Бесплатный фрагмент - Диадохи

Введение

Мир, который оставил Александр

Весна 323 года до н. э.

В ту весну все дороги, о которых говорили при дворе, вели в Вавилон. Во всяком случае, нам так казалось. Мы слишком долго следовали за одним человеком и привыкли считать местом, где решается судьба мира, тот город, в котором он остановился.

К воротам подходили караваны. Погонщики кричали на уставших животных; пыль оседала на тюках, на бородах, в складках дорогой одежды. Послы старались держаться величественно, хотя долгий путь делал их похожими на прочих путников. Кто-то вёз дары, кто-то — жалобу на наместника, кто-то искал союза. У всех находилось дело к Александру.

Ему было тридцать два года. Мы знали это, но редко вспоминали. По числу пережитых походов он казался старше, а по тому, как говорил о следующем, — моложе многих из нас.

Теперь, вспоминая Александра, я вижу не тот облик, который создавали мастера. Он слушает рассказ о далёком побережье. На столе горит масляный светильник; от движения воздуха пламя фитиля клонится, и тень скользит по его щеке. Александр задаёт вопросы о гаванях и воде. Кто-то из нас уже подсчитывает корабли. Кто-то думает о дороге домой. Сам царь будто не замечает, что эти мысли давно перестали совпадать.

Но тогда мы ещё верили, что времени хватит.

* * *

За пределами царского двора мир оставался огромным. На западе купцы ходили по морю к чужим гаваням, города спорили за земли и торговлю, росли государства, о которых у нас говорили меньше, чем следовало. На востоке, за пределами пройденного войском пути, жили народы, которым имя Александра было известно только по чужим рассказам. Мы не дошли до края земли, хотя иногда наши победы описывали именно так.

Зато то, что осталось позади нас, уже трудно было охватить взглядом.

Македония, откуда начинался поход. Греческие города, каждый со своей гордостью и памятью о свободе. Египет, где жизнь зависела от разливов Нила. Побережья Малой Азии, Вавилон, горные дороги Персии, далёкие восточные области, земли вдоль Инда. Чтобы перечислить их, хватало нескольких мгновений. Чтобы добраться из одного конца державы в другой, человек мог потратить месяцы.

В наших разговорах эти земли соседствовали. В пути между ними умирали лошади, менялись языки, кончалась вода.

Мы завоевали владения персидских царей. Дарий был мёртв, его власть перешла к Александру. Однако люди, населявшие эти земли, продолжали жить так, как умели. Земледелец ждал воды для поля. Купец хотел довезти товар. Жрец следил за порядком в храме. Сборщик податей приходил к назначенному сроку, и человеку, отдававшему последнее зерно, не всегда было важно, чьё имя стояло за этим требованием.

Победителю доставались и дворцы, и заботы тех, кто жил возле них.

Александр оставлял на местах часть прежних порядков, принимал на службу людей, знакомых с землёй и её обычаями. Нам нужны были их знания. Они нуждались в нашем доверии — или хотя бы в уверенности, что завтра их не объявят врагами. Я не знаю, сколько среди них было тех, кто служил царю по доброй воле. При дворе охотно говорили о верности. В донесениях чаще приходилось разбирать последствия её отсутствия.

Наместники распоряжались доходами, гарнизоны охраняли дороги, писцы составляли отчёты. Но между царём и далёкой областью всегда стоял человек, которому поручили ею управлять. У него были свои друзья, свои обиды и собственное представление о том, сколько власти ему полагается.

Мы это понимали. Каждый видел подобные слабости в других гораздо яснее, чем в себе.

* * *

Армия, с которой Александр возвращался из походов, тоже уже не была прежней.

Воины привезли богатство, шрамы и привычки, которые не оставишь на пороге родного дома. За годы службы некоторые почти забыли лица своих детей. Другие обзавелись семьями в чужих землях. Были и такие, кому некуда было возвращаться, хотя они продолжали говорить о возвращении.

Я слышал, как ветераны спорили о родных местах. Один помнил дорогу к дому, другой — вкус вина, третий рассказывал о дереве возле двора. Слушая их, можно было подумать, что дома всё осталось прежним и ждёт только их прихода. Никто не хотел первым признаться, что боится узнать обратное.

Царь тем временем готовил будущее, в котором македонянам предстояло разделить своё место с людьми покорённых земель.

Он приближал персидскую знать, пополнял войско азиатскими отрядами и связывал соратников браками. В Сузах по его воле состоялись свадьбы, о которых ещё долго говорили при дворе. Одни видели в них начало прочного союза. Другие принимали их как очередное распоряжение, исполненное перед лицом царя.

Кого-то перемены привлекали. Кому-то казалось, что награду за многолетнюю службу начинают делить с теми, против кого эта служба была направлена.

Недовольство прорвалось в Описе. Солдаты открыто возразили Александру, и он заставил их вновь признать свою власть. Потом были примирение и общая трапеза. Люди снова сидели рядом. Со стороны могло показаться, что всё закончилось.

Мне хотелось верить в это. Теперь я осторожнее отношусь к молчанию после ссоры. Иногда человек замолкает, потому что согласился. Иногда — потому что понял, сколько ему будет стоить следующее слово.

Среди нас были люди, которые любили Александра и одновременно боялись его решений. Я причисляю себя к ним. Тогда подобное признание показалось бы мне слабостью.

* * *

О нём невозможно рассказать так, чтобы каждый из его спутников согласился.

Один вспомнил бы, как царь разделил с ним опасность. Другой — как не выслушал его перед наказанием. Третий начал бы с победы, четвёртый — с человека, погибшего ради этой победы. Все могли бы говорить правду. И каждому не хватило бы чужого воспоминания.

Я видел, как легко у Александра получалось увлечь людей замыслом. Он говорил о ещё не пройденной земле, и мы начинали обсуждать дороги и переправы, ненадолго забывая об усталости. Потом разговор заканчивался. Мы выходили, и больное колено вновь давало о себе знать. Или вспоминалось письмо, до которого всё не доходили руки.

У него тоже были потери. После смерти Гефестиона при дворе особенно тщательно выбирали слова. Даже те, кому прежде прощали неосторожность, учились останавливаться вовремя. Царь продолжал принимать решения; мы продолжали исполнять их. О том, что происходило с ним в часы одиночества, я могу только предполагать.

Я слишком часто слышал, как люди уверенно объясняли его мысли. Обычно эти объяснения удивительно точно совпадали с тем, чего хотели сами рассказчики.

Возможно, и я не свободен от этого.

Рядом с Александром каждый успел получить что-то важное. Должность, богатство, надежду. Иногда — обиду, которую невозможно было предъявить без риска потерять всё остальное. Мы учились ждать удобного часа, угадывать настроение, выбирать свидетелей для разговора.

Помню, как один из спутников схватился за пояс, когда в дверях произнесли имя царя. Обычный жест. В ту минуту я не придал ему значения. Позже мне не раз казалось, что следовало уже тогда понять причину его тревоги.

Но ранние воспоминания слишком легко меняются под тяжестью того, что случилось потом.

* * *

Те, кто останется после Александра

Позднее этих людей назовут диадохами — преемниками. Слово звучит так, будто наследство было приготовлено заранее и оставалось лишь назвать владельцев. На самом деле Александр не оставил ни ясного порядка, ни взрослого сына, способного принять власть.

По крови царский дом могли продолжить Филипп Арридей, сводный брат Александра, и ребёнок Роксаны, который ещё не родился. Арридей не мог самостоятельно управлять огромной державой; о ребёнке пока не знали даже, будет ли он мальчиком. Между царской кровью и империей неизбежно вставали люди, привыкшие исполнять волю Александра и теперь вынужденные решать, чья воля заменит её.

Они находились в разных землях и занимали разные места при дворе. Одних любила армия, другим подчинялись области, третьи владели лишь опытом, именем и терпением. Весной 323 года до н. э. они ещё не были царями и не называли себя наследниками. Но именно их решениям предстояло определить, останется ли держава единой.

Пердикка. Один из ближайших военачальников царя, после Гефестиона командовавший конницей гетайров — царских товарищей. Он умел превращать распоряжение в движение армии и верил в порядок, хотя всё чаще принимал за порядок то, что подчинялось лично ему. В Вавилоне Пердикка находился ближе других к больному царю, поэтому каждое его слово вскоре получит особый вес.

Кратер. Полководец, которому особенно доверяли македонские ветераны. Александр отправил его на запад с тысячами воинов, завершивших службу, и в дни болезни царя Кратер находился в Киликии, далеко от дворцовых дверей. Но отсутствие не делало его слабее: солдатская преданность иногда преодолевает расстояние быстрее, чем войско.

Антипатр. Старый соратник ещё Филиппа, оставленный управлять Македонией и делами Европы, пока Александр воевал в Азии. Он не стоял у царского ложа, зато за ним были годы власти, войска и знание македонской знати. Молодые полководцы привыкли считать его человеком прошлого; сам Антипатр не видел причины уступать им будущее.

Птолемей. Сын Лага, друг Александра и один из его личных телохранителей. Он умел казаться спокойным там, где другие спешили показать силу, и внимательнее многих смотрел не на титул, а на землю, которую можно удержать. Египет для одних был далёкой сатрапией; Птолемей видел Нил, хлеб, золото, море и границы, которые легче защищать, чем сердце Азии.

Антигон. Одноглазый наместник Великой Фригии, старше большинства будущих соперников. Он контролировал дороги западной части Азии, располагал войсками и уже знал цену самостоятельным решениям. Антигон находился далеко от Вавилона, но мыслил крупнее одной области: там, где другие готовились делить должности, он продолжал видеть всю державу.

Лисимах. Телохранитель Александра и человек немногословный, не стремившийся оказаться в центре каждого совета. Ему вскоре достанется Фракия — суровая пограничная земля, где право на власть приходилось подтверждать оружием. Лисимах умел ждать, а в начинающейся борьбе это качество окажется не менее важным, чем стремительность.

Эвмен. Грек из Кардии, служивший секретарём сначала Филиппу, затем Александру. Он помнил распоряжения, понимал устройство царской власти и умел управлять не только письмами, но и людьми. Македоняне пользовались его умом и всё же не позволяли ему забыть, что он для них чужеземец. Верность царскому дому станет его главным оружием и главной опасностью.

