Бесплатный фрагмент - Девушка — снайпер

Глава 1. Полмиллиметра

Алма-Ата, Казахская ССР. Начало июня 1941 года.

К восемнадцати годам Сания научилась точить карандаш так, что одного грифеля могло хватить почти на целое занятие. Для этого нельзя было давить ножом или торопиться: древесину приходилось снимать медленно, тонкими полосками, все время поворачивая карандаш между пальцами, пока серый стержень не становился длинным и ровным. Стоило приложить чуть больше силы, и графит ломался у самого основания, после чего приходилось начинать заново.

Нюра наблюдала за этим каждое утро и каждый раз теряла терпение раньше Сании.

— Ты его когда-нибудь доточишь или состаришься вместе с ним?

Сания не подняла головы.

— Уже.

Она провела подушечкой пальца по острию, проверяя, не осталось ли скола, и положила карандаш рядом с линейкой.

Нюра застегивала блузку, сидя напротив на железной кровати. В коридоре уже шумели девушки, а до начала занятий оставалось меньше получаса.

Сания заплела темные волосы в одну косу, закрыла пенал и вместо портфеля наклонилась к чемодану под кроватью.

— Только не говори, что опять папка, — сказала Нюра.

Сания уже вытаскивала ее.

Картон на углах истерся, бечевка потемнела от рук. Внутри лежали письма из районных отделов народного образования, детских домов и приемников, а под ними хранился старый обрывок газеты, почти протершийся на сгибах. Детским почерком на нем были записаны адрес детского дома номер четыре и несколько слов, которые Сания много лет могла воспроизвести по памяти.

Марлен, пять лет. Направлен в детский дом номер четыре. Среди поступивших не значится.

Марлен был ее младшим братом.

Сейчас ему было бы четырнадцать. Сания напоминала себе об этом каждый раз, когда доставала папку, потому что память упорно возвращала ей пятилетнего мальчика, который умел засыпать на ходу и требовал, чтобы его несли еще немного. Где-то, возможно, жил уже совсем другой человек, выросший без нее и, может быть, под чужой фамилией. Сания не знала о нем ничего, кроме того, что когда-то держала его за руку.

За прошедшие годы поиск изменился. Когда-то она каждое утро подходила к заведующей детского дома и задавала один и тот же вопрос, теперь вместо нее по стране ходили письма: Сания находила новый адрес, составляла запрос, ждала, получала ответ и добавляла бумагу к остальным. Иногда ей отвечали через несколько недель, иногда через несколько месяцев, а иногда не отвечали вовсе.

Тогда она писала еще раз.

Сания вернула обрывок на дно папки и положила сверху вчерашний отказ.

Нюра подошла ближе, уже держа портфель в руках.

— Опять ничего?

— Ничего.

— Куда теперь будешь писать?

— В областной отдел. Они должны были получить старые списки приемников.

Нюра вздохнула, но ничего не сказала. За два года она успела понять, что предлагать Сании прекратить поиски бессмысленно.

Сания затянула бечевку, убрала папку обратно в чемодан и поднялась.

— Все, идем.

— Если опоздаем, Иван Кузьмич опять скажет, что чертежницы должны уметь рассчитывать не только размеры, но и время.

— Мы не опоздаем.

— Ты каждый раз так говоришь.

Сания взяла портфель.

— И каждый раз успеваем.

До учебного корпуса они шли пешком. Из громкоговорителя над магазином снова говорили о войне в Европе, а на стенах становилось все больше плакатов с летчиками, санитарками и стрелками.

Нюра проследила за взглядом Сании.

— Скоро и нас заставят.

— Что?

— Стрелять, прыгать, ползать. Вчера комсорг говорил про Осоавиахим.

Сания вспомнила объявление возле мастерской, но до этого момента почти не обращала на него внимания.

В чертежной пахло бумагой, древесиной, графитом и тушью. Высокие окна были открыты настежь, однако воздух почти не двигался. Вдоль стен стояли наклонные чертежные доски, на шкафах лежали рулоны бумаги, шаблоны, линейки и угольники.

Сания любила приходить сюда раньше преподавателя, когда вокруг еще не начинались разговоры, а перед ней лежал только чистый лист. С ним все было понятно.

Она закрепила бумагу, положила рядом угольник и линейку и продолжила технический чертеж детали, начатый накануне. Сначала следовало вывести осевые линии, затем контур и только после этого расставить размеры. У каждой линии было назначение, и ошибка, допущенная в самом начале, неизбежно переходила дальше, пока на производстве не выяснялось, что изготовленная по чертежу деталь не подходит туда, для чего была предназначена.

Сания провела новую линию, приложила линейку, несколько секунд смотрела на результат и стерла ее.

— Что? — спросила Нюра.

— Ушла.

— Куда?

— Примерно на полмиллиметра.

Нюра перегнулась к ее доске.

— Ты серьезно?

— Да.

— Оставь. Кто вообще увидит?

Сзади раздался голос Ивана Кузьмича:

— Тот, кто будет делать деталь.

Нюра моментально выпрямилась.

Преподаватель подошел к ее доске, поправил очки и приложил линейку.

— Вот здесь сколько должно быть?

Нюра назвала размер.

— А сколько получилось?

Она промолчала.

— Почти миллиметр лишний. На листе кажется пустяком, а на производстве из-за такого пустяка деталь уходит в брак. Запомните обе: техника слова «примерно» не понимает.

— Исправлю.

— Исправляйте.

Он перешел к Сании и некоторое время молча изучал ее работу.

— Третью проекцию переделывали?

— Да.

— Почему?

— Вчера неправильно взяла угол.

Иван Кузьмич еще раз проверил чертеж.

— Я не заметил.

— Я заметила.

Он хмыкнул.

— Значит, придется требовать от вас больше.

Когда преподаватель отошел к следующей доске, Нюра наклонилась ближе.

— Зачем сказала? Он же не увидел.

Сания снова положила линейку на бумагу.

— Но ошибка была.

На чертеже у каждой ошибки была причина: ее можно было найти и исправить. С Марленом так не получалось.

После занятий группу задержали в аудитории. Комсорг вышел к кафедре с несколькими листами и объявил, что с четверга начинаются занятия ОСОАВИАХИМа: противогазы, санитарная подготовка, основы стрелкового дела. По аудитории сразу прошел недовольный шепот.

Нюра толкнула Санию локтем.

— Я же говорила.

На первых занятиях они учились надевать противогазы, накладывать повязки и переносить условно раненого. Сания быстро выяснила, что далеко не все дается ей легко: повязку Нюре она дважды затянула слишком туго, а во время строевого упражнения несколько раз начала движение не с той ноги.

Нюра сияла.

— Наконец-то я нашла то, что делаю лучше тебя.

— Наслаждайся.

— Буду.

Только когда на следующей неделе объявили стрелковую подготовку, Сания впервые отнеслась к занятиям с настоящим интересом, хотя поначалу заинтересовала ее не сама стрельба, а оружие.

В тире было прохладно даже летом. Воздух пах сырой штукатуркой, деревом, металлом и пороховым дымом, а далеко впереди белели бумажные мишени с черными кругами.

Возле стола с винтовками стоял широкоплечий мужчина лет сорока пяти с первой сединой у висков. Девушки продолжали разговаривать, пока он не поднял голову и не обвел группу взглядом. После этого стало тихо.

— Виктор Андреевич, — представился он. — Инструктор по стрелковой подготовке.

Он взял со стола винтовку и открыл затвор.

— Первое правило: пока оружие у вас в руках, ничего не делаете без команды. Ствол на человека не направляете, даже если уверены, что винтовка разряжена. Спуск до команды не трогаете и не пытаетесь показать соседке, как красиво умеете держать оружие.

Несколько девушек засмеялись, но Виктор Андреевич спокойно дождался тишины и продолжил показывать патронник и порядок проверки оружия.

Сания следила за его руками внимательнее, чем собиралась. Ей хотелось понять, как движется патрон, что происходит внутри затвора и какое именно движение запускает механизм после нажатия на спуск.

— До устройства позже доберемся, — сказал Виктор Андреевич.

Сания подняла глаза и обнаружила, что он смотрит прямо на нее.

— Я ничего не спрашивала.

— Но собирались.

По группе прошел смешок. Сания промолчала.

Сначала они тренировались без патронов, и Виктор Андреевич поправлял положение корпуса, локтей и приклада, объясняя, как совместить мушку с прорезью прицела. Затем началась стрельба.

Нюра вернулась со своего места сияющая.

— Семь.

— Я слышала.

— Тебя вообще можно чем-нибудь впечатлить?

Сания не успела ответить.

— Нургалиева.

Она подошла к стрелковому месту, и Виктор Андреевич протянул ей винтовку. Первым удивил вес: издалека оружие казалось значительно легче. Деревянное ложе было гладким от множества чужих ладоней, металл оставался прохладным.

Сания легла на брезентовый мат.

Виктор Андреевич несколько раз поправил ее локоть, положение плеча и приклада, после чего отошел назад. Впереди белела мишень, и черный круг оказался гораздо меньше, чем казался со скамьи.

Сания совместила мушку с прорезью и попыталась удержать ее в центре, однако мушка продолжала двигаться. Она напрягла руку сильнее, и движение только увеличилось.

— Не пытайся остановить ее силой, — сказал Виктор Андреевич. — Дыши.

Сания вдохнула, медленно выдохнула и нажала на спуск.

Выстрел ударил по ушам, приклад толкнул плечо, и на долю секунды мишень исчезла из поля зрения.

Виктор Андреевич посмотрел в трубу.

— Шесть. Выше и левее.

— Почему?

— Спуск дернула, перед выстрелом напрягла плечо и начала ловить мушку.

— Как ее не ловить?

— Она никогда не будет стоять совершенно неподвижно. Твоя задача не победить собственное тело, а понять момент, когда нужно нажать. Еще.

Во второй раз Сания следила уже не столько за центром мишени, сколько за собой: за положением плеча, пальцем на спуске и дыханием. Она дождалась, пока мушка снова пройдет через нужную точку, выпустила часть воздуха и нажала.

Гильза вылетела из затвора и звякнула о пол.

— Восемь.

Третий выстрел тоже оказался восьмеркой, но пробоина легла уже с другой стороны центра.

Сания нахмурилась.

— Что теперь?

— Сама скажи.

Она мысленно восстановила последние секунды перед выстрелом.

— Слишком долго держала?

Виктор Андреевич чуть поднял брови.

— Слишком долго.

Перед четвертым выстрелом Сания устроилась заново, ослабила пальцы и подождала, пока тело перестанет сопротивляться выбранному положению.

— Девять.

За ее спиной стало заметно тише, но Сания этого почти не замечала.

Оставался последний патрон. Теперь черный круг перестал быть просто мишенью: Сания представляла расположение каждого предыдущего попадания и помнила, что именно меняла после каждого замечания. Первое оказалось далеко от центра, второе приблизилось, третье показало новую ошибку, четвертое подтвердило исправление.

Пятый выстрел прозвучал почти неожиданно даже для нее самой.

Виктор Андреевич задержался у трубы дольше обычного.

— Девять. Возле десятки.

Сания опустила винтовку. Плечо ныло после непривычной отдачи, но это ощущение казалось незначительным по сравнению с желанием увидеть мишень ближе.

— Нургалиева.

— Да?

— Раньше стреляла?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда.

Он посмотрел на нее внимательнее, будто проверяя не результат, а сам ответ.

— Где выросла?

— В детском доме.

Виктор Андреевич помолчал, но расспрашивать не стал.

— Учишься на кого?

— На чертежницу.

Он кивнул в сторону мишени.

— Тогда понятно, откуда глазомер. Хотя дело не только в нем. После первого выстрела ты не начала торопиться. Стала искать ошибку.

Сания повернулась к мишени. Первое отверстие лежало дальше остальных, последнее почти касалось центрального круга.

— На чертеже тоже так.

— Как?

— Если линия неправильная, бессмысленно злиться на бумагу.

Виктор Андреевич усмехнулся и сделал пометку в ведомости.

— После следующего занятия останешься.

— Почему?

— Хочу кое-что проверить.

— Что?

— Сначала проверю, потом скажу.

Сания кивнула и вернулась к Нюре, которая ждала ее с таким выражением лица, будто произошло что-то гораздо более значительное, чем пять выстрелов по бумаге.

— Ты первый раз стреляешь и закончила двумя девятками.

— Я знаю.

— И ничего?

Сания посмотрела обратно на стрелковые места.

— Что должно быть?

— Не знаю. Радость хотя бы.

Сания некоторое время пыталась понять, что именно ей понравилось. Не грохот выстрела, не отдача и даже не сама винтовка. Ее привлекло другое: расстояние между первым попаданием и последним, которое за пять выстрелов заметно сократилось.

— Понравилось, — сказала она наконец.

Нюра улыбнулась.

— Наконец-то.

Когда они вышли из тира, улица показалась слишком жаркой и светлой после прохладного полумрака. Из открытого окна первого этажа кто-то несколько раз подряд повторял на пианино одну и ту же короткую мелодию, неизменно сбиваясь в одном месте. Сания уже прошла несколько шагов, когда музыка началась снова, и на этот раз человек за окном не ошибся.

Она невольно замедлила шаг, прислушалась к последним нотам и только потом догнала Нюру.

В общежитии их встретила комендант.

— Нургалиева, тебе письмо. С утра лежит.

Сания взяла конверт и сразу узнала печать областного отдела народного образования, куда писала несколько месяцев назад. Она уже привыкла к таким ответам и не торопилась вскрывать их: за девять лет формулировки почти не менялись.

Нюра остановилась рядом.

— Открывай.

Сания провела пальцем по краю конверта и заметила, что внутри больше одного листа.

Она вскрыла его прямо в коридоре.

Первый оказался обычным сопроводительным письмом. Второй оказался выпиской из старого списка воспитанников: мальчик, поступивший в тридцать втором году, возраст около пяти лет, имя записано со слов ребенка, фамилия не установлена.

Марлен.

Сания перечитала строку, затем вернулась к ней еще раз, словно с первого раза могла ошибиться.

— Что? — спросила Нюра.

Сания не ответила.

Внизу стояла короткая приписка: воспитанник числится в детском доме до настоящего времени, личное посещение возможно по предварительному уведомлению.

— Сания?

Она подняла голову.

— Они нашли мальчика.

Нюра шагнула ближе.

— Твоего?

Сания снова посмотрела на бумагу, словно за несколько секунд строки могли измениться.

— Не знаю.

За девять лет ей много раз писали, что сведений нет. Теперь впервые у нее был адрес, по которому можно было прийти самой.

Глава 2. Еще один

Сания пришла в детский дом раньше назначенного времени и уже четверть часа сидела у кабинета заведующей, держа на коленях письмо областного отдела. По коридору несколько раз пробегали дети, из открытого окна тянуло теплым воздухом и пылью со двора, а за дверью кабинета кто-то негромко перелистывал бумаги. Каждый раз, когда Сания слышала мальчишеский голос, она невольно поднимала голову.

Наконец дверь открылась.

— Нургалиева? Проходите.

На столе у заведующей лежала тонкая папка с потемневшими краями.

— Мы подняли все, что сохранилось, — сказала женщина. — Имя и возраст совпадают. Мальчик действительно числится у нас с тридцать второго года.

Сания посмотрела на папку.

— Я могу его увидеть?

Заведующая кивнула и вышла в коридор. Через несколько секунд Сания услышала имя, которое девять лет встречала только в письмах и собственных воспоминаниях.

— Марлен, зайди ко мне.

В дверях появился худой темноволосый подросток в светлой рубашке с закатанными рукавами. Он вошел настороженно, посмотрел сначала на заведующую, потом на Санию и остановился возле стола.

Ему действительно могло быть четырнадцать.

Сания столько раз представляла, каким станет брат, что теперь ни один из придуманных образов не помогал. Перед ней стоял почти взрослый мальчик с длинными руками и серьезным лицом, в котором она тщетно пыталась разглядеть пятилетнего ребенка. На мгновение ей показалось знакомым то, как он опустил подбородок, но уже в следующую секунду она не была уверена, что не придумала сходство сама.

— Тебя привезли сюда в тридцать втором году? — спросила она.

— Мне так говорили.

— Ты помнишь, откуда?

Мальчик покачал головой.

— Немного помню дорогу. Телегу еще. Было холодно.

Сания посмотрела на его лицо внимательнее, пытаясь представить, насколько сильно девять лет могли изменить нос, подбородок, выражение глаз и даже голос. Только некоторые вещи изменить было труднее. У Марлена была маленькая родинка под левым ухом, которую мать однажды пыталась оттереть, приняв за грязь.

— Можно посмотреть сюда? — спросила Сания, коснувшись собственного уха.

Подросток непонимающе повернул голову.

Кожа была чистой.

Это еще ничего не доказывало, и все же возникшее внутри сомнение стало тяжелее.

Мальчик сцепил пальцы перед собой, и Сания неожиданно задержала взгляд на его руках. Они были уже почти взрослыми, с длинными костяшками и обкусанными ногтями, но память вдруг вернула ей совсем другие пальцы, маленькие и горячие, крепко державшиеся за ее ладонь.

Сании тогда было девять, Марлену пять, и четыре года разницы казались ей достаточными, чтобы отвечать за него.

После смерти матери их привели в приемник вместе. Марлен почти не отходил от нее, садился вплотную на скамье и вставал следом, стоило Сании куда-нибудь отойти. К тому времени она уже привыкла следить, чтобы он поел, не потерял рукавицу и не заснул где-нибудь в углу, а потому даже здесь продолжала считать, что все происходящее с братом касается прежде всего ее.

В день распределения детей вывели во двор и поставили в два ряда. Младших собирались отправить в один детский дом, старших в другой, а между ними ходили сотрудники со списками, сверяя имена перед посадкой.

Когда назвали Марлена, он не двинулся и только сильнее обхватил руку Сании обеими ладонями.

— Я не хочу туда.

— Это ненадолго. Я узнаю, куда тебя отвезут, и потом приду.

— Ты тоже поедешь?

Сания посмотрела на другой ряд, куда уже поставили нескольких детей ее возраста.

— Меня повезут в другое место, но я тебя найду.

Женщина из приемника подошла к Марлену и положила ладонь ему на плечо. Он отшатнулся, прижался к сестре и обхватил ее поперек живота, будто от этого могло перестать существовать решение, уже записанное в чьем-то списке.

Сания обняла его в ответ.

— Я сама его отведу.

— Девочка, вам в разные машины.

— Тогда пусть он едет со мной.

Женщина устало объяснила, что так нельзя, после чего позвала второго сотрудника. Сания продолжала держать брата, пока взрослые не начали разжимать ее пальцы один за другим, спокойно и привычно, словно за это утро им уже не впервые приходилось разлучать детей, которые не хотели расставаться.

Марлен звал ее, тянулся назад и повторял, чтобы она не отпускала. Сания держалась до последнего, пока не поняла, что дело не в том, насколько сильно она решила его удержать: руки взрослых просто были сильнее рук девятилетней девочки.

Когда Марлена наконец отнесли к другому ряду, он продолжал оборачиваться и кричать ее имя. Сания отвечала, что обязательно найдет его, и тогда еще не сомневалась, что если будет искать достаточно долго, то найдет.

Через шесть дней она узнала, что из двенадцати детей, направленных в детский дом номер четыре, туда поступили одиннадцать. Марлена среди них не было.

— А вы кто? — спросил мальчик.

Сания снова увидела кабинет, папку на столе и четырнадцатилетнего подростка, который терпеливо ждал объяснения.

— Я ищу младшего брата. Его тоже зовут Марлен.

Он несколько секунд смотрел на нее.

— Вы думали, что это я?

— Да.

— А сейчас уже нет?

Сания не стала отвечать сразу.

— Не знаю. Поэтому и приехала.

Заведующая открыла папку и вынула старую учетную карточку. Вместе они разобрали поблекшие строки: мальчика доставили из Каскеленского района еще до того дня, когда Сания и ее брат попали в приемник.

После этого сомнений не осталось.

Сания вернула карточку на стол.

— Это не он.

Мальчик воспринял ее слова спокойно, лишь немного отвел взгляд, и Сания вдруг подумала, что, возможно, за эти годы его уже не впервые вызывали к незнакомому человеку, который хотел узнать в нем кого-нибудь своего.

— Спасибо, что пришел, — сказала она.

Он кивнул и вышел.

Заведующая тихо закрыла папку.

— Мне жаль. В областном отделе увидели совпадение имени и возраста и решили, что нужно проверить.

— Они правильно сделали.

Сания спросила, сохранились ли где-нибудь списки детей, которые покинули алма-атинский приемник, но не появились в указанном месте назначения. Заведующая посоветовала обратиться в городской отдел и в архив самого приемника, если журналы тридцать второго года еще существуют.

Сания записала оба адреса на обороте конверта.

В общежитие она вернулась вечером. Нюра посмотрела на нее от двери и ничего не спросила, а только поставила на стол кружку чая.

— Другой мальчик, — сказала Сания.

Нюра немного помолчала.

— Я поняла.

Сания достала из чемодана папку, развязала бечевку и положила новую выписку поверх остальных ответов. Потом затянула ее снова и убрала в чемодан. На обороте конверта оставались два новых адреса.

В четверг после общего занятия Виктор Андреевич напомнил, что просил ее остаться. Когда остальные девушки ушли, он повесил новую мишень и положил возле себя десять патронов.

— Сделаешь две серии по пять. В первой после каждого выстрела буду говорить результат, во второй узнаешь все только в конце.

Сания легла на мат и отстреляла первую серию, исправляя положение после каждого замечания. Перед второй Виктор Андреевич немного повернул мишень и больше не подходил к трубе.

После третьего выстрела Сания уже чувствовала, что результат хуже. Она изменила положение локтя, потом решила, что дело в дыхании, но не могла проверить ни одно предположение и после пятого патрона осталась лежать, продолжая смотреть вперед.

Виктор Андреевич снял оба листа и положил их перед ней.

— Что видишь?

Сания сравнила пробоины.

— Во второй все ушло вправо.

— Почему?

Она несколько секунд мысленно восстанавливала серию.

— Вы повернули мишень, а я продолжала брать ее так же, как первую.

Виктор Андреевич кивнул.

— Вот это я и хотел проверить. Метких много. Быстро понимать, почему промахнулась, умеют не все. Большинство после плохого выстрела начинает злиться, торопиться или сильнее давить на спуск, а ты ищешь причину.

Сания еще раз посмотрела на вторую мишень.

— Можно повторить?

— Нет.

— Я уже поняла, в чем ошибка.

— Знаю.

— Тогда почему нельзя проверить?

Виктор Андреевич собрал листы, но Сания продолжала смотреть в сторону стрелкового места.

— Потому что пять выстрелов закончились, а для тебя упражнение все еще продолжается.

— Вторая серия хуже первой.

— Именно.

Он положил мишени на стол.

— Тебе недостаточно понять ошибку, тебе обязательно нужно тут же ее исправить. Здесь это ничего не стоит, кроме нескольких патронов, но представь, что это не стрельбище.

Сания посмотрела на него.

— А что?

— Война. Ты лежишь на позиции не одна, рядом напарник, разведчики или пехота. Приказали отходить, но ты видишь еще одну цель и решаешь, что успеешь сделать последний выстрел. Ты останешься, и кто-нибудь останется с тобой. Если тебя ранят, кто-то полезет вытаскивать, и тогда твое решение рискнуть перестанет касаться только тебя.

— Если уже приказали отходить, напарник может уйти.

Виктор Андреевич посмотрел на нее внимательнее.

— Думаешь, тебя будут спрашивать, прежде чем полезут за тобой?

Сания промолчала.

— Иногда именно тот лишний выстрел спасает человека, а иногда из-за него вместо одного под огнем остаются двое. Хороший стрелок должен уметь не только решить, когда нажать на спуск, но и понять, когда пора перестать стрелять.

— Как понять разницу?

— Если бы на это существовало правило, я бы сейчас его тебе дал.

Он убрал мишени и открыл шкаф с оружием.

— Приходи по вторникам и четвергам после общей группы. Посмотрим, чему тебя можно научить.

Сначала Сания приходила два раза в неделю, но вскоре начала появляться и в другие дни, если тир оставался свободен. Виктор Андреевич не позволял ей привыкать к одному упражнению: менял расстояния, ставил мишени под углом или в тени, ограничивал время, давал один патрон вместо серии и иногда запрещал смотреть результат до самого конца. После каждого промаха она должна была назвать его причину, а со временем научилась замечать неверное движение еще до того, как видела пробоину.

Стрельбище нравилось ей все сильнее. Здесь любое движение имело последствия, а между ошибкой и результатом проходили секунды, поэтому после учебы Сания все чаще ждала не возвращения в общежитие, а прохладного воздуха тира, запаха металла и очередной задачи, которую Виктор Андреевич обязательно усложнял именно тогда, когда ей начинало казаться, что она уже научилась.

Нюра однажды сказала, что после стрельбы Сания возвращается с таким лицом, будто ее наконец накормили, и та не стала спорить.

К середине июня лучший результат в группе принадлежал Сании. Виктор Андреевич не похвалил ее ни разу и только продолжал усложнять упражнения всякий раз, когда она начинала справляться с предыдущими слишком уверенно.

