Бесплатный фрагмент - Детективные истории. Засолка для шантажиста

Введение

Перед вами новый сборник Марии Марцевой «Детективные истории. Засолка для шантажиста» — пять иронических детективов, в которых привычная повседневность внезапно оборачивается цепочкой странных совпадений, смешных недоразумений и вполне серьёзных тайн. Здесь обычные бытовые детали становятся уликами, а самые безобидные ситуации — началом запутанного расследования.

Герои этой книги оказываются втянутыми в истории, где за юмором всегда скрыта интрига, а за лёгкой, почти домашней интонацией — настоящее детективное напряжение. Каждая история по-своему неожиданна: в ней есть и наблюдательность, и характер, и тот самый особый шарм иронического детектива, когда читатель улыбается, но при этом всё время ждёт развязки.

«Засолка для шантажиста» — это чтение для тех, кто любит умные, живые и уютные детективы с яркими бытовыми деталями, узнаваемыми героями и неожиданными поворотами. Эта книга легко увлекает, создаёт настроение и доказывает, что даже самая обычная заготовка на зиму может привести к очень необычным последствиям.

Хинкали для непонятных личностей

Глава 1. Одинаковые кепки «Адидас»

Меня зовут Светлана Бубнова, но все близкие, дальние и даже совсем посторонние почему-то зовут меня Светланой. Видимо, в этом есть некая высшая справедливость: я всю жизнь освещаю чужие тёмные дела, причём чаще всего совершенно бесплатно и без всякой на то просьбы со стороны освещаемых. Мой муж Кирюша когда-то говорил, что я — ходячий уличный фонарь с дурным характером, который зажигается там, где его никто не звал. Кирюша, конечно, шутил. А может, и не шутил. Сейчас уже не спросишь — он уехал в командировку в Норильск на две недели, а я осталась дома с двумя мопсами, тремя кошками, попугаем Гошей, который умеет ругаться на трёх языках, и абсолютно пустым холодильником.

Именно пустой холодильник и стал отправной точкой этой совершенно невозможной истории. Если бы у меня в холодильнике лежал хоть кусок сыра, хоть одинокая сосиска, хоть позавчерашняя котлета — ничего бы не случилось. Я бы спокойно поела, легла на диван и продолжила смотреть сериал про итальянскую мафию, где все красиво одеты и трагически погибают под арию Пуччини. Но холодильник был пуст, как карман студента после стипендии, и я, тяжело вздохнув, надела свою летнюю шляпу с искусственной ромашкой набок, взяла сумку и поплелась к машине.

— Гоша, веди себя прилично! — крикнула я попугаю на прощание.

— Сама дура! — радостно отозвался Гоша.

Я хлопнула дверью. Воспитательную беседу решено было отложить до возвращения.

На Каширском шоссе, в районе тридцать второго километра от Москвы, есть одно совершенно замечательное придорожное кафе. Называется оно с трогательной простотой: «У Тани, фирменные пирожки». Вывеска покосилась, буква «н» в слове «Тани» периодически отваливается, и тогда заведение превращается в «У Таи», что придаёт ему некий восточный колорит. Но пирожки там действительно фирменные. С капустой, с мясом, с яблоком, с картошкой и луком, и ещё с какой-то загадочной начинкой, которую сама хозяйка Таня называет «ассорти от души». Что входит в это «ассорти», знает только Таня и, возможно, её повар Ваня, но оба молчат как партизаны.

Я въехала на гравийную парковку, заглушила мотор и оглядела окрестности. Час был обеденный, машин стояло прилично: серая «Газель» с надписью «Доставка пельменей», синий «Форд» с московскими номерами, чёрный, насупленный, как обиженный буйвол, «Лендкрузер» без номеров вообще (что само по себе уже наводило на размышления), и моя скромная «десятка» цвета «мокрый асфальт после дождя».

Внутри кафе пахло жареным луком, укропом и почему-то слегка хлоркой. Видимо, недавно мыли пол. Я уселась за столик у окна, чтобы держать в поле зрения и парковку, и зал, и кухонную дверь. Привычка, знаете ли. Когда у тебя в анамнезе три раскрытых убийства, одно похищение и попытка отравления свекрови (не моей, чужой!), невольно начинаешь садиться так, чтобы видеть все входы и выходы.

— Светлана Андревна! — обрадовалась Таня, выплывая из-за стойки. Таня — женщина крупная, основательная, с лицом, на котором написана вся история русского общепита от советских столовых до современных модных заведений с фермерскими продуктами. — Какими судьбами?

— Голодными, Танюша. Холодильник пуст, муж в Норильске, тоска зелёная. Давай мне твоих фирменных, с мясом, штук пять. И борща. И чай с лимоном.

— Сделаем! — Таня записала заказ в блокнотик карандашиком, послюнявив его кончик. — А пирожок с ассорти возьмёшь? Свеженькие, только из печи.

— А что там в ассорти-то?

— Любовь и забота, — серьёзно сказала Таня и удалилась.

Я хмыкнула. Любовь и забота — это, конечно, прекрасно, но в моём случае больше похоже на капусту с яйцом и зеленью. Ну, посмотрим.

Пока я ждала заказ, в зал зашли трое мужчин. Я бы, наверное, не обратила на них особого внимания — мало ли мужчин обедает в придорожных кафе, — если бы не одна странность. Все трое были в абсолютно одинаковых чёрных кепках с белыми буквами «Адидас». Не «Adidas», заметьте, а именно «Адидас», русскими буквами. Я даже сначала подумала, что мне показалось, и протёрла очки салфеткой. Нет, не показалось. «Адидас», кириллицей, на каждой кепке. Где они их вообще взяли, такие?

Мужчины уселись за угловой столик, лицами к стене, спинами к залу. Это была вторая странность. Нормальные люди в кафе садятся так, чтобы видеть зал, окно, телевизор над барной стойкой, на котором беззвучно крутят клип Стаса Михайлова. А эти трое уткнулись носами в стенку, как наказанные первоклассники.

Третья странность не заставила себя ждать. Подошла официантка Зиночка — худенькая девочка, недавно приехавшая из Тамбова, — и приняла заказ. Я навострила уши. Слух у меня, скажу без ложной скромности, как у летучей мыши, тренированный годами слежки за подозрительными личностями.

— Три компота, — глухо сказал один из кепок. — Без сахара.

— И всё? — удивилась Зиночка. — А поесть? У нас сегодня солянка прекрасная, повар Ваня очень старался.

— Три компота без сахара, — повторил тот же голос. Тон был такой, что Зиночка вздрогнула и записала.

— Сейчас принесу, — пролепетала она и упорхнула.

