Бесплатный фрагмент - Девушка и черепаха. Демантоид

ПРОЛОГ

Роберт

Лето. Кисловодск.

Маленький Роберт стоял на веранде санаторной столовой и смотрел, как солнце садится за зубчатую стену гор. Ему было десять, и этот мир казался огромным, чужим и немного пугающим. Он впервые уехал так далеко от Москвы. Мама говорила, что горный воздух полезен, что здесь он поправится после бесконечных простуд. Роберту нравилось смотреть, как облака цепляются за вершины, словно вата, которую забыли убрать невидимые волшебники. И воздух здесь действительно был необыкновенным — его хотелось есть ложкой, как мороженое.

Они гуляли каждый день после обеда. Мама любила ходить далеко, за территорию санатория, по пыльным просёлкам, где пахло чабрецом и нагретой солнцем землёй. Роберт послушно шёл рядом, разглядывая незнакомые цветы, ящериц на камнях, которые замирали и делали вид, что они скульптуры, и стариков в войлочных шляпах, сидевших у калиток с таким важным видом, будто они здесь главные, а горы так, декорации.

В тот день они зашли в небольшое заведение у дороги. Не то кафе, не то просто чей-то дом, где на веранде стояли пластиковые столы, а на перилах сушился красный коврик. Там подавали домашний лимонад и горячие лепёшки с сыром. Роберт с наслаждением пил кисловатый напиток, чувствуя, как прохлада разливается по телу. А лепёшки…

И тут к ним подошла женщина.

Она была полная, в длинном чёрном платье, с чёрным платком на голове, из-под которого выбивались седые волосы. Таких здесь было много — носивших траур по мужьям, сыновьям, братьям, убитым в войнах, или просто умершим от старости. Но она смотрела не на маму, а на него, на Роберта, и взгляд у неё был странный — не пустой, не старческий, а пронзительный, будто она видела что-то за его спиной, чего он сам не мог разглядеть.

— Ох, умён у тебя сын, — сказала она матери. Голос у неё был низкий, чуть хриплый, но отчётливый. — Рисковый. Может умереть молодым.

Мать вздрогнула. Лицо её побледнело, потом вспыхнуло румянцем гнева.

— Уходи! — прикрикнула мать. — Не смей! Уходи сейчас же!

Женщина и не думала уходить. Она смотрела на Роберта, и в её тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Пусть ищет, — сказала она тихо, будто секрет передавала. — Найдёт — спасётся.

Роберт не отрываясь смотрел на неё. Ему было не страшно, а интересно.

— Что я должен искать? — выкрикнул он вдруг, сам не зная, откуда пришли эти слова. — Вы сказали, пусть ищет. Что искать?

Женщина обернулась уже от двери. Посмотрела долгим, тёмным взглядом.

— Найдёшь — узнаешь, — сказала тихо. И вышла, прихватив с собой запах шерсти и сухой травы.

Мать схватила его за руку, дёрнула к себе, принялась шептать горячо, почти сердито:

— Никогда не слушай таких! Никогда не верь предсказаниям! Запомни, Роберт: если не верить, они не сбудутся. Никогда! Слышишь?

Он кивнул. Но слова женщины запали глубоко, как семечко в землю.

Он забыл лицо той женщины. Забыл тот день, забыл даже, как они вернулись в санаторий. Жизнь шла: школа, институт, бизнес, победы, потери, новые победы. Он рос, учился, становился взрослым. Построил компанию, потерял, снова построил, стал тем, кем стал. И ни разу за все эти годы не вспомнил ту женщину в чёрном.

Но память человеческая устроена хитро. Учёные говорят: всё, что вы когда-то прочитали, услышали или увидели, навсегда остаётся в вашем мозгу. Лежит глубоко, как старый чемодан на антресолях, покрывается пылью, но не исчезает. И однажды, когда наступает нужный час, когда события сходятся в одной точке, когда судьба дёргает за ниточку, этот чемодан падает, открывается, и оттуда вываливается то, что вы считали навсегда забытым.

Обратно это уже не спрятать.

Мила

За окном давно стемнело. На столе горела старенькая настольная лампа, лежали раскрытые тетради, пахло свежими яблоком, которое Мила отложила, чтобы перекусить после того, как домоет посуду. Осталась пригоревшая кастрюля, которая стояла с водой в раковине.

Она дописывала домашку по русскому, когда в коридоре загремел замок. Мила вздрогнула, но продолжила писать. Она уже знала, что будет дальше.

Из прихожей донеслись пьяные смешки, звук падающей обуви, а потом тяжёлые шаги.

Дверь в её комнату распахнулась, даже не открылась, а именно распахнулась, ударившись ручкой о стену. На пороге стояла мать. Её глаза блестели нехорошим блеском, волосы растрепались, а за её спиной маячил дядя Антон, высокий, небритый, с мутным взглядом.

— А ты чего это тут расселась? — голос матери был резким, скрипучим, как ржавое железо.

— Мам, я уроки делаю, — тихо ответила Мила, не поднимая головы.

— Уроки? — мать шагнула в комнату и сдёрнула со стола учебник. — Ты на часы смотрела? Почему квартира не убрана? Почему посуда грязная?

Мила подняла глаза. В них уже стояли слёзы, но она крепилась.

— Мам, я всё убрала. И посуду помыла. Вот, смотри, — она показала на кухню, видневшуюся из-за двери, где на сушилке действительно стояли чистые тарелки.

— Это ты называешь «помыла»? — заорала мать, заходя с другой стороны. — Ты, дармоедка, двоечница! Только и знаешь, что на шее сидеть!

— У меня одни пятёрки… — прошептала Мила, сжимая ручку.

— Пятёрки? — мать истерично рассмеялась, обернувшись к дяде Антону, который уже развалился на диване в зале. — Ты слышал? Она ещё и врёт! Вся в отца! В эту пьянь подзаборную.

Каждое слово било наотмашь, больнее подзатыльника. Мила молчала, сжимаясь в комок. Она знала: если ответит, будет только хуже.

Мать, словно почувствовав это безмолвное сопротивление, взбесилась окончательно. Ей нужно было, чтобы Милы здесь не было. Чтобы она не смотрела на них своими большими, чистыми глазами, не напоминала о той другой жизни, где она могла бы быть просто мамой.

— А ну, собирай свой рюкзак! — вдруг выкрикнула она.

Мила подняла на неё испуганный взгляд:

— Куда?

— Куда хочешь! К тётке своей, к Женьке! Всё равно она тебя больше любит, чем я, дура! — голос матери сорвался на визг. — Чтобы духу твоего здесь не было! Ночью? А мне плевать! Нечего тебе тут делать! Мешаешь!

Мила не двигалась. Тогда мать подошла ближе и ударила её по затылку. Удар был не сильный, но обидный, унизительный, от которого мир на секунду померк и поплыл.

— Быстро!

Мила вскочила. Руки её тряслись, когда она запихивала в рюкзак тетрадки, пенал, дневник. Дневник, кстати, был гордостью — сплошные пятёрки и ни одной замечания. Но мать никогда в него не смотрела.

Она не плакала. Слёзы душили её, но она их глотала, чтобы не дать матери ещё одного повода для насмешек. Накинув куртку поверх школьной формы, сунув ноги в сапоги, она вылетела в коридор.

— И не возвращайся! — крикнула мать вдогонку.

Электричка была почти пустая. Мила села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу и, наконец, дала волю слезам. Они текли и текли, смешиваясь с каплями дождя на стекле. За окном проплывали тёмные деревья, редкие огоньки станций, мосты.

Вышла она на маленькой платформе. Вокруг — темень и вой ветра. До дома тёти Жени нужно было идти пешком через поле. Мила не боялась. Ей было всё равно. Страх, который должен был быть, заглушила огромная, всепоглощающая обида.

Она шла, проваливаясь сапогами в грязь, спотыкаясь о корни и кучи земли, которые нарыли кроты. Дождь хлестал по лицу, но она его уже не замечала. Только сжимала лямки рюкзака и шептала: «Тётя Женя, тётя Женя…»

Дом нашла почти наощупь. За высоким забором горел свет в окне. Мила подошла к калитке, дрожащей рукой нашарила кнопку звонка. Нажала.

Залаяла собака, послышались шаги по деревянному крыльцу. Щёлкнул замок, и калитка приоткрылась.

На пороге стоял дядя Витя, муж тёти Жени.

— Милка, ты что ли?

Мила стояла, вся мокрая, грязная, с посиневшими от холода губами, и крупные слёзы катились по её щекам, смывая дорожную грязь.

Дядя Витя не стал ничего спрашивать. Ни «почему», ни «как ты добралась».

— Пошли скорее, вся дрожишь, — кивнул он на порог.

Тётя Женя распахнула руки и крепко-крепко прижала девочку к себе, как только она вошла в дом. От тёти пахло пирогами, теплом и добротой.

— Ну что ты, что ты, маленькая моя, — зашептала она, гладя мокрую голову Милы. — Всё хорошо. Ты дома.

Она усадила её на кухне, укутала в пушистый плед, сунула в руки кружку с горячим чаем с малиной. Мила грела о кружку замёрзшие пальцы и мелко вздрагивала.

Тётя Женя села напротив, помолчала, глядя на неё, а потом сказала тихо, но твёрдо:

— Ничего, Милочка. Ты вырастешь, выучишься, станешь самостоятельной и сильной. Выйдешь замуж за хорошего человека, за настоящего принца. Такую жизнь себе устроишь — залюбуешься. А она… — тётя Женя махнула рукой в сторону города, — она тогда первая к тебе приползёт. За помощью, за деньгами, за теплом. Но ты уж тогда сама решай, пускать или нет.

Мила подняла на неё глаза, полные благодарности и надежды.

И даже холод за окном и злая мать перестали казаться такими страшными.

ГЛАВА 1. Сумочка

Улыбка озарила его лицо — ослепительная, неспешная, такая, что хотелось немедленно улыбнуться в ответ.

— Девушка, я так хочу у вас пообедать, что готов немного опоздать туда, где должен быть через сорок минут, — произнёс молодой мужчина в льняном костюме тусклого бледно фиолетового цвета. В голосе чувствовалась лёгкая, необременительная ирония.

Такие редко сюда захаживали. Обычно за столиками сидела публика попроще.

«За что только природа даёт такие зубы, да ещё мужику», — подумала Мила, стоя за прилавком с выпечкой. «Точно свои, а никакой не цирконий».

— Не вижу проблем осуществить ваше желание прямо сейчас, — ответила она, немного покраснев. Он ей понравился. Ей давно уже никто не нравился.