Однажды вечером Сания вернулась со стрельбища и застала Нюру с письмом. Конверт был сложен пополам, а бумага на сгибах стала мягкой от того, что его уже несколько раз открывали.

— От брата?

— От Коли. Пишет, что у него все хорошо, поэтому я теперь окончательно уверена, что ничего хорошего там нет.

Сания села напротив.

— Где он сейчас?

— Под Белостоком, если их опять никуда не перевели. Матери написал почти то же самое, а она теперь делает вид, что перестала волноваться.

Нюра убрала письмо под подушку и еще несколько секунд держала ладонь поверх него.

В воскресенье они собирались пойти в кино, однако утром Сания проснулась от непривычной тишины. Дверь комнаты была открыта, по коридору быстро проходили люди, но почти никто не разговаривал громче шепота.

Нюра сидела на своей кровати босая и смотрела в сторону двери.

— Что случилось?

— По радио передают что-то про границу.

Возле репродуктора уже собрались девушки из соседних комнат, комендант и несколько мужчин с нижнего этажа. Кто-то вышел в ночной рубашке, кто-то торопливо застегивал кофту, но почти все стояли неподвижно и слушали.

Сначала Сания различала только отдельные слова: германские войска, самолеты, граница, бомбардировки, советские города. Потом голос диктора стал отчетливее, и разрозненные сообщения сложились в смысл, который уже невозможно было принять за неверно услышанную фразу.

Германия без объявления войны напала на Советский Союз.

Нюра рядом резко вдохнула.

— Коля ведь под Белостоком.

Сания взяла ее за руку и почувствовала, как Нюра сразу сжала ее пальцы.

Еще совсем недавно война существовала где-то за пределами их жизни, в голосе диктора над магазином и названиях чужих городов. Теперь по радио называли советские.

Глава 3. Никого

К понедельнику Алма-Ата выглядела почти так же, как в субботу, и все-таки прежним город уже не был.

Трамваи ходили по-прежнему, дети сидели у арыков, у магазинов тянулись очереди. Только теперь у репродукторов собирались толпы, газеты передавали из рук в руки, а очередь у военкомата заворачивала за угол.

В учебной мастерской почти никто не мог сосредоточиться. У Зины муж служил на западной границе, кто-то ждал телеграмму от родственников, кто-то гадал, когда придет повестка. Сания закончила чертеж, проверила размеры и впервые не почувствовала привычного удовлетворения. Еще неделю назад ее результаты на стрельбище были просто цифрами в книжке. Теперь началась война, и умение стрелять внезапно получило назначение.

После занятий она пошла в военкомат.

Женщин там оказалось больше, чем Сания ожидала. Одни просились на медицинскую службу, другие на связь, несколько девушек держали стрелковые удостоверения Осоавиахима.

Мужчина за столом просмотрел ее документы и задержался на последних результатах.

— Ваши?

— Мои.

— Неплохие.

— Хорошие.

Он поднял глаза.

— Скромность отсутствует?

— Она влияет на стрельбу?

Уголок его рта дрогнул.

— На стрельбу нет.

Он перевернул лист.

— Родители?

— Умерли.

Карандаш остановился.

— Оба?

— Оба.

— Когда?

— В тридцать втором.

Мужчина записал четыре цифры и перешел к следующей строке. Девять лет, две смерти и все, что существовало между ними, заняли на бумаге меньше места, чем ее фамилия.

— Сразу на передовую вас никто не отправит, — сказал мужчина, возвращая документы. — Сначала подготовка. Дальше будут решать по результатам и потребности.

— Я понимаю.

Из военкомата Сания пошла к Виктору Андреевичу.

Возле его стола уже стояла собранная сумка. Сания заметила ее еще от двери и остановилась.

— Вы уезжаете?

— Как только получу направление.

— Я сегодня записалась на военную подготовку.

Виктор Андреевич перестал складывать бумаги и посмотрел на нее.

— Уже записалась. Значит, пришла не советоваться.

— Нет. Хотела сказать.

Он отложил бумаги.

— Тебе страшно не вернуться?

Сания ожидала другого вопроса.

— Нет.

На его лице ничего не изменилось.

— Вот это мне и не нравится.

Сания нахмурилась.

— Почему? Страх разве помогает стрелять?

— Страх может мешать стрелять. Но желание вернуться иногда удерживает от лишнего риска.

— Вы опять о том, что я не умею вовремя остановиться?

— Не совсем. Тогда я говорил о том, что ты делаешь. Сейчас о том, почему тебе так легко это делать. Ты почему-то решила, что отсутствие страха дает тебе преимущество.

— А разве нет?

Виктор Андреевич оперся ладонью о край стола.

— На войне будет момент, когда задача уже выполнена, а тебе покажется, что можно сделать еще один выстрел, помочь еще одному человеку или выиграть еще немного времени.

— А если действительно можно?

— Иногда можно. Но если тебе все равно, вернешься ты или нет, ты каждый раз будешь находить причину рискнуть еще раз. Однажды это кого-нибудь спасет, а в другой раз может погубить тебя или человека рядом. Никто заранее не скажет, где между ними граница.

Сания отвела взгляд к окну.

— Я так не решила.

— Хорошо. Тогда не веди себя так, будто решила.

Сания уже дошла до двери, когда он окликнул ее.

— И еще, Сания. Если тебя отправят на фронт, не относись к своей смерти как к чему-то, с чем можно заранее согласиться. Твоя задача не только сделать то, ради чего тебя туда отправят. Ты должна вернуться.

Больше он ничего не добавил, и именно поэтому последняя фраза осталась с Санией по дороге в общежитие.

Нюре она сказала вечером. Та сидела у окна с последним письмом Коли, которое за последние дни, вероятно, уже выучила наизусть.

— Я записалась добровольцем.

Нюра медленно подняла голову от письма.

— В армию?

— Да. Сначала подготовка, потом на фронт.

— Когда ты решила?

— Сегодня.

— И сегодня же сходила?

— Да.

Нюра задержала на ней взгляд.

— Кроме тебя стрелять некому?

— Есть кому. Но мне нравится стрелять. И на войне от этого будет польза.

Нюра аккуратно сложила письмо.

— Этого достаточно, чтобы пойти туда, где тебя могут убить?

Сания помолчала. До этой минуты решение казалось настолько понятным, что ей не приходилось заглядывать дальше первого объяснения. Началась война, она умела стрелять, на фронте нужны были люди, и все это складывалось в последовательность, которая не требовала дополнительных вопросов.

— Мне все равно. Вернусь я или нет.

Пальцы Нюры замерли на сгибе письма.

— Почему тебе все равно?

Сания посмотрела на конверт в ее руках.

— Потому что у всех есть кто-то. У тебя Коля и мать. У Зины муж. У других родители, братья, дети. Кто-то ждет их дома, кому-то они нужны.

Она немного помолчала.

— А у меня никого.

Нюра очень спокойно положила письмо на кровать.

— Понятно.

Сания посмотрела на нее внимательнее.

— Почему ты злишься?

— Потому что я, оказывается, никто.

Сания растерялась сильнее, чем если бы Нюра повысила голос.

— Я не это имела в виду.

— А что ты имела в виду?

— Ты моя подруга.

— И это, по-твоему, не считается?

Сания нахмурилась. Она знала, как Нюра трет левую ладонь перед дождем, как начинает говорить быстрее, когда волнуется, как заваривает слишком крепкий чай и потом разбавляет его водой. Могла узнать ее шаги в коридоре и по одному движению понять, что та собирается спорить. Но слово «семья» внутри Сании по-прежнему принадлежало другой жизни, той, в которой рядом были отец, мать и Марлен. Она никогда не задумывалась, может ли кто-то занять место рядом с ними, не заменяя их.

— Если я погибну, ты будешь жить дальше, — сказала Сания. — Ты же не перестанешь из-за этого жить.

Нюра долго смотрела на нее.

— Ты тоже жила дальше после родителей.

Сания замерла.

Комната не исчезла сразу. Сания еще видела письмо в Нюриных руках, полоску вечернего света на полу и открытую створку окна, но память почему-то первой вернула ей отца.

Однажды зимой, когда они долго не могли уснуть, Сания рассказала Нюре про дорогу. Не все, только то, что отец до Алма-Аты не дошел.

Теперь оказалось, что Нюра запомнила.

Казахстан тогда входил в состав Советского Союза и официально назывался Казахской Автономной Советской Социалистической Республикой. Коллективизация, которую проводили по всему СССР, в казахской степи означала, что людей заставляли отдавать государству скот и переходить к оседлой жизни, разрушая уклад, которым семьи жили поколениями.

До тридцать первого года семья Сании жила в ауле, и почти все, что у них было, ходило на четырех ногах: лошади, коровы, овцы. Потом приехали люди со списками, пересчитали животных и объявили, что скот станет общим. Отец спорил до хрипоты, а восьмилетняя Сания не понимала, почему мать так крепко прижимает к себе Марлена.

Последней увели бурую корову. Она упиралась, скользила копытами по сухой земле и все время поворачивала голову на голос матери. Мать звала ее по имени, а потом прикрыла рот краем платка и плакала молча, пока корова не исчезла за домами.

Наутро в доме не было молока. Вскоре закончилось мясо, затем мука.

Сания не знала слов «коллективизация» и «принудительное оседание». Для нее происходящее имело другие названия: люди со списками, пустой загон и мать, которая с каждым днем раскатывала тесто все тоньше, пока однажды раскатывать стало нечего.

Сначала ели корни и траву, ловили сусликов, собирали остатки зерна, вываривали кости и старые кожаные ремни. Потом закончились и ремни, а аул начал пустеть. Одни семьи уходили к железной дороге, другие к городам или через границу. Многие не доходили. Взрослые старались не говорить при детях о самом страшном, но Сания слышала достаточно, чтобы понять: голод довел некоторых людей до людоедства.

Их семья ушла в конце лета тридцать второго года. Кто-то рассказал отцу, что в Алма-Ате еще можно найти работу и получить хлеб. Родители говорили, что возьмутся за любую работу, Сания снова сможет учиться, а Марлен перестанет засыпать с вопросом, будет ли завтра еда.

Они повторяли этот план так часто, что он начал звучать как воспоминание о жизни, которой у них еще никогда не было.

Вдоль дороги лежали люди. Сания быстро научилась отличать живых от мертвых: живые хотя бы немного двигались или следили глазами за проходившими мимо, а мертвые лежали слишком спокойно. В первые дни она считала тела, потом сбилась.

Отец почти всю дорогу нес Марлена на спине. Когда мальчик начинал засыпать, он нарочно делал несколько неровных шагов, будто под ним споткнулась лошадь.

— Держись крепче, всадник.

Марлен сонно смеялся ему в плечо. Через каждые несколько минут отец ставил его на землю и говорил, что всаднику полезно немного пройти самому, но Сания довольно быстро поняла, что отдых нужен не брату. Оставшись без Марлена на спине, отец замедлял шаг, несколько раз глубоко вдыхал и только потом снова подхватывал его.

Однажды Сания спросила:

— А что ты купишь, когда найдешь работу?

— Сначала хлеб.

— Это понятно. А потом?

Отец задумался.

— Гребень твоей матери.

Мать, шедшая немного впереди, обернулась.

— Мне не нужен гребень. Сначала детям обувь.

— Купим обувь.

— А жить где будем? — спросила Сания.

— Найдем комнату.

— Большую?

— Сначала любую. А когда разбогатеем, будешь выбирать.

— Я хочу с окном.

— Значит, будет с окном.

Сания посмотрела на Марлена, обхватившего отцовскую шею.

— А он, когда вырастет, станет выше тебя?

Отец чуть приподнял мальчика на спине.

— Конечно.

— Не станет. Ты самый высокий.

Отец улыбнулся, но ничего не ответил.

К вечеру Сания заметила, что он стал дышать тяжелее. За время пути отец и раньше уставал, но теперь после каждой остановки ему требовалось все больше времени, чтобы подняться, а когда Марлен просился обратно на спину, он на мгновение закрывал глаза, прежде чем наклониться за ним.

В тот вечер мать достала оставшуюся лепешку и долго держала ее на ладони, прежде чем разломить на части. Самый большой кусок, как всегда, достался Марлену. Сания получила немного меньше, мать оставила себе тонкий край, а отец взял свою долю и почти сразу спрятал половину в ладони.

Он ел медленно, запивая каждый кусок водой, а через некоторое время, когда мать отошла собрать вещи, подозвал Санию.

— Иди сюда.

Он протянул ей оставшуюся половину.

— Возьми.

— Это твое.

— Мне хватило.

Сания посмотрела сначала на кусок лепешки, потом на его лицо.

— Ты почти ничего не съел.

— Значит, мне мало надо.

— Ты врешь.

Отец усмехнулся.

— Только матери не говори.

Сания посмотрела на мать. Та стояла к ним спиной, складывая вещи, но по тому, как на секунду замерли ее руки, было понятно, что она все слышала.

— Она и так знает.

— Тогда поздно спасать мою репутацию.

На следующий день отец стал останавливаться еще чаще. Сначала продолжал придумывать объяснения, говорил, что Марлену надо размять ноги или что они слишком быстро идут, но к вечеру перестал даже это делать. Он отставал все сильнее, и каждый раз, когда Сания оборачивалась, поднимал руку, показывая, что все в порядке.

В какой-то момент он остановился совсем.

Отец осторожно снял Марлена со спины, придержал его за плечи, пока тот не встал устойчиво, а затем медленно опустился на колени.

Мать первой вернулась к нему.

— Что с тобой?

— Ничего. Просто посижу немного.

Он попытался подняться, но ноги не удержали его.

Сания подошла ближе. Лицо отца стало серым, на висках выступил пот, а каждый вдох давался ему с таким усилием, будто воздух приходилось втягивать через что-то тяжелое и плотное.

Мать опустилась рядом и взяла его за запястье.

— Вставай, — сказала Сания.

Он долго смотрел на нее, а потом уголки его губ едва заметно поднялись.

— Ты опять смотришь на меня как маленькая старуха.

Сания нахмурилась еще сильнее.

— Никакая я не старуха.

Сания протянула ему руку.

— Вставай.

Отец посмотрел на ее ладонь, будто действительно собирался за нее ухватиться, но рука только немного приподнялась и снова опустилась на землю.

Через несколько минут он перестал отвечать.

Марлен подошел ближе и потянул его за рукав.

— Папа, понеси меня.

Сания опустилась на колени и приложила ухо к отцовской груди. Она слышала ветер, шорох сухой травы и собственную кровь, громко бившуюся в ушах, поэтому продолжала ждать, что среди этих звуков появится еще один.

Ничего.

Она передвинулась немного левее и прислушалась снова.

— Папа.

Он не ответил.

Сания взяла его за плечо.

— Ты сказал, что встанешь.

Мать попыталась притянуть ее к себе, но Сания отстранилась.

— Мы еще не дошли.

Она потрясла отца сильнее.

— Ты обещал.

Несколько мгновений Сания еще оставалась там, в степи, рядом с отцом. Потом начали возвращаться другие звуки: скрипнула оконная рама, в коридоре хлопнула дверь, за стеной прошли шаги. Степь отступила, и вокруг снова были стены общежития, кровать Нюры.

Сания моргнула и только тогда заметила, что Нюра все это время смотрит на нее.

— Сания. Ты меня слышишь?

— Слышу.

Нюра несколько секунд смотрела на нее.

— Прости. Я не хотела заставлять тебя вспоминать.

Сания покачала головой.

— Ничего.

Нюра пересела ближе и осторожно взяла ее за руку.

— Ты жила дальше после них. Выросла, учишься, строишь свою жизнь. Но они ведь не стали тебе от этого безразличны.

Сания покачала головой.

— Тогда почему со мной должно быть иначе? Если ты погибнешь, я тоже буду жить дальше, — продолжила Нюра. — Мне придется. Но это не значит, что мне будет легче тебя потерять.

Сания ничего не ответила.

Некоторое время они молчали.

— Я не буду просить тебя остаться. Ты все равно уже решила. Но если тебя отправят, будешь писать.

— Если смогу.

— Нет. Никаких «если». Хоть два слова. «Жива. Все нормально».

— А если не нормально?

Нюра посмотрела на нее.

— Тогда просто «жива».

Сания хотела сказать, что письма могут задерживаться, теряться и не доходить неделями, но теперь поняла, что Нюра просит не о точности.

— Хорошо.

Нюра снова взяла ее за руку.

— И больше не говори, что тебя никто не ждет.

Сания опустила взгляд на их сцепленные пальцы.

— Я жду, — сказала Нюра.

Глава 4. Наблюдатель

К фронту Сания приехала в конце августа, почти после двух суток дороги.

За несколько недель подготовки люди, с которыми Сания когда-то покинула Алма-Ату, успели рассыпаться по разным спискам. Одних отправили раньше, других оставили на дополнительный курс, третьих перевели в другие части. Вера, обещавшая соревноваться с ней до самого Берлина, уехала за два дня до распределения. Еще вечером они вместе чистили винтовки, а утром на ее койке лежало аккуратно свернутое одеяло, и только на тумбочке остался сломанный карандаш, который Вера постоянно грызла во время занятий.

С Майей получилось иначе.

Их поставили в одну учебную пару еще в начале курса. Сначала это было решением инструктора, потом превратилось в привычку. Майя ложилась слева, Сания справа, бинокль переходил между ними без просьб, а после нескольких недель каждая уже знала, сколько времени другой требуется, чтобы устроить винтовку, когда лучше не мешать и в какой момент достаточно просто коснуться локтем, чтобы привлечь внимание.

Но их знакомство давно не ограничивалось стрельбищем.

Они вместе ели, чистили оружие, ждали очереди в баню, обсуждали инструкторов и иногда разговаривали перед сном, когда в казарме уже гасили свет. От Майи Сания успела узнать о большой семье в Семипалатинске, младшем брате, который постоянно ввязывался во что-нибудь без разрешения, бабушке, уверенной, что всех кормят недостаточно, и матери, способной по двум строчкам письма определить, что дочь что-то недоговаривает.

Майя знала о Нюре, учебе Сании в Алма-Ате и черчении, однажды видела несколько старых ответов на запросы о Марлене. Сания тогда сама сказала, что ищет младшего брата, но подробностей не добавила. Майя не стала спрашивать.

Наверное, поэтому спустя несколько недель Сания уже не замечала ее присутствия как присутствие чужого человека. Майя могла говорить много или долго молчать, не превращая ни то, ни другое в обязанность для собеседника.

Последний участок дороги они ехали в кузове грузовика, закрытого брезентом. Ночью внутри было почти темно, а под утро сквозь неплотно опущенный край начал пробиваться серый свет. Его едва хватало, чтобы различать лица напротив, но Майя уже достала карандаш и лист бумаги.

Она устроила лист на коленях, придерживая ладонью, однако на особенно глубоком ухабе карандаш сорвался со строки и провел через последние слова длинную косую черту.

Майя посмотрела на нее и продолжила писать ниже.

— Не будешь переписывать? — спросила Сания.

— Нет.

— Мама разберет?

— Разберет. Она мой почерк с первого класса терпит.

Сания усмехнулась и снова отвернулась к узкой щели между брезентом и бортом.

Письма Майя отправляла при каждой возможности. Иногда умещалась на одной странице, иногда исписывала несколько, а если писать было не о чем, все равно находила какие-то новости, которые Сании казались слишком незначительными для бумаги.

— Что ты им каждый раз рассказываешь?

— Разное.

— За последние три дня ничего не произошло.

— Для нас.

Майя закончила строку и только после этого подняла голову.

— Мама не знает, как здесь проходит день. Если я просто напишу, что жива, она сама придумает все остальное. Обычно человек придумывает хуже, чем есть.

Сания вспомнила Нюрино требование писать хотя бы несколько слов.

— Поэтому рассказываешь подробно?

— Не очень. Пишу, что ела, где спала, не промокли ли сапоги. Вчера написала, что нам выдали чистое белье.

— Очень важная новость.

— Для нее важная.

Майя снова склонилась над листом.

— Когда дома семеро и один уехал на войну, про него начинают думать больше, чем про остальных шестерых. Я хотя бы даю ей что-нибудь другое, о чем можно думать.

Сания проследила за движением карандаша и вдруг увидела в середине страницы собственное имя.

— Ты опять про меня пишешь?

— Пишу.

— Что на этот раз?

Майя перечитала последнюю строку.

— Что мы доехали вместе и нас, скорее всего, оставят в одной паре.

— Твоя мать следит за моей службой внимательнее меня.

Майя закончила предложение и перевернула лист.

— Она, кстати, передавала тебе привет.

Сания подняла глаза.

— Мне? Откуда она вообще решила передавать мне привет?

— Ты уже несколько недель в моих письмах. Для нее этого достаточно.

Майя сказала это спокойно, словно в их доме существовало именно такое правило и объяснять его подробнее не требовалось.

Через несколько строк она добавила:

— Еще написала, чтобы после войны я привезла тебя к нам.

Сания повернулась к ней уже всем корпусом.

— В Семипалатинск?

— Да.

— Она меня ни разу не видела.

— Увидит.

Уверенность прозвучала не в том, что Сания непременно согласится, а в самой возможности будущей встречи.

Майя снова посмотрела в письмо.

— Мама вообще уже все распланировала. Пишет, что после войны я должна сначала вернуться домой, а потом доучиться и идти работать в школу. Иначе, говорит, столько лет с младшими зря потратила.

Сания усмехнулась.

— Ты все еще хочешь стать учительницей?

— Хочу.

— Не передумала?

— Пока нет.

Майя немного подумала.

— Мне нравится объяснять. Особенно когда человек долго не понимает, а потом вдруг понимает.

— Терпения хватит?

— С братьями хватало.

Майя снова взялась за карандаш и продолжила письмо с той спокойной сосредоточенностью, будто говорила не о чем-то далеком и неопределенном, а о вполне понятной последовательности событий: закончится война, она вернется домой, доучится и однажды войдет в класс уже учительницей.

Сания смотрела на нее и чувствовала, что именно эта простота остается ей непонятной. Стоило самой попытаться представить время после войны, как вместо Алма-Аты, чертежного стола или будущей работы возникала другая мысль: до всего этого она могла просто не дожить. В ней не было ни страха, ни дурного предчувствия, только спокойное признание того, что такой исход возможен и ничем не менее реален, чем возвращение домой.

Наверное, поэтому Сания почти никогда не строила планов дальше того, что находилось перед ней. Она могла думать о следующем письме Нюре, о новом адресе Марлена, о задании, которое еще предстояло получить, но все, что начиналось словами «после войны», словно лежало за границей, которую она пока не позволяла себе пересекать даже мысленно. Чтобы строить жизнь там, сначала нужно было внутренне допустить, что ты до нее доберешься, а такой уверенности у Сании не было.

И только теперь она подумала, что, возможно, именно об этом говорил Виктор Андреевич.

Первый настоящий звук фронта Сания услышала еще в машине. Где-то далеко впереди прокатился тяжелый гул, через несколько секунд за ним пришел второй, а потом несколько ударов легли один за другим, уже слишком размеренно для грозы. Разговоры в кузове постепенно стихли. Даже те, кто до этого пытался спать, подняли головы, прислушиваясь к тому, что для одних было привычным, а для Сании до сих пор существовало только в рассказах инструкторов и газетных сводках.

К рассвету их высадили возле деревни, в которой война успела изменить почти все, но почему-то оставила нетронутыми несколько яблонь за разрушенными заборами. Один дом стоял без крыши, у другого отсутствовала целая стена, поэтому с дороги открывалась комната с железной кроватью, столом и фотографией, все еще висевшей над ним. Возле колодца женщина набирала воду и лишь ненадолго подняла голову на прибывших, после чего снова взялась за ведро, словно грузовики с новыми людьми были здесь таким же обычным явлением, как утренний холод.

Сания спрыгнула на землю, поправила ремень винтовки и только после этого заметила у канавы прикрытого плащ-палаткой бойца. Из-под ткани виднелись сапоги и одна рука, ладонью вверх, с въевшейся в складки пальцев землей.

Она задержала на нем взгляд дольше, чем собиралась.

Мертвых Сания видела раньше, и само присутствие тела не могло удивить ее после дороги тридцать второго года. Однако тогда смерть почти всегда приходила медленно, после голода, болезни и нескольких дней, в течение которых человек становился все слабее, пока однажды не переставал вставать. Здесь мужчина у дороги, возможно, еще вчера ел из котелка, разговаривал с товарищами, чистил оружие и думал о следующем дне, а между всем этим и неподвижной рукой под плащ-палаткой могло оказаться несколько секунд.

Майя спустилась следом и остановилась рядом. Некоторое время они молчали, после чего она негромко произнесла:

— Наверное, его здесь кто-то знает.

Сания посмотрела на нее и снова перевела взгляд на тело. Для них это был незнакомый солдат возле дороги, но где-то совсем рядом мог находиться человек, который вчера называл его по имени.

Прежде чем она успела ответить, за спиной раздался мужской голос:

— Нургалиева? Сапарова?

Они обернулись.

Мужчине, стоявшему в нескольких шагах, было за сорок. На висках уже проступала седина, лицо потемнело от солнца и ветра, а глубокие складки возле рта делали его старше, когда он не говорил. Гимнастерка сидела свободно, без той аккуратности, которая еще сохранялась на офицерах в учебной части, и только ремень был затянут точно, будто все лишнее давно перестало иметь значение.

