилъ всенародно инокиню Марѳу, чтобы дать возможность всѣмъ убѣдиться въ истинномъ происхожденіи своего врага? Отчего, когда Димитрія низвергли, его поторопились убить, а не уличили передъ народомъ во лжи, не заставили объясниться? Отчего Василій Шуйскій выдумывалъ на него разнаго рода клеветы, вродѣ намѣренія предать Россію полякамъ и пр.? Все это, взятое вмѣстѣ, по мнѣнію Маржерета, говоритъ въ пользу Димитрія и потому заставляетъ автора категорически высказаться за его подлинность.

Годъ спустя послѣ Маржерета нѣкій Гревенбрухъ также взялся защищать мысль объ истинномъ происхожденіи Димитрія; отстаиваютъ ее и анонимный авторъ, писавшій еще при жизни Димитрія, вышеупомянутый французъ Де ла Рошель, въ романѣ, спеціально посвященномъ личности Самозванца, нѣмецкій профессоръ Трейеръ въ исторіи Московскаго княжества, трудѣ компилятивномъ, опиравшемся, въ опредѣленіи личности Димитрія, по собственному заявленію автора, главнымъ образомъ на показанія Маржерета и Гревенбруха, и, наконецъ, Левекъ.

Послѣдній трактуетъ свой предметъ съ живостью и убѣжденіемъ истиннаго француза. Подобно Маржерету, онъ не только утвердительно высказывается въ пользу Димитрія, но и приводитъ цѣлый рядъ соображеній въ доказательство своей мысли. Эта защита ведется въ духѣ Маржерета, въ данномъ вопросѣ, несомнѣнно, оказавшаго извѣстное вліяніе на точку зрѣнія автора. Левекъ однако не ограничивается однимъ подражаніемъ, но, идя въ намѣченномъ направленіи, вноситъ (къ слову сказать, не безъ успѣха) и самостоятельную разработку въ этотъ вопросъ. Къ тому же Левекъ писалъ въ ту пору, когда противоположный взглядъ на Димитрія былъ уже до извѣстной степени обоснованъ въ вышеназванномъ трудѣ Миллера, что въ свою очередь отразилось и на содержаніи, и на полемической формѣ нѣкоторыхъ страницъ книги французскаго писателя.

Миллеръ утверждалъ, въ противность другимъ заявленіямъ, что убійство никоимъ образомъ не могло произойти ночью, и что на этомъ нельзя строить подмѣны одного ребенка другимъ: неужели, говоритъ онъ, Битяговскій, мамка и ея сынъ, такъ хорошо знавшіе царевича въ лицо, могли бы ошибиться и не знали, кого убивали? Точно также безпочвенно утвержденіе, будто бы у Димитрія-царя и у Димитрія-царевича, у обоихъ, имѣлись на щекѣ бородавки и одна рука была длиннѣе другой. Признаніе Самозванца царицею Марѳою нисколько еще не говоритъ въ пользу претендента: царицу могли понудить къ тому разныя побужденія, а послѣдующій отказъ Марѳы отъ Димитрія совершенно аннулируетъ ея первое заявленіе. Точно также оспариваетъ Миллеръ и свидѣтельство Маржерета о Григоріи Отрепьевѣ и Димитріи, какъ о двухъ разныхъ лицахъ; по его мнѣнію, это одно и то же лицо, доказательства чему петербургскій академикъ находитъ въ источникахъ русскаго происхожденія.