— Я не помню свою группу крови, — пожал мужчина плечами.

— Позвоните маме, — хихикнула она.

Кафе «Четыре танкиста» считалось очень популярным. Фишка заключалась в том, что клиенту предлагалось четыре меню, каждое из которых ориентировалось на определённую группу крови.

В начале нулевых была очень популярна книга одного известного американского натуропата и диетолога, плод его многолетних исследований, где он доказывал, что нет универсальной полезной еды для всех, и режим питания определяет группа крови.

Мила, прочитав в библиотеке универа эту книгу, тогда подумала: «Гениально! Люди обожают, когда их делят на категории. Первая группа — охотники, вторая — земледельцы, третья — кочевники, четвёртая — загадка. Да за такое меню можно брать в три раза дороже!»

Хозяйка кафе, Эльвира Ильдаровна, тётина близкая подруга, яркая дама лет пятидесяти с небольшим, вдохновилась Милиной идеей и решила, что откроет именно такое кафе. У Милы всё равно пока не было средств на собственный бизнес, а тут такая возможность — обкатать замысел. Меню составила сама по книге, добавив немного национальных предпочтений, так как некоторые вещи, которые советовал американец, было трудно достать, и они были дороговаты для фаст-фуда, типа мяса страуса, разных экзотических фруктов и дорогих овощей.

— Это невозможно. Я тогда вообще никуда не успею, — - ответил мужчина.

— В таком случае можно начать с нейтрального меню. Вы очень голодный? — Мила кокетничала.

— Девушка, побыстрее можно! — раздалось из очереди.

Когда только она успела набежать, эта очередь?

— Не судьба, — опять улыбнулся мужчина, посмотрев на часы на запястье. Мила тоже на них посмотрела — спортивные с турбийоном. Сочетание льняного пиджака, фиолетового оттенка и такого механизма было настолько диссонирующим и настолько стильным, что она с трудом верила своим глазам.

Откуда он такой взялся?

— В другой раз, — повернулся необычный посетитель и пошёл к выходу.

Мила смотрела ему вслед, как смотрят на уходящий в синее море парусник, на который так и не удалось попасть.

— Малиновый чай и овсяное печенье, — протараторила женщина в жёлтой панаме из очереди, тыча пальцем в витрину, будто пыталась выбить из неё стекло. Она и спугнула мужчину с белыми зубами.

У них не было официантов, заказывать приходилось самим посетителям, от этого иногда образовывалась толчея у прилавка.

Мила поставила перед клиенткой вазочку с печеньем и чай. Когда она закрывала стакан пластиковой крышкой, то хотелось его не закрывать, а вылить целиком этой противной бабе за шиворот.

— Что хотел мужик в костюме? — подошла Эльвира, зорко наблюдавшая за Милой из дальнего угла кафе.

— Он не знал, какая у него группа крови, а нейтральное меню не захотел.

— Как это не знал? Придуривался, — решила хозяйка.

Мила не стала спорить. А в конце смены уже о нём и не вспоминала.

По дороге домой, на узкой улочке недалеко от дома встретила Фирсова, точнее, он притормозил свою модную китайскую тачку и выкрикнул через открытое окно:

— Ластовская! Какими судьбами! Ты что, здесь живёшь?

Он был, может, и не последним, кого она сейчас хотела видеть, но одним из них.

Откуда только этот мажор взялся в Одинцово? Хотя, тут до Рублёвки рукой подать и до разных посёлков с черепичными и медными крышами.

— Не задавай глупых вопросов, Фирсов! — почти огрызнулась Мила, всем видом давая понять, чтобы он катил себе дальше.

— Что это на тебе за прикид такой? А где твои брэндовые шмотки? Ты же всегда была на человека похожа.

Мила подняла руку, повернула пару раз пальцем у виска, глядя парню в глаза, и пошла дальше, свернув на узкую тропинку между домами. Туда его машине точно не протиснуться.

Редкий идиот.

Фирсов нажал на газ.

Старая жизнь нет-нет, да и напоминала о себе.

Одинцово не был её родным городом, но так получилось, что она с детства крутилась в его окрестностях.

Мила родилась и выросла в Хамовниках. Она жила сейчас в Одинцово потому, что тётка ей оставила в наследство свою квартиру, так и не успев пожить в только что выстроенном доме. Умерла от инсульта. А завещание написала сразу на любимую племяшку, как только получила ключи.

Мила сначала хотела от этой квартиры избавиться, чтобы купить что-нибудь в Москве, но передумала. Отремонтированная на совесть, трёхкомнатная, с новой мебелью, огромным застеклённым балконом и видом на лес.

Тётя Женя продала дом, за которым после смерти мужа стало не только трудно следить, но и было невыносимо из-за постоянных воспоминаний, и приобрела на старости лет себе квартиру в модной новостройке. Кое какой её багаж ещё стоял нераспакованным с переезда в двух больших картонных коробках.

Если называть вещи своими именами, то Миле здорово подфартило с этим наследством, хотя любимую тётю Женю было очень жалко. Умереть в шестьдесят два года рановато, но со смертью не договоришься.

Их связь была очень тесной, а для Милы просто спасительной. Она убегала к тёте Жене лет с десяти. От побоев. Сначала отца, а потом и матери. Отец пил, дебоширил, стал и мать поколачивать, а та отрывалась на дочери. Мила хватала школьный рюкзак и все выходные сидела у тёти с дядей, а потом от них в школу. Мать это более, чем устраивало. У неё была своя параллельная личная жизнь.

Отец, уволенный за пьянство, когда-то подающий надежды талантливый авиаконструктор, давно умер, замёрзнув зимой на улице, а мать с ней не разговаривала. Кажется, даже прокляла за то, что не продала Женину квартиру и не разделила с ней деньги.

У тёти Жени и дяди Вити была прекрасная семья, там царило уважение и любовь, но не только. Там поселилось вечное горе потери сына, погибшего во время теракта. И Мила была для них напоминанием о том, что жизнь продолжается, она не давала им замыкаться в себе. Они друг друга спасали. Она их от одиночества, они её от матери.

Потом был университет, МГТУ имени Разумовского, который Мила закончила и стала специалистом общественного питания и пищевой индустрии по направлению «Продукты питания из растительного сырья».

Она не собиралась становиться пищевиком, просто в школе дружила с Машей Разумовской, и решила, что пойдёт с ней учиться за компанию. Училась она хорошо и вступительные экзамены сдала без проблем. Сейчас она нисколько не жалела о своём выборе, хотя, если честно, это был Машин выбор. Тогда, после школы, ей было трудно самой определиться, матери было всё равно, тётя говорила, что это нужная профессия, она сначала колебалась, но доверилась подруге.

Павел, сын генерала, властный избалованный достатком и связями отца красавец, которому с лёгкостью давался бизнес по торговле китайским автопромом, не дал ей работать, но и жениться не спешил. Диплом лежал невостребованным. Мила подчинялась жизненному ритму своего успешного гражданского мужа.

Сначала Мила хотела родить ребёнка и узаконить их отношения, но беременность не наступала, а Павел постепенно превращался в грубого и распущенного семейного тирана. Как-то на отдыхе, в шумной компании Пашиных друзей-бизнесменов и их подруг-жён, одна из них сказала, что ждёт от Паши ребёнка, и ей пора задуматься, когда освободить его виллу на Риге.

Мила делилась своими проблемами с тётей с самого начала, та умоляла её бросить всё и уйти.

На похоронах дяди Вити Мила дала слово, что уйдёт, и ушла. Нашла работу технолога на крупном предприятии пищевых ингредиентов в Белгородской области. И отправилась в новую жизнь.

Через полгода у тёти случился инсульт, Мила бросила всё, приехала, но было уже поздно. Как же она плакала и долго приходила в себя.

Мила открыла окно. Наконец стемнело. Тёплый, густой, почти осязаемый воздух, пахнущий хвоей и нагретой за день землёй, ворвался в комнату. Всё ещё было непривычно слышать аромат леса с седьмого этажа.

Она почистила свежей клубники, порезала мелкими кусочками и залила молоком. Любимая еда с детства. Когда тётя Женя кормила её этим лакомством, мир казался простым и понятным.

Села есть и вспомнила Фирсова. Трепло Фирсов растрезвонит, что видел её чёрте где и в непонятно каком виде. Да пошёл он!

Спать не хотелось.

Она постепенно приводила в порядок шкафы, избавляясь от ненужных вещей тёти и дяди, которые лежали аккуратно сложенными на полках. Их нужно было собрать в тряпичную сумку-мешок и отвезти к церкви. Удивительно, как много было у тёти и дяди одежды. Наверное, ничего не выбрасывали. Советская привычка: хранить на случай, если вдруг война или дефицит.

Мила пошла к шкафу, чтобы продолжить складывать вещи в сумку. И тут на пол упала кожаная сумочка, почти новая. Она никогда не видела её у тёти. Маленькая, тёмно-вишнёвая, с изящной пряжкой. Откуда она взялась? Может, забытая кем-то из гостей?

В сумке лежали какие-то бумажки и коробочка. Мила открыла коробочку.

Брошь.

Зелёный камень в центре вспыхнул лучом так, что Мила даже вздрогнула от неожиданности. Луч прожектором ударил в потолок, на секунду осветив люстру.

Она держала в руке золотую черепаху, панцирь которой был отделан яркими зелёными камнями в обрамлении мелких бриллиантов. Её поразило сияние, исходившее от броши. Не просто блеск золота, а что-то живое, тёплое, будто внутри каждого камешка горел маленький огонёк.

Мила повертела брошь в руках. Тяжёлая. Настоящее золото, не бижутерия. Коричневая старенькая, почти истлевшая внутри коробочка сохранила надпись ювелирного дома, но не полностью. Первые две буквы прочитать было невозможно, но фамилия была более-менее ясной: «Морозовъ, С. Петербургъ».

Она положила находку обратно в коробочку. Задумалась.

Интересно, что это и сколько стоит? Вещь явно была дорогой. Очень дорогой. Может, антиквариат? Может, музейная ценность?

А вдруг мне хватит на стартап? — мелькнула мысль. — И я открою своё собственное кафе! Не такое, как у Эльвиры, с её экономией на всём подряд, а настоящее. С правильными продуктами, с нормальным сервисом, с атмосферой.

Мечты кружили голову. Мысли громоздились, наскакивая одна на другую. Эльвира Ильдаровна не делала и трети того, что было нужно по Милиной задумке. Она на всём экономила, и еда получалась не того качества. Покупала дешёвые продукты совсем не того уровня, который должен был быть. Мила каждый раз смотрела на эти закупки и хотела закрыть лицо руками. Ну как можно делать бизнес на том, что ты сам же и портишь?