Селевк. Сын Антиоха, прошедший восточные походы и командовавший царскими щитоносцами. В Вавилоне его ещё не считали первым среди первых: за ним не стояли ни отдельная область, ни собственное царство, ни громкое право на наследство. Но человек, которого недооценивают, иногда видит больше того, за кем следят все.

Мелеагр. Один из командиров фаланги и человек, умевший говорить с пехотой на её языке. Он не принадлежал к тем, кому предстояло создать долговечное царство, но именно его голос напомнит придворным, что решение о наследнике невозможно принять без армии. В первые дни после смерти Александра это сделает Мелеагра опаснее многих будущих царей.

За спинами старших уже росло следующее поколение. Кассандр, сын Антипатра, слишком остро чувствовал величие отца и тень Александра. Деметрий, юный сын Антигона, пока не имел собственной власти, но уже учился смотреть на войну как на пространство для дерзости. Их время ещё не пришло, однако войны отцов не закончатся вместе с отцами.

Их связывали служба, соперничество и родство. Пока Александр оставался жив, его воля удерживала вместе людей с разными намерениями. После его смерти им предстояло договариваться самим — и каждый уже располагал средствами, чтобы подкрепить свои доводы.

Вавилон был старше наших побед.

В городе чинили стены, торговали, служили богам, спорили о плате за работу. По реке шли суда. У воды пахло сыростью, мокрыми верёвками и нагретым деревом. Когда я выходил из дворца, меня порой удивляло, как много здесь происходило без всякого участия царя. Кто-то покупал хлеб, кто-то ругал соседа, кто-то нёс ребёнка через людную улицу. Этим людям не требовалось ждать нового похода, чтобы наступил завтрашний день.

При дворе всё чаще говорили об Аравии. Обсуждали берега, корабли, припасы; послы ожидали приёма, военачальники — назначения. Александру докладывали о речных путях, каналах и подготовке флота. После стольких лет движения ему предстояло устраивать жизнь огромной державы, а он уже готовился идти дальше.

О преемнике охотно соглашались поговорить позднее. Рядом был деятельный царь, полный планов. Думать о его отсутствии казалось преждевременным, а говорить об этом вслух — ещё и опасным.

Границы будущих царств ещё не были проведены. Египет и восточные области подчинялись одному царю. Люди, которым предстояло воевать друг с другом, встречались в дворцовых проходах, обменивались новостями и садились за один стол.

Случалось, один ждал, пока другой закончит говорить. Позднее терпения на такие разговоры часто не оставалось.

Я не стану утверждать, что уже тогда видел грядущую беду. Мне хотелось получить своё поручение, понять ближайшие намерения царя и успеть сделать то, что зависело от меня. Будущее казалось трудным, но привычным: приказ, сборы, дорога.

На столе оставалось незавершённое письмо. Я собирался дописать его вечером и отдать гонцу.

Потом нам сообщили, что Александр заболел.

Пролог

У дверей царя

Вавилон. 323 год до н. э.

В первый день я всё-таки дописал письмо.

Гонец ждал с утра и уже дважды спрашивал, скоро ли сможет отправиться. Я велел ему приготовить лошадь, перечитал написанное и добавил несколько слов о предстоящем походе. О болезни царя не упомянул. Она казалась короткой задержкой, о которой незачем сообщать человеку, до которого гонец доберётся лишь через несколько недель.

Когда гонец ушёл, я отправился во дворец.

В проходе двое служителей несли сосуд с водой. Один придерживал его обеими руками, другой торопил товарища. Мне пришлось прижаться к стене, чтобы дать им дорогу. Дальше писец, устроившись в тени, разбирал донесения. Он поднял глаза, узнал меня и снова склонился над папирусом. Всё было на своих местах.

— Как царь? — спросил я у человека возле дверей.

— Жар. Ночью почти не спал.

— К нему можно?

Тот покачал головой и, помедлив, добавил:

— Он всё ещё отдаёт распоряжения.

Это успокоило меня больше любого обещания лекаря.

Мы знали Александра раненым, утомлённым, разгневанным. Видели его после переходов, когда трудно было заставить себя снять обувь. Он мог лежать, а люди вокруг уже спорили о дороге, по которой предстояло идти. Мне представлялось, что и сейчас происходит нечто подобное.

Немного погодя из покоев вышел Неарх, начальник флота. Его задержали вопросом о кораблях, и он ответил не сразу: остановился, провёл ладонью по лицу.

— Всё готовить, — сказал он. — Как было велено.

Я не стал расспрашивать. У нас оставалось достаточно дел, чтобы отложить тревогу до вечера.

* * *

Жар не проходил.

В следующие дни царя переносили туда, где ему было легче дышать. Мы ждали у дверей, переходили из одного двора в другой, узнавали от служителей, кого он потребовал к себе. Возле воды прохлада держалась чуть дольше. К полудню она исчезала, и даже в тени одежда прилипала к спине.

Александр ещё отдавал распоряжения. Когда мне позволили войти, рядом с его ложем стоял человек с дощечкой для записей. Царь слушал доклад. Он лежал с открытыми глазами, и сначала я заметил только усталость. Затем увидел, с каким усилием он поворачивает голову к говорящему.

Докладчик ошибся в числе людей. Александр поправил его. Голос был слабее обычного, но в нём прозвучало знакомое нетерпение.

Я ухватился за это нетерпение. Мне хотелось видеть прежнего царя, и я находил его даже в недовольстве чужой ошибкой.

На столике стояла чаша с водой. Служитель поднёс её, но Александр отвернулся: доклад не был закончен. Я помню, что в ту минуту подумал о собственной жажде. Теперь это воспоминание кажется постыдным. Тогда я просто хотел пить и полагал, что впереди ещё много времени.

В проходе один из спутников царя сказал мне, что Александр скоро поправится.

Я согласился слишком быстро.

Ещё через день эти слова произносили уже тише. Вошедший в покои с уверенным лицом возвращался и начинал поправлять пояс, хотя тот сидел как надо. Другой отводил глаза от вопросов. Врачи проходили мимо нас, не останавливаясь. Ни одному я не завидовал: от каждого ждали обещания, которого он не мог дать.

Приказов становилось меньше. Зато каждое услышанное слово царя передавали несколько раз, уточняя, кому оно было сказано и кто присутствовал.

Мне довелось слышать два разных пересказа одного поручения. Я спросил, какой из них верен. Оба рассказчика обиделись.

* * *

Пердикка начал чаще появляться у входа.

Он разговаривал с начальниками стражи, проверял, кто остаётся на ночь, велел освободить проход от тех, кого не звали к царю. Один из соратников возмутился: он много лет сопровождал Александра и не привык, чтобы его отсылали вместе со слугами.

— Тогда помоги нам, — ответил Пердикка. — Здесь должны свободно проходить те, кого зовут.

Тот ещё постоял, словно подыскивая возражение, и ушёл.

Я был благодарен Пердикке за порядок. Даже простое поручение — остаться у дверей, сменить уставшего стражника, проводить лекаря — ненадолго отвлекало от ожидания.

Птолемей подошёл позже. Он остановился рядом со мной, посмотрел на закрытые двери.

— Сегодня говорил?

— При мне молчал.

Он кивнул. Я ожидал следующего вопроса, но его не было.

Во дворе служитель поднял опрокинутый сосуд и понёс его наполнять. Он всё оглядывался на разлившуюся воду, будто совершил непоправимое. Птолемей отступил, пропуская его, потом спросил, кто последним выходил от царя. Я назвал имя. Он направился искать этого человека.

Впоследствии я не раз вспоминал нас в том дворе. Так легко придать каждому движению смысл, который появился позднее: увидеть в молчании расчёт, в заботе — притворство. Но я помню собственное молчание. В нём было больше страха, чем замысла.

Из внутренних покоев однажды вышла женщина из окружения Роксаны. Стражник уступил ей дорогу. Она никого не искала глазами и прижимала к груди сложенную ткань. Я хотел узнать о царице, но не остановил её.

Роксана ждала ребёнка. До болезни Александра мы говорили об этом как о радостном известии. Теперь, стоило кому-нибудь вспомнить её беременность, разговор менялся. Люди начинали выбирать слова, а я злился на них за осторожность, которой уже учился сам.

В другой раз я услышал имя Арридея, брата царя. Говоривший сразу замолчал, заметив меня. Я сделал вид, что не слышал.

В тот вечер мы ещё ждали выздоровления. По крайней мере, вслух утверждали именно это.

* * *

Солдаты пришли, когда Александр уже не мог говорить с нами.

Сначала во двор донёсся шум за воротами. Я решил, что несколько человек спорят со стражей. Но голоса не стихали; к ним прибавлялись новые. Кто-то требовал пропустить его к царю. Кто-то кричал, что от войска скрывают смерть Александра.

Пришлось выйти.

Впереди стояли люди, которых я узнавал. Они прежде ждали приказа перед переправой, перед штурмом, перед дорогой через земли, где не было для нас ни воды, ни друзей. Теперь им велели ждать у ворот собственного царя.

Один из воинов держался спокойно, пока я объяснял, что Александр жив. Потом спросил:

— Ты видел его сегодня?

— Видел.

— Тогда дай увидеть нам.

Я не нашёл ответа, который он принял бы. За моей спиной говорили о покое больного, о тесноте проходов. Воин выслушал и повторил просьбу. Те, кто стоял рядом, поддержали его.

Их впустили.

Воины оставляли оружие, снимали плащи и доспехи. К ложу подходили по одному. Приходилось напоминать, чтобы не задерживались. Они кивали, но возле ложа забывали о тех, кто ждал позади.

В проходе скопились снятые панцири. Человек, принимавший их, сперва пытался складывать по порядку, потом перестал успевать. На чужих нагрудниках остались вмятины, которых я не помнил; за каждой был день, когда кому-то удалось вернуться к строю. Перед дверью всё это железо оказалось ненужным.

Я стоял сбоку и видел их лица. У одного нижняя губа была рассечена старой раной. Другой хромал и старался ступать ровнее. Совсем молодой воин смотрел на царя с таким вниманием, будто собирался потом точно описать его тем, кто не смог прийти.

Александр узнавал их. Я видел, как он пытался приподнять голову, как следил глазами за следующим человеком. Иногда движение было почти незаметным. Воин наклонялся ближе, и на его лице появлялось облегчение.

До сих пор думаю, сколько сил потребовалось Александру для этого прощания. Мы привыкли видеть его впереди войска. Теперь каждый подходил к нему сам, а он старался не оставить никого без ответа.