Я задумчиво пожевала губу. Компот без сахара — это, конечно, диетично, но кто едет на трассу М4, тормозит у придорожного кафе «У Тани» и заказывает три компота без сахара? Это всё равно что приехать в Большой театр и попросить три стакана воды без газа. Возможно, но крайне подозрительно.

Таня принесла мне борщ. Я склонилась над тарелкой, делая вид, что вся моя жизнь сосредоточена в этой свёкле и сметане, а сама краем глаза наблюдала за компанией в кепках.

Они сидели молча. Совершенно молча. Не разговаривали, не доставали телефоны, не ёрзали. Сидели, как три чёрные вороны на проводе, и ждали свой компот. Когда Зиночка принесла три стакана, они молча взяли их, молча выпили — одним залпом, как водку, — молча положили на стол ровно по сто пятьдесят рублей каждый и так же молча встали.

— До свидания! — крикнула им вслед Таня. Они не ответили. Звякнул дверной колокольчик, и кепки растворились в полуденном мареве.

Я перегнулась через стол и шёпотом спросила:

— Тань, а кто это такие?

— Кто? — Таня обернулась, ища глазами уже несуществующих посетителей.

— Ну вот эти, в кепках. Которые компот пили.

Таня нахмурилась и подошла поближе.

— Светлана, я тебе скажу честно. Третий день они приходят. Третий день! Ровно в час дня, минута в минуту. Заказывают три компота без сахара, выпивают и уходят. Не едят. Не разговаривают. Зиночка их боится, плачет уже на кухне.

— А ты к ним подходила?

— Подходила вчера. Спросила: «Может, пирожков?» А один так на меня посмотрел… — Таня поёжилась, — что я сразу вспомнила, как в детстве в лесу медведя видела. Издалека, правда. Но ощущение похожее.

— Платят как?

— Наличкой. Купюры новые, хрустящие. Как из банка.

Я отодвинула борщ. Аппетит у меня резко улёгся, зато проснулось другое чувство — то самое, родное, любимое, нежно лелеемое долгими годами супружеской и сыщицкой жизни. Чувство, которое мой Кирюша называет «чесотка следователя».

— Тань, а машина у них какая?

— А вот этого, — Таня загадочно улыбнулась, — я как раз и не знаю. Пешком приходят. Со стороны леса. И уходят туда же.

— Как это пешком? У нас тут трасса, лес, поля. Откуда они пешком приходят?

— Светлана, я тебе честно скажу — не знаю. Может, машину в лесу прячут? Может, дача там у кого-то? Может, заблудились в трёх соснах и теперь каждый день обедают у меня от безысходности? Я уже сама все версии перебрала.

Я задумчиво ковырнула пирожок с ассорти. Внутри обнаружилась капуста, варёное яйцо, зелёный лук и крошечный кусочек сала. Любовь и забота, как и было обещано.

— А компот ты сама варишь?

— Сама. Из сухофруктов. С сахаром. Без сахара им наливаю отдельно, потому что Ванин рецепт — он сахар добавляет в общий чан. Я для них специально варю в маленьком ковшике.

— То есть они даже сахар не едят. Диета у них, что ли?

— Кто их разберёт.

В этот момент из кухни высунулась голова в белом колпаке. Голова принадлежала повару Ване — мужчине лет сорока, с обветренным лицом, синими глазами и характерной татуировкой на предплечье «Спаси и сохрани». Татуировка выглядывала из-под закатанного рукава засаленного фартука. Ваня молча посмотрел на Таню, потом на меня, потом снова на Таню. Потом так же молча скрылся обратно.

— Что это с ним? — спросила я.

— А кто ж его знает, — вздохнула Таня. — Он у меня всегда такой. Молчун. Зато готовит — пальчики оближешь.

— Откуда он у тебя?

— Племянник мужа покойного. По нашей родне пошёл. Я его взяла два года назад, когда у нас старый повар Семёныч ушёл на пенсию. Ваня тогда из мест не столь отдалённых вернулся, ему работа была нужна. Я не побоялась. И не пожалела ни разу.

— А сидел за что?

— Какая-то ерунда. Подрался по молодости. Не помню точно. Светлана, ты чего так пытаешь? Прямо как опер какой!

Я улыбнулась и допила чай.

— Привычка, Танюш. Профессиональная деформация души.

Расплатившись и нагрузив две сумки пирожками впрок (в холодильник, в холодильник, потом разогрею), я вышла на улицу. Солнце пекло немилосердно. Чёрного «Лендкрузера» уже не было. «Газель» с пельменями стояла на месте, рядом с ней суетился худенький парнишка в зелёном фартуке с надписью «Вкусвилл». Парнишка перетаскивал в багажник какие-то пакеты, ронял их, поднимал, снова ронял и тихо ругался себе под нос.

— Молодой человек, — окликнула я его, — помощь нужна?

Парнишка обернулся. На вид ему было лет двадцать, лицо честное, веснушчатое, нос облезал от загара.

— Не, спасибо, тёть. Сам справлюсь. Меня Миша звать. Я тут просто… курьер. Заказ принимаю.

— Это «Вкусвилл» в придорожном кафе делает заказ? — удивилась я.

— Не-не, — замахал руками Миша, — я тут на подработке. У нас договорённость — клиенты заказывают через приложение, а Таня готовит и передаёт. Ну, типа фермерские пельмени. Я забираю и развожу по адресам. Подработка, лето же, стипуха маленькая, мама болеет.

Я посмотрела на пакеты, которые он грузил. Чёрные пластиковые мешки, плотные, перевязанные сверху узлом. Не похожи на обычные пакеты с пельменями. Слишком тяжёлые. И форма какая-то странная, не та, что у замороженных продуктов.

— А что, пельмени теперь в чёрные мешки фасуют? — спросила я как бы невзначай.

Миша замер. Потом моргнул. Потом ещё раз моргнул.

— Ну… это… оптовая упаковка, — пробормотал он. — Чтобы не порвалось. Холод держит.

— Ага, — кивнула я.

Парнишка занервничал, быстро затолкал последний мешок в багажник, захлопнул дверь и шмыгнул за руль. «Газель» взревела, выпустила облако сизого дыма и рванула с парковки так, словно за ней гнались черти. Я проводила её взглядом и записала номер на обороте чека из кафе. Не знаю зачем. На всякий случай. Привычка.

Села в свою «десятку», положила сумку с пирожками на пассажирское сиденье. И только тут заметила: на гравии, прямо у того места, где стояла «Газель», что-то блестит. Я вышла, наклонилась, подняла.