За несколько месяцев она подняла Эльвире выручку почти вдвое, и это только сильнее убеждало её в том, что она на правильном пути. Если бы хозяйка слушалась её во всём, можно было бы поднять и втрое.

А сейчас ещё эта брошь.

Мила снова достала её из коробочки, поднесла к свету. Камни заиграли, заискрились, заплясали на стенах маленькими зелёными зайчиками. Черепаха смотрела на неё своими каменными глазками и будто улыбалась. Во всяком случае, Миле показалось, что мордочка у черепахи добрая.

— Ну, и кто ты такая? — спросила Мила у броши. — Откуда ты взялась? И что мне теперь с тобой делать?

Черепаха молчала, но сияла. Сияла так, что у Милы потеплело на душе.

Ничего себе подарочек от вселенной! Мало того, что квартиру получила в наследство, так ещё и сокровище в придачу.

Она положила брошь обратно в коробочку, коробочку спрятала в ящик комода, под стопку тётиных вышитых салфеток. Потом подумала и переложила в шкатулку с украшениями. Потом снова достала и просто положила на тумбочку, чтобы видеть, когда будет засыпать.

Засыпая, Мила почему-то подумала о том, что появилось какое-то странное ощущение, как будто в её жизнь упал маленький, очень красивый и очень непростой камешек, и круги уже начали расходиться по воде.

За окном шумел лес. В комнате пахло клубникой и чуть-чуть — тётиными духами, которые всё ещё жили в стенах. А на тумбочке в лунном свете мерцала золотая черепаха, будто охраняя сон новой хозяйки.

Мила улыбнулась во сне. Ей снилось, что она открывает своё кафе, а на открытие приходит тот самый мужчина с белыми зубами и говорит: «Я наконец узнал свою группу крови. И, кажется, она совпадает с вашей».

ГЛАВА 2. Солонка

Мила работала два на два. Два дня по одиннадцать часов и два дня выходных. За прилавком она стояла редко, только если на замену, как вчера, потому что у буфетчицы заболел ребёнок.

Сегодня она занималась производственным процессом и командовала на кухне. Они практически ничего не получали готового, всё делали сами, все свои четыре меню под её руководством. Забавно было наблюдать, как народ, свято уверовав в наукообразность меню по группе крови, на деле брал то, что душе угодно. Первую группу, с горой мяса, расхватывали в первую очередь.

— Мил, тут тебя мужчина спрашивает в зале, — голос Олега, молодого крепкого парня, который уже умудрился обзавестись двумя детьми в свои двадцать пять, едва пробился сквозь гул плит и пароварок. Электрик и завхоз, ловкий и находящийся везде одновременно, давно получил прозвище Фигаро.

— Меня? — переспросила Мила, вытирая руки о фартук. Кто это ещё? Она мельком взглянула в висевшее у входа в зал зеркальце, поправила волосы и вышла.

И попала прямо в лапы бывшего. Фирсов зря время не терял.

— Зачем пришёл? — строго, без приветствия спросила Мила. Надо было сразу развернуться, но от неожиданности немного затормозила.

— Мил… — Павел стоял сгорбившись, в помятом поло, руки глубоко в карманах белых брендовых штанов. В глазах была не привычная надменность, а растерянность. Это смутило её больше, чем если бы он ворвался с криками и угрозами. — Поговорить надо.

— Нам не о чем говорить. Ты ошибся дверью. Вилла на Риге по другой дороге, — её голос прозвучал холодно и ровно, хотя внутри всё сжалось.

— Брось. Две минуты. Я хотел… Я больше не буду, я… — он сделал шаг вперёд, и запах его парфюма накрыл её волной неприятных воспоминаний.

— Ты уже всё сказал. А точнее, твоя беременная подруга всё сказала за тебя, — Мила упёрлась взглядом в пирог «Рябинушка» для второй группы, который был невероятно хорош собой. Её гордость. — Проваливай!

— Алиса не беременна! — вырвалось у него громче, чем он, видимо, планировал. Несколько пар глаз за столиками устремились к ним с немым интересом. — Это была… инсценировка. Она хотела нас поссорить.

— Ты нормальный вообще? Это была измена, а потом уже беременность. Не меняй порядок действий, как в плохом рецепте.

Но такой неожиданный поворот всё равно застал Милу врасплох. Сердце ёкнуло от нелепой, предательской надежды, которую она тут же задавила. Даже если это правда, это ничего не меняло.

— Ты сжёг мой диплом, назвав его макулатурой, — прошипела она. Её слова вышли горячими, как пар из-под крышки кастрюли. Этого она тоже не могла простить, как и измену.

— Я был дураком! Я всё осознал! Без тебя… пусто. Я не сплю. Я… я готов жениться, — он говорил сбивчиво, его рука вырвалась из кармана и бессильно повисла в воздухе, будто он хотел коснуться её, но не смел. — Вернись, Милка! Я всё исправлю. Мы заведём ребёнка. Двух. Будешь заниматься чем захочешь. Открою тебе любое кафе, хоть десять!

Он сделал ей долгожданное предложение, но слова ударились обо что-то и упали, не долетев до цели.

Хотя в его словах и была отчаянная искренность. Это хуже всего. Потому что когда-то она любила этого парня с генеральской хваткой и безбашенной улыбкой. Любила до боли. Но он давно растворился в самодовольном, жестоком мужчине, стоявшим перед ней. Люди не меняются.

— Нет, — тихо, но чётко сказала она. — Ты не исправишься. Ты просто сейчас одинок и тебе плохо. И ты помнишь, как было хорошо. Но хорошее было тогда, Паша. Оно кончилось. Мне здесь нормально. Я сама.

Слово «нормально» словно ошпарило его. Он выпрямился, и в глазах появилась знакомая, ледяная искра.

— Нормально? — он смерил взглядом скромный зал, плетёные стулья, меню на стенах. — Ты называешь это нормально? Стоять за прилавком в каком-то… диетическом цирке? Это твой потолок, Ластовская? После всего, что я тебе дал?

— Ты мне ничего не дал, Павел. Ты у меня многое отнял. А это — моё. Моя работа. Моя жизнь. И я прошу тебя уйти.

Он замер. Казалось, тишина в кафе стала звенящей. Даже Олег-Фигаро застыл у кофемашины, понимая, что вмешиваться не стоит, но был готов в любой момент подскочить.

Павел медленно, с преувеличенным спокойствием оглядел зал. Его взгляд упал на ближайший столик, где лежала тяжёлая керамическая солонка в виде слона, нелепый сувенир, который обожала Эльвира Ильдаровна. Без всякого выражения на лице он протянул руку, взял слона, поднял на уровень глаз, будто изучая.

— Значит, вот оно, твоё сокровище, — произнёс он ледяным тоном. — Прости, что потревожил твой уютный мирок.

И с силой швырнул солонку об пол.

Грохот был оглушительным. Белая соль и черепки разлетелись по плитке веером. Женщина за соседним столиком вскрикнула, прикрыв рот ладонью. Павел, не глядя на Милу, развернулся и быстрыми, жёсткими шагами направился к выходу. Затем хлопнул дверью так, что стекло задребезжало.

— Какой накал! — послышалось из зала.

Мила стояла, не двигаясь, глядя на белое пятно из соли на полу, в котором, как осколки прошлой жизни, поблёскивали черепки. В горле стоял ком. Слёз не было. Была только пустота и странное облегчение. Он показал себя. Снова. И на этот раз навсегда.

— Всё в порядке, — сказала она тихо, больше себе, чем испуганным посетителям. — Просто разбилась солонка. Олег, принеси, пожалуйста, веник и совок.

Она наклонилась, чтобы собрать крупные осколки. Пальцы дрожали. Но внутри, сквозь дрожь и боль, пробивалось что-то твёрдое и несгибаемое. Как панцирь. Как будто она наконец-то до конца поняла, что сделала всё правильно. И что этот грохот был звуком захлопнувшейся навсегда двери.

Эльвира смотрела с сожалением на разбившийся сувенир.

— Вот ведь зверь, — сказала она.

— Больше не придёт. Простите, пожалуйста, Эльвира Ильдаровна. Я вам завтра другого куплю слона.

— В Москву поедешь?

— Да, — кивнула Мила.

— Гулять?

Миле вдруг захотелось рассказать Эльвире, что она собиралась в ломбард оценить тётину брошь, но у Эльвиры завибрировал телефон, и момент был упущен. Зачем рассказывать всякую всячину? Что, она сама не справится?

Ночью, в кровати, Пашка не шёл из головы. Она не видела раньше его таким, просящим и извиняющимся. Вспомнила, как он поцеловал её первый раз на палубе речного трамвайчика на Москве-реке. Они едва держались за парапет.

— Осторожно, молодые люди, не свалитесь за борт, — прокомментировала их страсть какая-то уверенная в себе дама в жемчужных бусах.

— Я очень осторожно, — ответил ей Паша.

Ещё вспомнила, как он прижал её к себе во время танца и шепнул: «Хочу тебя!» Её обдало тогда таким жаром и таким желанием, что сильнее она никогда не испытывала. Они только начинали знакомство, и у них ещё не было секса. Пару недель оба ходили в томительном предвкушении, которое Мила тянула, как могла.

Она его любила до беспамятства первый год, подчинялась, как нитка иголке, худела, стриглась, красилась только так, как ему нравилось, покупала шмотки только такие, какие ему казались правильными, дружила только с теми подругами, которых он одобрял… Неужели это была она?

А сегодня он сделал ей предложение, и она сказала «нет».

ГЛАВА 3. Образ

Трезубец Посейдона украшал на радиаторе тёмно-вишнёвое авто Роберта. Он давно уже хотел поменять машину на другую, но всё не получалось. Сейчас опять отложил этот вопрос до конца лета.

Роберт слыл уникумом, явлением на бизнес-небосклоне столицы.

Венчурный фонд «Поиск» был детищем его парадоксальной натуры. Инвестировать в проекты с шансом успеха два процента — это не бизнес, это русская рулетка с пятью патронами в барабане. Коллеги крутили у виска, конкуренты снисходительно ухмылялись, пока он один за другим вытаскивал из технологического небытия будущих единорогов.

Его называли провидцем. Роберт же знал, что его «нюх» — это просто умение видеть красоту безумия в сыром коде и бредовых гипотезах. Также, как он видел её в разорванной реальности Магритта или в бунтарских формах русского авангарда. Искусство было его отдушиной. Без этих остановок, без погружения в тишину пергамента или взрывной хаос супрематизма, его мозг, перегруженный гигабайтами данных, просто бы перегрелся и взорвался, как плохой процессор.