Он сверился с двумя листами в руке и поднял глаза.

— Старший лейтенант Воронцов. Кто из вас Нургалиева?

— Я, — сказала Сания.

Его взгляд на несколько секунд задержался на ней, затем перешел к Майе.

— Значит, Сапарова.

— Да, товарищ старший лейтенант.

Воронцов сложил документы и убрал их в планшет.

— В учебной паре сколько работали?

— Почти весь курс, — ответила Майя.

— Сработались?

Майя взглянула на Санию.

— Понимаем друг друга без лишних команд, — сказала Сания.

Воронцов коротко кивнул.

— Тогда пока оставлю вас вместе. На месте посмотрим, чему вас научили.

Он развернулся к траншее.

— За мной. По дороге ничего не трогать и голову над краем траншеи не поднимать.

Майя поправила ремень винтовки.

— А если очень интересно?

Воронцов уже сделал несколько шагов, но ответил, не оборачиваясь:

— С таким любопытством здесь недолго проживешь.

После этого Майя больше ничего не спросила.

Передний край оказался совсем не похож на рисунки, которые Сания видела во время подготовки. На бумаге траншеи существовали в виде линий и понятных ответвлений, каждое из которых имело направление и назначение; здесь ходы сообщения изгибались между остатками домов и огородов, внезапно становились глубже, затем поднимались почти к поверхности, а в стенках вместо условных обозначений находились кружки, ящики, шинели, связки патронов, саперные лопатки и десятки вещей, накопившихся там просто потому, что рядом жили люди.

Сания пыталась удержать в голове направление дороги, по которой они приехали, но после нескольких поворотов уже не была уверена, с какой стороны осталась деревня.

Впереди хлопнул одиночный выстрел. Почти одновременно пуля ударила в край траншеи немного дальше, сбив ком земли, и Сания вместе с Майей машинально пригнулась.

Воронцов продолжил идти, только бросив через плечо:

— Не по нам.

Сания посмотрела на осыпавшуюся землю.

На стрельбище подобная фраза вообще не имела бы смысла. Если выстрел не относился к ее упражнению, он относился к чужому; здесь же за этим «не по нам» обязательно существовал другой человек, которого Сания могла никогда не увидеть.

Майя, шедшая рядом, тихо спросила:

— По звуку можно понять?

Воронцов ответил не оборачиваясь:

— Через несколько дней будете различать больше, чем захотите.

До самой землянки они больше не разговаривали.

Внутри пахло сырой землей, табаком и оружейным маслом. У дальней стены сидел мужчина лет тридцати и чинил потрескавшийся ремень, медленно протягивая через кожу толстую нить. Напротив, на деревянной койке, лежал молодой солдат с пилоткой на лице, но при появлении Воронцова сразу убрал ее и сел.

Воронцов остановился у входа.

— Жумабаев, новенькие. Сегодня покажешь им участок, проходы и позиции. Самостоятельно пока не выпускать.

Мужчина оторвался от ремня.

— Понял.

Воронцов повернулся к Сании и Майе.

— Вещи оставляйте здесь. Через час выходите с Жумабаевым.

Он ушел почти сразу, и вскоре его шаги затихли в траншее.

Мужчина отложил ремень на колено.

— Бекен Жумабаев.

— Майя Сапарова.

— Сания Нургалиева.

Бекен кивнул, будто для первого знакомства этого было вполне достаточно, и снова взялся за работу.

Молодой солдат наблюдал за ними с выражением человека, которого такая краткость явно не устраивала. Он опустил ноги на пол и пригладил волосы ладонью.

— Петр Савельев. И сразу прошу не делать выводов обо всех здешних людях по Жумабаеву. Некоторые из нас умеют разговаривать больше трех слов подряд.

Бекен не поднял головы.

— Некоторые даже когда не надо.

Петр повернулся к нему.

— Вот видите. Человек только что подтвердил мои слова и, скорее всего, считает, что возразил.

Майя улыбнулась.

— А ты давно здесь?

— Достаточно, чтобы знать, где кормят лучше, где спать суше и у кого можно попросить сигарету, когда свои закончились.

— У меня нельзя, — сказал Бекен.

Петр посмотрел на него с невинным выражением.

— Я тебя не называл.

— Потому что уже взял.

Сания перевела взгляд на Петра.

Тот выдержал паузу, затем медленно достал из кармана пачку сигарет.

— Вот теперь разговор почему-то принимает неприятное направление.

Бекен наконец поднял глаза.

— Пачка моя.

— Я собирался вернуть.

— Когда?

— Как только выяснилось бы, что ты заметил.

Майя тихо рассмеялась.

Петр положил пачку рядом с Бекеном, но одну сигарету оставил между пальцами.

Бекен посмотрел на нее.

— И эту.

— Одну-то можно считать платой за доставку.

— Какую доставку?

— Из твоего кармана в мой и обратно. Работа уже выполнена.

Бекен протянул руку.

Петр вздохнул и вернул сигарету.

Сания не удержалась:

— А ты всегда сначала берешь, потом спрашиваешь?

Петр повернулся к ней и на мгновение замолчал.

— Нет. Иногда не спрашиваю вообще, чтобы не ставить человека в неудобное положение.

Майя рассмеялась уже открыто.

Петр довольно посмотрел на нее, будто счел это доказательством своей правоты.

— Вот. Наконец-то человек оценил ситуацию непредвзято.

— Она просто смеется над тобой, — сказал Бекен.

— Пока человек смеется, детали уже не так важны.

Бекен убрал пачку в карман и снова взялся за ремень.

— Располагайтесь пока.

Петр посмотрел на Санию и Майю.

— Как видите, знакомство прошло неплохо. Я лишился сигареты, зато приобрел двух свидетелей своей невиновности.

— Мы этого не говорили, — спокойно заметила Майя.

Петр немного подумал.

— Значит, над первым впечатлением еще придется работать.

Сания начала снимать вещмешок, скрывая улыбку. Петр любую мелочь превращал в длинную защитную речь, а Бекен возвращал его к фактам несколькими словами, причем оба словно заранее знали, что скажет другой. Такое взаимопонимание Сания за время подготовки научилась замечать у сработавшихся снайперских пар; судя по всему, Бекен и Петр работали вместе уже давно.

Через час Бекен вывел их на наблюдательную точку в полуразрушенном доме, откуда просматривались дорога, несколько дворов и часть немецких позиций. Стрелять в тот день он им не разрешил. Вместо этого заставил несколько часов смотреть на один и тот же участок, запоминать положение окон, разбросанные возле домов вещи, следы на дороге и даже то, какой стороной стояла перевернутая телега.

Сначала Сания не понимала, зачем тратить столько времени на неподвижные предметы, но постепенно деревня перестала выглядеть случайным нагромождением развалин. Она начала раскладываться перед ней почти как чертеж: каждая деталь занимала определенное место, и любое изменение уже можно было заметить.

Когда между домами показался немецкий солдат, Сания проводила его прицелом, однако Бекен не дал стрелять. Один человек, прошедший через двор, не стоил раскрытой позиции. На стрельбище цель определяли за нее; здесь, объяснил Бекен, прежде чем нажать на спуск, придется самой понять, зачем нужен этот выстрел.

К концу наблюдения Сания уже знала участок достаточно хорошо, чтобы, закрыв глаза, восстановить расположение домов и дороги. Бекен велел запомнить его именно таким: на следующий день они должны были вернуться и найти все, что успело измениться.

На следующий день Бекен снова отвел их к тому же полуразрушенному дому, проверил, помнят ли они путь отхода и сектор наблюдения, после чего оставил вдвоем. С утра деревня выглядела почти так же, как накануне, и первые изменения оказались настолько незначительными, что Сания поначалу сомневалась, стоит ли вообще обращать на них внимание. У дальней стены исчезло ведро, возле дороги появились свежие следы колес, а в одном из домов окно, вчера прикрытое ставней, теперь стояло открытым.

Майя отмечала все в блокноте, не пытаясь сразу объяснить увиденное. Сания несколько раз ловила себя на желании решить задачу раньше, чем для этого появлялось достаточно данных, и каждый раз вспоминала вчерашнее предупреждение Бекена: изменение само по себе еще ничего не значило.

Ближе к полудню по дороге прошли несколько бойцов, толкавших тележку с ящиками. Они не успели добраться до соседнего двора, когда за домами раздались первые разрывы. Земля вздрогнула, над дорогой поднялась пыль, люди бросили тележку и укрылись за стеной.

Через несколько минут все стихло.

Майя записала время.

— Вчера эту дорогу тоже обстреливали из минометов?

— Дважды, пока мы были здесь с Бекеном.

— И оба раза, когда по ней кто-нибудь шел?

Сания попыталась вспомнить и кивнула.

Они продолжили наблюдать.

Следующий обстрел начался спустя почти час, когда на дороге появились двое связистов. На этот раз Майя не стала ждать конца разрывов и сразу подняла бинокль к немецким позициям.

— Они начинают, когда здесь появляются люди.

— Дорога могла быть пристреляна заранее.

— Тогда зачем ждать людей?

Сания ничего не ответила. Мысль уже сложилась сама собой.

Минометчики находились слишком далеко, чтобы видеть этот участок напрямую. Значит, кто-то наблюдал за дорогой и передавал им сведения.

После этого они перестали искать изменения возле земли и начали внимательно проверять верхние этажи сохранившихся домов, чердаки и проломы в стенах. Несколько мест подходили для наблюдения, однако в каждом находилось что-нибудь, что заставляло отказаться от первой догадки: слишком открытый угол, неудобный обзор, отсутствие пути отхода.

Сания задержалась на двухэтажном доме немного правее дороги. Нижняя часть почти полностью скрывалась за деревьями, зато из верхних окон просматривался весь участок, который немцы обстреливали в течение последних двух дней.

В одном из проемов что-то блеснуло.

Она не сразу позвала Майю. Солнце цеплялось за осколки стекла, за металл, за влажные края разрушенной штукатурки, и одного короткого отблеска было недостаточно.

Сания продолжала наблюдать.

Через несколько минут блеск появился снова, но теперь глубже комнаты, где стекла уже не могло быть.

— Правое окно на втором этаже, — тихо сказала она.

Майя нашла дом в бинокль.

— Вижу.

— Был отблеск. Дважды.

— Оптика?

— Может быть.

Они передали сообщение Воронцову и продолжили наблюдение, пока он не пришел сам. Выслушав Майю, он долго смотрел на дом через бинокль, затем вернул его и спросил:

— Человека видели?

— Пока нет, — ответила Сания.

— Тогда наблюдайте дальше. Когда подтвердите, что там человек с оптикой и он работает по дороге, снимаете его и сразу уходите. После выстрела на точке не задерживаться.

Он еще раз уточнил путь отхода и вернулся на свой участок.

Когда на дороге снова появились люди, темнота внутри окна наконец шевельнулась.

Сначала Сания увидела часть лица, затем руки и бинокль, который мужчина поднял к глазам. Он немного подался вперед, и в круге прицела стало видно больше, чем требовалось для выстрела. Все это неожиданно мешало воспринимать его так же, как мишени, по которым она стреляла последние месяцы.

Почти сразу позади бойцов на дороге поднялся первый разрыв, а следом второй лег уже ближе.

Сания положила палец на спуск. Тело помнило все, чему его учили, и прежде эта последовательность была настолько привычной, что почти не требовала участия мысли. Теперь же движение остановилось на последнем усилии. Если она нажмет сейчас, мужчина в окне умрет именно потому, что она решила выстрелить.

От этой ясности стало трудно дышать ровно. Перекрестие едва заметно дрогнуло, и Сания отвела его в сторону, заставляя себя вспомнить не лицо в прицеле, а людей, пригнувшихся под минометным огнем, и бинокль, появлявшийся в окне перед обстрелами.

Это был не просто человек, сказала она себе. Это был фашистский наблюдатель, который наводил огонь на их бойцов, и пока он оставался у окна, следующий разрыв мог не оставить кому-то времени укрыться.

Мысль была жестче первой, но именно за нее Сания ухватилась почти с облегчением. Она медленно выдохнула, дождалась, пока перекрестие перестанет дрожать, и снова навела его на мужчину.

Он еще немного подался вперед.

Сания выстрелила.

Выстрел почти не отличался от сотен предыдущих. Приклад толкнул плечо, изображение на мгновение ушло в сторону, а когда Сания снова поймала окно в прицел, мужчины у рамы уже не было. Бинокль ударился о кирпич и исчез где-то внизу.

Несколько секунд она продолжала смотреть в темный проем, словно ждала привычного подтверждения результата. На стрельбище после выстрела всегда оставалась мишень, на которой можно было увидеть пробоину, проверить поправку и понять, что именно получилось. Здесь окно опустело, и только лежавший на раме край ремешка от бинокля подтверждал, что еще мгновение назад там находился человек.

Сания почувствовала, как напряжение понемногу отпускает пальцы. Мысль, которую она заставляла себя удерживать перед выстрелом, все еще помогала: немец был наблюдателем, из-за него минометы били по дороге, и теперь он больше не сможет передавать им цели. Этого объяснения хватало, пока она не пыталась представить, что осталось по другую сторону стены.

Майя коснулась ее предплечья.

— Уходим.

Сания начала отводить винтовку, но в глубине комнаты появилось новое движение.

Другой мужчина возник возле окна почти сразу после первого. Он пригнулся над чем-то невидимым снизу, оперся рукой о раму и потянулся туда, куда упал бинокль.

Сания снова прижалась щекой к прикладу.

— Там еще один.

Майя тоже посмотрела в окно, однако почти сразу начала отползать от позиции.

— Приказ был уходить после выстрела.

Сания слышала ее, но продолжала следить за мужчиной. Тот оставался в неудобном положении, показывая плечо, часть груди и руку, которая уже нашла бинокль. Если он поднимет его и встанет на место убитого, то через несколько минут дорога снова окажется под наблюдением.

— Он берет оптику.

— Я вижу, — ответила Майя. — Сания, уходим.

Приказ Воронцова она помнила совершенно ясно. Первый наблюдатель уничтожен, задача выполнена, после выстрела нужно немедленно оставить точку. Сейчас достаточно было убрать палец со спуска и последовать за Майей.

Но мужчина уже начал выпрямляться.

Сания быстро оценила открывшуюся часть корпуса и внесла небольшую поправку. На этот раз ничего внутри не мешало ей стрелять. Первый выстрел словно провел незаметную прежде границу, и теперь движение пальца снова стало знакомым, почти техническим действием.

Она нажала на спуск.

Пуля ударила в край кирпичной кладки. Красная пыль на мгновение закрыла окно, а когда осела, мужчина исчез.

Сания осталась у прицела, пытаясь понять, попала ли. Она ждала движения, руки на раме, части тела, любой детали, которая позволила бы закончить начатый расчет и получить ответ.

Ответ пришел с другой стороны.

Пуля ударила в стену рядом с проломом, и кирпичная крошка резко хлестнула по щеке. Почти сразу второй выстрел лег ниже, туда, где еще несколько секунд назад находилось ее плечо.

— Теперь они нас видят, — сказала Майя.

Сания наконец оттолкнулась от стены и начала отползать.

Майя могла уже спуститься первой, однако продолжала ждать ее возле прохода. Когда Сания добралась до нее, очередная пуля ударила в край стены и выбила облако пыли. Майя резко дернулась, словно кто-то потянул ее назад за гимнастерку, а затем прижала ладонь к плечу.

На ткани почти сразу проступила кровь.

Сания замерла.

— Тебя ранило.

— По касательной, кажется. Двигайся.

Сания потянулась к ее руке, но Майя перехватила ее за запястье.

— Не здесь.

Выстрел снова ударил по стене, и спорить дальше было невозможно.

Они спустились через задний пролом и ушли по запасному пути, который накануне показывал Бекен. За домом земля проваливалась в неглубокую ложбину, скрывавшую их от прямого огня, и только добравшись туда, Майя позволила Сании осмотреть плечо.

Пуля прошла по внешней стороне, разорвав рукав и оставив длинную кровоточащую полосу. Сания достала перевязочный пакет и начала затягивать бинт, стараясь остановить кровь как можно быстрее.

Майя поморщилась.

— Слабее. Пальцы уже немеют.

Сания сразу ослабила повязку и посмотрела, как Майя несколько раз сжимает ладонь.

— Так лучше?

— Да.

Только теперь, сидя рядом с ней в тесной ложбине, Сания заметила, что на собственных руках осталась Майина кровь. Несколько минут назад второй выстрел казался ей стоящим еще одной попытки; теперь никакого подтвержденного результата у нее не было, а кровь была.

Воронцов предупреждал уйти после первого.

Сания снова посмотрела на повязку.

Майя поймала ее взгляд.

— Потом будешь думать.

— Ты осталась из-за меня.

— Я твой напарник.

Она сказала это без упрека, словно речь шла о настолько очевидной вещи, что объяснять ее не требовалось.

Сания хотела ответить, но впереди снова раздался выстрел. Пуля ударила в землю у края ложбины, не позволяя даже приблизиться к открытому участку между ними и своими позициями.

До траншеи оставалось совсем немного, однако теперь эти несколько десятков метров простреливались.

Сания осторожно подняла винтовку и легла ближе к склону.

Если они не могли пройти, сначала придется найти того, кто держал выход.

Сания осторожно приподнялась ровно настолько, чтобы увидеть участок перед ложбиной, и начала искать стрелка. Теперь направление его огня было понятнее: пули приходили со стороны разрушенных построек правее дороги, однако там оставалось несколько подходящих укрытий, и каждое приходилось проверять отдельно. Она медленно вела прицел вдоль выбитых окон, обломков стены и зарослей у старого забора, стараясь уловить любое движение, которое не принадлежало ветру.

Майя сидела чуть ниже, прижав раненую руку к груди, и не мешала ей наблюдать. Время от времени Сания слышала ее дыхание и по этому звуку понимала, что боль усиливается, хотя Майя ничего об этом не говорила.

Следующий выстрел пришел с того же направления и ударил в землю неподалеку от края ложбины. Сания успела заметить, как между камнями на мгновение изменился свет, и уже собиралась вернуться к этому месту, когда возле ее левой руки зашевелилась трава.

Сначала она решила, что движение вызвал ветер, однако тонкий стебель отклонился в противоположную сторону. Из сухой травы показалась небольшая змея и медленно поползла вдоль земли, не проявляя к Сании никакого интереса, пока не наткнулась на лежавшую перед ней винтовку.

Сания почувствовала, как тело напряглось раньше, чем она успела осмыслить происходящее.

Змей она боялась всегда, хотя никогда особенно не задумывалась, откуда взялся этот страх. В обычной жизни он почти не становился настоящей проблемой: можно было отойти, обойти стороной или дождаться, пока змея сама уползет. Здесь ни одно из привычных решений не подходило. Достаточно было резко отпрянуть или приподняться над краем ложбины, чтобы немецкий снайпер заметил движение и понял, где они находятся.

Змея коснулась деревянного ложа и начала ползти вдоль винтовки. Сания заставила себя не двигаться, понимая, что животное, скорее всего, просто пройдет дальше, если его не трогать. Но знание никак не помогало: пальцы похолодели, дыхание стало поверхностным, а мышцы напряглись так сильно, что винтовка под ладонью едва заметно дрогнула.

Майя заметила движение рядом с ней.

— Только не дергайся, она сама уйдет.

Сания хотела ответить, но голос не послушался.

Змея тем временем поднялась выше и добралась до крепления оптического прицела. Теперь между ее головой и лицом Сании оставалось совсем немного, и с каждой секундой становилось труднее убеждать себя, что достаточно просто ждать.

Она прижала ладонь к земле, пытаясь остановить дрожь. Впервые за все время на фронте опасность, которую Сания прекрасно понимала умом, оказалась слабее страха, не имевшего никакого отношения к войне. Пули заставляли ее пригибаться, но не лишали способности думать; эта небольшая змея сделала то, чего пока не смог ни один выстрел.

Когда она начала переползать через прицел, Сания поняла, что еще немного и тело само заставит ее отпрянуть, даже если разум будет продолжать запрещать движение.

Выстрел раздался слева.

Змею сорвало с винтовки и отбросило в траву.

Сания несколько мгновений не могла понять, что произошло. Она только увидела пустое место на прицеле, а затем почти одновременно услышала несколько новых ударов по земле значительно левее их позиции.

Немцы перенесли огонь.

Сания повернула голову и среди травы, на отдельном склоне в нескольких десятках метров от них, успела заметить человека с винтовкой. Он показался всего на мгновение, прежде чем снова опустился за укрытие, однако этого оказалось достаточно, чтобы понять, откуда пришел выстрел.

Он стрелял не по немцам.

Он выстрелил в змею.

До этого его позиция оставалась незаметной, но теперь противник знал хотя бы направление, и пули одна за другой начали ложиться возле низкой насыпи, за которой он скрывался.

Майя первой заметила то, что Сания пока продолжала осмысливать.

— Проход почти свободен.

Сания резко посмотрела вперед.

Стрелок, который несколько минут держал их у ложбины, теперь был вынужден следить за новой позицией. Открытый участок до своих все еще оставался опасным, но впервые после ранения Майи появился промежуток, которым можно было воспользоваться.

Сания убрала винтовку за спину и помогла Майе подняться.

— Пойдем сейчас, пока они смотрят туда.

— Я могу сама.

Она все равно осталась рядом, поддерживая Майю за пояс со стороны здоровой руки. Та не стала спорить и перенесла часть веса на нее только тогда, когда первая попытка сделать шаг отозвалась болью в плече.

Они выбрались из ложбины и двинулись к ближайшей воронке. Сания почти не смотрела под ноги, следя одновременно за линией траншеи впереди и левым склоном, где незнакомый снайпер продолжал удерживать на себе внимание противника. Каждый его новый выстрел заставлял немцев отвечать туда же и давал им еще несколько секунд.

До первой воронки они добрались без попаданий. Майя тяжело опустилась на землю, но почти сразу попыталась подняться снова.

— Дальше сможешь?

— Если ты перестанешь спрашивать каждые десять шагов.

В голосе Майи еще оставалось достаточно привычного спокойствия, чтобы Сания не ответила и только крепче перехватила ее.

Следующий участок оказался короче. Когда они приблизились к траншее, навстречу выбрались двое бойцов; один забрал Майину винтовку, второй подхватил ее с раненой стороны, и только после этого Сания смогла отпустить ее.

Она уже собиралась спрыгнуть вниз следом, но сначала обернулась.

На левом склоне все еще поднималась земля от попаданий. Человека, который стрелял по змее, больше не было видно, и Сания не могла понять, оставался ли он там или уже сумел сменить позицию.

— Он еще там, — сказала она одному из бойцов.

Тот мельком посмотрел в указанную сторону.

— Если это тот, о ком я думаю, выберется.

Уверенность в его голосе не успокоила Санию, однако Майя уже спускалась в траншею, и ей пришлось последовать за ней.

Воронцов встретил их за ближайшим поворотом. Он сразу заметил кровь, проступившую через повязку, быстро осмотрел Майю и только потом перевел взгляд на Санию.

— Сначала к Розе. Остальное разберем после перевязки.

Сания поняла по его лицу, что второго разговора избежать не получится, но впервые за последние несколько минут ее занимал не приказ и даже не собственная ошибка. Пока они шли к медицинской землянке, она снова и снова возвращалась мыслями к одному и тому же выстрелу слева, после которого змея исчезла с винтовки, а весь огонь переместился на человека, имени которого она пока не знала.

В медицинской землянке было тесно и душно. Женщина с закатанными до локтей рукавами закончила перевязывать бойцу ладонь, проводила его к выходу и, заметив кровь на плече Майи, сразу подвинула свободный табурет.

— Садись. Руку пока не трогай.

Майя послушалась. Женщина взяла ножницы и осторожно разрезала рукав вдоль шва.

— Я Роза Ахметова, медсестра.

— Майя Сапарова.

— Хорошо, Майя. Сейчас посмотрим.

Она сняла наложенную Санией повязку и проверила пальцы.

— Кто перевязывал?

— Я, — ответила Сания.

Роза посмотрела на нее.

— Сильно затянула.

— Кровь шла.

— Кровь остановить надо, а не всю руку перетянуть.

Роза ослабила повязку, проверила чувствительность пальцев и только потом принялась промывать рану. Майя вздрогнула, но руку не отдернула.

— Кость цела, мышцу серьезно не задело. Повезло.

— Долго без винтовки? — спросила Майя.

— Сегодня точно. Завтра посмотрю на отек и движение руки, потом решим. Если начнешь доказывать, что уже ничего не болит, оставлю еще на день просто из принципа.

Майя впервые улыбнулась.

— Поняла.

— Вот и хорошо.

Когда Роза закончила перевязку, у входа появился Воронцов.

— Что с плечом?

Роза не обернулась сразу, продолжая закреплять бинт.

— По касательной. Кость цела, мышцу почти не задело. Несколько дней без стрельбы.

Он посмотрел на Санию.

— Выйдем.

Снаружи Воронцов остановился возле земляной стены и некоторое время молчал, словно давая ей самой восстановить последовательность событий.