Один пожилой солдат остановился дольше остальных. Его позвали, но он словно не услышал. Вдруг вытер лицо тыльной стороной ладони и быстро пошёл к выходу. На пороге запнулся, ухватился за косяк. Я хотел поддержать его, однако он уже выпрямился.

Во дворе он сел у стены. Когда я вышел позднее, рядом с ним сидел молодой воин. Они молчали. Я прошёл мимо, радуясь, что старик хотя бы не остался один.

* * *

О кольце мне сказали у дверей.

Царь передал его Пердикке. Я не видел, как это произошло. Сообщивший мне об этом говорил уверенно; я поверил ему. Однако в тот час не сумел бы объяснить, что именно Александр поручал вместе с кольцом: хранить его печать, распоряжаться делами до выздоровления или принять то, чего мы всё ещё не решались назвать.

Позднее на этот вопрос отвечали без колебаний.

Мне же запомнилось другое. Пердикка появился в проходе и остановился, слушая начальника стражи. Я посмотрел на его сжатую руку, но не разглядел, что в ней было.

Из покоев позвали человека, стоявшего рядом со мной. Он поспешил внутрь, и я не успел закончить вопрос.

Так мы узнавали самые важные вещи: частями, в тесных проходах, пока кто-нибудь спешил к следующему поручению.

О последних словах Александра я услышал уже после его смерти. Говорили, что на вопрос о наследнике он назвал сильнейшего. Другой передавал то же самое иначе: достойнейшего. Мне хотелось спросить, кто слышал это первым, но каждый ссылался на человека, которого сейчас не было рядом.

В последние дни у ложа царя я не услышал таких слов. Я видел, как трудно ему было ответить даже тем, кого он узнавал. И всё же не возьмусь утверждать, что он не произнёс их раньше.

В памяти слишком многое сохранилось неясно. Я знаю лишь, как охотно мы впоследствии повторяли тот ответ, который оставлял надежду каждому из нас.

* * *

Когда Александр умер, я находился во дворе.

Служитель принёс свежую воду и спросил, куда её поставить. Я указал место в тени. Он опустил сосуд, распрямился, провёл рукой по мокрой шее.

Тогда из покоев вышел человек.

Мы поднялись ему навстречу ещё прежде, чем он заговорил. Он остановился возле входа, посмотрел на нас и произнёс, что царь умер.

Кто-то переспросил. Ответ прозвучал теми же словами.

Я не помню, как оказался внутри. Помню край ложа, складку ткани, лицо Александра. У него больше не было того напряжения, с которым он пытался поднять голову. Мне захотелось поправить ткань возле его плеча. Я протянул руку и остановился: рядом уже стоял служитель.

Он сделал это бережно. Я смотрел на его пальцы, потому что на лицо царя смотреть было труднее.

За спиной кто-то начал плакать. Другой попросил тишины и сам не сумел закончить просьбу. Мы оставались возле Александра, не зная, сколько ещё можно здесь стоять и кто вправе велеть нам уйти.

Передо мной возникали обрывки прожитого: Александр над рекой, в дороге, возле раненого коня. Он смеялся над чьей-то неудачной похвальбой, сердился, что доклад слишком длинен, звал человека, которого остальные не заметили. Мне хотелось удержать хотя бы одно из этих мгновений целиком. Но я снова смотрел на его неподвижное лицо и уже не мог представить, как он повернётся к нам.

Во дворе уже требовали известий. Плач услышали за дверями. Одни рвались внутрь, другие спешили предупредить своих товарищей. Начальник стражи подошёл к Пердикке, ожидая распоряжения.

Я вышел, чтобы освободить место у ложа.

Тот самый сосуд с водой оставался в тени. Служитель стоял возле него. Он спросил, нужно ли отнести воду обратно, и я ответил, что не знаю.

После стольких лет службы это был непривычный ответ.

Ко мне подошёл воин и сказал, что люди собираются у ворот и хотят услышать правду от своих начальников. Я велел ему вернуться к товарищам и предупредить, чтобы не расходились. Он внимательно выслушал, как слушал прежде, и ушёл.

Я смотрел ему вслед. Во дворце предстояло решить, кому принадлежит власть. За воротами ждали люди, которых нужно было накормить и удержать от ссоры. Они боялись того, что будет дальше, а решения требовались сейчас.

Мне вспомнился гонец, отправленный с письмом. Он вёз слова о предстоящем походе; известие о смерти царя ещё не успело догнать его.

Из покоев вышел Пердикка. Он остановился на пороге, и несколько человек сразу повернулись к нему. Я тоже ждал, что он скажет.

Мы ещё не успели проститься с Александром, а уже искали, кого слушать дальше.

Глава I

Пердикка

Человек с кольцом

От Вавилона до Нила

На следующий день после смерти Александра Пердикка вынес царское кольцо к людям, которые уже спорили о том, кому принадлежит будущее.

Мы собрались во внутреннем зале вавилонского дворца. Толстые кирпичные стены ещё удерживали ночную прохладу, хотя за распахнутыми дверями уже белел жаркий двор. Между колоннами висели тканые завесы; они едва двигались и не спасали от запаха масла, воска, пота и лекарственных трав, тянувшегося из соседних покоев. В светильниках догорали фитили. Дневного света у порога было много, но до середины зала он почти не доходил.

Диадохами — преемниками — нас назовут позднее. В то утро ни один человек в зале ещё не носил такого имени. Мы оставались полководцами, телохранителями, писцами, царскими товарищами. Каждый был приучен стоять на своём месте. Исчез только тот, кто эти места определял.

Пердикка вошёл без шлема и панциря, в коротком светлом хитоне и тёмном шерстяном плаще, сколотом у правого плеча простой застёжкой. Я помню его высоким, сухощавым, сильным не тяжестью тела, а собранностью движений. Смуглое от походов лицо казалось резче обычного; тёмные волосы, коротко подрезанные по македонскому обычаю, у висков уже тронула первая седина. На подбородке проступила щетина бессонной ночи, а над левой бровью белела старая узкая отметина. Не все запомнили её, и, возможно, годы сделали её заметнее в моей памяти. Но руки я помню точно: загрубевшие от поводьев и оружия, с разбитыми ногтями человека, который слишком долго жил в походе.

Он не поднял ладонь, чтобы всем показать печать. Не произнёс речи. Просто занял место, с которого обычно докладывал царю о войске. На его лице не было ни торжества, ни растерянности. Только усталость человека, которому всю ночь задавали вопросы и который успел понять: отныне каждый ответ будет принят за приказ или за притязание.

Кольцо не делало его царём. Это знали все.

Но оно лежало у него на ладони, а Александр лежал в соседних покоях, и потому мы смотрели прежде на Пердикку, а уже потом друг на друга.

Он был удобен нам в ту минуту. Кратер находился далеко, Антипатр — в Македонии, остальные стояли рядом и потому казались слишком опасными. Пердикка командовал конницей гетайров — царских товарищей, исполнял обязанности хилиарха, ближайшего распорядителя при царе, знал порядок во дворце и последние распоряжения Александра. Он умел делать то, что при живом царе ценилось выше красноречия: услышать волю, превратить её в последовательность приказов и добиться исполнения.

Вокруг него стояли люди, которых незнакомый с нашим войском читатель мог бы принять за усталую свиту одного властителя. На деле почти каждый уже мысленно примерял власть. Мелеагр, коренастый начальник пехоты с тяжёлыми плечами и обветренным лицом, держал руки на широком ремне поверх выцветшего хитона. Птолемей был старше Пердикки, плотнее сложен, с первыми серыми нитями в тёмных волосах и спокойным взглядом человека, который не спешит произносить решение, пока остальные не открыли свои намерения. У двери теснились писцы в длинных лёгких одеждах, царские пажи и македонские офицеры в плащах, запылённых ещё вчерашней дорогой. Никто не сел.

При живом царе умения Пердикки были достаточны: последнее решение всегда принимал Александр.

Теперь ему предстояло действовать от имени наследников, которых ещё не выбрали.

— Сначала наследник, — сказал Пердикка. — Потом всё остальное.

Мелеагр усмехнулся. Морщины у его носа стали глубже.

— Наследник ещё не родился.

Роксана, дочь бактрийского вельможи, ждала ребёнка. Если родится мальчик, в нём будет кровь Александра. Для одних этого было достаточно. Другие не желали ждать рождения ребёнка, которого им предстояло признать владыкой половины мира. В Вавилоне находился Арридей, сын Филиппа и брат Александра. Он был взрослым, крепким мужчиной с мягкими чертами лица и тревожным, часто ускользавшим взглядом. Во время долгого совета он мог внезапно улыбнуться знакомому голосу, а затем потеряться, когда несколько человек говорили одновременно. Управлять ни войском, ни державой без опекунов он не мог. Именно поэтому его имя устраивало тех, кто хотел получить власть от его имени.

Птолемей предложил не торопиться с новым царём и передать управление совету военачальников. Его слова звучали разумно. Возможно, потому они сразу всем не понравились: каждый понимал, что в подобном совете мир продержится ровно до первого решения, которое заденет чью-нибудь сатрапию.

Пердикка выслушал его, не перебивая.

— Совет не поведёт войско, — ответил он. — Войско идёт за именем.

— За именем Александра, — сказал Птолемей. — Другого у нас нет.

В зале стало тихо. Пердикка закрыл ладонь.

Я видел тогда не человека, который уже решил стать царём. Я видел военачальника, привыкшего, что между вопросом и ответом всегда существует Александр. Теперь между ними ничего не осталось.

Чтобы понять, почему кольцо оказалось у Пердикки, недостаточно вспомнить последние часы во дворце. Нужно вернуться туда, где ему впервые пришлось действовать раньше чужого приказа.

* * *

О его детстве мы знали немного. Пердикка был сыном Оронта, македонского знатного человека из Орестиды — горной земли на западе царства. Те края не похожи на равнины у Вавилона. Там тёмные озёра лежат между лесистыми хребтами, холодный ветер несёт запах хвои и мокрой земли, зима входит в дом раньше, чем её ждут, а широкая дорога за ближайшим поворотом может стать каменистой тропой. Дома местной знати были крепкими, но не роскошными: каменное основание, деревянные балки, очаг, грубые шерстяные покрывала. Ребёнок там рано узнавал, что расстояние измеряется не стадиями, а усилием.