Вчерашний визит к Филиппу Александровичу Райкину был именно такой отдушиной. Старик жил в заповеднике коттеджей под Одинцово, и попасть к нему было всё равно что шагнуть в другую эпоху, где время текло со скоростью высыхания лака.

Роберт вёз ему икону — не для оценки, а для благословения, как верующий везёт святыню.

Мнение Райкина значило для него больше, чем вердикты всех экспертов на свете. В мире, где каждый был готов продать душу за контракт, Райкин оставался эталоном несгибаемой, почти абсурдной честности. Он мог за чаем, щурясь, сказать: «Роб, а ведь эта твоя картина говно редчайшее, хоть и дорогое. Духа в ней нет, одна понтовитая пустота». И Роберт, вместо того чтобы обидеться, благодарно записывал этот вердикт. Потому что знал: другой такой правды он нигде не услышит.

Обратно поехал через город. Был там последний раз несколько лет назад, и захотелось просто посмотреть на Одинцово из окна машины. Совершенно случайно увидел симпатичное кафе и при нём охраняемую парковку. Название «Четыре танкиста» его немного смутило, но растущие вокруг маргаритки и анютины глазки намекнули, что танкисты, скорее всего, шоколадные.

Обычно он старался поменьше мелькать в подобных заведениях и вполне мог потерпеть и выпить кофе в офисе или в каком-нибудь проверенном месте, но палец уже нажал на поворотник. Роберт взял талончик и заехал.

Меню по группе крови его позабавило. Он разглядел пример успешного маркетинга. Прямо его тема: как раздуть идею в продукт.

Люди платят не за еду, а за ощущение причастности к тайному знанию, подумал Роберт. Он уже представлял, как бы мог раскрутить эту франшизу, но его мыслительный процесс прервала девушка за прилавком.

Она его зацепила сильнее, чем самый изощрённый бизнес-план. Он даже сам себе удивился.

И ещё… она ему кого-то напомнила. Не конкретную женщину. Скорее, ощущение. То самое, из детства, которое уже стёрлось. Когда он жил летом с бабушкой на даче в Подмосковье, там была соседская девочка, с которой они ловили в ручье лягушат. Та тоже смотрела на мир прямым, ясным взглядом, ничего не требуя и не оценивая. Потом эта девочка куда-то исчезла, а ощущение чистой, незамутнённой искренности осталось на задворках памяти. И оно материализовалось в странном кафе в виде девушки, которая предлагала позвонить маме, чтобы узнать группу крови.

Роберт хохотнул. Вот бы позвонить. «Мама, у меня к тебе срочный вопрос не про женитьбу, а про тромбоциты». Он отказался от кофе не потому, что спешил, а потому что поймал себя на желании завязать более долгий разговор. А это было неправильно. Это выбивало из графика, из привычного ритма, где всему было отведено своё время и место. Приятный сюрприз, но…

На следующий день образ не отпускал. Длинная шея, спрятанный кулон на шнурке Что там? Простой крестик или что-то менее банальное? Тонкие пальцы. Он считал себя пойманным на крючок женской необъяснимой привлекательности, как попадается неопытный мальчишка, думая, что только он один видит, как «она» красива.

Настроение, однако, весь оставшийся день было на удивление приподнятым. Будто после встречи с Райкиным и этой мимолётной улыбкой в кафе мир ненадолго приобрёл более мягкие, пастельные тона.

Но всё же занятость дня постепенно стирала впечатление, как волна стирает след на песке. Пока вечером не зазвонил телефон. Шершавый голос Райкина ворвался в тишину кабинета:

— Роб, я тут подумал и кое-что вспомнил про то, что мы вчера обсуждали. Придётся тебе ещё раз ко мне подъехать. Нашёл одну ниточку. Старую, может, и сгнившую уже.

Роберт почувствовал азарт охотника, учуявшего след.

— Вспомнили? Ну, я же был уверен, что вы что-нибудь откопаете. Кто, как не вы? Я сообщу, когда смогу. Завтра, наверное.

Разъединившись, он откинулся в кресле. Молодец старик!

Райкин был его секретным оружием в мире искусства. Он был не просто реставратором, он был живой легендой. Начинал свой путь в шестидесятые годы, спасая иконы, вывезенные из разорённых храмов и просто чудом уцелевшие. Он не просто чинил трещины и восстанавливал красочный слой, он, по его собственным словам, «договаривался с духом вещи». Он мог, прикоснувшись к доске, сказать, из какой губернии мастер, сколько ей лет и «какая боль её сломала». Многие считали это чудачеством, но его интуиция и знания не подводили никогда.

В чём-то они даже были похожи с Райкиным по части интуиции.

В мире, где всё измерялось деньгами и статусом, Райкин был аномалией. Он мог за копейки реставрировать икону для бедной церкви в глухой деревне и наотрез отказаться от заказа олигарха, почувствовав, что тот видит в вещи только стоимость. Роберт ценил эту абсолютную, почти физическую честность.

Именно от Райкина три года назад за чаем с брусничным вареньем Роберт впервые услышал историю про «черепаху Дуловой». Не как про лот в каталоге, а как про живое существо, амулет, оберег, свидетеля краха и надежды. История звучала красивой сказкой, но в интонации Райкина была та самая, редкая нота уверенности. Старик не верил в сказки. Он верил в вещи. И если он говорил о черепахе как о чём-то реальном, значит, она существовала.

И теперь у этой сказки, возможно, появилась ниточка. А в голове, совершенно некстати, всплыло другое лицо — девушки из кафе с лебединой шеей. Две ниточки, тонкие-тонкие, появились в его мире чёрно-белых схем и цифровых прогнозов. Одна вела в прошлое, другая… куда вела вторая, он ещё не знал. Но впервые за долгое время будущее перестало казаться ему просто пунктом назначения. В нём появился интригующий, совершенно не спланированный поворот.

ГЛАВА 4. Ломбард

Высокая, тяжёлая, со старинной бронзовой ручкой, начищенной до блеска, дверь в кабинет медленно открылась.

Ломбард «Жар-птица» не был похож на ломбард. Он походил скорее на приватный клуб или крошечный музей. Воздух здесь невероятно чистым и прохладным, пропущенным через незаметные фильтры, чтобы ни одна пылинка не посмела осесть на бархат или позолоту. Стены из тёмного полированного ореха поглощали звуки, а на них, в тяжёлых, искусно состаренных золотых рамах, висели картины, не яркие репродукции, а подлинные, пусть и не первого ряда, работы мастеров XIX века. Свет софитов падал на них мягко и выверенно, как в первоклассных галереях.

Девушка, которая открыла дверь, молча смотрела на Светлану, симпатичную, ухоженную женщину лет сорока в дорогом костюме, огромными серыми глазами. Светлое, одухотворённое лицо напомнило картину Венецианова «Девушка в клетчатом платке».

Светлана часто играла в эту игру — находить в жизни типажи из известных картин. Приятель один приучил, француз, когда она была на стажировке в Европе. Они постоянно в это играли, почти два года.

— Пожалуйста, проходите, — сказала Светлана, слегка улыбнувшись.

В девушке не было робости или скованности в движениях, её спокойная непринуждённость и мягкая ответная улыбка говорили о том, что подобная обстановка была близка её естественной среде.

— У вас очень красиво, — сказала девушка.

— Спасибо, — Светлана кивнула, её взгляд был мягко-внимательным, но выжидающим. Присаживайтесь, — показала она глазами на кресло с противоположной от неё стороны стола. Она не спрашивала, чем может быть полезна. Она ждала, когда гостья определится сама.

Мила сняла рюкзак. Действие, казавшееся в этих стенах кощунственно будничным. Из основного отделения она достала невзрачный белый холщовый мешочек, а из него старинную ювелирную коробочку коричневого цвета. Положила её осторожно на замшевый поднос, лежавший на столе между ними. Рюкзак оставила на коленях.

— Я хочу оценить вот это.

Светлана, не отводя глаз от коробочки, надела белые тонкие перчатки. Движения были привычными, ритуальными.

— Я думала, что это изумруды, но камни слишком сильно блестят. Я раньше такие не видела, — сказала Мила, больше чтобы разрядить напряжение, и открыла крышку.

Золотая черепаха лежала на выцветшем светлом шёлке, и даже в этом рассеянном музейном свете демантоиды на панцире вспыхнули холодным, глубоким зелёным пожаром, от которого в глазах зарябило.

Неожиданно рюкзак соскользнул и упал на пол. Содержимое рассыпалось. Мила быстро нагнулась и собрала всё, что выпало, не понимая, как такое могло случиться.

Светлана орудовала лупой. Её лицо, такое спокойное секунду назад, стало вдруг подобно листу пергамента, на котором проступают невидимые буквы. Брови чуть дрогнули, губы сжались в тонкую ниточку. Она не сказала ни слова. Она просто смотрела. Обводила лупой каждый миллиметр: изгиб панциря, огранку каждого мелкого бриллианта, крепления, обратную сторону с клеймами.

Она смотрела так долго, что Миле стало не по себе. В глазах оценщицы мелькнуло нечто большее, чем профессиональный интерес. Мелькнула растерянность, быстро подавленная, но успевшая задержаться на долю секунды. А потом жёсткий, холодный расчёт.

«Всё. Зря пришла», — ёкнуло внутри у Милы. Инстинкт кричал, что эта вещь не просто старая брошечка.

— Интересный предмет, — наконец произнесла Светлана, откладывая лупу. Голос её был ровным, но в нём появилась странная, жёсткая окраска. — Можете рассказать, как он к вам попал?

— Наследство, — коротко ответила Мила, уже мысленно хватая коробочку обратно.

— Понятно. — Светлана слегка наклонила голову. — Вы совершенно правы, это не изумруд. Это демантоид, уральская разновидность граната. Качество камня… исключительное. Работа, судя по всему, конец XIX — начало XX века. Возможно, даже работа частного мастера, подражавшего стилю Фаберже или работавшего для Фаберже.

Она делала паузы, будто взвешивая каждое слово. Мила слышала не сказанное: «Это гораздо ценнее, чем я могу сказать тебе сейчас. И гораздо опаснее».

— И какова же его стоимость? — прямо спросила Мила, чувствуя, как ладони становятся влажными.