Можно ли однако положительно утверждать, что царевичъ Димитрій былъ, дѣйствительно, убитъ въ Угличѣ? спрашиваетъ въ свою очередь Левекъ: злодѣевъ, пролившихъ кровь 15 мая 1591 г., толпа растерзала почти тотчасъ. Говорятъ, церковный пономарь былъ свидѣтелемъ злодѣянія, но кто засвидѣтельствовалъ его показаніе? Да и существовалъ ли вообще этотъ самый свидѣтель? Борисъ старательно смелъ всѣ слѣды и обстановку ужаснаго событія. По словамъ Маржерета, въ Россіи соблюдали о немъ такую тайну, что было крайне затруднительно добиться истины тѣмъ, кто не видѣлъ совершившагося собственными глазами. Довѣрять показаніямъ Шуйскаго и Клекшина, посланныхъ въ Угличъ для разслѣдованія, нѣтъ никакихъ основаній, тѣмъ болѣе, что тѣло убитаго, обезображенное ранами, не будучи набальзамировано, должно было ко времени пріѣзда слѣдователей стать совершенно неузнаваемымъ. Что открыли Шуйскій съ Клекшинымъ, къ какимъ заключеніямъ сами они пришли, остается положительно неизвѣстнымъ. Если по возвращеніи въ Москву они разглашали басню, заранѣе сговорившись на счетъ ея съ Годуновымъ, то впослѣдствіи имъ уже нельзя было возстановить истины безъ риска навлечь на себя обвиненіе въ плутнѣ и сознательномъ обманѣ.

Предположимъ, продолжаетъ Левекъ, что, будучи въ Угличѣ, они убѣдились въ спасеніи царевича — въ интересахъ Бориса было скрывать этотъ фактъ и поддерживать уже успѣвшій распространиться слухъ о смерти Димитрія, въ ожиданіи той минуты, когда убѣжище мальчика будетъ открыто и явится возможность нанести второй ударъ, болѣе вѣрный. Подробности дѣла, безъ сомнѣнія, ускользнули даже отъ жителей Углича: тѣмъ не менѣе они все еще знали болѣе, чѣмъ это было желательно, а потому многіе поплатились ссылкой. Во все царствованіе Ѳедора, а затѣмъ Бориса малѣйшее любопытство касательно судьбы молодого Димитрія было крайне рискованно: слѣдовало вѣрить тому, что онъ самъ наложилъ на себя руки. Впослѣдствіи ложный или истинный Димитрій вступилъ на престолъ, изъ свою очередь нельзя было сомнѣваться, что это царевичъ, сынъ Ивана. Наконецъ, въ царствованіе Василія Шуйскаго значило зарекомендовать себя плохимъ подданнымъ, если не вѣрить, что этотъ самый царевичъ въ дѣтствѣ былъ убитъ по приказанію Годунова. Такимъ образомъ обиліе субъективныхъ мотивовъ постоянно мѣшало спокойному раскрытію истины: въ концѣ концовъ отъ нея осталось такъ мало слѣдовъ, что о полномъ возстановленіи ея теперь нечего и думать.

Между тѣмъ допустить избавленіе царевича отъ рукъ Бориса вполнѣ возможно, хотя проникнуть пути, какими онъ спасся, было бы тщетной попыткой. Что удивительнаго въ томъ, что Димитрій скрывался подъ именемъ боярскаго сына и какъ таковой принялъ иноческій обѣтъ? Выставлять его послушникомъ Чудова монастыря еще не значитъ опровергать царское происхожденіе. Утверждаютъ, будто бы сходство монаха Григорія съ покойнымъ царевичемъ навело перваго на мысль объявить себя сыномъ Ивана Грознаго. Но, замѣчаетъ по этому поводу Левекъ, я видѣлъ его портретъ сохраняющимся или, вѣрнѣе говоря, заброшеннымъ въ петербургской Академіи Наукъ — широкій лобъ, короткое лицо, толстыя губы, двѣ крупныхъ бородавки на правой щекѣ — все это придаетъ физіономіи такой отпечатокъ индивидуальности, что трудно допустить, чтобы природа могла дважды проявить себя съ такою точностью и однообразіемъ.