— После первого выстрела задача была выполнена. Почему осталась?

— В окне появился второй человек. Он тянулся к биноклю и мог занять место наблюдателя.

— Но ты не знала, займет ли.

— Если бы начал корректировать огонь, мы потеряли бы время.

— Тогда бы и решала. У тебя был приказ уйти.

Сания посмотрела в сторону переднего края.

— Я могла попасть.

Воронцов не стал спорить с ней, и от этого ответ прозвучал тяжелее.

— Могла, но попадание не подтверждено. Первого наблюдателя сняла, после второго выстрела вашу точку обнаружили, а Сапарова получила ранение.

Сания молчала.

— Я не говорю тебе не стрелять, Нургалиева. Я говорю понимать, зачем ты остаешься еще на один выстрел и чем за него платишь.

Эта формулировка заставила ее вспомнить Виктора Андреевича гораздо яснее, чем предыдущие слова. Тогда он тоже говорил не о меткости и не о страхе промахнуться, а о том моменте, когда желание сделать еще немного перестает быть только ее риском.

— Поняла.

Воронцов задержал на ней взгляд.

— Посмотрим.

Он уже собирался уходить, когда Сания спросила:

— Кто работал слева от нас?

— Зачем?

— Там был снайпер. Он выстрелил в змею возле моей винтовки и раскрыл свою позицию. Когда немцы перенесли огонь на него, мы смогли выйти.

Воронцов посмотрел в сторону переднего края.

— Николай Морозов.

За второй землянкой Сания нашла Николая у разрушенной стены. Он сидел на низком ящике, положив винтовку на колени, и медленно протирал затвор. Светлая пыль еще держалась на рукаве и волосах, возле скулы тянулась свежая царапина, однако сам он выглядел спокойным, и только резкие движения пальцев выдавали, что настроение у него было далеко не таким ровным.

Сания остановилась рядом.

— Николай Морозов?

Он поднял глаза.

— Да.

— Я Сания Нургалиева.

— И?

Она немного растерялась от того, что он снова занялся винтовкой, словно больше от нее ничего не требовалось.

— Я хотела поблагодарить тебя.

Николай на мгновение остановил руку.

— За змею?

— За то, что выстрелил. Если бы немцы не перенесли огонь на тебя, мы с Майей не вышли бы так быстро.

Николай положил затвор на ткань и наконец посмотрел на нее прямо.

— Я с утра лежал на той позиции. Еще немного, и мы закончили бы свою задачу. После выстрела по твоей змее немцы нашли сектор, позицию пришлось бросить, а то, ради чего мы там сидели, ушло вместе с ней. Поэтому я пока не очень настроен радоваться твоей благодарности.

Сания нахмурилась.

— Ты всегда так принимаешь благодарность?

— Только когда она обходится мне в позицию.

— Ты злишься за то, что сам решил выстрелить?

— У меня была своя задача. У вас своя. Каким-то образом твоя закончилась тем, что пришлось бросить мою.

Он снова взялся за затвор.

Раздражение поднялось в Сании почти сразу.

— Из-за одной ошибки.

— Мне хватило.

— Воронцов со мной уже поговорил.

— Отлично. Осталось, чтобы разговор вернул мне позицию.

— Странно. Ты так говоришь, будто решение выстрелить тоже приняла я.

Николай на секунду задержал на ней взгляд.

— Ты лежишь перед змеей и не можешь пошевелиться. Мне оставалось либо посмотреть, чем это закончится, либо выстрелить.

— Я могла справиться.

— Уверена? Я смотрел на тебя через оптику. Рука дрожала, винтовка уже пошла вместе с ней. Ты чуть не выдала обеих.

Сания сжала пальцы на ремне.

— Я боялась змеи. Это не значит, что я не справилась бы.

— Мне все равно, чего ты боишься, Нургалиева. Бойся хоть собственной тени. Напарница из-за тебя ранена, проход простреливается, а единственный человек, который может ее вывести, лежит в оцепенении. Я не мог ждать, пока ты проверишь, справишься или нет.

— Ты говоришь так, будто я специально сорвала вам операцию.

— Ты создала ситуацию, в которой нормальный выбор остался один.

Николай чуть приподнял бровь.

— Если бы специально, этот разговор был бы значительно короче.

Сания несколько секунд молчала.

— Ты очень неприятный человек.

— А ты ненадежный напарник.

Сания на мгновение даже не нашла ответа. Из всего, что он сказал за этот разговор, именно эта фраза задела сильнее всего.

— После одного выхода ты уже это решил?

— Одного хватило.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Мне не нужно знать о тебе все.

Николай отложил тряпку и впервые за весь разговор повернулся к ней полностью.

— Мне достаточно понимать, можно ли рядом с тобой заниматься противником или придется еще следить за тем, что сделаешь ты.

Сания почувствовала, как злость ударила в лицо жаром.

— За мной следить не нужно.

— Сегодня понадобилось.

— Один раз.

— На войне иногда одного хватает.

Сания смотрела на него, уже не пытаясь скрывать неприязнь.

— Не беспокойся. Работать со мной тебе не придется.

Николай снова взялся за винтовку.

— Надеюсь.

Вот теперь она была вне себя.

— Взаимно.

Сания развернулась и ушла, чувствуя, как злость еще долго держится где-то под ребрами и мешает дышать спокойно. По дороге обратно Сания поймала себя на том, что слово «ненадежный» продолжает звучать в голове гораздо дольше, чем ей хотелось. Хуже всего было даже не то, что Николай позволил себе такой вывод после одного выхода, а то, что теперь ей хотелось доказать ему обратное.

К землянке она подошла с твердым убеждением, что Николай Морозов ей не нравится.

Глава 5. Ненадежный

К землянке Сания вернулась уже в сумерках. Разговор с Морозовым оставил после себя неприятное ощущение, но чем ближе она подходила, тем меньше думала о нем и тем отчетливее вспоминала совсем другое: как Майя прижимала ладонь к плечу, как между пальцами проступала кровь и как сама Сания, уже спустившись в ложбину, впервые поняла, что произошло после ее второго выстрела.

Внутри было тепло и душно. Майя сидела на нижней койке, прислонившись к стене и вытянув ноги перед собой. Гимнастерка лежала рядом, потому что надевать ее поверх свежей повязки пока было неудобно, а на плечи она набросила одеяло. Перед ней стояла кружка, до которой нужно было немного потянуться здоровой рукой.

Сания подошла раньше, чем Майя успела это сделать, взяла кружку и протянула ей.

Майя посмотрела сначала на воду, потом на Санию.

— Спасибо.

Сания ничего не ответила и села рядом. Винтовку она поставила у стены так осторожно, словно лишний шум мог потревожить рану, хотя прекрасно понимала, что никакого отношения одно к другому не имеет.

Майя сделала несколько глотков и вернула кружку.

Сания поставила ее ближе.

— Если захочешь еще, не тянись.

— Хорошо.

Несколько секунд они молчали. Снаружи доносились голоса, кто-то проходил по траншее, цепляя сапогами рыхлую землю, но внутри землянки эти звуки казались далекими.

Майя посмотрела на Санию.

— Ты долго.

Сания поняла, о чем речь.

— Нашла его.

— Поблагодарила?

— Попыталась.

По ее голосу Майя, видимо, догадалась, что попытка закончилась не особенно удачно, однако расспрашивать не стала. Она поправила край одеяла здоровой рукой, и Сания почти сразу наклонилась помочь.

Майя остановила ее взглядом.

— Сания.

— Что?

— Я могу поправить одеяло.

Сания убрала руку.

— Тебе больно двигать плечом.

— Плечом. Не всем остальным.

Сания ничего не сказала.

Еще днем подобная реплика наверняка вызвала бы у нее желание возразить, однако сейчас она только отодвинулась немного в сторону, чтобы не мешать. Майя снова посмотрела на нее, на этот раз внимательнее, и Сания почувствовала, что молчание становится слишком заметным.

— Ты весь вечер так собираешься? — спросила Майя.

— Как?

— Смотреть, не понадобилось ли мне что-нибудь.

— Тебе действительно может понадобиться.

— Тогда я скажу.

Сания кивнула, но уже через несколько секунд заметила, что кружка стоит слишком далеко, и передвинула ее еще ближе.

— Ты теперь боишься идти со мной на задание?

Майя не удивилась, словно все это время ждала, когда Сания наконец спросит прямо.

— Нет.

Ответ прозвучал спокойно, без паузы, однако Сании этого оказалось недостаточно.

— Совсем?

— Сания, если бы я боялась, я бы сказала.

— Ты можешь не хотеть говорить сейчас.

— Могу. Но тогда я бы не сказала «нет».

Сания отвернулась и несколько секунд смотрела на темную стену землянки. Майя не торопила ее, позволяя молчанию остаться между ними.

— Ты думаешь, я хочу другого напарника? — спросила она наконец.

Сания пожала плечами.

— На твоем месте я бы хотя бы подумала.

— Я подумала.

Сания сразу повернулась.

Майя выдержала ее взгляд.

— И?

— И не хочу другого.

Ответ был настолько простым, что Сания не сразу поняла, почему после него стало легче дышать.

— Почему?

Майя слегка нахмурилась.

— А почему я должна хотеть?

— После сегодняшнего?

— Сегодня я узнала о тебе кое-что неприятное. Это не значит, что все остальное исчезло.

Сания некоторое время смотрела на нее.

— И что теперь?

Майя посмотрела на нее внимательнее, будто решала, как сказать точнее.

— Меня беспокоит не то, что ты можешь ошибиться. Ошибемся обе, и не один раз. Я хочу знать только одно: если однажды я увижу то, чего не видишь ты, ты мне поверишь или сначала попробуешь все проверить сама?

Этот вопрос Сания не могла отбросить так же легко, как слова Морозова. Майя не судила ее вообще и не называла ненадежной; она спрашивала о том, что касалось только их двоих.

— Я не знаю, — честно сказала Сания.

Майя чуть приподняла брови.

— Вот это мне нравится больше, чем обещание, что больше никогда ничего не случится.

Сания невольно усмехнулась.

— Очень обнадеживающий разговор.

— Зато настоящий.

Майя потянулась за кружкой, и Сания почти автоматически подалась вперед, чтобы передать ее, но остановилась на половине движения.

Майя заметила.

— Уже лучше.

— Не привыкай.

Она взяла кружку сама, сделала несколько глотков и поставила обратно.

Сания смотрела на нее еще некоторое время, после чего спросила:

— Значит, между нами ничего не изменилось?

Майя покачала головой.

— Изменилось.

Сания напряглась.

— Теперь мы знаем друг о друге чуть больше, чем утром.

— И это хорошо?

— Это полезно.

Майя чуть улыбнулась.

Сания опустила взгляд на кружку, которую за вечер успела придвинуть к Майе уже несколько раз. Теперь она стояла достаточно близко, и впервые Сания не почувствовала желания передвинуть ее еще.

Она потянулась к вещмешку.

— Есть хочешь?

Майя посмотрела на нее с подозрением.

— Ты опять начинаешь?

— Нет. Я сама голодная.

— Тогда можно.

Сания достала еду и устроилась рядом.

Поесть вдвоем им так и не удалось. Сания успела разложить на краю койки хлеб и остаток каши, когда снаружи послышался голос Петра, а через несколько секунд он появился в землянке с двумя котелками, один из которых держал почти на вытянутой руке.

— Сразу предупреждаю, если кто-нибудь спросит, я принес это исключительно из человеческого сострадания к раненой.

Майя посмотрела на котелок.

— Что там?

— Пока нес, был чай.

Следом вошел Бекен, пригнулся под низкой перекладиной и сел ближе к стене.

— Вода.

Петр обернулся к нему.

— Вот зачем сразу разрушать впечатление?

— Чтобы никто не обжегся ожиданиями.

— Я пять минут нес два полных котелка через траншею, где люди почему-то считают своим долгом ходить навстречу именно тогда, когда у тебя заняты обе руки. После такого вода приобретает определенную ценность.

— Один котелок твой.

Петр посмотрел на него с легким удивлением.

— Это сейчас была попытка уменьшить мой подвиг вдвое?

— Это был счет.

Сания подвинулась, освобождая место возле койки, и Петр поставил второй котелок рядом с Майей.

Та взяла его здоровой рукой и заглянула внутрь.

— Ты был прав. Это действительно вода.

— Не спеши с выводами. Где-то на дне мог сохраниться чай.

— Ты его сам заваривал?

— Нет, поэтому надежда еще есть.

Сания почти автоматически потянулась к котелку Майи, собираясь поставить его удобнее, но остановилась, вспомнив их недавний разговор. Майя заметила движение и сама придвинула воду ближе, после чего взялась за хлеб.

Разговор постепенно ушел от ранения. Петр рассказал, как утром кто-то в одном из ходов сообщения умудрился уронить котелок прямо в грязь, после чего долго доказывал повару, что верхний слой каши еще можно считать пригодным, если относиться к обстоятельствам философски. Бекен, присутствовавший при этой истории, уточнил, что никакой философии не было и кашу Петр все равно съел.

— Потому что выбрасывать еду преступно, — объяснил Петр. — В этом вопросе я человек принципиальный.

— Ты просто был голодный.

— Одно другому не мешает.

Сания слушала их, постепенно замечая, что землянка уже не кажется такой тесной, как утром. Она уже знала, какую часть койки Петр считает своей, хотя он постоянно садился на чужую; знала, где Майя держит блокнот и возле какой стены приходится сильнее пригибать голову, потому что одна из досок выступала ниже остальных. Еще утром все здесь принадлежало незнакомым людям, а теперь некоторые вещи уже начинали восприниматься как часть понятного порядка.

Петр тем временем пытался выпросить у Бекена сигарету и дошел до аргумента, что людям, пережившим тяжелый день, положены определенные послабления.

— Ты сегодня полдня спал, — напомнил Бекен.

— Именно. Организм восстанавливался после вчерашнего.

— Вчера ты тоже спал.

— Значит, восстановление оказалось сложнее, чем я предполагал.

Майя усмехнулась.

— Ты всегда находишь объяснение?

— Не всегда. Иногда мне просто не дают достаточно времени.

Бекен достал пачку, некоторое время смотрел на протянутую руку Петра, а потом все-таки отдал ему одну сигарету.

— Одну.

— Я всегда ценил в тебе способность вовремя закончить спор.

— Я его не начинал.

Петр уже собирался ответить, когда у входа послышались новые шаги и занавеску отодвинули.

— Сапарова здесь?

Майя подняла голову.

— Здесь.

В землянку заглянула незнакомая Сании женщина. Она была невысокой, с темными волосами, убранными под пилотку, и спокойным внимательным лицом.

— Айман Сейдахметова. Круглова опять потеряла карандаш и уверяет, что оставила его у вас.

Из-за занавески сразу донеслось:

— Я не уверяю, я помню.

Айман на мгновение прикрыла глаза, словно именно этой поправки и ждала.

Вторая женщина появилась почти сразу. Она двигалась заметно быстрее Айман и, едва войдя, начала осматривать край стола, ящик возле стены и пространство рядом с койкой Майи.

— Он здесь был.

— Ты про прошлый говорила то же самое, — заметила Айман.

— Потому что прошлый тоже где-то был.

Майя посмотрела возле своего блокнота и достала короткий карандаш с обгрызенным концом.

— Этот?

Валентина сразу забрала его.

— Мой.

Сания перевела взгляд на карандаш.

— Как определила?

— Я узнаю свои вещи.

— По зубам?

Валентина впервые отвлеклась от находки и посмотрела на Санию внимательнее.

— Валентина Круглова.

— Сания Нургалиева.

— Знаю. Про тебя уже рассказывали.

Сания сразу посмотрела на Майю.

Та едва заметно покачала головой.

— Не она, — сказала Валентина. — Про ваш выход и без нее уже знают.

Айман посмотрела на напарницу.

— Можно было познакомиться и без этого.

— Я уже познакомилась.

— Очень удачно.

Валентина будто всерьез обдумала замечание.

— Тогда скажу другое. Первый выстрел был хороший.

Почему-то это прозвучало почти так же раздражающе, как упоминание о втором.

Сания посмотрела на Валентину.

— Сколько у тебя подтвержденных?

Та сразу поняла вопрос.

— Двадцать семь.

— Двадцать пять, — спокойно поправила Айман.

— Две подтвердила пехота.

— Одну подтвердила пехота. Во втором случае человек слышал выстрел, а тело увидел позже.

— Тело было?

— Было.

— Значит, двадцать семь.

Айман села рядом с Майей.

— Если тебе так спокойнее.

Валентина повернулась к Сании.

— А ты считать будешь?

— Пока особенно нечего.

— Теперь уже есть.

— Один.

— С одного все начинают.

Майя посмотрела на Санию.

— Еще утром тебя это не интересовало.

— Утром я не знала, что есть с кем сравнивать.

Валентина улыбнулась.

— Правильный подход.

Петр, до этого слушавший их с очевидным интересом, наконец вмешался:

— Я правильно понимаю, что через неделю здесь начнут спорить не о том, кто попал, а о том, кому разрешено считать?

— Если Круглова будет считать сама, начнут раньше, — сказала Айман.

— Я считаю нормально.

— Именно поэтому у тебя двадцать семь.

— Потому что у меня двадцать семь.

Петр повернулся к Бекену.

— Ты понимаешь, какая открывается перспектива? Мне просто нужен человек, готовый подтверждать самые спорные результаты.

— Сначала нужны результаты.

Петр посмотрел на него.

— Вот поэтому с тобой невозможно строить долгосрочные планы. Ты сразу переходишь к неприятным подробностям.

Валентина, которая несколько минут назад пришла только за карандашом, уже окончательно устроилась возле Айман.

— А у тебя сколько?

Петр назвал число.

Она посмотрела на Бекена, будто ожидала независимой проверки.

— Правда?

— Примерно.

— Что значит «примерно»?

— Я за ним не считаю.

Петр покачал головой.

— Вот так работаешь рядом с человеком, а потом выясняется, что важнейшие этапы твоей жизни прошли мимо него.

— Ты сам их рассказываешь по несколько раз. Я ничего не теряю.

Майя тихо рассмеялась.

Айман тем временем посмотрела на ее плечо.

— Сильно задело?

— Могло быть хуже.

— Повезло.

Майя кивнула, и некоторое время разговор еще держался вокруг ранения, прежде чем Валентина снова вернулась к первому выходу Сании. За день она успела услышать несколько версий произошедшего, причем каждая следующая, судя по всему, успевала обзавестись подробностями, которых не было в предыдущей.

— Так что там все-таки случилось? В одной версии вас обнаружили после второго выстрела, в другой Сапарову ранило раньше, а в третьей Морозов зачем-то стрелял в змею.

— Последнее правда, — сказала Майя.

Валентина повернулась к Сании.

— В змею?

— В змею.

— Зачем?

Сания задержалась с ответом, но Петр уже вмешался:

— Насколько я понял, Нургалиева встретилась с представителем местной фауны, который выбрал крайне неудачное место для знакомства.

Сания посмотрела на него.

— Ты уже успел узнать?

— Я ничего не узнавал специально. Здесь достаточно один раз сходить за водой, чтобы вернуться с новостями на неделю вперед.

— Особенно если всю дорогу разговаривать, — сказал Бекен.

— Я поддерживаю человеческие связи.

— Ты задаешь много вопросов.

— Это один из способов поддерживать связи.

Айман покачала головой.

— Еще два дня, и змея станет длиной с бревно.

— Если Савельев продолжит поддерживать связи, раньше, — сказала Майя.

Петр хотел возразить, но Валентина снова посмотрела на Санию.

— Морозов поэтому выстрелил?

— Видимо.

— Ты его попросила?

— Нет.

Ответ прозвучал резче, чем Сания собиралась.

Валентина сразу это уловила.

— Вы не поладили?

— С чего ты решила?

— До его имени ты разговаривала спокойнее.

Сания посмотрела на нее, но отрицать очевидное не стала.

— Он решил, что после одного выхода уже достаточно хорошо меня знает, чтобы определить, какой я напарник.

Айман подняла глаза.

— И какой?

Сания ненадолго замолчала. Само слово по-прежнему раздражало сильнее, чем ей хотелось.

— Ненадежный.

Валентина перестала улыбаться.

— Морозов назвал тебя ненадежным напарником?

— Именно.

Айман повернула к ней голову.

— Не начинай.

— Я еще ничего не сказала.

— Но собираешься.

Сания перевела взгляд с одной на другую.

— Что?

Айман промолчала, а Валентина выдержала всего несколько секунд.

— Просто от Морозова это звучит странно.

Петр тоже перестал улыбаться, а Бекен, до этого спокойно слушавший разговор, посмотрел на Валентину внимательнее.

Сания заметила перемену сразу.

— Почему?

Айман вздохнула.

— Валентина.

— Она все равно услышит. Про это знают почти все.

— От этого история не становится правдой.

Сания посмотрела на Валентину.

— Рассказывай.

Та немного помедлила, и привычная легкость исчезла из ее голоса.

— До того как попасть сюда, Морозов работал с другим напарником. Они были близкими друзьями и вместе ходили не на одно задание. На одном выходе того тяжело ранило, сам идти он уже не мог, а немцы были совсем близко.

Сания ждала продолжения.

— Морозов вернулся один.

— А напарник?

— Остался там и погиб.

В землянке стало заметно тише.

Сания некоторое время смотрела на Валентину.

— Он уже был мертв, когда Морозов ушел?

Айман ответила раньше нее:

— Никто из сидящих здесь этого не видел.

— Говорят, был еще жив, — добавила Валентина.

Бекен вмешался:

— Вот именно, говорят.

Сания повернулась к нему.

— Но то, что Морозов вернулся один, правда?

— Правда.

— И напарник остался там?

— Да.

— Тогда что именно неизвестно?

Бекен немного помолчал, словно не хотел добавлять к услышанному еще одну версию.

— Почему Морозов ушел.

Валентина подалась вперед.

— Большинство считает, что причина как раз понятна. Он струсил, понял, что с раненым сам не выберется, бросил его и спасся.

Айман нахмурилась.

— Большинство откуда знает, что он думал?

— Про это говорили люди из той группы.

— Они могли видеть, что он сделал. Что у него было в голове, они видеть не могли.

— Результат от этого не изменился.

— Результат и причина не одно и то же.

Сания вспомнила спокойный голос Николая возле разрушенной стены и то, с какой уверенностью он рассуждал о надежности человека рядом.

— И после этого он называет ненадежной меня.

Майя посмотрела на нее.

— Ты уже решила, что он бросил напарника именно потому, что испугался?

— А что еще я должна подумать?

— Пока ничего. Мы только что услышали чужую версию.

Валентина перевела взгляд на Санию.

— Вот поэтому я и удивилась, когда ты сказала, что Морозов назвал ненадежной тебя.

Сания немного помолчала.

— Я не говорила, что поверила.

Айман чуть нахмурилась.

— Пока говоришь так, будто уже знаешь, почему он ушел.

Сания перевела взгляд на Бекена.

— Ты давно знаешь Морозова?

— Достаточно.

— И что думаешь?

Бекен не ответил сразу.

— Я знаю, что двое ушли на задание, одного ранили, а назад вернулся Морозов. Его напарник погиб. Это факты.

— А остальное?

— Остальное я сам не видел.

— Но слух слышал.

— Слышал.

— И что Морозов струсил, тоже?

— Слышал.

— Ты в это веришь?

Бекен посмотрел на нее без раздражения, словно вопрос сам по себе не требовал от него занять чью-либо сторону.

— Я не знаю, что там произошло.

Ответ Сании не понравился, однако спорить с ним было трудно именно потому, что Бекен не пытался оправдать Николая.

Петр, который после начала этой темы говорил значительно меньше обычного, провел пальцем по краю котелка.

— Я слышал несколько версий. В одной они отходили всей группой и оставаться было нельзя. В другой Морозов мог вернуться позже, но не вернулся.

— А сам он что говорит? — спросила Сания.

— Почти ничего.

— Его спрашивали?

— Конечно.

— И?

Петр пожал плечами.

— Обычно после этого разговор быстро заканчивается.

Сания усмехнулась.

— Удобно.

Бекен посмотрел на нее.

— Иногда человек молчит не потому, что ему нечего сказать.

— А почему?

— Это уже спроси у него.

Валентина тихо фыркнула.

— Если он ответит.

Айман бросила на нее предупреждающий взгляд, но Валентина уже продолжила:

— Люди из той группы потом рассказывали, что Морозов мог вернуться к нему, но просто…

За входом послышались шаги.

Занавеска отодвинулась прежде, чем Валентина закончила фразу.

Она оборвалась на полуслове.

Николай вошел первым. Следом за ним появился незнакомый Сании мужчина с винтовкой за плечом и небольшой книгой в руке.

Тишина возникла настолько быстро, что неожиданно отчетливо стал слышен тихий треск дров в печке.

Валентина так и осталась сидеть, не закончив фразу. Петр опустил взгляд к котелку, Айман ничего не сказала, а Бекен лишь немного изменил положение на скамье.

Николай остановился у входа.

Его взгляд прошел по сидевшим в землянке, задержался на Валентине, затем на Петре и Бекене. Никто не продолжил разговор, и по этой внезапной тишине ему, похоже, не потребовалось слышать предыдущие несколько минут, чтобы понять, о какой истории здесь говорили.