Пятитысячная купюра. Новенькая, хрустящая, словно только что из-под печатного станка.

Я обернулась. На крыльце кафе стоял Ваня-повар. Он смотрел прямо на меня. И в его синих глазах было такое выражение, что я машинально сунула купюру в карман и сделала вид, будто завязываю шнурок на босоножке. На которой шнурков, разумеется, не было.

Когда я выпрямилась, Вани на крыльце уже не было.

Я села в машину, завела мотор и медленно поехала в сторону Москвы. В голове крутилось: три кепки «Адидас» кириллицей, три компота без сахара, чёрные мешки в «Газели», пятитысячная купюра на гравии и взгляд повара Вани, в котором было всё, что угодно, кроме любви и заботы.

«Светлана, — сказала я себе строго, — ты ехала за продуктами. Ты купила пирожки. Точка. Возвращайся домой, корми мопсов, смотри сериал, не лезь куда не просят».

«Светлана, — ответила я себе ехидно, — кого ты обманываешь?»

И, проехав ровно триста метров, я развернулась через двойную сплошную, заработав возмущённый гудок встречного «КамАЗа», и поехала обратно. К кафе «У Тани, фирменные пирожки». Потому что чесотка следователя, как известно, лечится только одним способом — расчёсыванием до полного раскрытия дела.

Над лесом, куда уходили три чёрные кепки, медленно собирались тучи. Запахло грозой. И ещё чем-то — чем именно, я пока сформулировать не могла. Но точно знала: пахнет неприятностями. А на неприятности у меня нюх не хуже, чем у моего мопса Мульки на колбасу в холодильнике соседей.

Я припарковалась чуть в стороне, за густым кустом сирени, и приготовилась ждать. Когда-то Кирюша подарил мне на день рождения маленький полевой бинокль и термос. «Это, — сказал он торжественно, — твой набор юного натуралиста, Светлана. Только, ради бога, не лезь под пули». Я тогда обиделась. А сейчас вот сижу, наливаю чай из термоса и смотрю в бинокль на заднее крыльцо кафе.

И, как выяснилось через минуту, не зря.

Глава 2. Сметана по цене лексуса

Из своего наблюдательного пункта за кустом сирени я видела всё как на ладони. Заднее крыльцо кафе, ржавый мусорный бак, на котором кто-то заботливо написал маркером «Не садиться!», деревянный поддон с пустыми ящиками из-под молока и узкая, протоптанная в траве дорожка, ведущая в сторону леса. Лес тут был не то, чтобы дремучий — обычный подмосковный смешанный лесок, с берёзками, елями и подлеском из малины, — но достаточно густой, чтобы в нём можно было спрятать всё что угодно. От заблудившегося грибника до целого тракторного парка.

Бинокль у меня, надо сказать, оказался отличный. Кирюша, когда выбирал подарок, явно консультировался со специалистами. Через него я отчётливо видела не только крыльцо, но и потёртую медную ручку задней двери, и даже паутинку в углу косяка, в которую попалась несчастная муха. Муха билась, паутинка дрожала, а паука нигде не было. Видимо, паук, как и все в этом кафе, был занят более важными делами.

Я налила себе ещё чаю из термоса, отломила половинку пирожка с ассорти и приготовилась ждать. Ждать я умею. Этому меня жизнь научила в совершенстве. Когда у тебя муж-командировочный, два мопса, три кошки и попугай-ругатель, ты или становишься мастером ожидания, или сходишь с ума. Я выбрала первый вариант, хотя моя подруга Катюша утверждает, что результат у обоих вариантов примерно одинаковый.

Минут через двадцать терпение моё было вознаграждено. Задняя дверь скрипнула, и на крыльцо вышел Ваня-повар. Без фартука, в обычной серой футболке, на которой проступали тёмные пятна от пота. В руках у него был чёрный мусорный мешок — точь-в-точь такой же, какие грузил в «Газель» курьер Миша. Ваня огляделся по сторонам, причём огляделся, как огляделся бы матёрый рецидивист, выходящий на дело: быстро, цепко, профессионально. Меня за кустом сирени он не заметил — спасибо моей покойной свекрови, которая когда-то подарила мне зелёную панамку с искусственной ромашкой, прекрасно маскирующую седеющие виски в любой растительности.

Ваня спустился с крыльца, дошёл до мусорного бака, поднял крышку — и не выбросил мешок туда, как сделал бы любой нормальный повар. А аккуратно поставил его рядом с баком, на землю. Потом достал из кармана телефон, набрал короткое сообщение и быстро вернулся в кафе. Дверь хлопнула. Я взяла мешок на прицел бинокля и стала ждать дальше.

Не прошло и пяти минут, как из-за поворота лесной тропинки вынырнул человек. Не в кепке. В рыжей бейсболке с какой-то непонятной эмблемой. Среднего роста, плотный, с короткой шеей и манерой ходить, чуть наклонившись вперёд, словно постоянно бодал воздух. Он подошёл к мусорному баку, взял мешок, закинул его на плечо — мешок выглядел тяжёлым, человек слегка крякнул — и так же быстро скрылся обратно за поворотом.

— Та-а-ак, — протянула я вполголоса. — Сюжет закручивается.

В этот момент на парковку, шурша гравием, вкатилась знакомая мне «Газель» с надписью «Доставка пельменей». Я даже моргнула от неожиданности. Курьер Миша вернулся! Через сорок минут после того, как умчался отсюда так, словно за ним гнались черти. Что-то случилось.

Миша выскочил из машины растрёпанный, в зелёном фартуке набекрень, без одной кроссовки (босая нога — в белом носке с дыркой на большом пальце), и побежал прямо в кафе. Я мгновенно отложила бинокль, выскочила из своей «десятки» и быстрым шагом двинулась следом. Главное было — не упустить разговор.

Когда я ввалилась в зал «У Тани», изобразив запыхавшуюся даму, забывшую сумочку (на самом деле сумочка висела у меня на плече, но кто будет приглядываться), Миша уже стоял у стойки и громким, испуганным шёпотом говорил с Таней.

— …вот это, понимаешь, не моё! Это не моё, тёть Тань! Я открыл, а там… а там…

— Что там? — Таня была бледна.

— Деньги! Пачки! Пятитысячные! Целый мешок! Я думал, это вареники!

Я замерла у двери, изображая поиск чего-то в сумочке. Уши мои в этот момент работали в режиме радиолокатора.

— Тише! — зашипела Таня. — Где они?

— В машине! Я как открыл первый пакет на трассе, чтоб клиенту показать, какие вареники свежие, — а оттуда… я чуть руль не выпустил! Тёть Тань, я в одну секунду понял — это не моё! Это не вкусвилловское! Я ж не дурак, я ж вижу!