— На предварительную оценку… — Светлана медленно, слишком медленно, стягивала с правой руки перчатку. — Это потребует времени. Нужно пригласить эксперта по русскому ювелирному искусству. Проверить клеймо. Установить авторство. Такие вещи… они уникальны. Их стоимость определяется на аукционах, в частных сделках. В ломбарде мы можем предложить лишь примерную стоимость.

Она смотрела на Милу не как на клиента, а как на слабое звено. В её глазах читалось: «Ты не понимаешь, что держишь в руках. Ты одна. Тебя легко обмануть или запугать».

— Если вы оставите вещь у нас на экспертизу, скажем, на неделю… — продолжала Светлана, и в её тоне зазвучали сладковатые, медовые нотки. — Мы гарантируем полную сохранность. И подготовим для вас полноценное, выгодное предложение. Возможно, даже найдём частного покупателя, что будет для вас куда интереснее ломбардного займа.

«Оставить? Ни за что», — пронеслось в голове у Милы. Всё её нутро восстало против этого. Жизнь с Пашей сталкивала её с ломбардами, в основном, правда, дело касалось дорогих швейцарских часов, но она многого наслышалась и не в пользу этих коварных заведений. К тому же никакой цифры оценщица не озвучила.

— Спасибо за консультацию, — сказала Мила твёрдо, протягивая руку к коробочке. — Я подумаю.

На лице Светланы мелькнула тень досады, быстро сменённая профессиональной учтивостью.

— Конечно. Только будьте осторожны. Такие предметы… привлекают не всегда нужное внимание. Может, всё же стоит доверить его профессионалам?

Это уже звучало как мягкая угроза. Мила, не отвечая, убрала коробочку в мешочек, мешочек в рюкзак. Сердце стучало птицей.

— Если передумаете, мы всегда здесь, — произнесла Светлана уже у двери, и её голос снова стал тёплым и безобидным. — Вот, возьмите мою визитку. Там мой телефон. Звоните напрямую. Всего доброго!

Мила кивнула, бросила взгляд на карточку и прочитала имя: Светлана Рогова, эксперт по антиквариату, сунула молча визитку в кармашек рюкзака и вышла в небольшую отделанную мрамором прихожую, где была стойка с администратором и стояло несколько мягких кресел для ожидания. Ей нужно было отсюда бежать. Сейчас же.

Она рванула к тяжёлой входной двери, уже мысленно представляя, как вдохнёт глоток пыльного, но такого родного уличного воздуха. Дверь поддалась, и она почти вылетела наружу — прямо в грудь человеку, который как раз собирался войти.

— Ой, простите! — вырвалось у неё, и она отшатнулась.

Перед ней стоял он, тот самый мужчина в льняном костюме, только сегодня костюм был серо-голубого оттенка. Его глаза, широко раскрывшись от удивления, смотрели на неё, будто видели призрак.

— Вы? — произнёс он. — Девушка из «Четырёх танкистов»?

Роберт Капралов замер. Мозг, привыкший анализировать терабайты информации в секунду, на мгновение дал сбой. Совпадение? Невозможно. Он думал о ней вчера. Он собирался к Райкину в Одинцово, надеясь получить ниточку к черепахе. И вот она — живая, реальная, слегка испуганная, стоит на пороге его ломбарда. Это был не знак. Это был удар грома с ясного неба. Какая между Райкиным и девушкой из «Четырёх танкистов» была связь, он не имел понятия, но почему-то чувствовал, что она была.

ГЛАВА 5. Клубника

Его взгляд мгновенно, с профессиональной скоростью, считал её взволнованное лицо, плотно прижатый к груди рюкзак, неестественную собранность в плечах. Она что-то прячет. Или что-то только что продала. Интересно что? Надо позвонить Светлане.

Пустить её сейчас — значит, потерять навсегда. Вероятность того, что он опять зайдёт в её кафе, была ничтожной.

Надо действовать. Сейчас. Но зачем, Роб? Но рот уже говорил.

— Какая неожиданная встреча, — произнёс, и его голос обрёл ту самую лёгкую, обезоруживающую интонацию, которую он использовал в бизнес-переговорах. Улыбка тронула его губы. — Вы знаете, после нашего разговора о группе крови я всё пытался вспомнить свою. Так и не вспомнил.

Когда это было? Позавчера — ответил мысленно сам себе Роберт.

Мила смотрела на него, пытаясь совладать с паникой. Он был здесь хозяином. Это было на нём написано, она в этом разбиралась. В его уверенной позе, во взгляде, скользнувшем мимо неё в сторону закрытой двери, за которой была Светлана.

— Извините, я спешу, — попыталась она пройти мимо.

— Позвольте вас хоть немного задержать, в качестве извинений за то, что тогда не попробовал вашего кофе, — он мягко, но неотвратимо шагнул, перекрывая ей путь к выходу на улицу не полностью, но достаточно, чтобы ей пришлось его обходить. — Тем более, я как раз собирался… — тут он остановился, потому что не знал, что точно можно было сказать и её не отпугнуть.

— Что собирались? — переспросила Мила.

Это было глупо и натянуто. Но он отчаянно продолжал цепляться.

— Ну, как вам сказать. Собирался ехать в ваши края, — выдохнул Роберт.

Мила увидела машину, припаркованную вплотную к тротуару напротив входа, у которого они стояли. Парковаться здесь было запрещено, а машина стояла. И на радиаторе тот самый, бросающийся в глаза, трезубец. Символ власти, силы, чего-то неумолимого. «Посейдон, — мелькнуло в голове. — Бог морей, землетрясений и… коней». Абсурдная ассоциация отдалась в висках пульсацией. Этот человек, этот символ, эта встреча — всё это было слишком, чтобы быть случайностью.

— Я… не знаю, — растерянно сказала она.

— С утра ещё собирался, — продолжил Роберт, ловя её взгляд. Внутри у него всё лихорадочно работало. Райкин. Одинцово. Это идеально. — В Одинцово. К одному знакомому. Могу вас подвезти. В качестве такси. Безопаснее, чем одной с… — он намеренно не договорил, сделав многозначительную паузу, будто разделяя её невысказанную тревогу.

Предложение повисло в воздухе. Нелепое, опасное, исходящее от почти незнакомца. Но в нём была странная логика. Она действительно боялась идти одна. А этот человек… он казался опасным, но не в том смысле, как Павел. Его опасность была иного рода — интеллектуальной, таинственной. И в его глазах, помимо расчёта, читалось неподдельное, жгучее любопытство. К ней. Не к её рюкзаку. К ней. Невозможно. Он же меня совсем не знает. Она вспомнила, как загорелось лицо тогда в кафе, когда он начал с ней говорить. Наваждение какое-то.

И ещё одно: он был её шансом мгновенно, прямо сейчас, уехать далеко от этого ломбарда, от Светланы с её сладкими угрозами.

— Хорошо, — услышала она свой собственный голос, как будто со стороны. — Только… прямо сейчас.

На лице Роберта вспыхнула неподдельная, почти мальчишеская улыбка облегчения. Он кивнул, подошёл к пассажирской двери и открыл её.

— Прямо сейчас, — подтвердил он.

И действительно не стал заходить в ломбард и смотреть на картины, ради чего приехал. Она могла уйти, а он этого не хотел.

Мила скользнула на сиденье, пахнущее дорогой кожей и свежестью. Рюкзак она не выпускала из рук, поставив его на колени. Роберт обошёл машину, сел за руль. Мотор завёлся с низким, мощным рычанием. Он посмотрел на неё.

— Пристегнитесь, пожалуйста. Наше путешествие начинается, — Роберт постоянно улыбался, когда с ней говорил.

Какие же у него красивые зубы, опять подумала Мила. У неё самой с зубами было всё в порядке, но это был другой случай.

Роберт тронул с места, и автомобиль плавно растворился в московском потоке, увозя её от «Жар-птицы» и прямо навстречу новой, невероятной главе её жизни. Главе, которая началась с трезубца на радиаторе и закончится… она даже боялась подумать, чем.

Мотор урчал сытым, довольным зверем. Москва за стеклом плыла мутной акварелью, потому что стало пасмурно и заморосил июньский дождь.

Роберт поймал себя на том, что улыбается, как мальчишка, который наконец-то забил гол. Девушка сидела рядом, сжимая рюкзак, и от неё пахло яблоками и свежим ветром. И ему это не казалось.

Он выдохнул, стараясь вернуть голосу деловую невозмутимость. Не получилось.

— Скажите, — начал он, косясь на её профиль, — вы остались довольны посещением «Жар-птицы»? Как с вами работали? Не обижали?

Мила вздрогнула, будто её застали врасплох. Пальцы сильнее вцепились в лямку рюкзака.

— Всё было… прекрасно, — ответила она с ледяной вежливостью. — Очень квалифицированная сотрудница.

Она помолчала секунду, а потом, не глядя на него, спросила в лоб:

— Это ваш ломбард, да?

Роберт не стал отнекиваться. Бесполезно. Она считывала такие вещи, как радар.

— Мой, — кивнул он. — Партнёрский проект. Но да, большая часть моя.

Мила медленно выдохнула. В этом «мой» было столько собственнической гордости, что сомнения отпали. И главное, он явно ещё не говорил с приёмщицей. Иначе бы не спрашивал, довольна ли она.

Интересно, видела ли Светлана, как её босс собственноручно открыл дверь перед той самой клиенткой, которая только что ушла, хлопнув коробочкой с черепахой? Телефон в кармане Роберта пока молчал. Но надолго ли?

— Так вы поэтому меня подвозите? — спросила Мила, и в голосе её зазвенели разоблачительные нотки. — Чтобы я оценила качество обслуживания и написала хвалебный отзыв в «Яндексе»?

Роберт рассмеялся. Коротко, искренне, удивлённо.

— Честно? Я сам не знаю, зачем я вас подвожу, — сказал он, и в этом признании было больше честности, чем во всех его бизнес-презентациях за последний год. — Но точно не ради рейтинга.

Мила молчала. Ей отчаянно хотелось ему верить. И это пугало.

— Слушайте, — Роберт сбавил скорость на повороте, — у меня к вам предложение, от которого трудно отказаться.

— Это цитата из плохого фильма, — фыркнула Мила.

— Из «Крёстного отца». Это великий фильм, — поправил он.

«Только он про мафию», — подумала сразу Мила.

— Я сейчас еду к одному замечательному человеку. Филипп Александрович, гениальный реставратор, живёт в Одинцово. Мне нужно забрать у него икону. Это займёт минут пятнадцать, не больше. Заодно покажу вам дом, в котором, между прочим, жил Савва Мамонтов. Почти. И потом я отвезу вас куда скажете. Честное слово, не съем.