Самое главное и неопровержимое свидѣтельство въ пользу Димитрія — это его мать, и она высказалась за него открыто, въ присутствіи многочисленнаго собранія народа. Говорятъ, она признала его изъ страха смерти; но возможно ли обвинять въ такой низости ту, кого исторія не вправѣ упрекнуть ни въ чемъ дурномъ?… Будь Димитрій сознательнымъ обманщикомъ, какъ осмѣлился бы онъ показаться на глаза царицѣ, вдовѣ Грознаго, бравировать ея присутствіемъ на виду народа, бояръ?… Надо было быть слишкомъ дерзкимъ или вѣрнѣе безразсуднымъ, чтобы ставить на карту все свое положеніе, опираясь на такой шаткій разсчетъ, какъ страхъ и удрученное состояніе царицы; допускать же, что Димитрій посылалъ къ ней довѣренныхъ лицъ уговаривать признать его сыномъ, пугая ее разными угрозами и обольщая наградами, влагать въ его уста фразы вродѣ такихъ:, я злодѣй, обманувшій народъ. Истинный царевичъ въ могилѣ, я же ничтожество, принявшее его имя съ цѣлью завладѣть престоломъ. Отыщи его мать, царицу, заставь ее признать меня своимъ сыномъ и употреби всѣ средства достичь этого — допускать такія рѣчи возможно лишь въ плохихъ трагедіяхъ, но отнюдь не въ жизни.

Однако царица Марѳа впослѣдствіи отрекалась отъ Самозванца? Но такъ ли? Откуда это извѣстно? Отъ Шуйскаго и его сторонниковъ, въ чьихъ интерасахъ было настаивать именно на такой, а не иной версіи. Отъ Шуйскаго нельзя ожидать правды: онъ достаточно проявилъ свою лживость еще во время слѣдствія 1591 г. Маржеретъ утверждаетъ, что Отрепьевъ не былъ Димитріемъ, но что первый увелъ второго въ Польшу и вернулся съ нимъ обратно въ Россію. Это былъ пьяница, человѣкъ наглый, и Димитрій вынужденъ былъ сослать его въ Ярославль. По смерти ли митрія Отрепьевъ продолжалъ утверждать царское происхожденіе его. Привезенный, по приказанію Шуйскаго, въ Москву, онъ съ той поры совершенно исчезаетъ изъ виду.

Но если даже и допустить, что лицо, царствовавшее подъ именемъ Димитрія, родилось не для трона, во всякомъ случаѣ это былъ человѣкъ, достойный его. Левекъ ссылается на свидѣтельство Маржерета: Димитрій отличался умомъ, ловкостью, силой; вспыльчивый, онъ умѣлъ себя сдерживать; милосердіе было отличительной чертой его характера. Благородный, одушевленный мыслью о славѣ, полный желанія оставить по себѣ добрую память, Димитрій былъ способенъ на великія дѣла. Я придаю, говоритъ Левекъ, большое значеніе тѣмъ соображеніямъ, которыя приведены мною противъ самозванства Отрепьева, однако рѣшить самый вопросъ не берусь. Чтобъ судить вполнѣ основательно, необходимо имѣть данныя, а они, вѣроятно, погибли навсегда. Но по крайней мѣрѣ несомнѣнно, что не прости этотъ ложный или истинный Димитрій Шуйскаго послѣ перваго заговора, удайся ему вообще разстроить замыслы своихъ враговъ и царствуй послѣ него его потомки — никто бы не сомнѣвался въ законности его власти, и по сей день возносились бы къ небу благодарственныя молитвы за счастливое избавленіе царевича отъ нѣкогда грозившей ему опасности.

IV

Такова въ общихъ чертахъ была литература о Самозванцѣ въ ту пору, когда Шиллеръ писалъ своего «Димитрія». Изъ всего названнаго поэтъ воспользовался со чиненіями Олеарія, Трейера, Миллера и Левека, — безспорно, лучшимъ и наиболѣе полнымъ изъ того, что могло подлежать его выбору: остальной матеріалъ, въ основныхъ чертахъ, и безъ того былъ внесенъ въ сочиненія сейчасъ названныхъ писателей. Шиллеръ прибавилъ къ нимъ еще только пятое сочиненіе «Описаніе Польши» англійскаго доктора Коннора, цѣнное для него главнымъ образомъ по даннымъ о бытовой и политической жизни польскаго общества.