— А упаковка?

— Какая упаковка! — Миша всплеснул руками. — Это вообще не «Пятёрочка»! Это даже не «Перекрёсток»! Это какие-то чёрные мешки, плотные, как для строительного мусора! И сверху — банковская лента! С печатью! Я ж в финансовом колледже учился до универа, я ж знаю, как банковская упаковка выглядит!

Таня вцепилась в край стойки так, что побелели костяшки.

— Миша. Миша, послушай меня внимательно. Ты к кому ехал?

— К адресу в Видном. Заказчик — Семёнов Алексей Петрович. Заказ — три килограмма вареников с вишней, два килограмма пельменей с говядиной, литр сметаны двадцать процентов и буханка бородинского.

— И ты привёз… обратно?

— А куда мне? — Миша чуть не плакал. — Я ж не повезу клиенту мешок с деньгами под видом сметаны! Меня посадят! Я ж студент! У меня мама болеет! У меня кошка беременная!

Я не удержалась и хихикнула. Беременная кошка — это, конечно, веский аргумент в пользу законопослушности.

Таня и Миша одновременно обернулись на мой смешок. Таня узнала меня и побледнела ещё сильнее.

— Светлана. Ты что тут делаешь?

— Сумочку забыла, — невинно сказала я, помахивая той самой сумочкой. — Точнее, думала, что забыла. А она вот, оказывается, со мной. Склероз, девочки, склероз.

— Светлана, — Таня нервно сглотнула, — ты слышала?

— Что слышала? — я округлила глаза с искренностью, которой позавидовал бы любой драматический театр.

— Ничего, — быстро сказала Таня. — Ничего ты не слышала. Иди домой, Светлана.

— Я бы пошла, — задумчиво сказала я, подходя к стойке, — но мне кажется, девочки, что одной вам с этим не справиться. Миша, ты ж в финансовом колледже учился. Скажи честно — сколько там примерно денег?

Миша посмотрел на Таню. Таня посмотрела на меня. Я посмотрела на обоих.

— Светлана, — сдавленно сказала Таня, — Светлана, мы не знаем, что это такое. Мы тут не при делах.

— А я и не говорю, что вы при делах, — мягко сказала я. — Я говорю — давайте разбираться. Потому что если эти деньги — то, что я думаю, то через час сюда приедут очень неприятные люди. И спрашивать они будут не вежливо.

Миша всхлипнул.

— Тёть Тань, я ж не виноват…

— Никто не говорит, что ты виноват, — сказала я. — Покажи деньги.

Мы втроём вышли на парковку. Миша, оглядываясь, как зайчик в перекрестье прицела, открыл багажник «Газели». Внутри, как и говорил курьер, лежало пять чёрных мешков. Один из них был развязан. Из него выглядывали аккуратные брикеты — пачки пятитысячных купюр, перетянутые белой банковской лентой с фиолетовой печатью. Я не сильна в банковском деле, но даже моего скудного опыта хватило, чтобы понять: лента — настоящая. Печать — настоящая. А вот происхождение… происхождение явно сомнительное.

— Миша, — медленно сказала я, — а как ты получил эти мешки? Кто тебе их давал?

— Так Ваня же, — простодушно сказал Миша. — Повар. Он мне всегда заказы выносит. Из кухни, через чёрный ход. Я подъезжаю, он выносит, я гружу. Я думал — обычная история. Только сегодня мешков было больше обычного. И тяжёлые. Я ещё удивился — Семёнов же только сметану и вареники заказывал. А тут целый багажник.

— И ты ничего не спросил?

— А чего спрашивать? Может, у Семёнова дочка свадьбу играет. Может, на даче гостей много. Я ж в чужие заказы не лезу.

Таня тяжело опустилась на бампер «Газели». Бампер жалобно скрипнул.

— Ваня, — выдохнула она. — Ванечка. Что ж ты, паразит, наделал.

— Тань, — я положила ей руку на плечо, — а Ваня, случаем, не общается с теми, в кепках? Которые компот пили?

Таня молчала долго. Очень долго. Так долго, что я уже подумала — не слышит. Потом подняла на меня глаза, в которых стояла такая тоска, что у меня сжалось сердце.

— Я не знаю, Светлана. Честно — не знаю. Но третий день они приходят. Третий день. И третий день Ваня после их ухода вертится как уж на сковородке, бегает в подсобку, в морозилку, на улицу. Я думала — заболел. Или дома неприятности. А он, выходит…

— А мешки эти он давно через тебя возит? — спросила я Мишу.

— Не-е, недавно. Дней десять. Раньше я обычные пакеты возил — нормальные, белые, с логотипом «Пятёрочки» и «Вкусвилла», как положено. А с прошлой недели — мешки чёрные. Я ещё спросил у Вани, он сказал — ребрендинг.

— Что? — переспросили мы с Таней хором.

— Ребрендинг, — повторил Миша гордо. — Сменили упаковку на экологичную. Он так сказал. Я поверил. У нас в универе тоже всё время ребрендинг. То логотип меняют, то название факультета, то столовую закрывают.

Я подавила в себе желание погладить Мишу по веснушчатой голове. Хороший мальчик. Доверчивый. Из таких в нашем суровом мире как раз и делают идеальных козлов отпущения. Бедная его беременная кошка.

— Так, — сказала я решительно. — Действуем по плану. Миша, ты сейчас закрываешь багажник и едешь не в Видное, а ко мне. Адрес я тебе сейчас напишу. Деньги мы выгрузим у меня в гараже, под замок, до выяснения. Если за ними кто-то приедет — а за ними приедут, я уверена, — пусть приезжают сюда, к Тане. Тут их встретят те, кому положено их встречать. Тань, у тебя номер участкового есть?

— Степан Игнатич? — Таня кивнула. — Есть. Сосед. На рыбалку с моим покойным мужем ходил.

— Звони Степану Игнатичу. Только не говори по телефону про деньги. Скажи — у нас на парковке драка, срочно нужен. Пусть приезжает. На месте уже разберёмся.

— А Ваня?

— А Ваню, — я посмотрела в сторону кухонной двери, — Ваню пока не трогай. Сделай вид, что ничего не знаешь. Ничего не видела. Просто работай, как работала. Пускай он думает, что Миша поехал к Семёнову. Чем дольше он будет так думать, тем больше у нас времени.

— А если он позвонит Мише?

— Миша, телефон!