Позднее люди охотно объясняли характер Пердикки его родиной. Говорили, что горцы упрямы, не любят уступать и считают каждое отступление началом поражения. Возможно, в этом была доля правды. Но я встречал упрямых людей у моря и осторожных — среди гор. Происхождение удобно вспоминать после того, как уже знаешь конец.

Сам Пердикка почти не рассказывал о юности. В войске прошлое человека быстро сокращалось до имени отца, родной области и первого сражения, в котором его заметили.

Его заметили при Фивах.

Это произошло в начале царствования Александра, в триста тридцать пятом году до нашей эры. Нам ещё приходилось доказывать, что сын Филиппа удержит то, что получил от отца. Пока царь воевал на севере, по Греции прошёл слух о его смерти. Фивы восстали. Александр вернулся так быстро, что слух не успел умереть раньше людей, поверивших в него.

Пердикка командовал строем тяжёлой пехоты. Он был ещё молод и стройнее, чем я запомнил его позднее; лицо не приобрело той неподвижности, которая пугала просителей, а тёмные волосы выбивались из-под бронзового шлема. Поверх короткого хитона он носил полотняный панцирь с плотными наплечниками и полосами подола; голени закрывали поножи. У него уже хватало происхождения, чтобы получить людей, но ещё не хватало славы, чтобы ему прощали ошибки.

Перед стенами Фив Александр распределил части и велел ждать. На белом камне лежала сухая пыль, нагретый металл обжигал ладони даже через ремни, из города доносились удары по щитам и крики защитников. Македонская фаланга стояла плотными рядами; длинные сариссы покачивались над шлемами, как сухой лес перед бурей. В проходе между укреплениями возникла возможность для атаки — узкая, короткая, такая, какую осторожный командир сначала проверяет, а потом теряет.

Пердикка повёл своих людей вперёд.

Был ли это приказ, услышанный им одним, или решение, принятое без разрешения, спорили уже тогда. Птолемей впоследствии писал, что Пердикка нарушил строй и начал штурм самовольно. Птолемей умел помнить чужие ошибки особенно хорошо, если их совершали будущие противники. Однако в одном он не ошибался: Пердикка вошёл в бой раньше общего сигнала.

Его люди опустили сариссы и пошли вперёд, удерживая общий шаг на неровной земле. Возле пролома строй распался: длинные копья стали бесполезны, в ход пошли короткие мечи, края щитов и голые руки. Они добрались до укрепления, смешались с защитниками и открыли путь остальным. Сам Пердикка получил тяжёлую рану. Его вынесли из боя без шлема, с рассечённым наплечником и пропитанной кровью перевязью, когда Фивы уже переставали быть городом и превращались в предупреждение для всей Греции.

Он пришёл в себя от боли и резкого запаха уксуса, которым промывали рану. Шатёр был низким и душным; у ложа лежали окровавленные полосы льна, в бронзовой чаше остывала вода. Над ним склонился лекарь с закатанными по локоть рукавами. Возле входа стоял Александр — двадцатиоднолетний царь в пыльном панцире, с непокрытой головой и светлыми волосами, влажными у висков. Он выглядел почти слишком молодым для человека, по приказу которого только что пал город, и именно поэтому его неподвижный взгляд запоминался сильнее.

— Я не приказывал тебе начинать, — сказал царь.

Пердикка попытался подняться, но лекарь прижал его плечо.

— Проход закрывался.

— Поэтому ты решил, что видишь поле лучше меня?

Пердикка молчал. Он был слишком слаб для оправдания и слишком горд, чтобы просить прощения.

Александр подошёл ближе, посмотрел на перевязь.

— В следующий раз дождись сигнала.

Он уже поворачивался к выходу, когда добавил:

— Но проход всё-таки был.

Я не присутствовал при этом разговоре и передаю его так, как услышал от человека, находившегося у шатра. Возможно, слов было меньше. Возможно, Александр вовсе ничего не добавил. Важнее другое: Пердикка остался командиром. После Фив царь мог считать его безрассудным, но уже не мог не считать его смелым.

В последующие годы Пердикка научился ждать сигнала. Он командовал своей частью у Граника, при Иссе и Гавгамелах. Его воины держали длинные македонские копья — сариссы, стояли плечом к плечу и шли туда, где отдельная храбрость почти ничего не значила без общего шага. Пердикка менялся вместе с войском: кожа потемнела под азиатским солнцем, на теле прибавились рубцы, движения стали экономнее. Парадный плащ он берег для совета; в дороге носил неброскую хламиду, войлочную шапку от солнца и высокие кожаные башмаки. На Востоке он получил то образование, которого не давали ни наставники, ни родовитая семья: увидел, как огромные замыслы распадаются на малые поручения.

Царь мог говорить о победе над Дарием. Кто-то другой должен был проследить, чтобы обоз не отстал, мост выдержал, отряд подошёл вовремя, а уставшие люди не растянулись по дороге. Пердикка оказался хорош именно в этом. Он не был самым любимым собеседником Александра, не умел нравиться войску так, как Кратер, и не обладал спокойной обходительностью Птолемея. Зато поручение, отданное Пердикке, редко приходилось повторять.

Под Тиром ему доверили часть осады. У Гавгамел он снова был ранен. В Согдиане оказался среди телохранителей царя. В Индии командовал конницей и вместе с Гефестионом вёл войска к Инду, строил переправу, брал города. Когда Александр был тяжело ранен у маллов, позднее рассказывали, будто Пердикка оказался одним из немногих, кто пробился к нему. Я не стану утверждать, что всё происходило именно так. В тот день слишком многие впоследствии захотели оказаться рядом с царём. Но никто не удивлялся, услышав имя Пердикки в этом рассказе.

Он не боготворил Александра так, как это делали юноши, впервые увидевшие царя уже владыкой Азии. Пердикка знал его с тех времён, когда власть Александра ещё можно было потерять за одно неудачное лето. Он видел ярость царя, ошибки, приступы недоверия. Присутствовал при ссорах, после которых у дверей старались говорить тише. И всё же верил в него, возможно, прочнее многих поклонников.

Для Пердикки Александр был не богом. Он был порядком мира.

Пока царь находился впереди, дорога имела направление. Даже приказ, с которым Пердикка был не согласен, освобождал его от главного сомнения: что делать дальше. Он мог спорить о способе, но не о цели.

В Сузах, когда Александр устраивал браки между своими приближёнными и женщинами персидской знати, двор на несколько дней стал похож на театр примирения. В длинном зале горели светильники, на низких столах стояли чаши и блюда, македонские плащи смешались с мягкими персидскими тканями, вышитыми золотой нитью. Одни женихи сидели прямо, будто перед строем; другие пытались скрыть неловкость вином. Александр хотел связать победителей и побеждённых родственными узами, словно огромную державу можно было сшить одной церемонией.

Пердикка получил в жёны дочь Атропата, правителя Мидии. Имени её я не помню: при дворе её чаще называли по имени отца. Так часто происходило с женщинами, скреплявшими наши союзы. О них говорили, пока обсуждался брак, а затем заботы о войне вытесняли всё остальное.

Пердикка исполнил волю царя. Брак был частью замысла, а не признанием чувства. Я несколько раз видел его жену среди персидских женщин при дворе. Она была моложе Пердикки, тонколицая, с тяжёлыми тёмными волосами, убранными под лёгкое покрывало, и носила длинную одежду глубокого синего цвета, перехваченную узорным поясом. Она держалась спокойно и внимательно следила за переводчиком, будто понимала больше, чем хотела показать. О чём они с Пердиккой говорили наедине, я не знаю. После смерти Александра я перестал слышать о ней. Придумывать ей судьбу было бы ещё одним способом лишить её собственной.

Осенью перед смертью царя умер Гефестион. Его знали по мягким чертам, ухоженным волосам и той редкой свободе, с которой он мог подойти к Александру, когда остальные ждали позволения. После его смерти возле царских покоев стало непривычно пусто, хотя людей там оказалось больше, чем прежде.

Его место нельзя было занять в том смысле, в каком заменяют погибшего начальника. Александр потерял ближайшего друга. Двор потерял человека, через которого проходила часть власти. Командование конницей гетайров и обязанности хилиарха требовали нового исполнителя, и выбор пал на Пердикку.

Пердикка принял должность без видимой радости. На первом смотре в новом качестве он появился в пурпурной хламиде начальника гетайров, но носил её так, словно это была ещё одна часть походного снаряжения. Возможно, он понимал: возвышение, полученное из чужой смерти, всегда заставляет окружающих смотреть на тебя дольше обычного.

С этого времени он находился ближе к царю, чем прежде. Не ближе к его сердцу — это место оставалось пустым, — но ближе к приказам, печатям, донесениям и людям, ожидавшим решения. Когда Александр заболел, именно Пердикка следил за порядком у покоев. Когда царь уже не мог заниматься делами, кольцо оказалось у него.

Вся жизнь Пердикки подготовила его к тому, чтобы принять поручение.

Ничто не подготовило его к тому, что поручения больше некому будет завершить.

* * *

Спор во дворце вышел за пределы зала быстрее, чем мы успели договориться. В коридорах загремели шаги, во дворе заскребли по камню копья. Сквозь открытые ворота было видно, как пехотинцы надевают шлемы и поднимают круглые щиты. Вавилонские слуги прижимались к стенам и старались не встречаться взглядом с людьми, которые ещё вчера вместе охраняли один дворец.

Пехота узнала, что военачальники намерены ждать ребёнка Роксаны. Солдаты решили, что их не спрашивают о царе, за которого им предстоит сражаться. Они провозгласили Арридея, дали ему имя Филиппа и выставили стражу. Мелеагр, посланный успокоить людей, предпочёл возглавить их.

К вечеру в Вавилоне существовали уже не только два мнения, но и два войска. Конница и часть ближайших соратников вышли из города. Пехота удерживала дворец и нового царя. За стенами вставала пыль, у городских ворот толкались повозки, жители закрывали лавки. Между двумя лагерями оставалось тело Александра, ещё не преданное погребению.

Пердикке предложили ударить первым. Он отказался.

— Если мы начнём бой, персы увидят, как македоняне режут македонян у ложа своего царя.

— Они увидят это позже, — заметил кто-то.

— Позже у нас хотя бы будет царь.

Он произнёс последние слова без уверенности, и потому я их запомнил.

Ночью Пердикка отправился к пехоте. Советовали взять больше охраны. Он взял нескольких людей и вошёл туда, где ещё утром его хотели убить.