— А если я не хочу смотреть на дома, где жил Мамонтов? — Мила подняла бровь. — Если я хочу домой, прямо сейчас?

— Тогда я, конечно, развернусь, — покладисто согласился Роберт и тут же добавил: — Но тогда вы никогда не узнаете, как выглядит настоящий дуб, посаженный Врубелем.

— Врёте, — сказала Мила, но в голосе уже прорезалось любопытство.

— Клянусь трезубцем! — Роберт торжественно приложил руку к груди. — Филипп Александрович утверждает, что Врубель собственноручно привёз этот дуб из Тамбовской губернии. Правда, дубу всего сорок лет, а Врубель умер в 1910-м, но это уже детали. Главное — легенда.

Мила не выдержала и улыбнулась. Наваждение усиливалось.

— Хорошо, — сдалась она. — Но с условием.

— Любым.

— Вы купите мне клубнику.

Роберт моргнул. Из всех возможных требований — деньги, безопасность, немедленная доставка — это было настолько неожиданно, что он на секунду потерял управление и чуть не пропустил поворот.

— Клубнику? — переспросил он.

— Да. Свежую. Я видела лоток у метро, когда выходила. А у меня не было времени купить. Теперь я хочу клубнику. И молоко заодно.

— Э-э… — Роберт лихорадочно соображал, где можно найти приличную клубнику, не нарвавшись на пластиковую подкрашенную дешёвку. — То есть я должен найти лоток с клубникой, купить её, потом заехать в магазин за молоком и только после этого везти вас к Врубелевскому дубу? Я правильно понял тактическую задачу?

— Совершенно верно, — кивнула Мила, с наслаждением глядя, как на лице этого уверенного, блестящего мужчины проступает лёгкая, почти детская растерянность. — И никак иначе. Потому что неизвестно, когда мы ещё встретимся, а клубничный сезон короткий.

Конечно, она валяла дурочку, но и он валял дурака.

Роберт посмотрел на неё. Потом на дорогу. Потом снова на неё.

— Знаете, — сказал он тихо, — я ведь даже имени вашего не знаю.

— Мила, — ответила она. — Людмила, но Мила мне больше нравится.

— А я Роберт. Но можно Роб. Жалко, что не Руслан, — опять чуть ли не хихикнул.

— Роб, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Как робот.

— Как Роберт Капралов, — поправил он. — Вполне уважаемый человек с именем, между прочим. У меня есть «Википедия», две премии «Стартап года» и рекомендательные письма от трёх академиков. Если вам нужны гарантии моей благонадёжности, я могу выслать на почту пресс-кит.

— А удостоверение личности у вас с собой? — ехидно поинтересовалась Мила.

— В бардачке, — серьёзно ответил Роберт и потянулся открыть.

— Да не надо! — засмеялась она. — Верю. Почти.

— Значит, по рукам? — Роберт протянул руку. — Клубника, молоко, Врубель, домой.

— По рукам, — Мила пожала его ладонь и тут же отдёрнула, будто обожглась. — Но только потому, что у меня молоко дома закончилось. И вообще, это ваш единственный шанс.

— Ценю, — сказал Роберт серьёзно, и в его глазах не было ни капли иронии. — Честное слово, ценю.

Он достал из внутреннего кармана пиджака визитку — плотный серый картон, только имя и номер, без должностей и логотипов, и протянул ей.

— На всякий случай. Если передумаете про клубнику.

Мила взяла визитку, повертела в пальцах. Без бренда, без пафоса. Только имя и цифры. Ей вдруг стало тепло и немного страшно. Она сунула карточку в карман джинсов и отвернулась к окну, чтобы он не видел, как она улыбается.

Роберт вырулил на Кутузовский проспект. В салоне висела тишина, но не неловкая, а плотная, как тот самый воздух в ломбарде — насыщенная, живая, наполненная недосказанным.

Он снова покосился на неё. Она смотрела в окно, но краешком глаза видела его отражение в стекле. Они оба знали, что происходит. И оба делали вид, что ничего особенного не происходит.

ГЛАВА 6. Оранжерея

В Одинцово не могло не быть рынка, полного клубники в середине июня. Страна большая, и на юге уже снимали урожай не первую неделю. Но если он заедет на рынок, тогда как-то не с руки будет ехать с ней к Райкину, она могла и отказаться. Так что Роберт выбрал дорогу, которая проходила как можно дальше от города.

Он прекрасно знал одно место, где можно было купить отличную клубнику, и зарулил на рынок в Горках-2.

Остановив свою «вишенку» на паркинге перед рынком, где таких, точнее, такого же класса, но других цветов и конструкций, было пруд пруди, Роберт спросил:

— Вы со мной пойдёте за клубникой или доверите мне самому справиться с поручением?

— Отчего же мне с вами не пойти? — вошла в раж Мила. — Вы, наверное, забыли, что нужно ещё и молоко. Вот я и прослежу.

Они вышли из машины и отправились на рынок.

Сделали примерно десять шагов и услышали возглас:

— Роббин! Что это ты тут делаешь? — громко удивлялся молодой мужчина в светлом тренировочном костюме и в смешной панаме с пуговкой, какие много лет назад носили дети в старых советских фильмах. Но эта панама явно была чуть изменённой репликой и выглядела очень стильно.

— Мне срочно нужна клубника. Познакомься, это Мила, — представил Роберт свою спутницу. — Мила, это Игорь, мой старый ненавистный друг и конкурент.

— Рада знакомству, — Мила за словом в карман обычно не лезла, — я в восторге от вашего головного убора, — обратилась она к Игорю.

— Польщён, что и говорить, — хихикнул тот. — Хорошей клубнички! — он подмигнул, кивнул, сделал жест рукой, который означал, видимо, «пока-пока», и продолжил свой путь куда-то там.

Внимание на его шутке никто не заострил.

— А вот и клубника! — воскликнул Роберт.

В машину они несли хорошо упакованный ящик первоклассной клубники и две бутылки фермерского молока «Коровка божья».

В салоне запахло ягодами.

Через двадцать минут они уже въезжали во двор Филиппа Александровича Райкина.

Дом реставратора прятался в глубине участка, утопая в зелени так старательно, будто стеснялся своей замысловатой архитектуры. А посмотреть было на что. Красный кирпич, увитый диким виноградом, узкие окна со свежевыкрашенными салатовыми решётками, стилизованными под старину, качественно уложенная черепичная крыша с петухом на флюгере — всё это выглядело как декорация к фильму о русских усадьбах, только небутафорская.

Роберт заглушил мотор и повернулся к Миле.

— Двадцать минут, — сказал он. — Максимум полчаса. Я не просто так. Постараюсь побыстрее, а потом мы все пообщаемся.

Мила смотрела на дом, на эти уютные, обжитые стены, и чувствовала, как отпускает московское напряжение. Здесь пахло не выхлопными газами, а мокрой после недавнего полива или дождя землёй и ещё чем-то сладким, цветочным.

— Хорошо, — кивнула она. — Двадцать минут.

Роберт сделал вид, что получил разрешение или она подписала ему выгодный контракт. Им обоим нравилось подыгрывать друг другу.

«Какой он смешной, как будто от меня реально что-то зависит». Ей нравилось, что он был вежлив и как бы спрашивал её мнение. Играл, конечно, но очень умело.

— Я быстро.

Он уже взялся за ручку двери, когда со стороны дома послышались шаги. Из-за угла вышел молодой парень в рабочих штанах с накладными карманами по бокам и клетчатой рубахе поверх футболки, с секатором в руке. Лет двадцать пять, русый, коротко стриженный, с открытым, чуть смущённым лицом. При виде машины Роберта он не выказал ни удивления, ни подобострастия — только приветливо кивнул.

— Алексей, — коротко представил его Роберт. — Правая рука Филиппа Александровича по садовой части. Лёша, это Мила. Я на полчаса к Филиппу Александровичу. Ты не покажешь ей оранжереи? А то она завянет в машине.

Двадцать минут превратились в полчаса, но Мила сделала вид. Что не обратила внимания.

— Почему это я завяну? — фыркнула Мила, но из машины вышла.

Алексей улыбнулся ей просто и открыто.

— Хотите посмотреть? У нас там такое… — он запнулся, подбирая слово, — такое разнообразие. Хозяин коллекционирует. Я соберу вам букет, если понравится что-то.

— Спасибо, — Мила обернулась на Роберта, но тот уже почти скрылся за дубовой дверью. Только мелькнул серо-голубой рукав.

— Пойдёмте, — позвал Алексей. — Осторожно, тут ступенька.

Оранжерея оказалась вовсе не стеклянным сараем, а целым комплексом — три высоких арочных строения, соединённых переходами. Внутри было влажно, тепло и пахло так густо, что кружилась голова: смесь земли, прелых листьев и терпких, почти лекарственных ароматов.

— Ух ты! — выдохнула Мила.

Алексей довольно хмыкнул.

— Это ещё что. Пойдёмте дальше.

Первый зал был отдан декоративному цветоводству. Здесь цвели розы невероятных оттенков, от чёрно-бархатных до зеленоватых, и крупные пионы клонили головы под собственной тяжестью. Но Алексей провёл её мимо, лишь кивнув на цветы: «Это для хозяйственных нужд, для букетов заказчикам».

Второй зал оказался странным. Здесь не было буйства красок. Наоборот — серо-зелёная, серебристая гамма, узкие листья, невзрачные цветки. И таблички. Много табличек с латинскими названиями и предупреждающими значками. Некоторые растения росли в глиняных горшках.

— Это «аптекарский огород» Филиппа Александровича, — негромко сказал Алексей. — Только не аптекарский в обычном смысле. Он его называет «Сад Синей Бороды».

Мила наклонилась к ближайшему растению — невысокий куст с тёмными резными листьями и фиолетовыми колокольчиками. Табличка гласила: «Аконит. Борец. Чрезвычайно ядовит. Дыхательная недостаточность».

— Ого, — она отшатнулась.

— Не бойтесь, через кожу не действует, — успокоил Алексей. — А вот пробовать не советую. Вон там, дальше, болиголов, наперстянка, беладонна. А в том углу, под плёнкой, самое интересное — мандрагора. Цвела в мае, сейчас отдыхает.

Мила смотрела на эти аккуратные, ухоженные грядки и думала: «Чего только люди не делают в этой жизни». Кто-то коллекционирует яхты, кто-то — деньги на счетах, а кто-то выращивает смерть в горшочках и называет это красотой. И ведь действительно красиво. Жутко, но красиво.

— А зачем ему это? — спросила она.