Миша молча протянул мне свой смартфон. Я полистала контакты, нашла «Ваня-повар» и аккуратно перевела звонок в режим «не беспокоить». Потом подумала и поставила переадресацию на свой номер. Если Ваня позвонит — позвонит мне. Я придумаю, что ответить. Голос у меня, когда надо, бывает очень убедительный. Особенно если изобразить плохую связь и помехи.

— Так. Миша, поехали. Тань, держись, Танюш. Если что — я на телефоне. Если совсем плохо — кричи в трубку слово «компот». Я пойму.

— Какое слово? — растерянно переспросила Таня.

— «Компот». Без сахара. — Я подмигнула.

Таня нервно усмехнулась, и эта усмешка немного вернула её к жизни. Я залезла в свою «десятку», Миша — в «Газель», и мы тронулись в сторону Москвы. По дороге я набрала номер Кирюши. Длинные гудки. Не берёт. Норильск, шесть часов разницы, наверное, ужинает с заказчиками.

Я положила телефон на пассажирское сиденье рядом с пирожками и вздохнула. Кирюша, конечно, по возвращении устроит мне выволочку. Скажет: «Светлана, я же просил». Я скажу: «Кирюша, ну я же не специально, само получилось». Он скажет: «У тебя всегда само получается». Я скажу: «А что мне было — пройти мимо?» Он скажет: «Да!» Я скажу: «Не могу». И мы оба будем правы.

В зеркало заднего вида я видела «Газель» Миши, послушно следующую за мной. Бедный парень. Беременная кошка, больная мама, дырка на большом пальце. И пять мешков денег в багажнике, за которые в нашей стране убивают, не задумываясь.

Когда мы съехали с трассы на просёлок, ведущий к моему садовому товариществу, я бросила взгляд в боковое зеркало. И похолодела.

Метров за двести от нас, не приближаясь, но и не отставая, ехал чёрный «Лендкрузер» без номеров.

Тот самый.

Который стоял утром на парковке кафе «У Тани, фирменные пирожки».

Я медленно, очень медленно, потянулась к телефону. И тут он зазвонил сам. На экране высветилось: «Ваня-повар». Переадресация сработала. Я нажала «принять», набрала в лёгкие воздуха и сказала тонким, простуженным голосом:

— Алло? Алло, плохо слышно! Алло, ты где? Миш, это ты? Алло?

В трубке тяжело дышали. Очень тяжело. Потом мужской голос — не Ванин, другой, ниже, глуше, с лёгкой картавостью — произнёс:

— Передай Михаилу. Если через двадцать минут товар не будет на месте — кошка не родит.

И отключился.

Я посмотрела в зеркало. «Лендкрузер» приближался.

Глава 3. Повар с селективной амнезией

«Лендкрузер» был уже в ста метрах. Я нажала на газ. «Десятка» моя, хоть и не первой свежести, на разгон откликнулась с неожиданным энтузиазмом — видимо, тоже почуяла, что дело пахнет керосином. Миша на «Газели» сзади тоже прибавил, и наш маленький караван понёсся по просёлку, поднимая клубы пыли.

Я лихорадочно соображала. До моего садового товарищества — пять километров. Дорога одна, объездов нет, спрятаться негде. Если эти товарищи на «Лендкрузере» решат нас догнать всерьёз — догонят за минуту. С другой стороны, пока они нас не таранят и не стреляют, у меня есть время подумать. Думать на скорости восемьдесят километров в час по просёлку — задача нетривиальная, но я и не такое в жизни осваивала.

Телефон снова зазвонил. Я схватила его, не глядя на экран.

— Да!

— Светлана Андреевна? — голос был мужской, спокойный, начальственный. — Это Степан Игнатьич, участковый. Татьяна Михайловна вас просила позвонить. Что у вас стряслось?

Я чуть не заплакала от облегчения.

— Степан Игнатьич, золотой вы мой! Слушайте сюда, времени нет. У кафе «У Тани» — банда. Курьер Миша везёт за мной мешки с пятитысячными. За нами хвост — чёрный «Лендкрузер» без номеров. Мы по просёлку к Жаворонкам. Дайте команду перехватить!

— Светлана Андреевна, — голос участкового стал жёстче, — вы где конкретно сейчас?

— Поворот на Жаворонки только что прошли! Едем к моему садовому товариществу «Берёзка-2»! «Лендкрузер» в ста метрах сзади!

— Так. Не паникуйте. Сворачивайте на ферму Кузьмича — это через два километра указатель «Молоко, яйца, кролики». Там тупик, но за фермой стоит наш экипаж — мы как раз браконьеров караулим. Я сейчас им отзвонюсь. Заезжайте прямо на территорию фермы и не выходите из машины. Поняли?

— Поняла!

Связь оборвалась. Я мысленно расцеловала Степана Игнатьича в обе щёки и стала высматривать указатель. Через минуту он показался — облезлая жестянка с надписью «Ферма Кузьмича. Молоко, яйца, кролики, сено». Я резко вывернула руль, «десятка» взвизгнула покрышками, Миша на «Газели» каким-то чудом успел повторить манёвр. «Лендкрузер» проскочил мимо. Сначала проскочил. Потом, видимо, опомнился и начал тормозить — я успела заметить в зеркало красный отсвет стоп-сигналов.

Ферма Кузьмича оказалась типичным подмосковным хозяйством: длинный деревянный сарай, побеленная мазанка-времянка, загон с курами, отдельный сарайчик с кроликами и огромный пёс на цепи, который при нашем появлении залился таким лаем, что у меня в ушах зазвенело. За сараем, действительно, стоял неприметный серый «УАЗ» с тонированными стёклами. Дверь «УАЗа» приоткрылась, и оттуда показалась голова в форменной фуражке.

— Бубнова? — крикнула голова.

— Бубнова! — крикнула я в ответ.

— Заезжайте за сарай, гасите фары, сидите тихо!

Мы заехали. Я заглушила мотор. Миша заглушил «Газель». В наступившей тишине было слышно только истеричный лай пса и далёкое кудахтанье кур. И ещё — приближающийся рёв тяжёлого дизеля. «Лендкрузер» подъезжал.

Я скукожилась за рулём и попыталась стать как можно меньше. Через мутное от пыли стекло я видела, как чёрный внедорожник медленно вкатился во двор фермы. Из него вылезли двое — оба в тёмной одежде, без кепок «Адидас», но с лицами, которые я бы охотно избегала встретить в тёмном переулке. Они огляделись, не увидели ничего подозрительного — мы стояли за сараем, прикрытые ещё и развешенным на верёвке бельём Кузьмича — и направились было к дому.