Солдаты встретили его криком. Несколько человек обнажили мечи. Пердикка остановился перед строем и попросил назвать врага, против которого они вооружились. Ему отвечали: «Против тех, кто отнимает у нас царя». Тогда он указал в сторону лагеря конницы и сказал, что там стоят их родственники и товарищи, с которыми они прошли Азию.

— Если вам нужен враг, — сказал он, — вспомните, сколько их осталось за нашими спинами. Не создавайте нового из человека, который вчера прикрывал вас щитом.

Его могли убить. Он знал это и всё равно говорил долго, пока отдельные выкрики не стали тише. Пердикка редко умел вызвать любовь, но в тот вечер он добился большего: заставил разгневанных людей слушать.

Соглашение оказалось таким, каким обычно бывает соглашение между вооружёнными людьми: никто не получил желаемого целиком и каждый сразу начал искать способ изменить условия.

Арридей стал царём Филиппом. Если Роксана родит сына, ребёнок должен был разделить с ним власть. Кратеру отвели высокое место при царской власти, хотя он находился далеко. Мелеагр стал помощником Пердикки. Сам Пердикка получил руководство царским войском и фактически управление державой от имени тех, кто не мог управлять ею сам.

Решение принимали возле тела Александра. Мёртвый царь лежал на высоком ложе, укрытый светлой тканью; открытыми оставались лицо и руки. Благовония не могли до конца перебить тяжёлый запах жаркого помещения. Вдоль стен стояли чаши с маслом и водой, жрецы и лекари говорили шёпотом. Живые распределяли власть, стараясь не смотреть на него слишком долго.

Через несколько дней Пердикка приказал провести очищение войска.

Для македонян это был древний обряд. Части армии выстроились друг против друга за городом, на выжженной равнине. Солнце вспыхивало на бронзовых шлемах; пыль приставала к потным ногам и краям кожаных ремней. Между рядами провели тех, кого объявили виновниками мятежа. Царские слоны стояли впереди, раскачивая головами; от них тянуло навозом, мокрой кожей и травой. Никто не объяснял, зачем их вывели.

Когда назвали первые имена, Мелеагр понял, что примирение закончено. Он укрылся в храме. Убежище не спасло его. Людей, которых Пердикка считал главными зачинщиками, казнили; о числе потом рассказывали по-разному. Войско, едва не начавшее междоусобную битву, снова подчинилось одному командованию.

Я видел Пердикку после обряда. На его сандалиях лежала светлая пыль. Он велел писцу принести списки частей и спросил, готовы ли гонцы к отъезду.

— Всё закончилось? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Теперь начнётся управление.

Он не оправдывался за кровь. Возможно, считал, что предотвратил большую. Так он будет рассуждать ещё не раз: жестокость сегодня казалась ему приемлемой, если обещала порядок завтра.

В этом была его сила.

И в этом же скрывалась опасность, которой мы тогда не заметили.

* * *

Сатрапии распределяли, чтобы удержать державу. Так назывались огромные области, которыми ещё при персидских царях управляли наместники. Александр сменил многих правителей, но сохранил сам порядок: из Вавилона невозможно было лично судить спор в Египте, собирать налог в Мидии и выводить конницу во Фракии.

По крайней мере, так звучало вслух.

На столах разложили папирусы и восковые дощечки. Единой карты державы перед нами не лежало: писцы называли дороги, реки, города, число гарнизонов и дни пути, а мы складывали пространство в памяти. Птолемей получил Египет. Лисимах — Фракию. Антипатр сохранил Македонию и Грецию. Антигон остался в Великой Фригии, Эвмену отвели Каппадокию и Пафлагонию — земли, которые ещё предстояло завоевать. Другие получили Мидию, Сирию, Лидию, Вавилонию и далёкие области, названия которых писец произносил осторожнее, чем мы когда-то входили в них с оружием.

Каждый клялся служить царям и исполнять решения Пердикки. Каждый уезжал с войском, казной и правом распоряжаться землёй, отделённой от Вавилона неделями пути.

Пердикка поставил печать под назначениями. Александрово кольцо оставляло прежний знак на новых приказах.

Он сохранил за собой не область, а центр. При нём находились цари, царское войско, двор, казна и право говорить от имени всей державы. В этом выборе многие увидели доказательство его верности: он не вырезал себе собственное царство. Другие решили, что ему понадобилось всё сразу.

Я думаю, сначала он действительно хотел удержать целое.

Ему принесли записи о последних замыслах Александра: новые корабли, поход на юг, огромные храмы, дороги, переселения людей. Требовались деньги, десятки тысяч работников и годы спокойствия, которого уже не существовало. Пердикка велел прочитать планы перед македонянами. Воины слушали, удивлялись величию замысла и один за другим соглашались, что исполнять его невозможно.

Так воля Александра была отменена именем самого Александра. Пердикка не объявил, что царь ошибался. Он позволил войску отказаться.

Затем пришло известие из дальних восточных областей. Греки, когда-то поселённые там Александром, поднялись и хотели вернуться на запад. Пердикка отправил против них Пифона. Тот надеялся склонить мятежников к сдаче и присоединить их к себе. Пердикка предусмотрел это и отдал тайный приказ: после победы не оставлять им возможности снова собраться.

Мятежники сложили оружие, поверив обещанию. Македоняне напали на безоружных и разделили добычу.

Когда Пифон вернулся, он говорил о выполненном деле коротко. Это был подвижный, жилистый человек с узким лицом и быстрыми глазами; даже стоя перед начальником, он словно продолжал оценивать выходы из помещения. Дорожная пыль серела на его сапогах, на запястье темнела полоска от снятого наруча. Пердикка выслушал его в присутствии нескольких начальников.

— Они сдались под клятву, — сказал Пифон.

— Они подняли оружие против царей.

— После этого они его сложили.

— Чтобы взять снова, когда мы уйдём.

Пифон посмотрел на остальных, но никто не вступил в разговор.

— Ты выполнил приказ, — закончил Пердикка. — Этого достаточно.

Пифон поклонился. По его лицу было видно, что достаточно не будет.

Пердикка умел пресечь мятеж. Он хуже понимал, что приказ продолжает жить в человеке, который его исполнил.

Вскоре пришлось идти в Каппадокию. Её правитель Ариарат не признал нового порядка. Эта земля соединяла западные области с дорогой к внутренней Азии; оставить её независимой означало смириться с разрывом державы.

Антигону и Леоннату было велено помочь Эвмену получить назначенную сатрапию. Антигон не явился. Леоннат собирался идти, но изменил решение и отправился в Европу, где надеялся не только помочь Антипатру в войне с греками, но и приблизиться к македонскому престолу. Он погиб в конном бою прежде, чем его замысел успел стать чем-то большим, чем обещание самому себе.

Пердикка повёл царское войско в Каппадокию лично.

Каппадокия встретила нас высоким сухим плато, жёлтой травой и ветром, который свободно проходил между невысокими холмами. Днём над дорогой дрожал жар, ночью холод пробирался под плащ. Поселения держались возле воды; плоские крыши, глинобитные стены и дым очагов казались частью земли. Для воина это была открытая страна, но каждая складка местности могла скрыть всадников.

Там мы снова увидели военачальника, которого знали при Александре. Пердикка вставал до рассвета, набрасывал на плечи тёмную хламиду и объезжал передовые посты, пока на траве ещё лежала роса. Он помнил расположение частей, замечал уставшего коня и мог по шагу колонны определить, где возникло отставание. Перед сражением надел панцирь, но отказался от богатого шлема с высоким гребнем: такой убор помогал своим находить начальника и вражеским лучникам — цель. Ариарат выставил большое войско, но оно не выдержало натиска македонян. Тысячи погибли, сам правитель попал в плен.

Ариарат был уже немолод. В седой густой бороде запеклась пыль, дорогая верхняя одежда была разорвана у плеча, но перед Пердиккой он выпрямился и не попросил пощады. В нём не было ничего от разбойника, каким его называли в приказах: перед нами стоял правитель, проигравший другому правителю. От этого решение Пердикки не стало мягче.

Пердикка не предложил ему почётного соглашения. Ариарата и его близких казнили мучительно, чтобы вся страна поняла: назначение, сделанное в Вавилоне, имеет силу и здесь. Затем Пердикка подтвердил права местных жителей и передал сатрапию Эвмену.

Сочетание милости к покорившимся и беспощадности к сопротивлявшимся казалось ему справедливым. Так поступал Александр — или так Пердикка запомнил его.

После победы Эвмен поблагодарил его за помощь. Уроженец Кардии выглядел рядом с македонскими военачальниками почти хрупким: среднего роста, сухой, темноволосый, с внимательными глазами и ухоженной короткой бородой. Он носил простой плащ без воинской пышности и говорил негромко. Только шрамы на руках и уверенная посадка в седле напоминали, что царский писец давно перестал быть лишь человеком за столом.

— Я исполнил решение, принятое в Вавилоне, — ответил Пердикка.

— Решение без войска осталось бы строкой на папирусе.

— Поэтому у решения есть войско.

Эвмен улыбнулся. Он ценил точные формулировки и, вероятно, уже тогда услышал в этих словах больше, чем Пердикка собирался сказать.

Они нуждались друг в друге. Эвмен был греком из Кардии, чужаком среди македонских военачальников, зато лучше многих понимал управление, письма и намерения людей. Пердикка давал ему власть, которую другие оспаривали. Эвмен давал Пердикке совет без притворной простоты старых воинов. Их союз держался не на дружбе, а на редком взаимном признании способностей.

Для Пердикки этого было достаточно. Пока.

* * *

Кинана пришла с дочерью и войском.

Она была дочерью Филиппа, сводной сестрой Александра и женщиной, привыкшей обращаться с оружием. До нас она добралась в тёмном дорожном плаще, запылённых сапогах и с мечом у бедра. Волосы, уже тронутые сединой, были туго собраны на затылке; лицо обветрилось, но держалась она так прямо, что люди прежде замечали царскую осанку, а уже потом усталость. Свою дочь Адею она воспитала не как тихую царевну. Девушка была совсем молода, стройна и темноволоса, носила короткий хитон под плащом всадника, уверенно держалась в седле и не опускала глаз перед военачальниками. Она знала, что её кровь может оказаться сильнее любого приказа регента.

Кинана хотела выдать её за царя Филиппа Арридея. Такой брак соединял две линии царского дома и давал молодой женщине право находиться рядом с человеком, от имени которого правил Пердикка.

Он приказал остановить их.