Потом он посмотрел на Санию.

После ссоры возле разрушенной стены они впервые оказались друг напротив друга.

Их взгляды встретились.

На лице Николая ничего не изменилось, однако Сании хватило нескольких мгновений, чтобы снова почувствовать то раздражение, с которым она ушла от него совсем недавно. Теперь к нему добавилось еще и услышанное о человеке, который так уверенно рассуждал перед ней о надежности напарников.

Она отвела взгляд не торопясь, повернулась к Майе и потянулась за хлебом, давая понять, что появление Николая не требует от нее ни приветствия, ни какого-либо другого внимания.

Николай это заметил, но ничего не сказал.

Мужчина, вошедший вместе с ним, окинул взглядом собравшихся и первым нарушил затянувшуюся тишину.

— Кажется, мы еще не знакомы. Нурлан Омаров.

Он обратился сначала к Майе.

— Майя Сапарова.

Нурлан кивнул и повернулся к Сании.

— Сания Нургалиева.

— Нурлан Омаров.

Нурлан пожал ей руку и отступил, освобождая место у входа. Книга все еще оставалась у него в другой руке, и Петр, которому затянувшееся молчание, по-видимому, уже начинало мешать физически, первым воспользовался безопасной темой.

— Ты даже сюда с ней ходишь?

Нурлан посмотрел на обложку.

— До позиции не ношу.

— Значит, только туда, где есть шанс прожить достаточно долго, чтобы дочитать?

— Примерно так.

— Разумный человек, — сказал Петр. — Я все время подозревал, что такие здесь тоже встречаются.

Нурлан усмехнулся и сел возле свободного края стола. Николай остался у стены, проверяя крепление ремня на винтовке, и некоторое время не участвовал в разговоре.

Сания продолжала есть, не поворачивая головы в его сторону, хотя присутствие Николая ощущала отчетливее, чем прежде. Несколько минут назад она слушала рассказ о человеке, который, по словам Валентины, бросил раненого напарника, а теперь этот человек стоял в нескольких шагах и вел себя так, словно ничего особенного не произошло ни в землянке, ни раньше возле разрушенной стены.

Нурлан тем временем назвал книгу, и Айман сразу узнала автора. Разговор на несколько минут ушел в сторону, сначала к самой книге, потом к учебе до войны. Выяснилось, что Нурлан успел поработать в институте и собирался продолжить после войны, если обстоятельства позволят.

— Преподавать? — спросила Майя.

— Скорее заниматься исследованиями.

— Какими?

Нурлан объяснил, и Петр выслушал его с таким вниманием, будто действительно собирался запомнить подробности.

— Значит, после войны будешь писать книги, которые другие люди будут носить с собой на фронт.

— Надеюсь, после войны фронта для этого уже не понадобится.

Петр задумался.

— Тогда придется искать другую аудиторию.

Сания впервые посмотрела на Нурлана дольше нескольких секунд. В нем не было ни показной серьезности, ни желания производить впечатление. Он отвечал столько, сколько спрашивали, иногда улыбался, но почти сразу возвращался к спокойному выражению лица. Рядом с Николаем он тоже держался совершенно свободно, не следя за его настроением и не приспосабливаясь к каждому движению.

Это особенно бросалось в глаза после только что услышанного разговора.

Возле книги Нурлана лежал небольшой металлический футляр. Продолжая отвечать Майе, он открыл его, а когда Николай протянул руку, не глядя, сразу вложил футляр ему в ладонь, не прерывая фразы.

Николай не уточнил, что ему нужно.

Сания заметила это и невольно задержала взгляд.

Нурлан тоже заметил, но ничего не сказал.

Сания перевела взгляд на Нурлана.

— Ты давно у Воронцова?

— Несколько месяцев. До этого был в другом батальоне. После потерь его сейчас собирают заново, поэтому меня временно прикомандировали сюда.

— Потом вернешься?

— Когда прикажут.

Разговор постепенно вернулся к обычным вещам. Айман и Валентина собирались уходить, но Валентина успела еще раз проверить, не осталось ли возле койки второго карандаша, Петр попытался убедить ее, что найденный стоило бы привязать к форме, а Майя предложила написать на нем фамилию.

— Не поможет, — сказала Айман. — Она сначала потеряет карандаш, потом забудет, что на нем написано.

— Вы обе очень высокого мнения обо мне.

— Мы давно тебя знаем.

Через некоторое время Айман поднялась первой. Валентина последовала за ней не сразу, потому что успела втянуть Петра в новый спор о подтвержденных целях, однако Айман уже отодвинула занавеску и сказала, что через минуту уйдет одна. Этого оказалось достаточно.

Нурлан тоже закрыл книгу и убрал ее во внутренний карман вещмешка.

— Нам еще к Воронцову.

Николай взял винтовку.

Когда они проходили мимо, Нурлан попрощался со всеми сразу. Сания ответила ему вместе с Майей, не меняя положения. Николай ничего не сказал, и она не посмотрела вслед, хотя шаги обоих еще некоторое время были слышны в траншее.

За следующие несколько дней фронт начал терять ту резкую чужеродность, с которой встретил ее в первое утро. Сания уже не спрашивала, где искать горячую воду, знала, в какое время у кухни образуется очередь, и перестала путать ходы сообщения возле разрушенного погреба. Она научилась узнавать людей по голосам еще до того, как те появлялись из-за поворота траншеи, и постепенно запомнила, кто возвращается с позиции молча, кто сразу ищет еду, а кто сначала приводит в порядок оружие и только потом позволяет себе сесть.

Петр появлялся там, где собиралось хотя бы два человека, и почти всегда находил причину задержаться дольше, чем собирался. Бекен большую часть времени слушал и вмешивался лишь тогда, когда рассказ начинал слишком заметно отходить от того, что произошло на самом деле. Айман оказалась значительно разговорчивее, чем показалась при первой встрече, однако никогда не пыталась заполнить паузу только потому, что она возникла.

Майя пока оставалась без выходов, и дважды Сания ходила на наблюдение с Бекеном. Первый раз отсутствие привычного человека рядом ощущалось настолько отчетливо, что она несколько раз собиралась повернуть голову и сказать что-нибудь Майе, прежде чем вспоминала, что справа лежит Бекен. Он не пытался заменить ее и не задавал лишних вопросов, поэтому возвращение оказалось спокойнее, чем Сания ожидала.

Стрелять им не пришлось. Зато во второй выход Сания заметила, что немецкие солдаты несколько раз исчезают за разрушенным сараем, не появляясь на видимой дороге с другой стороны. Она отметила время, промежутки и направление движения, а вечером принесла записи Воронцову.

В землянке командира уже находились Николай и Нурлан. На столе лежала раскрытая карта, рядом стояла коптилка, от которой по бумаге проходила неровная тень.

Воронцов прочитал записи Сании и указал карандашом на сарай.

— Покажи.

Она наклонилась над картой.

— Здесь. С нашей точки был виден край двора. Первый прошел около десяти, потом еще трое с промежутками. На дороге никто из них не появился.

Николай посмотрел на отмеченный участок.

— С насыпи задняя сторона почти закрыта.

Сания подняла глаза, ожидая продолжения.

— Значит, оттуда не проверить, — сказала она.

Николай немного сдвинул карту.

— Оттуда нет. Если подняться севернее, между домами остается просвет.

Он говорил с Воронцовым, не с ней, и не пытался оспорить само наблюдение.

Воронцов посмотрел на Нурлана.

— Завтра проверите.

Нурлан кивнул.

— Если проход действительно там, за утро увидим движение.

Сания молча забрала свой лист.

Николай мельком посмотрел на нее, но ничего не добавил.

После истории в землянке она ожидала от него хотя бы вопроса, однако он вел себя так, словно разговоры за его спиной были настолько привычной частью фронтовой жизни, что не заслуживали даже раздражения. Это неожиданно мешало Сании удерживать удобную уверенность в том, что услышанное от Валентины объясняет его целиком.

В следующие дни они пересекались часто, но почти всегда в присутствии других. Если требовалось передать карту, бинокль или наблюдение, Николай говорил только по делу, и Сания отвечала так же. Их прежняя ссора никуда не исчезла, однако теперь между ними возникла другая форма напряжения, в которой оба явно знали, что разговор можно продолжить в любой момент, и оба пока не собирались делать первый шаг.

Через несколько дней санитарный взвод устроил за второй линией временное место для мытья и обработки одежды в уцелевшей части деревенского дома. Людей отправляли туда небольшими группами; форму забирали для прожарки, чистое белье складывали отдельно, а в одной из комнат натянули плащ-палатку, чтобы женщины могли переодеваться без посторонних.

Майя закончила раньше Сании. Плечо еще не позволяло ей двигаться совершенно свободно, поэтому она одевалась медленнее, но от помощи отказывалась, если не просила сама.

— Я подожду снаружи, — сказала она, застегнув гимнастерку.

Сания кивнула и осталась за плащ-палаткой.

После нескольких дней холодной воды возможность нормально вымыть волосы казалась достаточной причиной не торопиться. Она распустила их, промыла еще раз, выжала над тазом и промокнула полотенцем, после чего сняла оставшееся белье и потянулась за чистой рубахой, лежавшей на скамье.

Снаружи кто-то вошел в комнату.

Сания не обратила внимания. Люди ходили здесь с утра, санитарки приносили одежду, кто-то постоянно искал свои вещи, и шаги за тонкой тканью давно перестали привлекать внимание.

Край плащ-палатки отодвинулся.

— Здесь оставляли…

Голос оборвался.

Сания обернулась.

Николай стоял у входа.

На короткое мгновение оба застыли. Сания стояла совершенно обнаженной, с чистой рубахой в одной руке и влажными волосами, свободно падавшими на плечи и спину. До этого Сания всегда была перед ним в гимнастерке, с затянутым ремнем и винтовкой рядом, поэтому увидеть ее такой Николай явно не ожидал. Его взгляд задержался лишь на долю секунды дольше, чем требовалось, прежде чем он резко отвернулся, оставаясь спиной к ней.

Сания прижала рубаху к груди.

— Выйди.

Он уже взялся за край плащ-палатки, но на мгновение задержался, по-прежнему не поворачивая головы.

— Я не знал, что здесь кто-то переодевается.

— Теперь знаешь.

Сания ждала, что после этого он уйдет, однако Николай остался на месте еще несколько секунд.

— Я не должен был входить, не убедившись, что здесь никого нет. Извини.

В другой момент она, возможно, ограничилась бы тем, что велела ему наконец выйти, но слишком хорошо помнила их разговор возле разрушенной стены и собственную благодарность, которую Морозов тогда отказался принимать с таким спокойствием, будто заранее имел на это полное право.

Сания посмотрела на его спину.

— Боюсь, я пока не очень настроена принимать твои извинения.

Николай замолчал.

— Не упустила возможность, — произнес он наконец.

— Решила воспользоваться твоим примером.

Николай отодвинул плащ-палатку, вышел и сразу отпустил ее за собой.

Сания еще несколько секунд смотрела на ткань, отделявшую их друг от друга, после чего быстро натянула рубаху через голову. Влажные волосы попали под ворот, пришлось снова расстегнуть верхнюю пуговицу и вытянуть их наружу, а раздражение от этой мелкой задержки неожиданно оказалось удобнее того, о чем ей совершенно не хотелось думать.

Николай вошел случайно. Он не мог знать, кто находится за занавеской, не сделал ни шага к ней после того, как понял, что произошло, и даже во время разговора ни разу не повернул головы. Застегивая рубаху, Сания все равно снова вспомнила его короткую заминку. За все время знакомства Морозов ни разу не казался человеком, которого можно застать неподготовленным: возле разрушенной стены он находил ответ раньше, чем она успевала закончить спор, на позиции принимал решения без заметного колебания, а несколько дней назад вошел в землянку, по внезапной тишине сразу понял, о чем говорили до его появления, и даже тогда не показал растерянности. Сейчас Сания впервые увидела, как эта уверенность на мгновение дала сбой.

Сания застегнула рубаху, надела остальное и вышла из-за плащ-палатки.

Майя сидела на низкой скамье возле стены и складывала чистую одежду. Николая в помещении уже не было.

Сания остановилась рядом.

— Морозов сюда заходил?

Майя подняла голову.

— Искал свои вещи. Я сказала, что часть складывали здесь.

Теперь хотя бы стало понятно, почему он вообще оказался внутри.

Майя посмотрела на лицо Сании, затем на плащ-палатку.

— Он вошел?

— Вошел.

Пауза была короткой.

— Не вовремя?

Сания села рядом и взяла со скамьи свою одежду.

— Очень.

Майя на несколько секунд задержала на ней взгляд.

— Он хотя бы вышел?

— После того как вспомнил, как это делается.

Уголок Майиных губ дрогнул.

Сания сразу посмотрела на нее.

— Даже не начинай.

— Я ничего не сказала.

— И не надо.

Майя вернулась к одежде, не задав больше ни одного вопроса.

Сания расправила рубаху на коленях и начала складывать ее. Только закончив, она обнаружила, что один рукав остался внутри, развернула ткань и начала заново. Майя на этот раз даже не подняла головы, а Сания медленнее расправила ткань и только со второй попытки сложила рубаху так, как собиралась с самого начала.

Глава 6. Выстрел

В первые дни после санитарной обработки Николай неожиданно приобрел привычку, которой раньше за ним никто не замечал: прежде чем войти в помещение, где находились женщины, он непременно предупреждал о себе голосом.

В первый раз Сания решила, что это случайность. На следующий день он снова остановился снаружи, хотя из землянки доносились разговоры и было совершенно ясно, что внутри никто не переодевается. На третий раз Валентина, сидевшая возле печки с иглой в руке, не выдержала.

— Морозов, если ты еще немного постоишь за дверью, мы решим, что ты подслушиваешь.

Из-за занавески донесся его спокойный голос:

— Тогда решайте быстрее, мне войти нужно.

Валентина посмотрела на Айман.

— Слышала? Еще и торопит.

Айман продолжала пришивать пуговицу к гимнастерке.

— Ты сама задерживаешь человека.

— Я пытаюсь понять, почему он внезапно стал таким воспитанным. — Валентина повысила голос. — Входи уже, здесь все одеты.

Сания, разбиравшая на коленях затвор, замерла всего на мгновение.

Николай отодвинул занавеску и вошел с несколькими сложенными листами в руке. Он успел сделать два шага, прежде чем Валентина снова обратилась к нему:

— С каких пор ты спрашиваешь разрешения?

Николай посмотрел на нее.

— Тебе мешает?

— Наоборот. Я пытаюсь понять, кто тебя перевоспитал, чтобы потом поблагодарить.

— Благодарить некого.

— Сам додумался?

— Иногда человек способен сделать вывод без посторонней помощи.

Сания снова опустила взгляд к затвору, но движение рук на несколько секунд стало медленнее. Ей не требовалось гадать, после какого именно случая Николай приобрел эту привычку. До санитарной комнаты, где однажды застал ее совершенно обнаженной, подобной осторожности за ним не водилось.

Николай тем временем подошел к Айман и протянул ей бумаги.

— Воронцов передал новые ориентиры на северный сектор. Завтра выходите раньше обычного, там сменили наблюдательную точку.

Айман отложила гимнастерку и развернула верхний лист.

— Он сам будет на разборе?

— После ужина.

Валентина все еще смотрела на Николая с любопытством, но тот уже потерял к разговору всякий интерес. Он коротко уточнил время выхода, дождался, пока Айман просмотрит записи, и только тогда повернулся к двери.

За все это время его взгляд ни разу не задержался на Сании.

То, как старательно он не смотрел в ее сторону, говорило достаточно ясно: о случившемся Николай помнил не хуже нее.

Когда занавеска за Николаем опустилась, Валентина посмотрела на Санию.

— Если тебя так мучает неизвестность, спроси у него, — сказала Сания.

— Не скажет.

— Тогда придется смириться.

Валентина прищурилась.

— Ты сегодня подозрительно спокойная.

— А какой мне быть?

— Не знаю. Поэтому и подозрительно.

Айман протянула Валентине один из листов.

— Лучше посмотри завтрашние ориентиры.

Валентина недовольно взяла бумагу, и разговор наконец ушел в сторону предстоящего выхода.

К ноябрю 1941 они оба уже научились держаться так, словно того неловкого случая между ними никогда не было.

За прошедшие два месяца многое успело измениться. От Майиного ранения остался только тонкий светлый след на коже, о котором сама она давно перестала вспоминать. Сания тоже больше не ловила каждое движение ее правой руки и не спрашивала после возвращения, не тянет ли плечо. Майя снова работала без ограничений, а количество их выходов постепенно стало таким, что отдельные дни начинали смешиваться в памяти: наблюдение у дороги, несколько часов возле разрушенного хутора, ночной переход к новой позиции, ожидание в мокрой траве, редкий выстрел и гораздо более частое возвращение без него.

Подтвержденные цели, однако, прибавлялись. Сания сперва отмечала их в блокноте рядом с датой и местом, а через некоторое время обнаружила, что почти всегда помнит счет и без записей. Майя относилась к этому спокойнее и могла несколько дней вообще не спрашивать, подтвердили ли очередной результат окончательно, пока Сания сама не приносила новости после разбора.

Однажды вечером Сания, сверяясь с последней записью, сказала:

— Подтвердили вчерашнего.

Майя, разбиравшая патроны, подняла голову.

— Хорошо.

— У тебя счет тоже увеличился.

— Я знаю.

Сания закрыла блокнот.

— Тебе совсем не интересно, сколько у тебя?

— Интересно. Просто я не проверяю цифру каждый вечер.

— Я тоже не каждый.

Майя посмотрела на блокнот у нее в руках, потом на Санию.

— Конечно.

Сания ничего не ответила и убрала его во внутренний карман гимнастерки.

Письма тоже продолжали приходить, хотя никакого порядка в них не было. Несколько дней почты могло не быть совсем, а потом связной приносил сразу целую пачку, и землянка на вечер затихала сильнее обычного.

Почерк Нюры Сания теперь узнавала еще до того, как переворачивала конверт.

Отдельно время от времени приходили ответы на запросы о Марлене. Эти конверты Сания открывала первыми.

Последний снова не принес ничего определенного. В нем сообщалось, что новых сведений о Марлене пока нет и в проверенных списках его имя не обнаружено. Поиски продолжались, но каждый следующий ответ все больше походил на предыдущий.

Сания перечитала короткое письмо еще раз, сложила его по сгибам и убрала к остальным.

Майя подняла глаза от своего конверта.

— Опять ничего?

— Ничего нового.

У Майи письма из Семипалатинска обычно были длиннее. Мать умудрялась на нескольких листах вместить новости почти обо всех домашних, а младшие иногда дописывали что-нибудь между строк или на свободном краю бумаги. В этот раз один из братьев отдельно сообщил, что теперь сам колет дрова и мать больше не может говорить, будто он ничего не делает, после чего ниже другой рукой было приписано, что дров он наколол ровно один раз и половину пришлось переделывать.

Майя долго смотрела на эти две строки, а потом рассмеялась.

— Что там? — спросила Сания.

— Семейный спор дошел до фронта.

Она протянула письмо.

Сания прочитала приписку.

— И кто прав?

— Если знаю своих братьев, оба врут понемногу.

Майя забрала письмо и аккуратно сложила его. Сания заметила, что именно эта простая фраза, похоже, успокоила ее больше остальных новостей.

В тот вечер почти все вернулись с участков до темноты, и в большой землянке постепенно собралось столько людей, что свободное место возле печки приходилось занимать заранее. Снаружи шел мелкий снег, на шинелях он быстро таял и оставлял темные пятна, поэтому над печкой сушились рукавицы, а на краю стола теснились кружки, патроны, ветошь и несколько сложенных карт.

Роза заглянула ненадолго, собираясь только согреться после санитарной землянки, но осталась, когда Майя подвинула ей кружку и налила кипятка. Айман сидела ближе к лампе и переписывала что-то с полевой карты, Валентина чистила магазин, одновременно успевая следить за чужими разговорами. Николай устроился у края стола и занимался винтовкой, почти не вмешиваясь в общий шум. Нурлан сидел рядом с книгой, хотя читал медленно: каждые несколько минут кто-нибудь обращался к нему или начинал говорить достаточно громко, чтобы строка терялась.

Петр и Бекен вернулись позже остальных.

Петр, едва сняв шинель, объявил:

— Сегодня произошло историческое событие. Бекен со мной согласился.

Бекен поставил винтовку к стене.

— Не согласился.

— Ты сказал: «Ладно».

— Это означало, что спорить уже поздно.

— А потом сделал по-моему.

— Потому что ты уже начал.

Петр повернулся к остальным.

— Вот так с начала войны. Сначала делает вид, что я несу чушь, потом пользуется моими идеями.

— Иногда они случайно бывают полезными.

— И ни разу человек не сказал спасибо.

— Поэтому ты до сих пор стараешься?

Петр на мгновение задумался.

— Теперь уже из принципа.

Бекен спокойно сел за стол.

— Я так и думал.

Валентина рассмеялась.

— Я начинаю понимать, почему вы до сих пор друг друга не убили.

— Потому что я терпеливый, — сказал Петр.

— Потому что у Бекена винтовка всегда разряжена, когда ты рядом, — заметила Роза.

Петр повернулся к ней с укоризной.

— Я пришел сюда за человеческим теплом.

— Печка слева.

Айман улыбнулась, не отрываясь от карты.

Петр пробормотал что-то о полном отсутствии сочувствия и наконец сел рядом с Бекеном.

Валентина посмотрела на Нурлана, который снова попытался вернуться к книге.

— А у вас с Морозовым тоже каждый уверен, что последнее слово осталось за ним?

Нурлан поднял глаза.

— Нет.

— Не верю.

— Николай обычно уверен, что последнее слово вообще не требуется.

Со стороны Николая, сидевшего у другого края стола, донеслось:

— Потому что обычно все уже понятно.

Нурлан заложил страницу пальцем.

— Вот.

— Что «вот»?

— Демонстрация.

Петр сразу заинтересовался.

— А если вы на позиции не согласны?

Нурлан закрыл книгу окончательно, понимая, что в ближайшее время читать ему не позволят.

— Тогда выясняем, кто чего не увидел.

— И кто решает? — спросила Валентина.

— Тот, у кого больше оснований.

Она перевела взгляд на Николая.

— Даже если это не Морозов?

— Даже если это не я, — ответил Николай.

Валентина подозрительно прищурилась.

— Так неинтересно.

— Мне на позиции редко бывает важно, чтобы тебе было интересно.

Нурлан усмехнулся.

— Не обманывай. Первые два раза, когда я оказался прав, ты выглядел вполне заинтересованным.

Николай посмотрел на него.

— Первый раз ты оказался прав наполовину.

— Вторая половина все равно была твоей ошибкой.

— Ты до сих пор это считаешь?

— Нет. Я просто храню для подходящих случаев.

Петр одобрительно кивнул.

— Вот это правильное отношение к напарнику.

— Не учи его, — сказал Николай. — Он и без тебя запоминает лишнее.

Сания, сидевшая рядом с Майей, невольно задержала взгляд на Нурлане.

До сих пор она чаще видела его тихим, почти отстраненным от общего шума, с книгой или блокнотом в руках. Теперь становилось заметнее, что его спокойствие не имело ничего общего с уступчивостью. Нурлан не соглашался с Николаем из уважения к опыту и не осторожничал, когда считал его неправым. Еще примечательнее было то, что Николай принимал это как нечто совершенно обычное.

Между ними не чувствовалось необходимости каждый раз определять, кто главный.

Айман, закончив с картой, сложила ее и посмотрела на Нурлана.

— Значит, если ты видишь иначе, Морозов тебя слушает?

— Если у меня есть что сказать.

— А если считает, что ты ошибаешься?

— Объясняет почему.

Николай сухо добавил:

— Иногда приходится долго.

— Потому что иногда объяснение плохое.

— Потому что иногда вопрос один, а ты приносишь три новых.

Нурлан пожал плечами.

— Зато к концу мы точно знаем, о чем спорили.

Роза посмотрела на обоих поверх кружки.

— Поразительно. Даже спорите спокойно.

— Это потому что они интеллигентные, — сказал Петр. — Мы с Бекеном начинаем с обвинений.

— Ты начинаешь, — уточнил Бекен.

— А ты поддерживаешь атмосферу.

Валентина перевела взгляд на Санию и Майю.

— А у вас, похоже, вообще все наладилось. В последнее время с выходов возвращаетесь так, будто заранее знаете, что вторая сделает.

Майя улыбнулась.

— Не заранее. Просто уже достаточно хорошо друг друга знаем.

— Иногда ей даже не приходится объяснять, — сказала Сания.

— Иногда тебе, — уточнила Майя.

Сания посмотрела на нее, но спорить не стала.

Со стороны Николая послышалось:

— Значит, прогресс все-таки есть.

Сания мгновенно повернула голову.

Николай продолжал заниматься винтовкой, словно замечание относилось не к ней, а к разговору вообще.

— Тебя никто не спрашивал.

Он поднял взгляд.

— Тогда можешь не учитывать.

— Не переживай, не собиралась.

— Хорошо.

Его спокойствие раздражало почти сильнее самой реплики.