Такимъ образомъ, создавая своего героя, поэтъ долженъ былъ неизбѣжно считаться съ двумя противоположными, взаимно исключающими одно другое мнѣніями, съ двумя непримиримыми крайностями. Въ данномъ случаѣ представляется излишнимъ выяснять, насколько убѣдительны были эти мнѣнія; для поэта и то, и другое имѣло значеніе лишь фактическаго матеріала; чутье же художника подсказало наилучшій выходъ, а творческій талантъ въ самыхъ этихъ крайностяхъ открылъ данныя для художественной концепціи и созданія величественнаго, истинно трагическаго образа. Сознательный проходимецъ, основывающій свое счастье на одномъ нагломъ обманѣ и грубо своекорыстныхъ разсчетахъ, конечно никогда не могъ стать героемъ Шиллера; съ другой стороны, даже допуская «подложность» Димитрія, нельзя было закрывать глаза на цѣлый рядъ фактовъ, въ значительной мѣрѣ содѣйствовавшихъ искреннему убѣжденію въ спасеніи царевича, при чемъ увѣровать могла не только толпа, но и самъ «спасенный». Обильный матеріалъ въ такомъ именно духѣ нашелъ Шиллеръ у Левека и мастерски воспользовался имъ для своей трагедіи.

Шиллеровскій Димитрій не сынъ Ивана Грознаго, но онъ глубоко вѣруетъ въ свое царственное происхожденіе и чуждъ малѣйшаго сомнѣнія на счетъ законности своихъ правъ на русскій престолъ. Все вокругъ него способствуетъ укрѣпленію этой вѣры: помощь поляковъ, убѣжденіе русскихъ. Димитрій вѣритъ въ себя, и въ него вѣритъ весь міръ. Къ тому же это личность по истинѣ царственная, въ счастьи, равно и въ несчастьи, полная безстрашія, благородства, самодостоинства. Монастырскія стѣны давятъ его; цѣль его жизни — вернуть законное наслѣдіе, похищенное Борисомъ, и къ этой цѣли ведетъ его само Небо. Вотъ почему такъ убѣжденно звучитъ его рѣчь передъ польскими магнатами и шляхтой; вотъ почему такъ заразительно дѣйствуютъ его слова и увлекаютъ слушателей.

Дѣйствіе открывается блестящей картиною краковскаго сейма; Димитрій среди величественныхъ и исполненныхъ собственнаго достоинства польскихъ епископовъ, сенаторовъ и земскихъ пословъ разсказываетъ приключенія своей жизни, увѣренно восклицая:

Неправда: царь одинъ московскій — я! —

это картина, полная неподдѣльнаго драматизма, одна изъ самыхъ сильныхъ во всей трагедіи, сразу художественно обрисовывающая положеніе дѣла. Димитрій проситъ о поддержкѣ, но въ его словахъ слышится голосъ, умѣющій не только просить. Безусловная вѣра въ самого себя, въ правоту своего дѣла идетъ рука объ руку съ политическимъ идеализмомъ, который заставляетъ его произнести такія слова:

А есть ли что правдивѣе на свѣтѣ,

Какъ храбрый, независимый народъ?

Верховной властью древле облеченный,

Онъ самъ свои дѣянья повѣряетъ,

И преклоняетъ ухо ко всему,

Что человѣчно.

Такъ говоритъ онъ, мотивируя свою надежду найти справедливость и защиту; и тотъ же Димитрій, чтобъ лучше обезпечить себѣ эту защиту, не задумывается поддѣлаться подъ самыя грубыя страсти толпы, потакая ея низменнымъ инстинктамъ, и обѣщаетъ богатую добычу всѣмъ, кто поможетъ ему овладѣть Москвою:

Кто въѣдетъ въ Кремль за мной, такъ — вотъ клянусь —

Тотъ въ бархатѣ, шелку и соболяхъ,

И въ жемчугахъ ходить по буднямъ будетъ,

А серебромъ подкуй коня, кто хочетъ…

Вторая сцена 2-го акта изображаетъ намъ Димитрія готовымъ переступить «рубежъ земли московской». Юноша охваченъ чистою радостью, видя желанныя поля и равнины своей родины, и вмѣстѣ съ тѣмъ сердце его щемитъ мысль, что своимъ появленіемъ онъ вноситъ войну со всѣми ея ужасами и несчастьемъ:

Прости меня, прости, земля родная,

…… … … … … … … … … … ….