Навстречу Кинане выступил его брат Алкета. Они были похожи ростом и линией скул, но Алкета казался тяжелее: широкая борода затемняла нижнюю часть лица, движения выдавали вспыльчивость, которую Пердикка научился прятать. Дальнейшее известно нам по рассказам тех, кто уцелел. Македоняне не хотели поднимать оружие на дочь Филиппа. Она вышла перед строем, сняла шлем, чтобы все увидели её лицо, и напомнила, кто её отец и брат. Алкета всё же исполнил то, что считал волей Пердикки. Кинана была убита.

Дал ли Пердикка прямой приказ о её смерти? Одни говорили — да. Другие утверждали, что он требовал лишь задержать её и повернуть назад. Сам Алкета не стал перекладывать ответственность на брата. Пердикка не стал от него отрекаться.

Для войска этого оказалось достаточно.

Солдаты, ещё недавно позволившие казнить сторонников Мелеагра, пришли в ярость. Кинана была для них не соперницей регента, а дочерью Филиппа. Её кровь весила больше доводов о безопасности державы.

Пердикка собрал начальников в походном шатре. Внутри помещались лишь складной стол, несколько табуретов и сундук с документами; остальные стояли. Сквозь светлую ткань просвечивали тени копий. Снаружи гудела толпа, и временами отдельное имя — Кинана — становилось различимо, словно удар в щит.

— Если мы уступим, — сказал Алкета, — Адея будет управлять Арридеем. За ней встанут все, кому мешаешь ты.

— Уже встали, — ответил Эвмен. — Только теперь они стоят не за ней, а против нас.

Алкета повернулся к нему:

— Легко рассуждать человеку, которому не приходится выбирать между братом и приказом.

— Я рассуждаю о том, как не потерять войско.

Пердикка молчал. На столе лежала дощечка с именами командиров, готовых поддержать царскую свадьбу. Их становилось больше.

— Брак состоится, — сказал он наконец.

В лагере для неё искали свадебные ткани, пока ещё решали, кому поручить погребение Кинаны. Одни и те же начальники говорили с ней о почестях матери и о достоинстве будущей царицы. Мне казалось, им было бы проще, если бы она согласилась считать всё это одним благополучно завершённым делом.

Адея вышла замуж за Филиппа и приняла имя Эвридики. Она не забыла, почему этот брак едва не был сорван. Пердикка сохранил власть, но рядом с царём появилась женщина, которая видела в нём убийцу своей матери.

Он принял решение, необходимое для сегодняшнего дня, и сделал завтрашний опаснее.

После совета я встретил его у коновязи. Он сам проверял ремень на уздечке, хотя рядом стоял конюший.

— Ты знал, что Алкета её убьёт? — спросил я.

Пердикка продолжал затягивать пряжку.

— Я знал, что он остановит её.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Он отпустил ремень и провёл ладонью по шее коня. Животное дёрнуло ухом, но не отступило.

— Когда приказ проходит через расстояние, — сказал Пердикка, — он меняется в руках того, кто его исполняет.

— Тогда зачем отдавать такие приказы?

— Потому что без них расстояние перестанет нам принадлежать.

Он ушёл, оставив конюшего заканчивать работу. Я долго считал его слова оправданием. Теперь думаю, что в ту минуту он говорил не только о Кинане. Он уже понимал, что держава Александра слишком велика для одной воли, но всё ещё надеялся победить расстояние суровостью.

* * *

После разрушения одного из исаврийских городов в лагерь Пердикки прибыла Никея, дочь Антипатра. К этому времени уже обсуждали и другой брак — с сестрой Александра. Над долиной ещё висел дым; на камнях чернела сажа, а в лагерь приводили пленных. Разговоры о родстве шли рядом с донесениями о походе: от выбора невесты теперь зависело, с кем придётся воевать.

Пердикка сам просил руки Никеи, когда нуждался в союзе с правителем Македонии. Она ехала через море и Малую Азию как живая часть договора. Её сопровождали люди отца, подарки и письма, в которых каждое учтивое слово имело военную цену. Никея была светлокожей, с каштановыми волосами, уложенными в тугие косы под дорожным покрывалом. Она носила светлый хитон и тёмный гиматий без излишних украшений; лишь тяжёлая застёжка на плече говорила о знатности. Долгая дорога оставила пыль на краю одежды, но походка её не изменилась.

Другой возможной невестой была Клеопатра, дочь Филиппа и родная сестра Александра. Этот союз поддерживала Олимпиада. В тёмных глазах Клеопатры и прямом повороте головы люди искали сходство с братом, даже когда его не было. Она не нуждалась в богатой одежде, чтобы напомнить о своём происхождении: достаточно было того, как перед ней освобождали дорогу. Брак с ней вводил Пердикку в царский дом уже как человека, способного однажды потребовать диадему.

Никея предлагала мир с Антипатром.

Клеопатра — путь к престолу.

О чувствах в этих расчётах говорили меньше всего.

Пердикка принял Никею. Был заключён брак — или, как потом уверяли некоторые, только подтверждена помолвка. Церемония прошла без большого торжества. Никея держалась с достоинством и ни о чём не спрашивала при посторонних.

Однажды вечером она подошла к Пердикке, когда тот закончил разбирать донесения. В комнате бывшего исаврийского правителя пахло гарью и свежей известью; трещину в стене закрыли ковром, на грубом столе теснились свитки и глиняные печати. Масляный светильник стоял между ними. Никея сняла покрывало, но не дорожную застёжку, словно всё ещё была готова уехать, и положила ладонь на край стола.

— Ты читаешь письма от моего отца прежде, чем говоришь со мной.

— В письмах дела войска.

— В нашем браке тоже.

Пердикка отложил папирус.

— Ты приехала, зная это.

— Знать до дороги и жить после неё — разные вещи.

Он ничего не ответил. Не потому, что презирал её. Скорее, у него не было языка для разговора, который нельзя завершить приказом.

Эвмен советовал выбрать Клеопатру. Алкета настаивал на Никее. Один видел законное приближение к царской власти, другой — немедленную войну с Антипатром.

— Если возьмёшь Клеопатру, — сказал Эвмен, — македоняне увидят рядом с тобой сестру Александра.

— Они увидят человека, который хочет стать Александром.

— Разве ты не хочешь?

Пердикка посмотрел на него.

— Я хочу, чтобы после Александра осталось больше, чем спор между его друзьями.

— Это не ответ.

— Сегодня все требуют от меня ответов, которые им самим страшно произнести.

Эвмен не отступил:

— Тогда я произнесу. Держава не останется целой потому, что мы называем двух беспомощных людей царями. Ей нужен человек, чья власть не зависит от детской колыбели и чужой подписи.

— И ты уже выбрал этого человека?

— Его выберут события. Я предлагаю тебе не отворачиваться, когда это произойдёт.

Пердикка решил расстаться с Никеей и продолжил переговоры о браке с Клеопатрой. Возможно, он всё ещё убеждал себя, что ищет законный способ сохранить державу. Но теперь этот способ открывал ему и дорогу к короне.

Антигон не стал ждать, пока решение будет объявлено. Старый полководец был одним из тех, кого невозможно не заметить: огромного роста, плотный, с тяжёлой шеей и единственным глазом, который смотрел на собеседника с почти насмешливой неподвижностью. Пустую глазницу он не всегда прикрывал, и молодые просители старались смотреть ему только в здоровый глаз. Пердикка вызвал его на суд за неповиновение в деле Эвмена и другие обвинения. Антигон понимал, что при царском войске такой суд может закончиться только тем приговором, который нужен регенту. Он тайно отплыл в Европу и явился к Антипатру.

Там он рассказал о Клеопатре, о Кинане, о казнях и о намерении Пердикки прийти в Македонию уже не хранителем царей, а царём.

Антипатр поверил охотно. Кратеру не требовалось верить во всё: ему было достаточно узнать, что Пердикка распоряжается империей, пока он, любимый македонскими воинами и испытанный полководец, остаётся в стороне. Птолемей в Египте уже вёл себя не как наместник, а как хозяин страны.

Союз против Пердикки возник не за один вечер. Его противников связывали собственные обиды и расчёты. Общей причиной было удобно назвать честолюбие регента.

Так война получила нравственное объяснение. Обычно это происходит после того, как уже найдено военное.

* * *

Птолемей забрал тело Александра.

Погребальная повозка строилась долго. Она была похожа на движущийся храм: позолоченные колонны поддерживали свод, по краям висели колокольчики, на расписных панелях блестели оружие и сцены побед. Несколько упряжек тянули тяжёлое сооружение по заранее выровненной дороге. Когда процессия двигалась, металл тихо звенел, над ней поднимались пыль и запах благовоний. Сам Александр при жизни путешествовал проще. Теперь его тело должно было пройти через земли, которые он завоевал, и каждый город понимал: тот, кто примет царя в своей стране, получит часть его величия.

Пердикка намеревался отправить останки в Македонию, к древним царским гробницам. Птолемей перехватил шествие и увёл его в Египет.

Весть пришла вечером. Пердикка прочитал донесение дважды. Потом передал Эвмену.

— Он украл мёртвого, — сказал Алкета.

— Он приобрёл символ, — поправил Эвмен.

Пердикка подошёл к раскрытому сундуку, где хранились печати и документы двора. Достал кольцо Александра, положил перед собой.

— Птолемей хочет показать, что воля царя находится в Египте.

— А где она находится? — спросил Эвмен.

Пердикка посмотрел на кольцо.

— Здесь.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Позднее он собрал совет. Одни предлагали сначала идти в Македонию, соединиться с Олимпиадой и Клеопатрой, устранить Антипатра. Другие напоминали, что оставлять Египет в руках Птолемея опасно: пока регент уйдёт на запад, тот укрепит власть, флот и связи с противниками.

Пердикка решил ударить по Египту. Эвмену поручил остановить Антипатра и Кратера в Малой Азии. Алкета должен был помогать ему, но отказался сражаться против Кратера: македоняне слишком любили этого полководца и могли перейти на его сторону.

— Значит, мне придётся победить человека, которого они любят, войском, которое ему завидует, — сказал Эвмен.

— Тебе придётся не пустить его в Азию.

— Это одно и то же.

Пердикка подошёл к нему.

— Другого человека, которому я могу это доверить, нет.

Эвмен помолчал, затем протянул руку. Пердикка сжал её.

Возможно, это было самое близкое к дружбе прощание в его жизни.