В этот момент из «УАЗа» вышли трое в форме. Двое — крепкие парни, один — тот самый Степан Игнатьич, как я поняла, потому что был постарше и с погонами. Сцена развернулась стремительно. «Что вы тут делаете? Документы. Чья машина? Почему без номеров? Откройте багажник». Я слышала каждое слово через приоткрытое окно. Те двое, в тёмном, попытались было что-то вякнуть про «мы заблудились» и «мы к Кузьмичу за яйцами», но один из омоновцев — а это, как я потом узнала, было именно ОМОН, потому что Степан Игнатьич звонил не в районный отдел, а сразу в управление — без лишних слов уложил их лицом в траву. Кур разогнало в стороны. Пёс залаял ещё пуще.

Я аккуратно вышла из машины. Миша остался сидеть в «Газели», обхватив руль трясущимися руками.

— Светлана Андреевна? — Степан Игнатьич подошёл ко мне. Невысокий, ладный, с лицом, на котором было написано двадцать пять лет беспорочной службы и три инфаркта. — Где деньги?

— У Миши в багажнике «Газели». Пять мешков. Но это, Степан Игнатьич, не всё. У меня сильное подозрение, что в кафе «У Тани» — целый перевалочный пункт. И главное звено там — повар Ваня.

— Иван Сергеич Полупанов?

— Не знаю отчества. Высокий, синеглазый, с татуировкой «Спаси и сохрани».

— Он, Полупанов. Я его знаю. Дважды судим, оба раза по мелочи. Хулиганка, потом сбыт краденого. Но третий срок не светил — сидел вроде тихо. Хм. Значит, всплыл-таки наш Ванечка.

— Степан Игнатьич, — я наклонилась к нему, — поехали к Тане. Прямо сейчас. Если эти двое не вернутся в условленное время — а они уже не вернутся, — Ваня поймёт, что дело плохо. И смоется. А вместе с ним — все ниточки.

Участковый прикинул что-то в уме, кивнул омоновцам:

— Этих в отдел. «Лендкрузер» эвакуатором. Мешки опечатать, под охрану. Я с Бубновой и курьером — к Тане. Двое со мной, для подкрепления. Поехали.

Через десять минут мы уже летели обратно к Каширскому шоссе. Я ехала за рулём «десятки», рядом — Степан Игнатьич. Миша на «Газели» с двумя омоновцами в кузове двигался следом. Степан Игнатьич молча смотрел в окно и жевал зубочистку.

— Скажите, — наконец проговорил он, — а как вы вообще на эту банду вышли? Вы же по продуктам поехали, Татьяна Михайловна говорила.

— По продуктам, Степан Игнатьич. Холодильник пустой. А заехала в кафе — и сразу глаз зацепился. Три мужика в одинаковых кепках. Все в чёрных. С надписью «Адидас» — но кириллицей. Вы себе представляете «Адидас» кириллицей?

— Представляю, — мрачно сказал участковый. — Это серия. Партия контрафактной одежды, которую вместе с другой мелочью провозили из Турции вместе с… ну, понятно. Опознавательный знак. Свои узнают своих.

— Значит, эти кепки — это форма?

— Скорее метка. Как знамя у пиратов. Все, кто в таких кепках, — все из одной обоймы. Мы их месяца три ловим, но пока — мимо.

— А что они возят? Деньги?

— Сначала возили другое. — Степан Игнатьич покосился на меня. — Светлана Андреевна, вы человек гражданский, я с вами без подробностей. Но если коротко — товар для производства. Сейчас, видимо, перешли на отмывку наличности. Где-то у них тут точка, где наличку упаковывают и распределяют по адресам под видом продуктовых доставок. Гениальная схема, между прочим. Кому в голову придёт обыскивать «Газель» с пельменями?

— А «У Тани» — это, выходит, точка?

— Это мы сейчас и узнаем.

Мы подъехали к кафе. Я специально припарковалась подальше, за углом, чтобы из окон не было видно. Степан Игнатьич с двумя омоновцами в штатском — они переоделись в обычные куртки прямо в дороге, оставив только наплечники под одеждой — двинулись к входу. Я, конечно, увязалась следом. А куда деваться? Своими ногами влезла в это дело, своими ногами и доведу до конца.

В зале было пусто. Час был неурочный — между обедом и ужином. Таня стояла за стойкой и протирала стаканы с таким лицом, словно протирала не стаканы, а гробы. Увидев нашу процессию, она замерла, потом тихонько ойкнула и поставила стакан на стойку, чтобы не уронить.

— Татьяна Михайловна, — Степан Игнатьич козырнул. — Где повар?

— На кухне. Готовит ужин.

— Ничего не знает?

— Ничего. Сидит, лук режет. Поёт.

— Поёт?

— Тихонько. «Чёрный ворон, что ты вьёшься».

Степан Игнатьич переглянулся с подчинёнными. Один остался у входа, второй пошёл к чёрному ходу — на всякий случай, чтобы Ваня не дёрнулся через двор. Сам участковый направился к кухонной двери. Я шла за ним, стараясь ступать неслышно, что при моих сорок четвёртом размере и старых половицах было непростой задачей.

Дверь на кухню была приоткрыта. Из щели тянуло жареным луком и действительно слышалось негромкое мычание: «Чёрный воро-он, чёрный воро-он, что ты вьё-ё-ёшься…» Голос был, надо признать, неплохой. Если бы Ваня в своё время выбрал консерваторию вместо хулиганки, может быть, всё сложилось бы иначе.

Степан Игнатьич толкнул дверь и шагнул внутрь.

— Полупанов!

Пение оборвалось. Я заглянула из-за плеча участкового. Ваня стоял у разделочного стола спиной к нам, в том самом засаленном фартуке. В правой руке — большой нож, на доске — горка нарезанного лука. Татуировка «Спаси и сохрани» отчётливо проступала на загорелом предплечье.

Ваня медленно обернулся. Лицо у него было такое, какое бывает у людей, которые всю жизнь чего-то ждут — и наконец-то дождались. Спокойное, чуть усталое, без удивления.

— Степан Игнатьич, — сказал он тихо. — Здрасьте.

— Полупанов, нож на стол.

Ваня положил нож. Аккуратно, лезвием от себя.

— Что случилось-то? — спросил он невинно.

— Это ты мне сейчас расскажешь. По порядку, не торопясь.

Ваня вытер руки о фартук. И тут произошло удивительное превращение, которое я не забуду до конца своих дней. У Вани вдруг изменилось лицо — словно кто-то снаружи накинул на него прозрачную маску. Глаза стали растерянными, рот приоткрылся, плечи опустились.