— Говорит, чтобы помнить, — Алексей пожал плечами, — что самая большая красота и самая страшная сила часто растут из одного корня. Он вообще философ. Идёмте, в третьей оранжерее у нас орхидеи, но вам вряд ли будет интересно, это стандартные гибриды для букетов.

— Нет, спасибо, мне и здесь впечатлений достаточно.

Алексей кивнул и вдруг, словно вспомнив, указал на маленькую грядку у входа, почти незаметную среди высоких кустов аконита.

— Вот это, кстати, редкий экземпляр. Ясенец кавказский. В народе «неопалимая купина». В жаркий день вокруг него воздух напоён эфирными маслами. Если поднести спичку, вспыхивает, а само растение не горит. Филипп Александрович его особенно любит.

Мила смотрела на скромный кустик с розоватыми соцветиями и чувствовала, как внутри шевелится смутное, ещё не оформленное понимание. Что-то про огонь, который не обжигает хозяина. Про тайну, которую можно пронести через жизнь и не сгореть.

— Я соберу вам букет, — сказал Алексей, словно почувствовав, что впечатлений достаточно. — Пойдёмте в первый зал, там сейчас как раз пионы на пике.

В это время в доме, за дубовой дверью с бронзовой ручкой в виде львиной головы, шёл другой разговор.

ГЛАВА 7. Адрес

Филипп Александрович сидел в своём неизменном кожаном кресле, обитом по бокам медными гвоздиками. Кресло помнило ещё его отца, старое, надёжное. Сам хозяин, сухой и легкий, как высушенный тысячелистник, смотрел на Роберта поверх очков взглядом, который не обманывался ни внешностью, ни статусом.

— Я вспомнил, Роб, — сказал он без предисловий. — Не всё, но главное. Сядь, не маячь.

Роберт сел на край стула. Внутри всё вибрировало от нетерпения, но он знал: старика торопить нельзя. С ним вообще нельзя было торопиться. Время в этом доме текло по своим законам.

— Черепаха, которую ты ищешь, — Райкин говорил медленно, будто перебирал чётки, — была заказана не просто как украшение. Княгиня Дулова, твоя прапрабабка, была женщиной не только светской, но и, скажем так, ищущей. Она увлекалась восточной философией, алхимией, эзотерикой. В её бумагах, которые чудом сохранились и окольными путями попали ко мне, есть упоминание о «ключах рода».

Роберт замер.

— Ключах?

— Да. Она считала, что род Дуловых — старый, сильный, но проклятый поспешностью. Мужчины погибали молодыми, женщины — в родах. Ей нужен был амулет.

Роберта прострелило одно воспоминание. Он вспомнил далёкий эпизод из своего детства, когда был с матерью на Кавказе, и те два слова «пусть ищет», сказанные женщиной в чёрном.

Райкин снял очки, протер их замшей.

— Черепаха — символ не только мудрости, но и терпения. Панцирь. То, что скрывает и защищает. Я нашёл кое-что в старых записях.

Он протянул Роберту пожелтевший конверт.

— Здесь адрес. Точнее, фамилия и старый адрес. Человек, который, возможно, был последним, кто держал черепаху в руках перед тем, как она исчезла. Не Дулова — она умерла в эмиграции. А тот, кому она передала вещь перед отъездом. Доверенное лицо. По документам — дальний родственник, но на самом деле — управляющий, спасший часть имущества. Хотя сейчас это не имеет значения, что он спас, а что нет. Отчёт держать не перед кем после революций, войн и перестроек, сам понимаешь. Фамилия его… — Райкин прищурился, — Обухов.

Роберт взял конверт.

— Обухов? — переспросил он. — Я где-то слышал эту фамилию.

— Возможно. Обуховы — старый московский род, не титулованный, но крепкий. После революции след теряется. Кто-то эмигрировал, кто-то остался. Но этот конкретный Обухов, потомок того самого, кто имел дело с Дуловой, Виктор Сергеевич, жил в Москве, в Замоскворечье, а потом вот тут. — Райкин ткнул сухим пальцем в конверт. — Одинцово. У него была жена, Евгения. Детей, кажется, нет. Если верить моим источникам, черепаха могла остаться у них. А дальше… — он развёл руками. — Ищи, Роб. Я дал тебе нить. Дальше ты сам.

Роберт смотрел на адрес, написанный старомодным, с наклоном, почерком. Одинцовский район, село Верхние горки, улица Лесная. Сердце учащённо застучало. Одинцово. Опять Одинцово. Та девушка Мила, она тоже оттуда. Какая у неё фамилия? Я ведь не спросил. Но это невозможно. Причём тут она? Чёрт, надо было спросить. Ну, так спрошу.

Он спрятал конверт во внутренний карман пиджака.

— Спасибо, Филипп Александрович. Я не знаю, как вас благодарить.

— Не благодари, — старик махнул рукой. — Ты же не ради наживы ищешь, я вижу. А ради памяти. Ради рода. Это правильно. Вещи без памяти — просто металл и камни. А с памятью — душа. — Он помолчал. — Та девушка, что с тобой приехала, кто она?

Роберт вздрогнул от неожиданности.

— Мила? Знакомая. Случайно встретил.

— Случайно, — повторил Райкин с едва заметной усмешкой. — Ну-ну. Ты, Роб, смотри, иногда случайность — это самый точный компас.

Мила стояла в первом зале оранжереи, держа в руках огромный пион нежнейшего персикового оттенка. Алексей срезал для неё ещё несколько цветов, составляя букет с той неторопливой тщательностью, которая выдает истинного мастера.

— Возьмите ещё эту розу, — предложил он. — Она называется «Поль Сезанн». Очень ароматная.

Она кивнула, рассеянно вдыхая сложный, чуть пряный запах. Мысли её были далеко. Вспоминались слова Светланы в ломбарде: «Такие предметы привлекают не всегда нужное внимание». И взгляд Роберта, когда он смотрел на неё в машине. И этот странный разговор про Врубелевский дуб, которого на самом деле не существует. И визитка в кармане с жёсткими уголками.

Она не знала, что за дубовой дверью, в полутора десятках метров от неё, старый реставратор только что произнёс фамилию «Обухов». Фамилию Дяди Виктора, мужа тёти Жени.

Рюкзак стоял у её ног, прислонённый к скамье. Внутри, в белом холщовом мешочке, в старинной коричневой коробочке, дремала золотая черепаха. Её панцирь, инкрустированный демантоидами, хранил тайну, о которой не догадывалась ни Мила, ни Роберт. Тайну, которую они оба искали. Тайну, которая только что сделала первый шаг к тому, чтобы быть раскрытой.

— Спасибо, — сказала Мила Алексею, принимая готовый букет. — Здесь очень красиво.

— Приезжайте ещё, — просто ответил он. — Хозяин редко гостей принимает, но если вы с Робертом Капраловым, то всегда будете желанны.

Мила улыбнулась и ничего не ответила.

ГЛАВА 8. Улица Лесная

Беседка у Райкина оказалась не беседкой вовсе, а настоящим произведением садово-паркового искусства — лёгкая, ажурная, из кованого металла, увитая плющом и жимолостью. Внутри круглый стол из морёного дуба, вокруг плетёные кресла с мягкими подушками в серо-зелёную полоску. Идиллия, достойная кисти Кустодиева, если бы Кустодиев писал не купчих, а венчурных капиталистов с реставраторами.

Филипп Александрович сидел во главе стола, сухой и прямой, как корень мандрагоры, и с видимым удовольствием погружал длинные пальцы в продолговатое блюдо от старого сервиза, наполненное с горкой клубникой. Клубнику помыл и выложил на блюдо Алексей. Роберт, успевший за двадцать минут превратиться из делового партнёра в почтительного «внука», снял пиджак, засучил рукава рубашки и ловко орудовал ножом, срезая хвостики.

Мила сидела напротив, чувствуя, что её изучают. Не враждебно, нет. Скорее, как гербарий — бережно, но въедливо. Райкин смотрел на неё поверх очков, и в его выцветших глазах поблескивало что-то похожее на узнавание.

— Алексей, — негромко сказал старик, — принеси-ка варенья из жимолости. Хочу угостить барышню.

Алексей, сидевший до этого с видом человека, привыкшего быть невидимым, мгновенно поднялся и ушёл в дом. Райкин проводил его взглядом и повернулся к Миле.

— А вы, голубушка, как к нам попали? — спросил он с той особенной, старомодной интонацией, которая делала любое слово похожим на цитату из XIX века. — Неужели Роберт вас похитил?

Что значит «похитил», она не поняла, но обратила внимание.

— Почти, — улыбнулась Мила, чувствуя, как под этим взглядом утаить что-либо будет трудно. — Согласился подвезти в Одинцово.

— Ах, Одинцово, — Райкин покатал на ладони крупную ягоду. — Место удивительное. Тут и Рублёвка, и хрущёвки, и леса, и болота. Вы где живёте, Мила?

— На Лесной, — ответила она, и тут же пожалела. Зачем? Зачем она сказала название улицы? Но старик смотрел так доверчиво, так по-домашнему…

— Лесная, Лесная, — задумчиво повторил Райкин. — Там же новостройки, кажется? Раньше, в мою молодость, там частный сектор был. Усадьба купца Обухова стояла, знаете ли. Красивейший дом, жаль, снесли в семидесятые.

Мила почувствовала, как холодеют пальцы, сжимающие стакан с молоком.

— Обухова? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не слышала.

— Редкая фамилия, — кивнул Райкин, не сводя с неё глаз. — Обуховы — старый московский род. Не князья, не графы, но люди с весом. Ювелиры, между прочим. Нет, не сами работали — финансировали мастеров. А после революции след простыл. Кто-то эмигрировал, кто-то здесь остался, растворился в советской жизни, — он помолчал. — Я, знаете, всю жизнь коллекционирую не только иконы, но и истории. Про Обуховых много слышал. Говорят, у них был фамильный артефакт. Некий талисман, приносящий удачу.

Стакан дрогнул в руке Милы. Роберт, занятый клубникой, поднял голову и внимательно посмотрел на старика.

— Филипп Александрович, — вмешался он чуть резче, чем позволяли приличия, — мы же договорились: без страшилок.

— Ах, это не страшилка, — отмахнулся Райкин, но взгляд его оставался прикованным к Миле. — Это быль. Почти быль. — Он улыбнулся, и улыбка у него была почти детская. — Вы, Мила, если вдруг что такое найдёте — покажите старику. Интересно очень.

Мила с усилием проглотила клубнику, которая вдруг показалась кислой. О чём он? Какой талисман?