Царский двор, оба царя, войско и казна двинулись к Египту. Колонна растянулась на многие стадии: впереди разведчики и конница, затем фаланга, слоны, повозки с водой, царские шатры, женщины двора, писцы, лекари и животные обоза. Пердикка ехал во главе в выцветшей хламиде поверх панциря. За ним несли знаки власти. В запечатанном сундуке находилось кольцо, которым он скреплял приказы от имени державы.

По мере продвижения на юг всё чаще приходили вести о новых изменах. Одни города открывали ворота посланцам Антипатра. Другие ждали победителя. Начальники, ещё недавно клявшиеся Пердикке, начинали считать расстояние до Египта и число его врагов.

Он отвечал ужесточением порядка. Проверял караулы, требовал точного движения колонн, наказывал за грабёж и самовольные отлучки. В походах Александра подобная требовательность спасала войско. Теперь солдаты сравнивали каждого начальника с мёртвым царём и замечали прежде всего различие.

Александр мог заставить людей идти за собой в пустыню, потому что шёл впереди и обещал им невозможное.

Пердикка шёл впереди, но обещал только сохранить то, что они уже завоевали.

Для усталого войска этого оказалось мало.

* * *

У Пелусия нас встретил Нил.

После сухих дорог Сирии египетская окраина казалась обманчиво мягкой. Между рукавами реки зеленели поля, в каналах стояла тёмная вода, над папирусом метались птицы. Но влажный жар прилипал к телу, комары лезли под край плаща, а сапоги вязли в иле. Ночью из камышей доносились всплески и незнакомые крики; лошади вскидывали головы, не видя того, что двигалось в воде. Солдаты, привыкшие к камню и пыли, чувствовали себя здесь гостями у самой реки.

Пердикка видел большие реки: Граник, Тигр, Евфрат, Инд, Гидасп. Он знал, как строить переправу, как поставить конницу ниже по течению и где разместить людей, способных вытаскивать тех, кого собьёт вода. Но Нил защищал Птолемея не только шириной. Египтяне знали его рукава, каналы, отмели и переменчивое дно. Пердикка видел перед собой воду. Птолемей — всю страну.

Попытка расчистить старый канал закончилась прорывом воды. Работа была разрушена, часть людей едва успела отойти. После этого несколько начальников перешли к Птолемею.

Пердикка собрал оставшихся. Он говорил с каждым отдельно, раздавал обещания, возвращал прежнюю приветливость, которой пользовался слишком редко. На одну ночь ему удалось восстановить тишину в лагере.

Затем он повёл войско к укреплению, которое называли Верблюжьей стеной. Оно прикрывало речной проход; сырцовый кирпич на рассвете казался одного цвета с нильским илом.

Они шли ночью, скрывая направление. На рассвете слоны вошли в воду, за ними щитоносцы понесли лестницы. Пердикка рассчитывал захватить укрепление прежде, чем Птолемей подойдёт с основными силами.

Птолемей успел. Он появился на стене в бронзовом панцире, без пышного плаща, в шлеме с низким гребнем. Серые пряди прилипли к вискам. Спокойный человек из вавилонского зала теперь держал длинное копьё обеими руками и кричал защитникам так, чтобы его слышали у подножия стены.

Солдаты видели своего сатрапа в первом ряду. Когда передовой слон приблизился, Птолемей ранил погонщика и ударил животное. На лестницы полетели камни и копья. Люди падали в воду, тяжёлые щиты тянули их вниз; раненый слон пятился, ломая строй своих. Пердикка посылал новые отряды, но к вечеру отозвал их.

В ту ночь он снова сменил направление и повёл войско к месту напротив Мемфиса, где река разделялась вокруг большого острова. План был разумным. Слоны должны были стать выше по течению и ослабить удар воды; всадники — ниже, чтобы подхватывать унесённых. Первые части перешли успешно.

Пердикка въехал в воду вместе с ними. Он не управлял переправой из сухого шатра. На нём был лёгкий панцирь без поножей, плащ он оставил на берегу; вода быстро потемнила край хитона. Течение било коню в грудь. Воины держали оружие над головой, старались ступать по следам впереди и ругались, когда дно уходило из-под ног. Нескольких людей всадники вытащили за ремни доспехов.

Потом река стала глубже.

Сначала решили, что где-то выше открыли канал. Затем — что ночью прошёл дождь. Истина была проще и потому страшнее: тысячи ног, копыта коней и тяжёлые шаги слонов взрыхлили песчаное дно. Течение унесло песок, и брод исчез под людьми.

Вода поднялась к подбородкам. Строй распался. Те, кто умел плавать, сбрасывали щиты и панцири. Другие цеплялись за товарищей и тянули их за собой. Крики шли по реке быстрее приказов.

Пердикка велел возвращаться.

Это решение спасло тех, кого ещё можно было спасти, но превратило переправу в столкновение двух потоков. Одни стремились на остров, другие уже шли назад. Лошади били копытами, люди исчезали между ними. В мутной воде показывались спины речных зверей.

Я видел Пердикку по пояс в реке. Его коня увели, а он стоял возле всадников и помогал вытаскивать солдат. Одного человека он схватил за плечевой ремень, но ремень порвался. На мгновение лицо воина оказалось совсем близко; потом течение развернуло его и унесло. Пердикка сделал шаг следом. Двое удержали его.

— Назад! — кричал он. — По одному! Не держитесь друг за друга!

Но люди уже не слышали.

К вечеру на берегу лежали выброшенные щиты, шлемы и тела. В камышах застряли обломки сарисс, ремни и перевёрнутые плетёные корзины. Более двух тысяч человек не вернулись. Некоторых унесло к позициям Птолемея. Он приказал по обычаю предать найденных погибших огню и отправить останки товарищам.

Это был поступок умного врага. Пердикка приказал молчать о нём, но скрыть случившееся не удалось: вскоре знал весь лагерь.

У каждого погибшего находился человек, который видел, как тот входил в воду. В шатрах не обсуждали устройство державы. Там называли имена.

Пердикка прошёл вдоль берега до темноты. Ил засох на его ногах до колен, мокрые волосы прилипли ко лбу, рассечённое предплечье перевязали прямо поверх грязи. Он останавливался у раненых, приседал возле лежавших на плащах людей, спрашивал начальников, сколько осталось в строю. Ему отвечали неохотно и смотрели не на лицо, а на реку. В прежние годы солдаты видели в его суровости продолжение царского приказа. Теперь между ними и Пердиккой лежала вода, которую он велел перейти.

Он вернулся в шатёр, снял плащ, в который закутался на берегу, и велел готовить новую переправу выше по течению.

— Люди не пойдут, — сказал Пифон.

— Пойдут после отдыха.

— Они считают, что ты утопил их товарищей.

— Я стоял в воде вместе с ними.

— Поэтому они знают, что ты видел то же самое.

Пердикка сжал край стола.

— Если мы отступим, Птолемей победит без сражения. Антипатр перейдёт в Азию. Все, кто ещё ждёт, кому подчиниться, получат ответ.

— Они уже его получили.

Пифон произнёс это негромко. Пердикка поднял глаза.

— Ты просишь меня отказаться от власти?

— Я прошу тебя не вести войско на следующую переправу.

— Это одно и то же.

Так закончился их разговор.

В ту ночь по лагерю ходили люди, которые прежде не решались говорить друг с другом открыто. Между шатрами мерцали красные угли, лошади били хвостами по мокрым бокам, из темноты слышались приглушённые споры. Люди снимали знаки должности, прежде чем войти к заговорщикам, и вновь надевали их на выходе. Около сотни начальников объявили, что больше не признают власть регента. Пехота поддержала их криками. К восставшим примкнули офицеры конницы.

Пердикка слышал шум. Он приказал удвоить стражу, потом отменил приказ. Возможно, не хотел встречать собственных товарищей копьями. Возможно, понял, что стража всё равно отойдёт.

На столе перед ним лежало кольцо Александра.

* * *

О смерти Пердикки писали по-разному.

Одни называли Пифона. Другие — Антигена, старого начальника щитоносцев с изломанным носом и седой щетиной на тяжёлом подбородке. Некоторые добавляли ещё несколько имён. Поздним рассказчикам нравилось, когда у убийства есть один замысел, один удар и один виновный. В действительности к его шатру шла группа людей, а решение созревало во всём лагере.

Я был среди тех, кто вошёл.

Поэтому здесь я не стану прикрываться словами «говорили» или «как передают». В шатре было тесно и душно. Масляный светильник стоял на низком столике, фитиль коптил; у входа сох мокрый плащ, рядом лежал снятый панцирь с речным песком в застёжках. Пердикка не спал. На нём оставался короткий хитон, подпоясанный наспех; волосы после реки высохли неровно, на предплечье темнела свежая ссадина. За несколько недель лицо осунулось, седина у висков стала заметнее, но сидел он прямо, будто перед ним начинался ещё один совет.

Он посмотрел на Пифона, затем на Антигена, потом на остальных. На мне его взгляд задержался чуть дольше.

— Значит, войско выбрало, — сказал он.

— Войско отказывается идти дальше, — ответил Пифон.

— Войско всегда отказывается перед тем, как его строят.

— Завтра ты его не построишь.

Пердикка перевёл взгляд на вход. Стража не появилась.

— Птолемей обещал вам сатрапии?

— Нет.

— Антипатр?

— Нет.

— Тогда чего вы хотите?

Никто не ответил сразу. Мы пришли остановить войну, но у каждого уже существовала собственная причина. Один потерял людей в реке. Другой боялся следующей казни. Третий считал, что Пердикка ведёт нас к короне, которую хочет надеть сам. Были и те, кто понимал: победитель щедрее к человеку, изменившему вовремя.

Пердикка усмехнулся без радости.

— Вы не знаете.

Антиген шагнул вперёд.

— Мы знаем, чего больше не хотим.

Рука Пердикки легла на стол возле кольца.

— После моей смерти держава не станет легче. Вам всё равно придётся решить, кому подчиняться.

— Но не тебе, — сказал кто-то за моей спиной.

Первый удар нанесли быстро. Я не уверен, что Пердикка успел увидеть клинок. Он отшатнулся, опёрся ладонью о стол, опрокинул светильник. Масло плеснулось на полотно, пламя заметалось. В полумраке люди двинулись одновременно.

Рука Пердикки метнулась к поясу, но меч остался у ложа. Даже раненым он успел сбить одного человека с ног. Затем второй клинок вошёл ему под рёбра. Кто-то удерживал его за плечо.