Простите, что съ оружіемъ враждебнымъ

Я въ мирный храмъ насильственно вхожу.

Но онъ долженъ идти: онъ единственный и послѣдній отпрыскъ династіи, и это налагаетъ на него особенныя обязанности.

Столкновеніе съ войскомъ Бориса, хотя на первый разъ и неудачное, оканчивается для Димитрія успѣхомъ: полководцы правительственной арміи передаются на его сторону; Димитрій доходитъ до Тулы и, кажется, никогда еще будущее такъ не улыбалось ему, какъ теперь. Небывалое счастье кружитъ ему голову; сердца всѣхъ людей, полныя надеждъ, склонились на его сторону; для нихъ это свѣтлое, радостное солнце, вновь озарившее русскую землю, онъ идолъ народный; его одѣваютъ въ царскую одежду, и съ этой минуты осуществляется мечта его жизни: онъ становится царемъ для своихъ подданныхъ.

Но именно когда Димитрій чувствуетъ себя на вершинѣ счастья, судьба готовитъ ему тяжелый ударъ: убійца истиннаго царевича открываетъ ему всю правду, сообщая, насколько тотъ обманывается, считая себя за дѣйствительнаго сына Ивана: истинный Димитрій въ могилѣ; его убійца, видя, что вмѣсто ожидаемой награды царь Борисъ ему же угрожаетъ смертью, пылая мщеніемъ, подыскалъ мальчика, схожаго чертами лица съ покойнымъ царемъ Иваномъ, надѣлъ на него золотой крестъ, снятый имъ самимъ съ убитаго царевича, и отдалъ ребенка на воспитаніе въ монастырь, посвятивъ игумена въ свою тайну. Такимъ образомъ теперешній Димитрій — подкидышъ, не болѣе. Извѣстіе это порождаетъ въ душѣ Димитрія цѣлую бурю: «Ты, говоритъ онъ, смертельно поразилъ мое сердце, ты отнялъ у меня вѣру въ самого себя. Прощай, мое мужество, мои надежды! Охваченный ложью, въ разладѣ съ самимъ собою, теперь я не болѣе, какъ врагъ людей, и отнынѣ я и правда, — мы разошлись навѣки»… Душевное равновѣсіе покидаетъ Димитрія; возмущенный требованіемъ награды, онъ тутъ же убиваетъ вѣстника ужаснаго факта.

Но что дѣлать ему самому? Откажется ли онъ отъ своей цѣли?… О, нѣтъ, теперь ему уже нельзя отступать назадъ: жизнь его друзей и сподвижниковъ поставлена на карту. Народъ вѣритъ въ него, и можетъ ли онъ, Димитрій, ввергнуть его въ несомнѣнную пучину бѣдъ? — а это неизбѣжно случится, если онъ отступитъ. И почему онъ не можетъ, даже и не будучи истиннымъ царевичемъ, все же оказать благодѣяніе своей странѣ? Развѣ не мечталъ онъ освободить крестьянъ отъ крѣпостного ига? Подобно Фіеско и Валленштейну, Димитрій достигаетъ власти не изъ низкихъ личныхъ побужденій, — нѣтъ, имъ двигаетъ сила, составляющая удѣлъ великихъ, возвышенныхъ натуръ. Какъ Фіеско, который при видѣ города, облитаго утреннею зарею, сбрасываетъ съ себя нерѣшительность и принимаетъ рѣшеніе домогаться короны, хотя бы путемъ обмана и лицемѣрія; какъ Валленштейнъ передъ рѣшающимъ разговоромъ съ Врангелемъ, обсуждая самъ съ собою безвыходное положеніе, въ какое онъ попалъ, признаетъ, что возврата для него болѣе уже не существуетъ, — такъ точно и Димитрій въ разгарѣ колебаній приходитъ къ убѣжденію, что онъ долженъ царствовать. И, подобно Фіеско и Валленштейну, онъ рѣшается на преступленіе не изъ мелочнаго эгоизма, а изъ благороднаго движенія души, на благо родины и народа.