— Обязательно, — сказала она, и голос её прозвучал неестественно бодро. — Как только найду. Только знать бы, что искать.

Роберт переводил взгляд с неё на Райкина и обратно. Что-то здесь было не так. Старик явно что-то знал, что-то видел, что-то заподозрил. Но почему он молчит? И почему так смотрит на Милу? Не с подозрением — с чем-то другим, похожим на… тихую радость? Как будто он встретил старого знакомого, которого не надеялся увидеть.

— Филипп Александрович, — Роберт положил нож, — почему вы спрашиваете про Обуховых? С чем это связано?

— Всё связано, Роб, — уклончиво ответил старик. — Всё в этом мире связано. Нитка за нитку — и клубок разматывается. — Он посмотрел на Милу и вдруг спросил: — А у вас, простите за нескромность, какая фамилия, Мила?

— Ластовская, — твердо ответила Мила. — Девичья.

— Красивая фамилия, — кивнул Райкин и больше к этой теме не возвращался.

Он заговорил о погоде, о том, что Алексей отличный парень и пора ему невесту хорошую найти, а то всё в оранжереях пропадает. Сказал, что даже иногда даёт Алексею подрабатывать у других хозяев, лишь бы общался с людьми и с кем-нибудь познакомился уже. Мила отвечала односложно, механически улыбалась, а в голове билась одна мысль: «Он знает про черепаху. Или догадывается. Что это вообще за черепаха? Но откуда он знает? Как?»

Алексей вернулся с вареньем, и разговор окончательно ушел в другое русло. Райкин рассказывал о том, как в прошлом году спасал икону XVI века от некомпетентного реставратора, который перепутал какие-то краски, Мила не вникала. Роберт слушал вполуха, поглядывая на Милу. Ему не нравилось, как побледнело её лицо. Не нравилось, как она сжимает стакан. Не нравилось, что Райкин, при всём своём такте, смотрел на неё слишком пристально.

«Что-то здесь не так, — думал Роберт. — Старик что-то скрывает. Но что? И почему он заговорил об Обуховых именно при ней?»

Он вспомнил конверт в своём кармане. Фамилию «Обухов», написанную старомодным почерком. Адрес на Лесной. И Милу, которая живет на Лесной. И которая только что сказала, что не знает никаких Обуховых.

«Слишком много совпадений, — подумал Роберт. — Слишком много».

Клубника была съедена, молоко выпито, варенье оценено по достоинству. Мила отказалась от добавки, сославшись на то, что объелась и теперь до завтра не сможет смотреть на ягоды. Роберт понял намёк.

— Нам пора, — сказал он, поднимаясь. — Филипп Александрович, спасибо за приём. Я заеду на днях.

— Заезжай, — кивнул старик. — И вы, Мила, приезжайте. Алексей вам букет собрал, не забудьте. — Он помолчал и добавил тихо, почти неслышно: — Обуховы были хорошими людьми. Очень хорошими. Вы не думайте.

Мила вздрогнула, но ничего не ответила.

В машине ещё пахло клубникой. Роберт долго молчал, выруливая со двора, они отъехали прилично, и он спросил:

— Какая у вас фамилия?

— Ластовская, — ответила Мила. — Я же говорила.

— Да, помню. — Он помолчал. — А в Одинцово вы давно живете?

— Несколько месяцев.

— На Лесной, да?

— Да.

Роберт сжал руль чуть сильнее, чем требовалось для спокойной езды.

— Скажите, — он старался говорить равнодушно, но голос всё равно дрогнул, — вы действительно никого не знаете в Одинцово по фамилии Обухов?

Мила замерла. Да что это такое?

— Нет, — сказала она. Голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Не знаю.

Она отвернулась к окну, чтобы он не видел её лица. В стекле отражался закат, длинные тени деревьев, её собственные побелевшие губы. Она врала. Отчаянно и неумело. И он, кажется, поверил. Или сделал вид, что поверил.

До дома ехали молча.

У подъезда Роберт заглушил мотор и повернулся к ней. Хотел что-то сказать — она видела это в его глазах, в том, как дрогнули его красивые губы, в том, как он сжал подлокотник. Но она не дала ему этой возможности. Выскользнула из машины быстрее, чем он успел открыть дверь.

— Спасибо за клубнику, — сказала Мила, глядя ему в ключицу, потому что смотреть в глаза было невыносимо. — И за молоко. И за Врубелевский дуб. — Она судорожно вздохнула. — Я отправила вам свой телефон в смс. На тот номер, что на визитке. Если захотите… ну, мало ли. Запишите, если надо.

Роберт достал телефон, посмотрел на экран.

— Записал, — сказал он тихо. — Мила…

— Пока, Роберт. — Она отступила на шаг, потом ещё на один. — Спасибо.

Она почти бегом бросилась к подъезду, на ходу вытаскивая ключи. Краем глаза видела, как вишнёвый «Мазерати» всё стоит, не уезжает. Как тёмный силуэт за стеклом смотрит ей вслед. Как трезубец на радиаторе тускло блестит в свете уличного фонаря.

Лифт не работал. Пришлось подниматься пешком, на седьмой этаж. Мила почти бежала, перепрыгивая через ступеньки, цепляясь рюкзаком за перила. В голове было пусто и звонко, как в колоколе.

Она вставила ключ в замочную скважину, повернула. Дверь открылась.

И Мила замерла на пороге.

В прихожей горел свет. Она точно помнила, что утром его выключала.

Мила сделала шаг внутрь, и нога скользнула по чему-то. На полу валялась тётина кожаная сумочка, та самая, в которой она нашла коробочку. Только теперь сумочка была вывернута наизнанку, подкладка разорвана.

Мила подняла голову.

Квартира напоминала поле боя. Ящики комода были выдвинуты, содержимое вывалено на пол. Книги из шкафа валялись раскрытыми, как мёртвые птицы. Диванные подушки сброшены, покрывала скомканы. На кухне звенело разбитое стекло. Видимо, что-то разбили, уходя.

Она сделала ещё один шаг, потом ещё. Собственное отражение в зеркале прихожей показалось ей чужим — бледное, с расширенными зрачками.

Пальцы сами собой вцепились в лямку рюкзака. Там, в белом мешочке, в старой коробочке, лежала золотая черепаха. Целая. Нетронутая.

Мила медленно сползла по стене на пол, обхватила колени руками и закрыла глаза.

Телефон в кармане вибрировал, высвечивая на экране незнакомый номер, то есть уже знакомый, просто не обозначенный.

Она не ответила.

Сделала глубокий вдох.

Пряный хвойный аромат, который так нравился Миле, вползал в приоткрытую форточку, смешиваясь с запахом разбитой посуды и вывернутых вещей и становясь приторным.

Где-то внизу у подъезда вишнёвый «Мазерати» всё ещё не уезжал.

Но она не перезвонила.

ГЛАВА 9. Светлана в раздумьях

Светлана стояла у окна и смотрела, как вишнёвое авто шефа удаляется и вливается в поток Садового. Она не верила своим глазам. Эта девушка с рюкзаком, в простом платье, с этой черепахой в холщовом мешочке, села к нему в машину. И он, Роберт Капралов, который обычно заставлял ждать приёма министров, сам открыл ей дверь.

— Что это было вообще? — прошептала Светлана в пустоту кабинета.

Она отошла от окна, села в кресло, тут же встала, прошлась по комнате. Руки сами потянулись к телефону — позвонить, спросить, выяснить. И замерли.

Зачем? Какой предлог? «Шеф, вы случайно не знакомы с девушкой, которая приносила мне на оценку ювелирную черепаху предположительно работы Тилинга?» Идиотизм. Она же не оставила вещь. Формально визит был консультацией, не больше. Роберт терпеть не мог, когда сотрудники дёргали его по пустякам.

Но эта черепаха… Светлана включила компьютер, открыла сайт с клеймами, увеличила изображение, которое успела сфотографировать на телефон, пока Мила поднимала соскользнувший с колен рюкзак и всё, что оттуда выпало. Да, сомнений не оставалось. Альфред Тилинг.

Швед по происхождению, работал в Петербурге, специализировался на анималистике. Не такой знаменитый, как Фаберже, но среди знатоков ценился очень высоко за сложные технические решения, за умение делать подвижные элементы, за секретные механизмы. Его вещи редкость. А вещи с демантоидами почти легенда.

И коробочка от Морозова. Странно. Хотя Морозовы вполне могли сделать заказ у Тилинга, почему нет. Или может, коробочка случайная? Или наоборот — не случайная, а специально подобранная, чтобы запутать след? Или девчонка что-то не договаривает?

«Наследство», — сказала она. А сама не знает, какой камень. Демантоид от изумруда отличить не может. Странное наследство. Или она притворяется?» — размышляла Светлана.

Девушка явно не из простых. Не деньгами — породой. Осанка, манера держаться, речь. Такие не рождаются в спальных районах. Такие вырастают на Арбате, в старых квартирах с высокими потолками, где бабушки хранят серебро в буфетах красного дерева.

Что-то здесь не стыковалось.

Светлана решительно набрала номер.

— Алла? — сказала она в трубку. — Привет. Ты на месте? Слушай, у меня к тебе просьба. Шеф сейчас к себе не заезжал? Нет? А в планах на сегодня есть что-то, кроме встречи с Райкиным? Ну да, я знаю про Райкина. Просто… к нему девушка села в машину, молодая, блондинка, примерно двадцать пять-двадцать шесть. Мне нужно понять, кто она. Нет, не в том смысле. Просто по работе. Если она появится в офисе или ещё где-то, дай знать. И тихо, Алла, очень тихо.

Алла была двоюродной сестрой Светланы и второй секретаршей Капралова. До первой, Юлии Абрамовой, у неё добраться не получалось.

Она отключилась и закусила губу. Бесполезно. Роберт не возит девушек в офис. У него для этого другие места. И вряд ли он объявит имя своей случайной пассажирки на планерке.

Часы показывали половину пятого. Светлана смотрела на экран с клеймом Тилинга и чувствовала, как внутри закипает глухое, профессиональное раздражение. Она ненавидела, когда от неё что-то скрывали. Особенно если это «что-то» было связано с антиквариатом, который она могла бы продать за шесть, а то и семь цифр.

Телефон завибрировал. Светлана глянула на экран — Эльвира из Одинцово. Когда-то они работали вместе в косметической торговой компании и даже дружили, хотя Эльвира была лет на десять постарше. Потом их дороги разошлись, но ненадолго. Они встретились на юбилее бывшего шефа и разговорившись, решили, что ещё могут быть полезными для друг друга.