Я не ударил первым.

Мне понадобились годы, чтобы понять: это не оправдание.

Когда всё закончилось, один из вошедших поднял светильник. Тень качнулась по ткани шатра. Пердикка лежал возле стола, одной рукой всё ещё сжимая край хитона у раны. Кольцо упало на полотно, которым были накрыты документы. На печати не было крови. Я почему-то заметил именно это.

Пифон велел позвать начальников частей. Антиген вытер меч. Кто-то вышел наружу и крикнул, что регент мёртв.

Лагерь ответил не торжеством, а гулом. Люди ещё не знали, что изменилось, но уже понимали: завтра их поведёт другой человек.

На рассвете к войску прибыл Птолемей. Он привёз хлеб и необходимые припасы, говорил спокойно, не требовал царской власти и этим понравился солдатам больше, чем человек, который пытался удержать её целиком. Ему предложили принять опеку над царями. Он отказался и поддержал других.

Птолемей понял то, чего не успел понять Пердикка: безопаснее владеть одной страной, чем отвечать за весь мир.

Через два дня пришёл гонец от Эвмена.

Он привёз известие о победе. Кратер был мёртв, Неоптолем разбит, войско противников отступило. Если бы письмо пришло раньше, многие из тех, кто вошёл в шатёр Пердикки, могли бы остаться снаружи. Успех ещё раз сделал бы его законным в глазах людей, которые накануне называли его губителем.

Но письмо опоздало.

Я прочитал его возле того же стола. Утренний свет проходил сквозь ткань шатра и делал лица бесцветными. Кольца там уже не было. Тело Пердикки вынесли, покрытие стола сменили, пролитое масло засыпали песком. Только на стойке осталась висеть его тёмная хламида, высохшая и затвердевшая от нильской воды. Всё выглядело почти так, будто в шатре произошла обычная смена караула.

Гонец ждал у входа, держа свёрнутый плащ. Я хотел сказать ему о Пердикке что-нибудь, кроме того, как тот умер. За спиной уже спорили о новых назначениях. Гонец прислушивался к голосам, и я так и не нашёл слов.

Пердикка прожил жизнь в убеждении, что промедление опаснее ошибки. Под Фивами эта уверенность открыла проход. На Ниле она стоила жизни его воинам и ему самому.

Он хотел сохранить мир Александра единым. Ради этого казнил тех, кто грозил расколом, назначал правителей, завоёвывал земли, устранял соперников и готовился стать частью царского дома. Возможно, до конца он не видел момента, когда служение державе превратилось для него в право решать её судьбу одному.

И всё же было бы слишком просто назвать его лишь честолюбцем. Он не бежал из воды, когда тонули солдаты. Не спрятался за царями, когда войско пришло за ним. Не просил сохранить жизнь. В последнюю минуту Пердикка думал не о спасении, а о том, кто заставит нас подчиняться после него.

Он получил кольцо, потому что лучше других умел продолжать чужую волю. Потерял власть, когда решил, что уже может заменить её своей.

А мы, убившие его ради прекращения войны, уже готовились делить его должности и продолжать войну под другими именами.

Глава II

Антигон

Человек, который видел целое

От Фригии до Ипса

На рассвете перед битвой при Ипсе Антигон Одноглазый упал у выхода из собственного шатра.

Ему было уже около восьмидесяти. В таком возрасте тело не скрывает цену прожитой жизни: левое колено разгибалось медленнее правого, поясница отзывалась болью после долгой езды, пальцы по утрам не сразу слушались, когда требовалось затянуть ремни панциря. Но Антигон по-прежнему был выше почти всех людей вокруг. Когда оруженосцы надели на него льняной панцирь с бронзовыми пластинами на груди и набросили поверх плеч тёмную хламиду, он снова показался тем огромным человеком, возле которого даже опытные полководцы невольно выпрямлялись.

Только старость уже нельзя было принять за усталость. Она жила в тяжёлом дыхании, в осторожном повороте шеи, в редкой белой бороде на широком подбородке. Единственный глаз слезился от дыма жаровен. Вторая глазница, повреждённая много лет назад, осталась глубокой неровной впадиной под рассечённой бровью. Антигон не прикрывал её дорогой повязкой. Он вообще не любил вещей, которые скрывали поражение, не устраняя его.

За стенами шатра просыпался лагерь. По сухой фригийской равнине ползла бледная полоса света. Люди снимали покрывала со щитов, подтягивали подпруги, раскладывали длинные сариссы вдоль строя. Пахло пылью, кожей, конским потом и дымом от сыроватых ветвей. Между рядами медленно проходили слоны; погонщики покрикивали, придерживаясь у широких шей. В темноте животные казались движущимися холмами.

Антигон остановился у походного стола. На деревянной доске лежали камешки и палочки, обозначавшие расположение частей. Против него соединились люди, годами не доверявшие друг другу. На равнине стояли армии Лисимаха и Селевка, к ним пришло подкрепление Кассандра. Птолемей воевал в Сирии и к Ипсу не явился. Даже объединившись, противники Антигона продолжали заботиться о собственных владениях.

Антигон долго смотрел на расположение противника.

— Сколько у Селевка слонов? — спросил он.

Начальник разведчиков назвал число, которое ещё несколько лет назад показалось бы невероятным.

— Слишком много для человека, который когда-то покинул Вавилон с пятьюдесятью всадниками, — заметил Антигон.

Он произнёс это без раздражения. В его голосе сохранилась сухая насмешка, которой он встречал плохие новости, словно каждая трудность была не угрозой, а дерзостью, допущенной миром по недосмотру.

Возле входа ждал Деметрий.

Деметрию ещё не было сорока. Он стоял в лёгком конном панцире, высокий и широкоплечий, хотя рядом с отцом казался почти стройным. Тёмные вьющиеся волосы выбивались из-под шлема, лицо, прославленное скульпторами и льстецами, на этот раз было суровым. В нём соединялись красота, от которой толпа приходила в восторг, и беспокойная энергия человека, не умевшего долго оставаться ни в одном городе, ни возле одной женщины, ни в одном замысле.

Обычно Антигон обсуждал решения открыто, при начальниках. В тот день он отпустил остальных.

О чём они говорили наедине, никто не знает. Позднее одни уверяли, будто отец упрекал сына за слишком смелый план. Другие — будто назвал наследником и просил сохранить людей, если сражение будет проиграно. Придворные всегда находят последние слова после того, как становится известен последний час.

Я думаю, Антигон говорил с Деметрием не как царь с полководцем. Впервые за долгие годы ему было важнее сказать что-то сыну, чем отдать приказ.

Когда Деметрий вышел, он не посмотрел на ожидавших у входа начальников. Только на мгновение задержал ладонь на плече отца, затем надел шлем и направился к коннице.

Антигон дождался, пока звук его шагов исчезнет.

— Теперь можно начинать, — сказал он.

Он откинул полог шатра и ступил наружу. Подошва попала на натянутый колышком ремень или на выступивший из земли камень. Огромное тело качнулось. Оруженосец успел протянуть руку, но Антигон оттолкнул его и упал лицом на сухую землю.

Вокруг замерли.

Для воина падение старика ничего не означало. Для армии перед сражением оно могло означать всё. Люди видели в случайности решение богов особенно охотно, когда сами боялись принять решение.

Антигон поднялся на колено. На губе выступила кровь, к ладоням прилипли песок и сухая трава. Он не позволил помочь себе, встал и поднял руки к светлеющему небу.

— Дайте мне победу, — произнёс он, — или быструю смерть прежде, чем я увижу поражение.

Потом вытер кровь тыльной стороной ладони и пошёл к войску.

К тому утру он прожил слишком долгую жизнь, чтобы верить только в дурные знаки. Он видел, как царями становились люди без царской крови, как города называли свободными в тот день, когда вводили туда гарнизон, как вчерашние союзники делили землю ещё не побеждённого врага. Он сам создавал этот мир и считал, что понимает его лучше остальных.

Чтобы понять его правду, нужно вернуться на шесть десятилетий назад — в Македонию, где Антигон ещё видел двумя глазами и никто не называл его Одноглазым.

* * *

О ранних годах Антигона я знаю меньше, чем о его походах.

Он родился приблизительно в одно время с Филиппом, будущим отцом Александра, в семье македонянина, тоже носившего имя Филипп. Одни представляли Антигона человеком простого происхождения, поднявшимся одной силой. Другие связывали его род с царским домом. И то и другое слишком удобно. Вероятнее всего, он вырос среди провинциальной знати: достаточно близко к власти, чтобы с юности служить при войске, но недостаточно близко, чтобы получать должности одним родством.

Македония его молодости ещё не была владычицей Греции. На равнинах между Пеллой и морем стояли низкие дома из дерева и сырцового кирпича; зимой дороги становились вязкими, летом ветер нёс пыль с полей. Знатные юноши учились ездить верхом, метать копьё и пить неразбавленное вино раньше, чем начинали разбираться в придворных речах. Их одежда отличалась добротностью шерсти и качеством застёжек, но не той восточной роскошью, которую они позднее привезут из Азии. Короткий хитон, плотная хламида, кожаные сапоги и войлочная каусия защищали лучше золота.

Антигон рос необычно крупным. В пятнадцать лет он уже возвышался над взрослыми мужчинами, в двадцать приобрёл тяжёлые плечи человека, способного удержать щит после многих часов боя. Он не был красив. Лицо казалось слишком широким, нос — тяжёлым, рот — большим. Зато в его движениях не было неловкости. Он садился на коня спокойно, без лишнего усилия, и умел подолгу сохранять неподвижность. Людей пугала не его сила, а то, как редко он торопился её показывать.

Филипп Македонский понимал пользу таких людей. Сам царь был хром, носил на теле множество ран и знал цену недостатку, который не мешает действовать. Он перестроил войско, превратил длинную сариссу из неудобного древка в основу общего строя, подчинил знать дисциплине и научил македонян побеждать не только яростью.

Антигон служил при нём много лет. О его участии в отдельных сражениях я слышал немного и не стану ставить его рядом с царём всякий раз, когда Филипп поднимал копьё. Но к началу азиатского похода Александра ему доверили тысячи союзных греческих пехотинцев. Такую должность не дают человеку, которого впервые увидели на смотре. За ней стояли годы службы, когда верность проверяли чаще, чем записывали.

С одним из этих походов связывают потерю глаза.