Майя покосилась на Санию, но ничего не сказала.

Нурлан снова открыл книгу, однако Валентина успела заметить выражение лица Сании и явно собиралась продолжить тему.

Айман опередила ее:

— Оставь. Завтра еще выходить.

— Я вообще молчу.

Петр рассмеялся, а разговор постепенно разошелся в другие стороны. Роза начала расспрашивать Бекена о бойце, которого тот днем отправил к ней с порезанной ладонью, Валентина вернулась к магазину, Майя снова взялась за письмо, а Нурлан наконец получил несколько минут тишины.

Сания тоже отвернулась, но прежнее равнодушие к разговору уже не возвращалось.

Она снова посмотрела на Николая и Нурлана чуть позже, когда те склонились над небольшой картой. Нурлан что-то показывал карандашом, Николай сначала покачал головой, потом забрал карандаш, провел другую линию и вернул ему. Нурлан посмотрел, снова возразил, и через несколько минут Николай зачеркнул собственную отметку.

Никакой борьбы за последнее слово не произошло.

Сания задержала взгляд дольше, чем собиралась.

Она вспомнила рассказ Валентины о прежнем напарнике Николая, слова Бекена о том, что никто из них не знает всей истории, и теперь видела человека, который ежедневно ложился рядом с Николаем на позиции, спокойно спорил с ним и явно не испытывал ни малейшего сомнения в том, можно ли доверить ему спину.

Эти две картины плохо складывались в одну.

И впервые Сании захотелось спросить об этом не тех, кто слышал историю со стороны, а самого Нурлана.

Через некоторое время Нурлан взял пустой чайник и вышел. Сания проводила его взглядом, сама еще не решив, собирается ли что-нибудь спрашивать, но через несколько минут тоже поднялась, прихватив две пустые кружки.

Снаружи стало заметно холоднее. Снег прекратился, и над траншеями висела бледная дымка, в которой свет от редких фонарей рассыпался мутными пятнами. Нурлан стоял возле бочки с водой и пытался разбить тонкий лед, успевший затянуть поверхность.

Сания поставила кружки на край деревянного настила.

— Ты давно с Николаем работаешь?

— С июня.

— Я думала, дольше.

— Почему?

— По вам не скажешь, что всего несколько месяцев.

— На позиции иногда быстро выясняется то, на что в обычной жизни понадобился бы год.

Сания помолчала, наблюдая, как он наполняет чайник.

— И ты ему доверяешь?

Нурлан поднял глаза.

— На позиции?

— А где еще это имеет значение?

— Много где. Поэтому уточнил.

Сания слегка нахмурилась.

— Хорошо. На позиции.

— Да.

Ответ прозвучал без паузы.

Сания ожидала чего-то более осторожного и потому спросила:

— Даже после того, что о нем рассказывают?

Рука Нурлана на мгновение остановилась над чайником. Он сразу понял, о чем идет речь.

— Про прежнего напарника?

— Значит, слышал.

— Такое трудно не услышать.

— И тебя это не беспокоит?

Нурлан поставил полный чайник на настил и вытер мокрую ладонь о шинель.

— Беспокоило бы сильнее, если бы я знал, что тогда произошло.

— Говорят, он мог вернуться за ним.

— Те, кто говорит, были там?

Сания нахмурилась.

— Не знаю.

— Вот и я не знаю.

Он поставил наполненный чайник на доску.

— Но рядом с Николаем я работаю сам. Если я вижу иначе, он слушает. Если считает, что пора уходить, мне не приходится гадать, есть ли у него причина. Этого мне достаточно, чтобы доверять ему сейчас.

Сания скрестила руки на груди.

— Ты у него спрашивал, что тогда произошло?

— Спрашивал.

Она сразу подняла глаза.

— И?

Нурлан взял чайник.

— Если захочет рассказать тебе, расскажет сам.

— Значит, тебе сказал.

— Я этого не говорил.

Сания недовольно посмотрела на него.

Нурлан едва заметно улыбнулся.

— Тебе, кажется, нужен либо виноватый, либо оправданный. А я просто не знаю всей истории.

После его ухода Сания еще немного постояла возле бочки.

Нурлан не оправдал Николая и не подтвердил ни одного слуха. Он только оставил рядом с привычной историей другой факт: человек, который каждый день рисковал рядом с Николаем собственной жизнью, доверял ему совершенно спокойно.

Через несколько дней Санию и Майю отправили наблюдать за хозяйственным двором на окраине деревни, куда в последнее время зачастили повозки и грузовики. Воронцова интересовало не само движение, а то, что скрывалось за кирпичной стеной, закрывавшей большую часть двора от советских позиций.

За два дня Сания и Майя успели проследить несколько разгрузок и заметили одну повторяющуюся деталь. В какое бы время ни прибывал груз, вскоре из длинного каменного строения выходил один и тот же человек. Он ничего не носил сам, проверял ящики, принимал бумаги у прибывших, распоряжался солдатами и исчезал, как только разгрузка заканчивалась. Разглядеть знаки различия с их расстояния не удавалось, однако по тому, как остальные выполняли его указания, сомнений в том, что перед ними кто-то из командования, становилось все меньше.

К концу второго дня случайностью это уже не выглядело.

Оставалась другая проблема: их позиция подходила для наблюдения, но почти не давала чистого выстрела. Человек появлялся возле края стены, которая закрывала его до груди, а на открытом месте задерживался слишком ненадолго. Сания несколько раз успевала поймать его в прицел и всякий раз понимала, что стрелять придется скорее в надежде на удачное движение цели, чем из хорошего положения.

Когда он в очередной раз скрылся за стеной, Майя опустила бинокль.

— С запада его будет видно лучше.

Сания продолжала смотреть на пустой двор.

Она и сама пришла к тому же выводу еще утром. Западная сторона находилась в секторе Николая и Нурлана, и именно оттуда кирпичная кладка переставала защищать человека, которого они два дня искали.

— Будет, — сказала она.

— Тогда зачем ждать, пока он однажды встанет туда, куда удобно нам?

Сания еще несколько секунд держала взгляд на стене. Два дня работы, несколько часов неподвижного наблюдения, найденная закономерность и наконец конкретная цель должны были закончиться чужим выстрелом. Мысль нравилась ей заметно меньше самого решения.

— Не будем ждать.

Майя повернула к ней голову.

— Передадим?

— Передадим.

Судя по выражению Майи, она собиралась что-то сказать, но Сания предупредила:

— Только не смотри на меня так.

— Как?

— Будто я только что совершила нравственный подвиг.

Майя снова подняла бинокль.

— Я просто рада, что мне не пришлось тебя уговаривать.

— Уже хуже.

На вечернем разборе у Воронцова собрались пары, работавшие на соседних участках. Когда дошла очередь до Сании и Майи, Сания разложила карту и указала двор.

— Два дня наблюдаем это место. При каждой разгрузке появляется один и тот же человек. Проверяет груз, принимает бумаги и распоряжается людьми. В другое время мы его не видели.

— С вашей стороны можно снять? — спросил Воронцов.

— Надежно нет. Стена почти все время закрывает корпус.

Сания провела пальцем по карте западнее.

— Отсюда линия чище.

Нурлан наклонился над столом.

— Это наш участок.

— Поэтому и показываем.

Николай придвинул карту к себе.

— Где он обычно стоит?

Майя указала место возле стены.

— Здесь. Иногда подходит ближе к машине, но ненадолго.

— По времени появляется одинаково?

— Нет, — ответила Сания. — Привязки ко времени нет. Нужно ждать следующую разгрузку. После прибытия груза выходит в течение нескольких минут.

Николай проследил путь от своей позиции к двору и немного сдвинул палец южнее.

— Отсюда действительно лучше.

Сания посмотрела на него.

— Мы уже проверили.

Воронцов задержал взгляд на карте.

— Завтра Нургалиева с Сапаровой снова наблюдают двор и подтверждают человека. Морозов с Омаровым занимают западную точку. Пока не будете уверены, что это тот же самый, не стрелять.

Все кивнули.

Сания уже собиралась убрать блокнот, когда Николай сказал:

— Хорошо, что не стали ждать удобного выстрела со своей стороны.

Она подняла голову.

— Мы и без тебя поняли.

— Я не сомневался.

Сания посмотрела на него внимательнее.

— Тогда к чему это замечание?

— Просто отметил.

— Мне не нужна твоя оценка.

— Странно. Ты каждый раз на нее реагируешь.

Сания прищурилась, но Воронцов уже забрал карту.

— Продолжите после войны. Сейчас все свободны.

На следующее утро они с Майей заняли прежнюю позицию до рассвета. Западный сектор отсюда почти не просматривался, поэтому Сания могла только знать, что Николай и Нурлан уже где-то там, за низкими строениями и остатками стены.

Первый час двор оставался пустым. Потом прошли двое солдат, но никто к ним не вышел. Еще через сорок минут на дороге появился грузовик.

Майя первой коснулась ее локтя.

Сания уже смотрела туда.

Машина скрылась за кирпичной стеной, и почти сразу во дворе началось движение. Солдаты открыли кузов и принялись снимать ящики. Сания перевела прицел к выходу из строения.

Прошла минута, затем еще одна.

Знакомая фигура появилась возле стены.

— Он, — тихо сказала Майя.

Сания не ответила. Она уже различала тот же планшет, ту же длинную шинель и привычную манеру останавливаться чуть в стороне от работающих солдат.

Человек подошел к грузовику и развернул принесенную кем-то бумагу. На этот раз он встал немного дальше от стены, чем в предыдущие дни, и на несколько секунд оказался открыт почти полностью.

Сания автоматически уточнила расстояние.

Она могла стрелять.

Палец лег на спусковой крючок почти раньше, чем эта мысль успела оформиться. Дистанцию она знала, ветер был слабым, цель стояла спокойно. Если бы они пришли сюда одни, она бы уже ждала последнего мгновения перед выстрелом.

Но сегодня этот человек находился не только в ее секторе.

Сания убрала давление с крючка.

Через мгновение с западной стороны прозвучал выстрел.

Человек возле грузовика резко качнулся и упал между стеной и кузовом. Солдаты метнулись в укрытие, двое попытались подтащить его ближе к строению, после чего двор почти сразу опустел.

Майя еще несколько секунд смотрела в бинокль.

— Чисто.

— Вижу.

Она повернулась к Сании.

— Ты тоже могла.

— Могла.

— Почему не стала?

Сания отвела глаз от прицела.

— Потому что мы уже договорились, кто стреляет.

Майя едва заметно улыбнулась и снова вернулась к двору.

Они оставались на позиции еще около часа, но прежнего движения больше не было. За это время Сания успела несколько раз убедить себя, что решение было правильным, и столько же раз поймать раздражение оттого, что последний выстрел все-таки сделал Николай.

Это раздражение казалось особенно нелепым потому, что придраться к его работе было невозможно.

После возвращения Воронцов еще раз сверил их наблюдения с донесением с соседнего участка и подтвердил, что человек во дворе был снят. Кто именно он был по званию, установить пока не удалось, однако после его гибели разгрузка прекратилась, а солдаты почти сразу убрали машины за строения. На следующий день двор должны были продолжить наблюдать, чтобы понять, кто займет его место и изменится ли прежний порядок.

К вечеру о результате уже знали остальные.

Когда Сания с Майей вошли в землянку, Валентина уже знала, чем закончился выход. Она дождалась, пока Сания поставит винтовку к стене, и только тогда спросила:

— Ну и каково это — два дня искать человека, чтобы в конце по нему выстрелил Морозов?

Сания медленно сняла перчатки.

— Нормально.

— Не верю.

Айман подняла глаза от патронов.

— Валентина, оставь.

— Я ничего плохого не сказала. Мне действительно интересно. Я бы на ее месте злилась.

Майя устроилась возле печки.

— А я нет.

Валентина повернулась к ней.

— Совсем?

— Мы нашли человека, у них был лучший угол. Его сняли. Для меня на этом все.

— Вот поэтому с тобой неинтересно спорить.

Сания положила перчатки рядом с шинелью.

— Майя права.

Петр, до этого слушавший разговор со стороны, заинтересованно подался вперед.

— Подождите. А вопрос вообще хороший. Если цель нашли одни, а выстрел сделали другие, чей это результат?

Бекен ответил, не раздумывая:

— Обоих пар.

Петр поморщился.

— Вот поэтому я не тебя спрашивал. Ты убиваешь спор раньше, чем он успевает начаться.

— Если ответ простой, зачем усложнять?

— Потому что иначе вечером совсем нечем заниматься.

Роза, сидевшая у печки, усмехнулась и подвинула ближе сапоги, которые успели намокнуть за день.

— Попробуй хотя бы раз заняться чем-нибудь молча.

— Я пробовал. Бекену не понравилось.

Бекен поднял на него глаза.

— Когда?

— Не помню. Значит, давно.

Валентина уже собиралась вернуться к своему вопросу, когда занавеска у входа отодвинулась и в землянку вошли Николай с Нурланом. Оба успели обрасти мелкой снежной крупой, которая тут же начала таять на плечах шинелей.

Петр оживился.

— Вот теперь можно спросить человека, который сегодня поставил точку.

Николай остановился у стены, снимая винтовку с плеча.

— В чем?

— В нашем споре. Сания с Майей нашли цель, вы с Нурланом ее сняли. Чей результат?

Николай поставил винтовку рядом с остальными и ответил так спокойно, будто вопрос действительно не стоил обсуждения:

— Их тоже.

Петр повернулся к Бекену.

— Вы точно не договаривались?

— Нет, — сказал Нурлан, снимая перчатки. — Просто задача действительно была общей.

Валентина посмотрела на Николая.

— Но выстрелил ты.

— Потому что с нашей стороны был лучший угол.

— А если бы Нургалиева решила не передавать?

Николай бросил короткий взгляд в сторону Сании.

— Тогда, скорее всего, ждали бы дольше.

Сания почувствовала, как внутри неприятно шевельнулось раздражение. В его ответе не было ни насмешки, ни попытки присвоить себе чужую работу, и именно поэтому спорить с ним было сложнее.

— Мы бы все равно справились, — сказала она.

— Я не говорил обратного.

— Но подумал.

Николай снял шинель и повесил ее возле входа.

— Не успел.

Петр тихо усмехнулся, но Айман бросила на него предупреждающий взгляд, и он предусмотрительно занялся кружкой.

Валентина посмотрела на Николая.

— Значит, все-таки их результат?

Николай пожал плечом.

— Воронцов уже записал как надо.

— Я не про отчет.

— А остальное что меняет?

Сания подняла на него глаза.

— Тебе легко говорить.

— Почему?

— Потому что выстрел сделал ты.

Николай немного помолчал.

— А если бы сделал Нурлан, тебе было бы легче?

Сания нахмурилась.

— При чем здесь Нурлан?

— Пытаюсь понять, что именно тебя злит.

— Не приписывай себе лишнего. Меня злит не ты.

Николай задержал на ней взгляд.

— Тогда почему споришь со мной, а не с ним?

Сания уже приготовилась ответить, но на несколько мгновений замолчала. Нурлан сидел в двух шагах от Николая и имел к сегодняшнему выстрелу не меньше отношения, однако за весь вечер ей действительно ни разу не пришло в голову предъявить что-нибудь ему.

— Потому что Нурлан не считает нужным комментировать каждое мое решение.

— Значит, дело все-таки не в выстреле.

— Я этого не сказала.

— Не пришлось.

В его голосе не было торжества, и оттого реплика задела сильнее. Сания поставила кружку на стол чуть резче, чем собиралась.

— Ты слишком доволен собой.

— Пока нет причин.

— Найдешь. У тебя с этим никогда не было проблем.

Николай едва заметно усмехнулся, но отвечать не стал.

Разговор за столом снова распался на несколько отдельных голосов. Петр принялся доказывать Бекену, что обвинение было несправедливым, Валентина вернулась к магазину, а Нурлан наконец получил возможность допить остывший чай.

Сания тоже больше не смотрела в сторону Николая. Она была уверена, что злится из-за чужого выстрела, пока он не задал свой вопрос. Теперь раздражение никуда не исчезло, зато стало гораздо труднее понять, к чему именно оно относится.

Если бы стрелял Нурлан, она действительно вряд ли сидела бы сейчас и разбирала каждое сказанное им слово.

Эта мысль Сании совершенно не понравилась.

Через несколько дней Нурлана вызвали к Воронцову вскоре после обеда. Вернувшись почти через час, он вместо привычной книги снял с гвоздя вещмешок и положил его на койку.

Петр заметил первым.

— Ты куда?

— Обратно в батальон. Пришло пополнение, прикомандированных возвращают.

На несколько секунд в землянке стало тише.

О том, что Нурлан оказался здесь временно, все знали еще с июня, когда после тяжелых потерь остатки его батальона распределили по соседним подразделениям. Тогда это казалось делом нескольких недель. За пять месяцев временность успела стереться настолько, что теперь новость прозвучала неожиданно.

— Когда? — спросила Майя.

— Завтра утром.

Петр недовольно посмотрел на раскрытый вещмешок.

— Пять месяцев прожил с нами и уезжаешь за один день.

— Если бы командование спросило твое мнение, осталось бы еще на месяц?

— Хотя бы на неделю. Мне нужно привыкнуть.

Бекен поднял голову.

— Не успеешь.

Петр посмотрел на него с укором, но Нурлан уже улыбнулся и принялся складывать вещи.

Роза, узнав об отъезде, без лишних разговоров достала из сумки перевязочный пакет и положила рядом с вещмешком.

— У меня есть, — сказал Нурлан.

— Теперь будет два.

Он спорить не стал.

Вещей оказалось немного: запасная гимнастерка, письма, несколько тетрадей и книги, которые за пять месяцев успели занять почти отдельную полку.

Валентина посмотрела на них.

— Все заберешь?

Нурлан заметил ее взгляд и достал серую книгу.

— Эту оставлю.

— Я еще не решила, нравится она мне или нет.

— Поэтому и оставляю.

Валентина взяла книгу осторожнее, чем обычно брала чужие вещи.

— Верну.

— После войны.

На этот раз она ничего не ответила, только кивнула и положила книгу рядом с собой.

Майя помогла Нурлану разобрать бумаги, отделяя нужные записи от тех, которые можно было оставить. Среди них нашелся сложенный лист с расчетами, несколько старых заметок и письмо, которое он долго не мог найти и уже считал потерянным.

— Вот поэтому нельзя хранить все в книгах, — сказала Майя.

— Обычно я помню, в какой именно.

— Обычно?

Нурлан посмотрел на найденный конверт.

— Иногда система дает сбой.

Сания, сидевшая напротив, усмехнулась.

— А я уже думала, ты ничего не теряешь.

— Не разрушай впечатление перед отъездом.

— Поздно.

Он убрал письмо во внутренний карман и вернулся к вещмешку.

Николай почти весь вечер оставался в стороне от общей суеты. Он не предлагал Нурлану помощь и не спрашивал, все ли тот собрал, однако спустя некоторое время выяснилось, что именно Николай принес недостающие патроны, проверил ремень вещмешка и положил рядом сложенную карту.

Нурлан развернул ее.

— Это зачем?

— После развилки дорогу размыло. Если водитель пойдет в обход, здесь короче.

Николай указал карандашом тонкую линию между двумя деревнями.

— Не вздумай срезать вот здесь. Низина уже промерзла сверху, под ней вода.

— Откуда знаешь?

— Вчера проходили рядом.

Нурлан провел пальцем по маршруту и сложил карту.

— Оставлю водителю.

Николай кивнул.

Сания невольно задержала взгляд на них. Еще недавно ей казалось странным спокойствие, с которым Нурлан говорил о доверии Николаю. Теперь она видела, на чем это доверие держалось. Николай не спрашивал, нужна ли помощь, потому что знал, что именно может понадобиться. Нурлан не благодарил его за каждую мелочь и не перепроверял маршрут из вежливости. За пять месяцев они привыкли учитывать друг друга без необходимости проговаривать это.

Позже, когда большая часть вещей уже была собрана, Нурлан сел рядом с Николаем.

— Воронцов сказал, кого тебе дадут?

— Пока никого постоянного.

— Один ходить будешь?

— На наблюдение иногда. Если понадобится пара, поставят кого-нибудь свободного.

Нурлан кивнул, но выражение его лица осталось недовольным.

— Не привыкай.

Николай посмотрел на него.

— К чему?

— К тому, что рядом никто не спорит.

— Звучит неплохо.

— Первые два дня.

— Почему именно два?

— На третий ты решишь, что всегда прав, раз никто не возражает.

Николай усмехнулся.

— Ты слишком высокого мнения о своей роли.

— Я пять месяцев проверял.

— И какой результат?

— Без присмотра оставлять можно. Ненадолго.

Петр, услышав последнее, тут же вмешался:

— Вот. Наконец-то человек сформулировал правильно.

Николай даже не посмотрел в его сторону.

— Тебя никто не спрашивал.

— Я просто отметил.

Сания подняла голову.

Петр, не понимая причины, по которой Майя вдруг улыбнулась, продолжил заниматься своими вещами.

Николай встретился взглядом с Санией и тоже вспомнил недавний разговор. На этот раз первым отвернулся он.

Утром машина пришла еще до рассвета. Собирались быстро, потому что водитель торопился пройти разбитый участок дороги до того, как начнется движение на соседнем направлении.

Роза поправила на Нурлане ворот шинели и велела не простужаться в дороге. Валентина, стоявшая рядом, молча поправила ремень его вещмешка, который съехал с плеча. Айман заставила ее повторить адрес, по которому можно будет отправить письмо. Петр потребовал отдельное сообщение лично для себя, поскольку, по его словам, общая записка через штаб не являлась достаточным доказательством того, что дружба пережила перевод.

— Напишу Бекену, — сказал Нурлан.

Петр замолчал.

— После всего, что между нами было?

Бекен протянул Нурлану руку.

— Пиши мне.

— Вы оба ужасные люди.

— Ты это переживешь.

Майя попрощалась с Нурланом и напомнила:

— После войны институт.

— Если он меня дождется.

— Дождется.

— Тогда и ты не передумывай насчет школы.

— Не собираюсь.

Сания стояла рядом, слушая их, и вдруг особенно отчетливо почувствовала, насколько естественно Нурлан успел встроиться в их жизнь. Еще летом он был временно прикомандированным человеком с книгой в руке, которого почти никто не знал. Теперь у Валентины оставалась его книга, Петр требовал письма, Роза следила за его перевязочными пакетами, а Майя знала, куда он собирается вернуться после войны.

Когда подошла ее очередь, Сания протянула руку.

— Удачи.

Нурлан пожал ее.

— Тебе тоже.

Николай подошел последним.

Они с Нурланом пожали друг другу руки без долгого прощания.

— Доберешься, передай через штаб, — сказал Николай.

— Передам.

— Карту водителю покажи до развилки.

— Помню.

Нурлан уже собирался повернуться к машине, но задержался.

— И не работай один дольше, чем придется.

Николай посмотрел на него с едва заметной усмешкой.

— Это приказ?

— Совет человека, который слишком хорошо знает, сколько ты способен решить сам за всех.

— Тогда точно не приказ.

Нурлан качнул головой и забрался в кузов.

Машина тронулась медленно, раскачиваясь на мерзлой колее, прошла мимо разрушенного крайнего дома и вскоре исчезла за поворотом. Люди еще несколько мгновений смотрели вслед, пока звук двигателя не растворился вдалеке, после чего начали расходиться по своим делам.

Майю у входа остановил связной от Воронцова, и Сания осталась ждать ее возле траншеи. Она поправила ремень винтовки и уже собиралась проверить крепление подсумка, когда рядом остановился Николай.

— Непривычно будет, — сказала она, кивнув в сторону дороги.

— Будет.

Сания ожидала привычного короткого ответа и потому уже хотела отвернуться, но Николай не ушел.

— Ты так интересовалась нашей работой, — сказал он. — Теперь, наверное, особенно любопытно.

Сания посмотрела на него.

— Чем?

— Сколько в ней было Нурлана.

Она несколько секунд молчала, а потом поняла, что он прекрасно запомнил их недавний спор.

— Раз уж сам предлагаешь проверить.

— Я не предлагаю. Просто знаю, что ты все равно будешь смотреть.

— Слишком уверен.

— Ты не очень хорошо это скрываешь.

Сания прищурилась.

— Тогда посмотрим, чего ты стоишь без него.

Николай не обиделся и не стал защищать собственные результаты.

— Многое из того, что мы сделали за эти месяцы, было его работой.

Ответ прозвучал настолько спокойно, что Сания на мгновение потеряла приготовленную колкость.

— Не боишься, что без него окажешься не таким хорошим?

Николай посмотрел на нее чуть внимательнее.

— А тебе хочется, чтобы оказалось именно так?

— Мне хочется проверить.

— Проверяй.

Он произнес это без насмешки, почти как разрешение, которого Сания у него не просила.

— Только потом не жалуйся, если результат тебе не понравится.

— Это ты сейчас меня предупреждаешь?

— Нет. Просто отметил.

Сания сразу узнала собственные слова из недавнего разговора и посмотрела на него с раздражением. Николай едва заметно усмехнулся.

— Ты это запомнил.

— Иногда полезно.

В этот момент вернулась Майя, и Николай, больше ничего не добавив, направился к траншее.