— А я чего? — забормотал он. — Я ничего. Я лук режу. К ужину. У нас солянка вечером. И гуляш. И на завтра обещали группу из автобуса, надо подготовиться. У нас пересортица, понимаете, мука у нас пересортица, я тёть Тане говорил — высший сорт и первый сорт смешались, теперь беляши через раз получаются… Степан Игнатьич, а вы по поводу муки? Так это ж не я, это ж поставщик, ему по накладной…

— Полупанов, — терпеливо сказал участковый, — какая мука. Я тебя по другому вопросу.

— А по какому? — Ваня хлопал глазами. — Я ничего не знаю. Я тут с восьми утра, лук режу. И мясо разделывал. И тесто месил. Тёть Тань! Тёть Тань, скажи им, я ж с восьми утра не выхожу!

Из зала послышался напряжённый голос Тани:

— С восьми, с восьми.

— Полупанов, кто передавал тебе чёрные мешки для Михаила?

Ваня моргнул. Потом ещё раз. Потом схватился рукой за стол и побледнел.

— Какие мешки? Я не помню никаких мешков. Я мешки только с мукой помню. И с сахаром. У нас сахар на верхней полке стоит. Тёть Тань! Тёть Тань, я ж говорю — мука пересортица…

— Полупанов. Сейчас будет составлен протокол.

И вот тут случилось самое прекрасное. При слове «протокол» Ваня вдруг закатил глаза, как-то по-театральному всплеснул руками, ахнул — и медленно, картинно, словно репетировал, осел на пол. Голова откинулась, рот приоткрылся, одна нога подвернулась. Ваня лежал на кафельном полу кухни в позе раненого лебедя из «Лебединого озера», и его засаленный фартук задрался, открывая мускулистый живот с ещё одной татуировкой — на этот раз с надписью «Мама».

Я не удержалась и хмыкнула. Степан Игнатьич покосился на меня.

— Светлана Андреевна, не смейтесь. Это у него такое.

— Часто бывает?

— Каждый раз. У него это с первой ходки. Как только официальное слово — сразу обморок. Врачи говорят — психосоматика. Селективная амнезия, как они это называют. Помнит только то, что хочет помнить. Остальное — провал и обморок.

— А приходит в себя как?

— А вот, смотрите.

Степан Игнатьич достал из кармана небольшой пузырёк с нашатырём — видимо, в кармане всегда носил для таких случаев — открутил крышку и поднёс к носу повара. Ваня дёрнулся, чихнул, открыл глаза и сел.

— Где я?

— На кухне, Полупанов. Только что ты упал в обморок при слове «протокол». В третий раз за последний год. Не надоело?

— Степан Игнатьич, — Ваня смотрел снизу вверх жалобными глазами, — у меня сердце слабое. Мне врачи запретили волноваться. Я инвалид по нервам.

— Инвалид, говоришь. Полупанов, поднимайся. Поедем в отдел. Там тебе и сердце проверят, и нервы успокоят.

— Я не могу в отдел! Мне нельзя в отдел! У меня тёть Таня одна, у неё ужин на сорок человек!

— Тётя Таня справится. У тёти Тани, по-моему, сейчас и так забот хватает.

В этот момент я, стоявшая ближе всех к разделочному столу, заметила одну вещь. Рядом с горкой лука лежала… пластиковая вилка. Самая обычная, какие в дешёвых столовых выдают. Белая, одноразовая. На кухне у повара. Который только что резал лук ножом. Странно, согласитесь. Я наклонилась, как бы поправляя ремешок на босоножке, и аккуратно, ногтем мизинца, поддела вилку. Под ней лежал крошечный сложенный листочек бумаги.

Я скосила глаза. Никто на меня не смотрел: Степан Игнатьич и Ваня вели увлекательную беседу о сердечно-нервных недугах. Я медленно выпрямилась, прихватив листочек незаметно в ладонь.

— Степан Игнатьич, — сказала я громко и чуть жалобно, — я в зал пойду, а? Что-то мне нехорошо. Сяду, водички попью.

— Идите, Светлана Андреевна. Идите.

Я вышла в зал. Села за свой утренний столик. Таня молча налила мне стакан воды и отошла. Я развернула листочек.

На клочке бумаги, мелким, кривым почерком, явно второпях, было написано: «Морозилка. Под нижним ящиком. Книжка. Если что — отдай Тане. Сам не открывай. В.»

Я перечитала записку три раза. Потом сложила её обратно и аккуратно убрала в самый дальний карман сумки. Подняла глаза. Из кухни доносился голос Степана Игнатьича: «Полупанов, ноги в руки и пошли». И Ванин жалобный отклик: «Иду, иду, дайте фартук снять…»

Ваня вышел в сопровождении участкового. На меня он не посмотрел. Прошёл мимо, шаркая ногами, согнувшись, изображая полного и окончательного инвалида. Но у самой двери, на одну долю секунды, его взгляд скользнул в мою сторону — и я поняла. Он знал. Знал, что я подобрала записку. Знал, что под пластиковой вилкой лежал листочек. И что-то в его взгляде было такое, что я почти физически услышала: «Не подведи».

Дверь хлопнула. Машина с Ваней и омоновцами уехала в отдел. Степан Игнатьич ещё немного поговорил с Таней, записал её показания и пообещал прислать наряд. Миша, бледный и измученный, сидел в углу зала и пил уже четвёртый компот без сахара — взял случайно, перепутал стаканы.

А я сидела у окна, гладила пальцем шов на сумке, под которым лежала записка, и думала об одном.

Сейчас Таня закроет кафе. Все разъедутся. И я полезу в морозилку.

Под нижний ящик. За книжкой. Которую сам Ваня просил не открывать.

Что ж. Не обещаю.

Глава 4. Заморозка с секретом

Час спустя кафе опустело окончательно. Степан Игнатьич, оставив на парковке одного из своих ребят «для острастки», уехал в отдел оформлять Ваню. Миша, расплатившись четырьмя несъеденными компотами и чуть не разрыдавшись от благодарности за то, что его не посадили, поехал домой — к больной маме и беременной кошке. Таня заперла входную дверь, повесила табличку «Технический перерыв до 8 утра» и тяжело опустилась на стул напротив меня.

— Светлана. Я кончилась.

— Тань, не кончилась. Это у тебя адреналин выходит. Сейчас валерьянки накапаем — и за работу.

— Какую ещё работу? — Таня посмотрела на меня с тоской. — Светлана, я закрываю кафе. Завтра. Навсегда. Не могу больше.

— Тань, — я наклонилась к ней через стол, — у меня к тебе один вопрос. Ты в Ваню веришь?

— В каком смысле?

— Что он не главный. Что он — просто пешка, которую кто-то ловко использует. Веришь?