Однако благородная цѣль должна осуществляться лишь благородными средствами. Пока Димитрій вѣритъ въ себя — онъ остается человѣкомъ, достойнымъ полнаго уваженія и симпатіи; но когда желанная цѣль достигнута, оказывается, роковая сила овладѣла героемъ, право превращая въ безправіе. Въ концепціи Шиллера намъ слышатся отдаленные отзвуки античнаго пониманія человѣческой судьбы. Трагическій фатумъ влечетъ Димитрія отъ счастія къ несчастью; наряду съ самымъ возвышеннымъ въ человѣкѣ уживается и самое дурное: злыя силы только подавлены, притуплены, но не искоренены; настанетъ благопріятный моментъ, и онѣ проснутся, злорадно поднявъ голову, и, овладѣвъ человѣкомъ, неумолимо поведутъ его къ гибели. Стоило Димитрію потерять вѣру въ свое происхожденіе, и онъ становится тираномъ, простымъ обманщикомъ. Первою его жертвою падаетъ тотъ, кто открылъ ему правду, потомъ Димитрія увлекаютъ страсти другихъ; временами онъ то необдуманно попираетъ завѣты праотцевъ, то становится причудливымъ деспотомъ.

Но какъ ни глубоко падаетъ Димитрій, онъ все же не потерялъ вполнѣ нашихъ симпатій. Мы не можемъ ему не сочувствовать въ его нѣжной (въ противоположность исторической дѣйствительности) страсти къ Ксеніи, дочери царя Бориса, къ которой его влечетъ нравственная сила, проявленная этою свѣтлою дѣвушкою въ минуты несчастья; не можемъ не сочувствовать ему, видя его любовь отвергнутой, особенно когда сердечная рана еще усилена циничнымъ признаніемъ честолюбивой Марины, заявившей Димитрію, тотчасъ послѣ вѣнца, что она никогда не считала его истиннымъ царевичемъ, но выходила замужъ по однимъ личнымъ разсчетамъ.

Шиллеру удается до конца сохранить трагическое величіе въ своемъ героѣ. Послѣднія минуты Димитрія, опять таки въ противность исторіи, не заключаютъ въ себѣ ничего для него постыднаго или безславнаго. Уязвленный Мариною, Димитрій находитъ нѣкоторое утѣшеніе въ сознаніи, что есть однако сердце, никогда не перестававшее биться за него — это Лодоиска, дочь самборскаго кастеляна, пославшая въ Москву своего брата Казиміра охранять ея возлюбленнаго и до конца быть его вѣрнымъ защитникомъ. Любовь Лодоиски пробуждаетъ въ Димитріи прежнія мечты, полныя свѣтлыхъ надеждъ, трогательную тоску и влеченіе къ милому прошлому, тягостное сопоставленіе съ настоящимъ, отъ котораго вѣетъ такимъ холодомъ и безсердечіемъ. Бесѣдуя съ Казиміромъ, Димитрій вспоминаетъ, какимъ онъ былъ раньше, и при этомъ говоритъ о себѣ, какъ о совершенно постороннемъ лицѣ: такъ непохожъ кажется онъ теперь самому себѣ, такъ много пережито имъ съ той поры… Былые годы представляются ему въ туманной дымкѣ вечернихъ сумерекъ. А рядомъ съ этими сладостными воспоминаніями грубая дѣйствительность: власть безъ любви, головокружительная высота положенія съ отсутствіемъ покоя…

Но минуты Димитрія уже сочтены, и его неудовлетворенное сердце сейчасъ найдетъ желанный покой. Заговорщики не далеко; они уже ломятся въ двери. Съ величественнымъ видомъ, съ отвагой встрѣчаетъ ихъ Димитрій. Онъ могъ бы обезоружить противниковъ или по крайней мѣрѣ сдѣлать попытку спасти себя обѣщаніемъ предать ненавистныхъ поляковъ — но это слишкомъ для него низко, и онъ безмолвно падаетъ, пронзенный мечами враговъ.

V