Сания проводила его взглядом только до первого поворота, после чего пошла рядом с Майей.

Еще недавно ей хотелось доказать Николаю, что его первый вывод о ней был ошибочным. Теперь этого оказалось мало. С неприятным для себя удовольствием Сания поймала себя на том, что ей уже хотелось не переубедить его, а обойти.

Глава 7. Сыпь

К марту 1942 года спорить с Николаем стало для Сании почти такой же привычкой, как проверять затвор перед выходом или прятать руки в рукава шинели, пока они ждали приказа на холоде. За зиму изменилось многое: снег возле траншей почернел и осел, днем с крыш начинало капать, ночью вода снова схватывалась тонким льдом, позиции несколько раз переносили, а Сания с Майей успели пройти столько участков, что прежняя осенняя неуверенность казалась чем-то далеким. Не изменилось только одно: Николай по-прежнему находил повод сказать что-нибудь, с чем Сания была не согласна, а она давно перестала пропускать такие замечания мимо.

Поводов накопилось достаточно. Николай утверждал, что расстояние до крайнего дома больше, Сания доставала блокнот и доказывала обратное. Сания первой замечала, что немцы перестали пользоваться одной из троп, Николай спрашивал, сколько времени она наблюдала, прежде чем решила, что это не случайность. Если один находил новую точку наблюдения, другой почти неизбежно обнаруживал у нее недостаток.

Иногда прав оказывался Николай, иногда Сания, но к весне сам факт чужой ошибки запоминался едва ли не лучше собственной.

Их перепалки почти никого не удивляли. Петр иногда пытался вмешиваться, но быстро обнаружил, что в разговоре, где оба прекрасно помнят, кто что сказал три недели назад, постороннему человеку трудно продержаться дольше нескольких минут. Айман предпочитала не участвовать вовсе. Валентина, наоборот, явно получала удовольствие, когда спор начинался в ее присутствии, а Бекен однажды заметил, что Сания и Николай тратят на чужие ошибки столько внимания, что скоро начнут замечать их раньше собственных.

Сания ответила, что именно в этом и заключается смысл.

Николай согласился, после чего они еще несколько минут спорили о том, с чем именно.

Письма от Нурлана приходили всю зиму. Иногда между ними проходила неделя, иногда почти месяц, а потом появлялись сразу два конверта, потому что один где-нибудь задерживался по дороге. Многие были адресованы Николаю, но Нурлан почти всегда передавал несколько строк остальным: Петр отвечал на свободных полях, Валентина однажды вложила отдельную записку, а Майя время от времени писала Нурлану сама.

После второго письма Петр потребовал, чтобы Нурлан хотя бы раз написал лично ему. Через несколько недель получил половину листа, начинавшуюся словами: «Савельев, надеюсь, теперь ты удовлетворен формой обращения».

Петр хранил этот лист вместе с остальными письмами.

В начале марта очередной конверт принесли перед ужином. Почерк на нем узнали сразу.

— Омаров, — сказал Петр и протянул руку раньше Николая. — Давай сюда.

Николай забрал письмо первым.

— Тебе уже писали отдельно.

— Тем более имею право проверить, не стал ли он с тех пор менее уважительным.

— Не стал, — заметил Бекен.

— Ты откуда знаешь?

— Надеюсь.

Николай разрезал край конверта.

На этот раз Нурлан исписал почти два листа. Несколько абзацев касались его участка и были адресованы Николаю, дальше шли обычные новости. Петра он спрашивал, удалось ли Бекену за зиму хотя бы раз добровольно признать полезность его идеи, Розе жаловался на местного санитара, а Валентине сообщал, что за то время, которое она читает оставленную книгу, автор успел бы написать продолжение.

Валентина возмутилась первой.

— Он опять про книгу?

Николай продолжил читать:

— «Если Круглова утверждает, что уже дочитала, попросите пересказать хотя бы середину».

— Это оскорбительно.

Айман посмотрела на серую книгу, лежавшую возле вещей Валентины.

— Ты дочитала?

Валентина помолчала.

— Почти.

Петр рассмеялся.

Николай перевернул лист и на несколько секунд задержался на последних строках.

Сания уловила паузу.

— Читай дальше.

— Я закончил.

— Значит, там про меня.

— Интересная логика.

— Но ведь угадала.

Петр заинтересованно придвинулся ближе.

— Я тоже считаю, что надо читать.

Николай снова посмотрел на письмо.

— Омаров пишет, что за последние месяцы получил достаточно подробные сведения о наших спорах, хотя не просил присылать ни одного.

Сания повернулась к Майе.

— Это ты?

— Я пишу о многом.

Николай продолжил:

— «Если Нургалиева до сих пор не нашла способ окончательно тебя победить, значит, ты стал осторожнее. Ей передай: одна победа ничего не значит, потому что любое поражение ты умеешь объявить недостатком метода».

Сания медленно улыбнулась.

— Разумный человек.

— Он написал, что одна победа ничего не значит.

— Главное, признал возможность поражения.

— Возможность существует всегда.

— Наконец-то.

Николай сложил письмо.

— Только не перепутай возможность с фактом.

— Поздно. Я уже запомнила.

Майя посмотрела сначала на одного, потом на другого.

— Нурлана здесь нет, а он все равно участвует в ваших спорах.

— Потому что умеет видеть суть, — сказала Сания.

— Еще бы не умел, — отозвалась Майя. — Я иногда ему пишу, Николай тоже постоянно про тебя…

Она осеклась.

Сания медленно повернула голову к Николаю.

Петр, до этого вертевший кружку в руках, сразу замер.

— Николай постоянно что?

Майя опустила взгляд на письмо.

— Кажется, это было лишнее.

— Нет, теперь как раз самое интересное.

Сания посмотрела на Николая.

— Ты пишешь Нурлану обо мне?

— Иногда о наших спорах.

— Зачем?

— Чтобы у него была вторая версия.

— Какая еще версия?

— После писем Майи пришлось завести. Иначе Омаров давно решил бы, что я проигрываю тебе каждый второй день.

— А разве нет?

— Вот поэтому ему и нужна вторая сторона.

Валентина рассмеялась.

Николай убрал письмо во внутренний карман гимнастерки, а Сания еще некоторое время думала о том, что после их споров он, оказывается, возвращался к ним снова уже в письмах Нурлану.

Больше всего ей хотелось узнать, что именно входило в его «вторую версию».

Спрашивать об этом она, конечно, не собиралась.

Через несколько дней Сания оставила рабочий блокнот возле карт и вспомнила о нем только к вечеру. Она вела его еще с осени: чертила позиции, отмечала расстояния, ветер, маршруты отхода, а после сложных выходов коротко записывала собственные ошибки. Блокнот был рабочим, но предназначался только для нее. Майя иногда видела отдельные страницы, когда они вместе разбирали задание, однако без спроса его не брала.

Вернувшись, Сания сразу поняла, что блокнот трогали. Она оставляла его раскрытым, теперь он лежал закрытым поверх карт.

На первой же странице, которую она открыла, среди серых карандашных записей стояла красная строчка.

Рядом с ее пометкой:

«Выстрел ушел вправо. Возможно, порыв»

было дописано:

«Порыв был раньше. Поздно отпустила спуск».

Сания нахмурилась и перелистнула страницу.

«Потеряла цель после смены положения».

Ниже тем же почерком:

«Потеряла раньше. Решила перепроверить то, что уже увидела».

Красные пометки продолжались дальше. На одной схеме кто-то провел другую линию отхода, возле расчета исправил расстояние. Сания уже знала, чей это почерк, но продолжала листать, чувствуя, как раздражение постепенно сменяется злостью.

На одной из старых страниц она остановилась.

«Задержала выстрел. Не была уверена».

Под записью красным карандашом стояло:

«Была уверена. Просто испугалась».

Сания несколько секунд смотрела на эти слова.

Технические поправки были наглостью. Эта строчка была уже чем-то другим.

Он решил не только разобрать ее работу, но еще и объяснить ей самой, что она чувствовала.

Сания захлопнула блокнот.

— Где Морозов?

Бекен поднял голову.

— В мужской землянке.

Сания уже шла к выходу.

Николая она нашла у стола, склонившимся над картой. Петр сидел неподалеку и успел только поднять голову, когда Сания вошла и швырнула блокнот через землянку.

Николай поймал блокнот у груди и, посмотрев сначала на обложку, перевел взгляд на Санию.

— Открой.

Он раскрыл блокнот и почти сразу увидел красные пометки.

— Ты совсем обнаглел?

Петр медленно поднялся.

— Я, пожалуй…

— Иди, — бросила Сания.

Он исчез за занавеской без возражений.

Николай положил блокнот на стол.

— Сначала решил, что это записи по участку.

— А когда понял, что нет, решил дочитать?

— Нашел ошибку.

Сания уставилась на него.

— Одну?

— Сначала одну.

— Поэтому исписал мне несколько страниц?

— Не все замечания неправильные.

Сания подошла к столу, открыла блокнот и ткнула пальцем в последнюю красную строчку.

— Ты не имеешь права решать, чего я испугалась.

Николай прочитал собственную запись.

— Здесь я прав.

Сания резко подняла на него глаза.

— Ты не был у меня в голове.

— Я видел, что произошло.

— Ты видел один момент и решил, что теперь знаешь, почему я что-то делаю?

— Не все. Только это.

Его спокойствие злило сильнее, чем если бы он начал оправдываться.

— Ты четыре месяца только и ждешь, где я ошибусь.

— А ты четыре месяца проверяешь каждое мое решение.

— Потому что ты не умеешь признавать, когда я лучше.

Николай выпрямился.

— Опять начинаешь?

— Это ты начал.

Сания забрала блокнот со стола, но уходить не собиралась.

— Ты просто боишься, Морозов.

— Чего?

— Что девчонка стреляет лучше тебя.

На лице Николая мелькнула усмешка.

— Я боюсь только того, что ты однажды перестанешь со мной спорить.

Фраза вырвалась раньше, чем он успел ее обдумать.

Николай замолчал, впервые услышав собственную фразу уже после того, как она прозвучала. С чего ему вообще этого бояться? Если Сания когда-нибудь перестанет цепляться к каждому замечанию, искать ошибки в его расчетах и превращать любой разговор в соревнование, станет только проще. По крайней мере, тише.

Тогда зачем он сказал именно это?

Сания тоже молчала. Ярость никуда не исчезла, но теперь в ее взгляде появилось еще и недоумение.

Николай первым отвел глаза к блокноту.

— Впрочем, до этого, похоже, далеко.

Сания сразу вернулась к прежнему выражению лица.

— Не надейся.

Она уже повернулась к выходу, потом увидела на столе красный карандаш и забрала его тоже.

Николай посмотрел на ее руку.

— Он не твой.

— Теперь мой.

— Это карандаш Петра.

— Передашь, что конфискован за соучастие.

Сания убрала его рядом с блокнотом.

— И больше не трогай мои вещи.

На этот раз Николай ответил без усмешки:

— Не буду.

Сания задержала на нем взгляд еще на секунду и вышла.

Злость не прошла. Николай нарушил границу, которую не имел права переступать, а хуже всего было то, что несколько его замечаний оказались верными.

Но по дороге обратно Сания почему-то вспоминала не красные строки.

А одну фразу, которую Николай, судя по его лицу, сам не собирался произносить.

Через несколько дней после истории с блокнотом Сания зашла к Розе за бинтом для Майи и застала там Валентину. Та сидела на краю койки, закатав рукав гимнастерки выше локтя, а Роза рассматривала внутреннюю сторону ее предплечья.

— Со вчерашнего дня чешется, — сказала Валентина. — Думала, пройдет.

Роза взяла ее за запястье и осторожно повернула руку к свету. Только тогда Сания увидела мелкую красноватую сыпь, рассыпавшуюся по бледной коже.

Она перестала двигаться. Пальцы еще лежали на свернутом бинте, но на несколько секунд Сания забыла, зачем вообще к нему потянулась. Пятна были не такими яркими, чтобы испугать другого человека, и Роза продолжала осмотр совершенно спокойно, однако ее голос уже начинал отдаляться.

Рука Валентины оставалась повернутой ладонью вверх.

И именно это движение вернуло другое предплечье, другую комнату и женщину в белом халате, которая когда-то так же наклонялась к коже ее матери.

В следующую секунду настоящее окончательно отступило, и Сании снова было девять.

После смерти отца им все-таки удалось добраться до Алма-Аты. Первое время она почти не верила, что дорога действительно закончилась: утром не нужно было вставать и снова идти, мать не делила последнюю лепешку на части, а Марлен перестал спрашивать, будет ли еда завтра. Им дали место при питательном пункте, и через несколько недель мать настолько окрепла, что сама попросила работу.

Сначала ее поставили при медицинском пункте на самые простые дела. Она носила воду, мыла полы между койками, стирала и кипятила белье, меняла простыни под больными и помогала тем, кто уже не мог подняться самостоятельно. Возвращалась поздно, пахла карболкой, влажной тканью и чем-то больничным, чему девятилетняя Сания тогда еще не знала названия, но впервые после смерти отца в ее походке снова появилось ощущение, что она куда-то идет не потому, что вынуждена спасаться.

Мать быстро училась. Сначала ей показывали, как менять повязки, считать пульс, измерять температуру и ухаживать за тяжелыми больными, а через некоторое время стали доверять эту работу уже без постоянного надзора. Она оставалась в отделении все дольше, помогала при перевязках, разносила лекарства и дежурила возле тех, кому требовался постоянный уход.

Когда ее наконец оставили работать медсестрой, она вернулась вечером в слишком большом белом халате с подвернутыми рукавами. Марлен сразу решил, что теперь она стала доктором. Мать рассмеялась, объяснила разницу, но весь тот вечер была непривычно оживленной. Работа означала не только заработок. Впервые после смерти отца у них появлялась возможность перестать жить временно.

Именно тогда мать впервые заговорила о том, что, если работа останется за ней, они смогут перебраться в собственную комнату. Не на койку за занавеской и не во временное место среди других семей, а в комнату, где будет стол, кровать и обязательно окно. Марлен сразу потребовал огромное окно, и мать пообещала поискать именно такое. Сания слушала их и впервые после могилы отца позволила себе представить жизнь дальше следующего дня: она снова пойдет в школу, у Марлена появится своя кровать, а мать перестанет возвращаться каждый вечер с таким усталым лицом.

В те недели Сания особенно внимательно следила за ней. После смерти отца это стало почти привычкой: проверять, поела ли мать, не слишком ли долго сидит неподвижно, не тяжело ли ей подниматься. Мать теперь проводила целые дни среди больных, возвращалась поздно и часто рассказывала, что в отделении снова не хватает рук, поэтому кашель Сания услышала раньше, чем та решила признать, что заболела.

Сначала она отмахивалась. Говорила, что в отделении кашляют все, что там душно, пыльно и за день приходится столько раз выходить из тепла на холод, что ничего удивительного в этом нет. Потом однажды вечером она отказалась от еды, хотя прежде всегда заставляла себя съесть хотя бы несколько ложек ради детей.

На следующий день появился озноб.

Мать сидела под одеялом и все равно мерзла, а когда Сания коснулась ее лба, кожа оказалась такой горячей, что она сразу отдернула руку.

После отца Сания уже знала, как начинается страх, который взрослые пытаются назвать чем-нибудь другим.

Мать сказала, что утром сама покажется Анне Петровне, но Сания настояла, чтобы ее позвали немедленно. Анна Петровна пришла с градусником, долго расспрашивала о головной боли, слабости и ознобе, а потом попросила Санию отвести Марлена в их комнату.

На следующий день мать не вышла на работу.

Еще через день ее положили в отделение.

Сания приходила туда каждый день и сидела у двери, пока кто-нибудь не разрешал ей войти на несколько минут. Она знала только, что мать заразилась там же, где работала, среди людей, за которыми ухаживала, и что температура почти не спадает. Мать уже понимала больше, чем рассказывала детям, потому что за последние недели успела выучить достаточно, чтобы узнавать симптомы собственной болезни.

Однажды Сания вошла и увидела ее сидящей на койке.

Анна Петровна была рядом.

Мать откинула рукав рубахи почти до локтя и смотрела на внутреннюю сторону предплечья. На коже появились мелкие красноватые пятна, которых Сания раньше не видела.

Анна Петровна наклонилась ближе. Она не коснулась сыпи, только провела пальцем возле нее и некоторое время молчала.

— Похоже? — спросила мать.

Сания тогда не знала, на что именно должно быть похоже.

Она знала только лицо матери.

До этого мать еще старалась улыбаться, спрашивала, ел ли Марлен, обещала, что скоро вернется, и даже сердилась, когда Сания слишком долго сидела возле койки вместо того, чтобы идти к брату. Теперь она смотрела на Анну Петровну и ждала ответа совсем иначе.

В ее глазах был страх.

Сания увидела его впервые после того утра в степи, когда отец уже не открыл глаза.

Анна Петровна тихо сказала что-то, чего Сания не разобрала, и осторожно опустила материнский рукав.

Но красные пятна уже остались в памяти.

В последующие дни мать становилась слабее. Жар почти не отпускал, вечером она начинала путаться в словах, а однажды, когда Сания вошла в палату, посмотрела прямо на нее и спросила:

— Где дети?

Сания подошла ближе и взяла ее за руку.

— Я здесь. Марлен с Анной Петровной.

Мать продолжала всматриваться в ее лицо, словно ответ ничего не объяснил.

— А Сания?

Тогда девятилетняя Сания впервые поняла, что человек может смотреть прямо на тебя и уже не видеть.

— Это я, мама.

Она произнесла это несколько раз, пока взгляд матери наконец не изменился и та не сжала ее пальцы.

— Сания…

Мать узнала ее.

Но облегчение длилось недолго, потому что через несколько часов она снова спросила, где дети.

Красные пятна на предплечье никуда не исчезали.

Чужое предплечье дрогнуло перед глазами.

Сания моргнула, но палата не исчезла сразу. За спиной Розы ей все еще мерещился белый халат Анны Петровны, а вместо Валентины на койке сидела мать, державшая поднятый рукав.

Сания попыталась вдохнуть и неожиданно обнаружила, что воздух останавливается где-то высоко в груди.

Роза что-то спросила, однако голос дошел до нее глухо, словно между ними была толстая стена. Сания сильнее сжала край полки, пытаясь удержаться за настоящее, но пальцы начали неметь, а сердце ударило так быстро, что каждый следующий толчок отдавался в горле.

Перед глазами снова возникло лицо матери, которая смотрела прямо на нее и спрашивала, где Сания.

Она знала, что находится на фронте, в марте 1942 года, рядом стоят Роза и Валентина, а мать умерла много лет назад. Эта мысль существовала где-то отдельно и ничего не меняла. Тело уже оказалось там, в больничной палате, рядом с койкой, возле которой девятилетняя Сания пыталась заставить мать узнать ее.

Кто-то коснулся ее руки.

Сания резко дернулась и только сильнее вцепилась в край полки.

— Сания.

Голос прозвучал совсем рядом, но она не сразу поняла, кому он принадлежит.

Перед ней по-прежнему было лицо матери.

— Сания, посмотри на меня.

На этот раз голос пробился глубже.

Сания моргнула еще раз, и белый халат на мгновение исчез.

Перед ней стоял Николай.

Сания смотрела на него, но еще несколько секунд не могла отделить его лицо от того, которое только что видела перед собой. В висках стучало, пальцы оставались холодными и непослушными, а каждый вдох получался слишком коротким, будто грудь не позволяла набрать достаточно воздуха.

Николай не стал спрашивать, что произошло. Он только перехватил ее за предплечья, когда она снова качнулась назад, и чуть сильнее сжал пальцы.

— Смотри на меня.

Сания попыталась отвести взгляд, потому что за его плечом снова мелькнула белая ткань, похожая на больничный халат, и на секунду ей показалось, что стоит лишь моргнуть, как вместо землянки вернутся койка, жар и материнская рука с красными пятнами.

— Не туда, — тихо сказал Николай. — На меня.

Она заставила себя поднять глаза.

Он стоял достаточно близко, чтобы закрыть собой почти все остальное. Сания видела темную линию его бровей, влажный от растаявшего снега ворот шинели, небольшую царапину возле подбородка, которую раньше не замечала. Эти совершенно обычные подробности почему-то помогали сильнее любых слов.

Она попыталась вдохнуть глубже и снова не смогла.

Николай сразу понял.

— Не торопись. Сначала выдохни.

Сания мотнула головой.

— Не могу.

— Можешь. Только не набирай еще воздух.

Он говорил спокойно, без приказной резкости, которая обычно появлялась у него на позиции, и сам медленно выдохнул, не отводя от нее глаз.

— Со мной.

Сания попыталась повторить. Первый выдох оборвался почти сразу, второй получился длиннее. Николай не отпускал ее, пока она не сделала еще один, потом еще, и постепенно удары сердца перестали сливаться в один непрерывный гул.

Голос Розы за спиной стал различимым. Где-то у входа передвинули ведро. Снаружи кто-то прошел по подтаявшему снегу, и под сапогами хрустнула ночная корка льда.

Настоящее возвращалось медленно, по частям.

Сания только тогда поняла, что одной рукой уже не держится за полку. Пальцы были сжаты на рукаве Николая почти у локтя, и ткань шинели собралась под ними в жесткие складки.

Она не помнила, когда успела за него схватиться.

Николай тоже посмотрел на ее руку, но ничего не сказал.

Это почему-то оказалось хуже, чем если бы он усмехнулся.

Сания попыталась разжать пальцы, однако в ногах вдруг появилась слабость, и Николай успел подхватить ее под локоть прежде, чем она потеряла равновесие.

— Не спеши.

— Я стою.

— Пока я тебя держу.

В другое время она обязательно нашла бы что ответить. Сейчас сил хватило только на раздраженный взгляд, и Николай, словно убедившись, что это уже больше похоже на нее, немного ослабил руку.

Из-за занавески вышла Роза.

— Сания?

Та не сразу повернулась.

Роза посмотрела на нее внимательнее, потом на Николая, но вопросов задавать не стала.

— У Валентины температуры нет. На сыпной тиф это не похоже. Скорее раздражение, возможно, укусы. Я еще вечером проверю.

Сания почувствовала, как напряжение, которое все это время держалось где-то под ребрами, начало отпускать так резко, что пришлось закрыть глаза.

Николай ощутил это раньше, чем она успела выпрямиться, и снова крепче придержал ее за локоть.

— Поняла? — спросила Роза.

Сания кивнула.

— Да.

Роза задержалась еще на мгновение, но, видимо, решила не продолжать разговор при Николае и вернулась внутрь.

Когда занавеска опустилась, между ними снова стало тихо.

Сания наконец разжала пальцы на рукаве его шинели. На ткани остались смятые складки, и она машинально провела по ним ладонью, словно могла таким образом убрать след собственного прикосновения.

Николай проследил за этим движением.

— Тебе лучше?

— Да.

Он не убрал руку с ее локтя.

— Точно?

Сания подняла на него глаза.

— Ты собираешься проверять?

— Пока ты не перестанешь шататься.

Она хотела сказать, что не шатается, но в этот момент сама почувствовала, как ноги все еще слегка дрожат, и промолчала.

Николай тоже ничего не добавил.

Впервые за все время, что они знали друг друга, его молчание не казалось способом дождаться, пока она сама выдаст больше, чем собиралась.

Он просто стоял рядом.

Это было непривычно настолько, что Сания почувствовала себя неловко уже по другой причине.

Она отступила на полшага, и Николай сразу отпустил ее.

— Мне надо к Майе.

— Иди.

Сания сделала несколько шагов, затем остановилась, потому что услышала за спиной:

— Сания.

Она обернулась.

Николай смотрел уже без прежней тревоги, но и привычной насмешки в его лице не было.

— Если снова станет плохо, не уходи одна.

Сания почувствовала, как внутри сразу поднимается знакомое сопротивление.

— Я справлюсь.

— Знаю. Просто не оставайся одна.

Она хотела спросить, о чем тогда, но Николай уже отвел взгляд к входу в землянку, словно разговор для него закончился.

Сания постояла еще секунду и пошла дальше.

На следующий день Николай вел себя так, словно ничего необычного не произошло. Сания тоже предпочитала не вспоминать ни красные пятна на коже Валентины, ни собственные пальцы, сжатые на рукаве его шинели.

Поэтому известие о переводе Николая она встретила скорее с облегчением.

После обеда Воронцов вызвал его к себе. На другом участке после последних потерь требовались опытные стрелки, а несколько снайперских пар пришлось собирать заново. После возвращения Нурлана Николай так и не получил постоянного напарника, поэтому именно его решили прикомандировать к другому подразделению. Срока не назвали. Он должен был оставаться там до тех пор, пока обстановка не изменится или не последует новый приказ.

К вечеру новость разошлась по землянкам.

Николай собирался спокойно, без лишних вещей, словно речь шла об очередном выходе, только на этот раз никто не знал, когда он вернется. Петр успел дать ему несколько ненужных советов, Бекен помог проверить снаряжение, а Валентина не удержалась от замечания, что теперь Николаю придется искать кого-нибудь другого, с кем можно спорить с утра до вечера.

Сания в разговор не вмешивалась.

Она занималась ремнем винтовки рядом с Майей и неожиданно обнаружила, что мысль о предстоящей тишине ей нравится. Никто больше не будет заглядывать в ее схемы, оспаривать расчеты, находить недостатки в выбранной позиции и помнить каждую ее ошибку дольше, чем она сама.

После последних дней это казалось особенно кстати.

Утром Николай ушел вместе с группой, направлявшейся на новый участок. Уже перед выходом он на мгновение задержался возле Сании.

— Пользуйся случаем, пока меня нет.

— Обязательно.

Он усмехнулся и пошел дальше.

Сания проводила его взглядом до поворота дороги, после чего вернулась к Майе.

Когда Николай вернется, Сания не знала, и впервые за долгое время такая неопределенность ее совершенно устраивала. Теперь хотя бы никто не будет ее раздражать.

Глава 8. Расстояние

К сентябрю 1942 года Николай так и не вернулся в подразделение. Первое время Сания радовалась тишине после его перевода, но за весну и лето отсутствие Морозова стало привычным. Людей постоянно перебрасывали с участка на участок, кого-то отправляли в госпиталь, кого-то прикомандировывали к соседним подразделениям, поэтому она давно перестала думать о том, когда именно он появится снова.

В июне из батальона Нурлана пришло известие, что он погиб во время выхода. Подробностей было немного. Петр несколько раз перечитал короткую записку, Бекен почти весь вечер молчал, а Валентина достала серую книгу, которую Нурлан оставил ей перед отъездом, некоторое время держала ее на коленях и потом убрала обратно в вещмешок. Воронцов передал известие Николаю через штабную почту, но Сания не знала, когда оно до него дошло.

За весну и лето счет Сании заметно вырос, а ее имя стало известно далеко за пределами подразделения.

В те дни готовилось крупное наступление. Еще за несколько дней до него через позиции чаще обычного проходила пехота, ночью подтягивали боеприпасы, связь проверяли по нескольку раз, а артиллерия на соседних участках работала почти без перерывов. Утром операции Санию и Майю впервые за долгое время развели по разным точкам: Сания заняла удаленную позицию выше низины, откуда хорошо просматривался путь пехотной группы между разрушенными постройками и второй линией немецких траншей, а Майя находилась значительно ниже, ближе к самой группе.

Артиллерийская подготовка уже закончилась, но над передним краем еще висела густая земляная пыль, сквозь которую постепенно проступали обломки домов, воронки и темные линии траншей. Пехота успела пройти первую полосу и теперь короткими перебежками двигалась дальше, используя каждую складку земли и все, что еще оставалось от разрушенных стен.

Сания почти с самого начала следила за командиром группы, потому что он постоянно оказывался выше остальных, показывал направление рукой, возвращался к задержавшимся и по его движению можно было быстро понять, куда сместится вся группа. Она уже привыкла использовать его как ориентир, когда возле края строя разорвался снаряд и на несколько секунд закрыл людей землей и дымом.

Когда пыль начала оседать, командир лежал у края воронки и больше не двигался. Один из бойцов первым подполз к нему, перевернул на спину и задержал ладонь возле шеи, после чего поднял голову и оглядел остальных так, словно только сейчас до конца понял, что человека, по которому вся группа определяла направление, больше нет.

Движение остановилось почти сразу. Один солдат попытался отползти назад, двое возле раненого спорили жестами, куда его уносить, остальные прижались к земле и оглядывались, ожидая приказа, которого больше некому было отдать. Через несколько секунд перед ними прошла пулеметная очередь, выбивая из земли длинную полосу, и люди окончательно вжались в воронки и неровности склона.

Сания уже переводила прицел туда, откуда пришел огонь, когда увидела Майю возле погибшего командира.

Та быстро добралась до него, убедилась в том, что уже понял другой солдат, а затем подняла голову и несколько секунд смотрела на разбросанных по открытому участку людей. После этого она подползла к ближайшему бойцу, показала ему глубокую воронку справа, двух других направила к раненому и жестом велела нести его вместе, а тем, кто лежал дальше, приказала оставаться на месте до следующего промежутка между очередями.

Через несколько минут люди уже смотрели не туда, где лежал погибший офицер, а на Майю.

Сания поняла ее замысел еще до того, как первый солдат поднялся с земли. Майя собиралась выводить группу небольшими частями, проводя людей через несколько воронок к низине, где местность наконец закрывала их от прямого огня. На пути оставался открытый участок, и именно его Сания должна была удержать.

Пулемет находился немного дальше, чем предполагали перед наступлением. Первый номер почти не показывался из-за насыпи, поэтому Сания дождалась следующей очереди, увидела голову и часть плеча, медленно выдохнула и нажала на спуск. Человек исчез, однако рядом почти сразу появился второй номер, который потянул оружие на себя и успел дать короткую очередь прежде, чем Сания передернула затвор.

Второй выстрел заставил пулемет замолчать, и Майя тут же подняла руку, отправляя первых людей к следующей воронке.

С этого момента весь участок для Сании превратился в дорогу, по которой Майя выводила группу. Человек в проломе разрушенного дома показался почти полностью, однако бежал в противоположную сторону и даже не смотрел на отходящих, поэтому перекрестие только проводило его и ушло дальше. Чуть глубже другой стрелок остановился у края траншеи, приложил винтовку к плечу и начал выбирать цель среди двоих солдат, которые тащили раненого. Сания дождалась, пока он замрет, выстрелила и сразу вернулась к пространству перед Майей.

Первые люди добрались до низины, затем ушли еще несколько человек. Когда дальше по линии снова заработал пулемет, Майя остановила очередную группу и опустила ладонь вниз, показывая, чтобы все оставались в укрытии.

Новую позицию расчета Сания нашла не сразу. Первый выстрел ушел выше, но она еще до следующей очереди заметила по дыму, что ветер изменился, внесла поправку и дождалась, пока пулеметчик снова откроется. После второго выстрела Майя подняла руку, и люди вновь двинулись вперед.

Группа постепенно уменьшалась. Майя отправляла людей по двое и трое, возвращалась к раненым, помогала им подняться и снова показывала следующему, когда можно двигаться. Сания перестала считать собственные выстрелы и вместо этого следила за тем, сколько фигур исчезает за краем низины.

Вскоре на открытом участке осталось всего несколько человек.

Одного из них, оглушенного разрывом и почти не понимавшего, куда идти, Майя взяла за плечи, развернула к низине и направила вслед за остальными. Другой лежал значительно дальше и почти не мог пользоваться ногой.

Сания увидела его одновременно с Майей.

Майя добралась до раненого, помогла ему сесть, перекинула его руку через плечо и заставила подняться. Мужчина оказался значительно выше нее и почти полностью перенес вес на ее бок, поэтому двигались они медленно, короткими рывками, останавливаясь в каждой воронке.

К этому времени противник уже понял, через какой участок уходят люди. Огонь начал собираться вокруг их маршрута, и Сании приходилось работать почти непрерывно, однако она не позволяла себе ускоряться настолько, чтобы желание помочь Майе стало сильнее точности.

Стрелок появился у разрушенной стены, когда Майя с раненым перебирались между двумя воронками. Сания увидела, как его винтовка разворачивается в их сторону, и сняла его прежде, чем тот успел закончить движение. Почти сразу слева показался другой немец, стоявший почти в полный рост, но он смотрел совсем на другой участок, и Сания пропустила его, возвращая перекрестие к дороге Майи.

До низины оставалось совсем немного.

Двое своих выбрались навстречу, подхватили раненого под руки и начали уводить дальше. Майя еще несколько секунд смотрела им вслед, убеждаясь, что мужчина не упал снова, и только после этого повернулась сама.

Она успела сделать несколько быстрых шагов, когда со стороны разрушенных домов прозвучал одиночный выстрел.

Самого стрелка Сания не увидела.

Она увидела только, как остановилась Майя.

Подруга словно наткнулась на невидимую преграду, прижала руку к боку, попыталась сделать еще один шаг и медленно опустилась на колено.

Сания мгновенно оттолкнула винтовку и приподнялась, уже рассчитывая путь вниз. Через первую воронку, затем вдоль разрушенной стены, после нее еще один открытый участок, который можно пересечь бегом. Расстояние больше не казалось значительным, потому что Майя была жива и до нее оставалось всего несколько минут.

Она уже собиралась подняться, когда Майя повернула голову в ее сторону.

Сания замерла.

Даже с такого расстояния ей не требовалось видеть выражение лица подруги. Майя подняла руку и показала туда, где двое солдат все еще выводили последнего раненого к безопасной складке местности. До низины им оставалось несколько метров, но мужчина почти не держался на ногах, и оба сопровождавших двигались слишком медленно.

Майя снова показала вперед.

Сания смотрела на нее, чувствуя, как все внутри сопротивляется смыслу этого жеста. Майя была ранена, и сама возможность сейчас броситься к ней превращалась в обязанность, перед которой все остальное должно было исчезнуть. В течение одного мгновения Сания уже перестала видеть поле, солдат и немецкие позиции, потому что существовала только одна фигура у разрушенной стены.

Майя повторила движение, на этот раз резче.

Сначала последний человек.

Сания еще несколько секунд не могла заставить себя вернуться к винтовке, а потом все-таки легла обратно.

Руки дрожали сильнее обычного, и перекрестие сначала прошло мимо участка. Она заставила себя медленно вдохнуть, выпустить воздух и вернуть телу привычный порядок действий. Последний раненый все еще двигался к низине, а чуть дальше пулеметный расчет уже пытался развернуть оружие так, чтобы перекрыть ему путь.

Первого номера Сания нашла быстро. После выстрела человек упал на оружие, второй пригнулся и несколько секунд не показывался, а солдаты продолжили тащить раненого вперед.

Майя оставалась на краю поля зрения.

Сания сознательно перестала смотреть на нее.

Второй номер пулемета показался, когда попытался оттащить оружие глубже за насыпь. Сания дождалась, пока он откроется больше, и выстрелила. Почти одновременно у края траншеи появился стрелок, который уже начал поднимать винтовку в сторону отходящих.

Первый выстрел прошел рядом.

Человек пригнулся.

Солдатам оставалось всего несколько метров.

Сания передернула затвор и не стала торопиться, потому что стрелок обязательно должен был появиться снова, если хотел закончить начатое. Через несколько секунд он поднялся чуть правее прежнего места, и на этот раз перекрестие остановилось точно.

Раненого наконец втянули за край низины.

Сания продолжала смотреть туда до тех пор, пока значительно дальше не увидела, как к ним подбежали еще двое своих.

Последний человек Майи дошел.

Только после этого Сания оставила винтовку.

Она почти скатилась по склону, перескочила в первую воронку и сразу выбралась с другой стороны, не обращая внимания на выстрелы, которые теперь звучали значительно ближе. Один раз земля вспыхнула рядом, и Сания только изменила направление, продолжая бежать к разрушенной стене.

Майя все еще двигалась.

Она приподнялась на руках, сумела встать на одно колено и увидела Санию. Между ними оставалось уже настолько мало, что Сания могла различить ее лицо без оптики и темное пятно крови, расползавшееся по гимнастерке.

Впервые после ранения она позволила себе подумать, что теперь действительно успеет.

— Не вставай! — крикнула Сания, не замедляя шага.

Майя все равно попыталась подняться, сначала опираясь на стену, потом выпрямилась настолько, насколько позволяла рана, и сделала шаг ей навстречу.

Между ними оставалось меньше пятидесяти метров, когда рядом с Майей разорвался снаряд.

Сания увидела вспышку раньше, чем услышала сам взрыв. Стена земли поднялась вокруг Майи и на мгновение полностью скрыла ее фигуру, а затем ударная волна отбросила Санию назад.

Земля и небо поменялись местами. Когда она снова открыла глаза, окружающий мир почти лишился звука, а внутри головы остался только ровный тонкий звон, заполнивший пространство от одного виска до другого.

Несколько секунд Сания лежала на спине, не понимая, почему не слышит собственного дыхания, затем память вернулась сразу и заставила повернуть голову туда, где только что находилась Майя.

Дым закрывал стену и участок перед ней.

Сания попыталась подняться, но левая рука не удержала вес, поэтому она снова упала, выплюнула землю изо рта и начала двигаться вперед. Перед глазами двоилось, где-то сбоку бежали люди, однако ни голосов, ни выстрелов она почти не слышала, и происходящее казалось ненастоящим, словно бой продолжался за толстым стеклом.

Через несколько метров дым начал расходиться.

Сначала появилась часть разрушенной стены, затем темное пятно на земле и только потом рука.

Сания остановилась.

Эту руку она узнала раньше всего остального, потому что слишком много раз видела эти пальцы на ремне винтовки, на фляге, на карандаше и на собственном плече, когда Майя хотела обратить ее внимание на что-то впереди.

Теперь рука лежала под неправильным углом.

Сания поползла дальше.

Когда дым рассеялся сильнее, она увидела Майю целиком и несколько секунд не могла соединить знакомое лицо с тем, что осталось после разрыва. Взрыв произошел почти рядом, гимнастерка была разорвана вместе с телом, земля вокруг потемнела от крови, а часть лица покрывали грязь и кровь.

Сания продолжала двигаться, пока не добралась до нее.

Она чувствовала, что зовет Майю, потому что губы снова и снова складывались в ее имя, хотя собственного голоса по-прежнему почти не слышала. Пальцы коснулись руки подруги, и кожа оказалась теплой.

На мгновение это тепло вызвало почти физическое облегчение.

Сания слишком давно привыкла воспринимать тепло человеческой кожи как доказательство того, что еще не поздно, что человек пока остается здесь и можно сделать хотя бы что-нибудь.

Потом она подняла глаза.

Повреждения были слишком тяжелыми.

Не существовало одного места, которое можно было прижать ладонью, одной раны, которую можно было перевязать, или нескольких минут, которые можно было выиграть до появления помощи. Сания знала достаточно, чтобы понять это сразу, хотя разум все еще пытался найти действие, с которого можно было начать.

Звон в ушах усилился, поле поплыло перед глазами, и Сания подняла руку к лицу Майи, однако пальцы остановились, не дойдя нескольких сантиметров.

После этого мир окончательно потемнел.

Сознание возвращалось постепенно. Сначала появился знакомый медицинский запах, в котором смешивались йод, кровь, лекарства и влажная ткань, затем сквозь звон начали пробиваться отдельные звуки: металлический стук, чей-то стон за перегородкой, негромкие голоса. Только после этого Сания открыла глаза и увидела над собой белый потолок.

Она несколько секунд лежала неподвижно, пока память не вернула разрушенную стену, кровь на гимнастерке Майи, последнего солдата и поднявшуюся рядом с подругой землю.

Сания резко попыталась сесть, но боль сразу прошла от затылка к вискам, и ей пришлось снова опуститься на подушку.

Рядом появилась Роза.

По ее лицу Сания поняла больше, чем успела спросить, однако все равно произнесла:

— Где Майя?

Роза не ответила сразу, а села возле койки и положила ладонь на край одеяла.

— Она погибла при взрыве.

Сания смотрела на нее, понимая значение каждого слова и одновременно не чувствуя, что они относятся к человеку, которого совсем недавно видела живым. Она собственными руками касалась тела Майи и все равно внутри сохранялось сопротивление, потому что за несколько мгновений до взрыва подруга двигалась ей навстречу, а расстояние между ними уже казалось настолько небольшим, что Сания успела поверить в собственную возможность успеть.

Через некоторое время она вспомнила другое.

— Последний солдат дошел?

Роза посмотрела на нее так, словно не сразу поняла, почему именно этот вопрос оказался первым, а затем кивнула.

— Дошел. Вся группа, которую Майя выводила, вернулась.

Сания закрыла глаза.

Слово осталось внутри.

Дошел.

И почти сразу больничный запах исчез, уступая место другой комнате, другому времени и детскому дому, куда Санию привезли после смерти матери, когда их с Марленом разлучили.

Первое время в детском доме Сания почти не замечала других детей. Али было семь, и сначала она обратила на него внимание только потому, что он напоминал ей Марлена: такой же худой, тихий и слишком маленький рядом со старшими.

Однажды двое мальчиков попытались отобрать у него хлеб. Сания вмешалась раньше, чем успела подумать, получила удар в плечо, но не отступила, пока Али не остался со своей едой.

После этого она стала чаще держаться рядом с ним. Если кто-нибудь толкал Али или пытался забрать его порцию, Сания вмешивалась, а он иногда сердился и говорил, что может справиться сам. Постепенно сходство с Марленом перестало иметь значение: Али смеялся иначе, говорил иначе и стал для нее отдельным человеком, которого она привыкла искать глазами утром и ждать рядом за ужином.

Потом он заболел.

Сначала Али просто стал тише, перестал доедать хлеб и все чаще оставался в спальне, а через несколько дней появился жар, ему стало трудно глотать и разговаривать. Сания спрашивала взрослых, почему его не отвезут в больницу, но ей отвечали, что врач уже приходил и нужно ждать.

Когда Али стало хуже, Сания решила больше не ждать.

Ночью она пробралась к нему, помогла одеться и сказала, что они едут в больницу. Сам он уже почти не мог идти, поэтому Сания вывела его из детского дома, уложила на старую тележку и накрыла тем, что успела взять с собой.

Никто из взрослых не разрешал им уходить и не знал, что они ушли.

Дорогу до больницы Сания помнила только приблизительно, но была уверена, что главное сейчас — добраться туда как можно быстрее.

Улицы были почти пустыми, колеса тележки тяжело шли по дороге, а ладони вскоре начали болеть от деревянной ручки. Сания все чаще оборачивалась.

— Али, ты не спишь?

— Нет.

Пока он отвечал, ей казалось, что все еще можно успеть.

На одном из перекрестков пришлось замедлиться, вспоминая дорогу. Ночью знакомые места выглядели иначе, но Сания выбрала направление и пошла дальше.

Через некоторое время Али сказал, что устал.

Сания велела ему лежать спокойно, а когда он спросил, не устала ли она сама, ответила, что нет.

Это было неправдой, но собственная усталость сейчас ничего не меняла.

Али немного помолчал, а потом спросил о Марлене.

— Его отец тоже нес?

— Марлена?

— Да.

— Нес.

— Долго?

— Почти всю дорогу.

— Сильный был?

Сания вспомнила отца, который шел через степь с сыном на руках, хотя сам едва держался на ногах.

— Очень.

Али снова замолчал.

— Ты тоже сильная.

Сания не ответила. Ей не казалось силой делать единственное, что еще оставалось возможным.

Али закрыл глаза, и Сания сразу велела ему не спать.

Первое время он отзывался каждый раз, когда она звала, но голос становился все тише. Сания ускорялась, хотя ноги уже плохо слушались.

Где-то впереди должна была быть больница.

Нужно было только дойти.

Сания снова позвала Али.

Ответа не было.

Она прошла еще несколько шагов, решив, что он просто не услышал, потом остановилась и подошла к тележке. Али лежал с закрытыми глазами. Сания потрясла его за плечо, сначала осторожно, потом сильнее, наклонилась к лицу и долго ждала дыхания.

Его не было.

Она все равно сказала, что они почти приехали.

Больница оставалась где-то впереди, и Сании казалось, что до нее оставалось совсем немного.

Много лет после той ночи она возвращалась к этой дороге и каждый раз находила место, где могла поступить иначе: раньше понять, насколько Али плохо, быстрее решиться, не задерживаться на перекрестке, лучше помнить дорогу.

Если выиграть несколько минут, больница становилась ближе.

Сания поступила правильно тогда, когда вывезла заболевшего Али из детского дома. Она повезла его туда, где ему могли помочь, и потеряла, когда до больницы оставалось совсем немного.

Сегодня она тоже поступила правильно. Майя сама указала на последнего раненого, и Сания осталась у винтовки, прикрывала его путь и побежала к подруге только после того, как увидела, что мужчина добрался до своих.

До Майи тоже оставалось совсем немного.

И именно тогда рядом с ней разорвался снаряд.

Сания долго смотрела в потолок, не находя в случившемся той ошибки, которую можно было бы исправить задним числом. Али она пыталась спасти. Майю послушала и спасла последнего человека.

Оба раза она сделала то, что должна была.

Оба раза почти успела.

И оба раза человек все равно умер.

До сих пор Сании казалось, что за каждой потерей обязательно скрывается неправильный выбор: нужно было раньше заметить, быстрее идти, иначе решить. Теперь впервые оказалось, что правильное решение тоже ничего не гарантирует.

Почему, поступая правильно, она все равно их потеряла?

Ответа не было.

Слезы постепенно потекли по вискам в волосы. Роза продолжала сидеть рядом, и обычно Сания отвернулась бы к стене, дожидаясь, пока останется одна, но на этот раз не стала этого делать.

Когда она пришла на фронт, ей казалось, что оставляет после себя совсем немного и потому может позволить себе не бояться собственной смерти. За прошедший год вокруг нее появились люди, чьи шаги она узнавала, чьи письма ждала, о чьих семьях помнила и чье возвращение перестало быть безразличным.

Теперь одного из этих людей не было.

И впервые Сания по-настоящему понимала, сколько именно ей оказалось что терять.

Глава 9. Напарник

После гибели Майи Сания четыре дня провела в медсанбате, еще два ей запрещали выходить на позиции, а на седьмой она пришла к Воронцову и сказала, что готова работать.

До этого дня ей почти не приходилось решать, чем занять время. Роза появлялась утром и вечером, проверяла слух, следила, не возвращается ли головокружение, расспрашивала о головной боли и каждый раз заставляла Санию отвечать точнее, если та ограничивалась привычным «нормально». Звон в ушах иногда усиливался перед сном, особенно когда вокруг становилось тихо, однако уже через несколько дней перестал заглушать остальные звуки, а слабость постепенно отступила.

Остальные приходили ненадолго, словно каждый находил собственный повод заглянуть и одновременно не знал, что говорить, оказавшись рядом. Айман принесла чистую рубаху и почти сразу ушла, сославшись на выход. Петр однажды появился с едой, поставил котелок возле кровати и на этот раз не стал рассказывать, сколько препятствий пришлось преодолеть ради него. Бекен спросил, что говорит Роза, выслушал ответ и уже перед уходом сообщил, что Майину винтовку утром сдали.

Сания ничего не ответила, потому что сама процедура не вызывала у нее вопросов. Оружие следовало сдавать, и она знала об этом с первых месяцев на фронте. После гибели бойца винтовку осматривали, приводили в порядок и передавали дальше, однако прежде Сания никогда не задумывалась, как мало времени иногда проходит между человеком, который держал винтовку последним, и тем, кому ее передадут после него.

На пятый день Роза разрешила ей вернуться в землянку.

Снаружи шел мелкий дождь, земля в траншеях размокла, и по дороге Сании несколько раз приходилось придерживаться за стенку, чтобы не поскользнуться. Возле входа Петр и Бекен о чем-то негромко разговаривали, но при ее появлении оба замолчали.

Петр первым отодвинул занавеску.

— Осторожнее возле печки, сверху опять течет.

Сания кивнула и вошла.

Внутри почти ничего не изменилось. На стене висели те же карты, возле печки сушилась одежда, на полке стояли кружки, а воздух все так же пах дымом, сыростью и оружейным маслом. Даже одеяло Майи осталось сложенным на койке, только вещмешок исчез с гвоздя, а возле стены между винтовками появился непривычно широкий промежуток.

Сания задержала на нем взгляд.

Теперь она поняла, что именно почувствовала, когда Бекен сообщил о сданной винтовке. До тех пор оружие Майи еще существовало где-то неподалеку, просто вне ее поля зрения; пустое место у стены делало отсутствие окончательным.

Сания сняла шинель.

— Вещи Майи где?

— Айман забрала часть, — ответил Бекен. — Сегодня будут разбирать, что отправлять семье.

— А остальное?

Он указал на небольшой мешок у стены.

Сания подошла ближе, но развязывать его не стала.

Последние дни память возвращала ей совсем другие вещи: поднятую руку Майи, дым над полем, расстояние, которое оставалось между ними перед взрывом. Мешок у стены принадлежал не этим последним минутам, а прежней жизни, в которой Майя писала домой, оставляла блокнот на койке, искала перевязочный пакет и знала, что вечером вернется за всем, что не успела убрать утром.

Сания отвернулась и поставила винтовку на привычное место. Только после этого заметила, что придвинула ее слишком близко к стене, заняв пространство, которое раньше оставляла свободным.

Она несколько секунд смотрела на оружие, затем переставила его немного левее.

Вечером пришли Айман, Валентина и Роза. Майины вещи разложили на столе, предварительно убрав карты и кружки, а затем начали отделять личное от того, что следовало оставить в подразделении. Среди вещей не было ничего особенно ценного: письма, запасная рубаха, платок, небольшой блокнот и несколько мелочей, которые еще неделю назад просто лежали возле Майиной койки и потому не требовали к себе никакого внимания.

Айман взяла первый конверт.

— Этот семье?

Сания узнала почерк Майиной матери.

— Да.

За ним появились еще два письма. Валентина складывала их одно на другое, непривычно тщательно выравнивая края, хотя обычно начинала читать любую надпись, оказавшуюся достаточно близко, и почти сразу задавала вопросы.

Роза тем временем открыла небольшой блокнот, пролистала несколько страниц и протянула Сании.

— Посмотри, это рабочее?