Таня надолго замолчала. Потом тихо сказала:

— Светлана, я его два года знаю. Он пьёт чай с тремя ложками сахара. Он подкармливает соседского кота. Он за всю жизнь матом ни разу при мне не выругался. У него мать парализованная — он каждые выходные к ней ездит, памперсы возит. Я в него верю.

— Тогда пошли. У нас с тобой есть полчаса, пока Степан Игнатьич Ваню оформляет. Достань фонарик и тёплую куртку.

— Куда мы?

— В морозилку.

Таня вытаращила глаза.

— Зачем?!

Я молча достала из сумки записку. Таня прочитала. Прочитала ещё раз. Покраснела, побледнела и пошла за фонариком.

Морозилка в кафе «У Тани, фирменные пирожки» располагалась в отдельной пристройке за кухней. Это было сооружение размером с приличный сарай — старая, ещё советская установка промышленного типа, которую Таня, по её словам, получила в наследство от прежнего хозяина и героически поддерживала в рабочем состоянии. Минус двадцать градусов круглый год. Внутри — стеллажи, ящики, пельмени, вареники, котлеты, рыба, мясо и прочие радости общепита.

Таня выдала мне старую зимнюю куртку (свою собственную, ещё бывшего мужа, размер сорок восьмой, на меня — как балахон), шерстяные носки поверх босоножек и фонарик. Сама оделась так же. Перед тем как открыть тяжёлую теплоизолированную дверь, Таня перекрестилась.

— Если задержимся больше пяти минут — превратимся в пельмени.

— Пять минут хватит. Открывай.

Дверь открылась с глухим вздохом. На нас вылетело облако пара. Внутри было светло — Таня щёлкнула выключателем — но холодно так, что у меня мгновенно заломило зубы и нос. Стены покрыты белой инистой шубой. Стеллажи в три яруса. На каждой полке — картонные коробки с надписями: «Пельмени Столовские, 5 кг», «Вареники с вишней, 3 кг», «Котлета домашняя, 2 кг». Аккуратно, по-хозяйски, как и положено в нормальном заведении.

— Где нижние ящики? — спросила я, у меня уже стучали зубы.

— Слева, у дальней стены. Там у нас старые ящики, не помещаются на полках. Я туда складываю запас, который не на этой неделе пойдёт.

Мы пробрались вглубь. Нижние ящики были деревянные, выкрашенные синей краской, с трафаретными надписями «Гастроном №14», явно ещё советских времён. Стояли друг на друге в три уровня. Самый нижний был придвинут к стене и завален сверху ещё двумя такими же.

— Тань, надо сдвинуть.

— Светлана, я сейчас умру.

— Не умрёшь. Раз-два, взяли.

Мы вдвоём, кряхтя, оттащили верхние ящики в сторону. Нижний оказался намного легче — почти пустой. Я открыла его. Внутри лежала одна-единственная пачка пельменей «Столовские», 5 кг, обледеневшая до состояния каменной плиты. Я её приподняла, и под ней действительно обнаружилось то, что я искала.

Маленькая, потрёпанная, в обтянутой кожзамом обложке записная книжка. Размером с ладонь. Чуть подмёрзшая по краям, но в целости.

— Есть! — выдохнула я. От моего «есть» пошёл такой пар, что фонарик на секунду перестал видеть.

— Бери и пошли отсюда, — простонала Таня. — Бери и пошли, мне уже плохо.

Я сунула книжку за пазуху, мы поставили ящики на место, как было, и вывалились из морозилки. Тёплый воздух кухни ударил нас по щекам, как пощёчина. Я стянула куртку, плюхнулась на табурет и достала находку.

Обложка обледенела, но внутренние страницы — нет. Бумага была плотная, тетрадная, в клеточку. Первые страницы исписаны мелким, чуть наклонным почерком — Ваниным, я узнала тот же почерк, что и в записке. Дальше шли таблицы. Колонки, цифры, буквы, какие-то сокращения.

Я начала читать вслух, для Тани:

— «Адрес: ул. Лесная, д. 14, кв. 27. Домофон: 1457К. Сейф спальня за картиной. Код 8245. Хозяин в отпуске до 30-го».

Таня охнула.

— «Адрес: Каширское ш., 87 км, СНТ „Восход“, участок 12. Калитка на номер 7777. Собака — есть, злая. Пин карты Альфа 3361. Хозяева — пенсионеры, пятница на даче».

— Светлана… — Таня вцепилась мне в руку, — Светлана, это что?

— Это, Танюш, золотая жила. Чужая, чёрная, кровавая, но жила. Тут адреса, домофоны, пин-коды и расписание хозяев. Кто-то составлял базу под ограбления. И, видимо, под отмывку — потому что часть страниц, смотри, помечена красной галочкой: «отработано». А часть — без галочки, в работе.

— А Ваня тут при чём?

— А Ваня, Танюш, наводчик. Или хранитель. Или и то, и другое. Я думаю, скорее хранитель — Ваня сам по себе не похож на того, кто собирал бы такую базу. Кто-то приносил, кто-то добавлял, а Ваня держал её здесь, в самом неподходящем месте, в которое никто не подумает заглянуть. В морозилке. Под пельменями.

Я листала дальше. Книжка была не толстая, страниц сорок, но информации в ней — на хороший срок. И не один. Ближе к концу я наткнулась на страницу, которая меня насторожила. Там не было адресов и пин-кодов. Там была короткая запись:

«Хозяин — М. К. Кафе — точка. Таня — не в курсе. Курьер — слепой, не дёргать. В случае пожара — папка в котельной, под решёткой».

— Тань, — я подняла глаза, — ты знаешь, кто такой М.К.?

— М.К.? — Таня нахмурилась. — Господи. Это, наверное, Михаил Константинович. Краснов. Он у меня кафе арендует. Точнее, не арендует, а…

— А что?

— Он мне его в долг продал. Пять лет назад. Я тут работала, ещё при прежнем хозяине, и когда тот разорился, Краснов меня выкупил. Я ему плачу процентом от выручки. Договорённость такая. Тихая. Без бумаг.

— То есть Краснов — реальный хозяин кафе?

— Получается, что да.

— А ты его видела?

— Один раз. Когда подписывали договорённость. Высокий, плотный, короткая стрижка. С пластиковой вилкой в кармане — я ещё удивилась.

— С чем?

— С пластиковой вилкой. Белой, одноразовой. Он её доставал и зубочисткой пользовался. Странный мужик. Я тогда подумала — может, привычка.

Я медленно положила записную книжку на стол. У меня в голове всё начало складываться в одну картинку. Кепки «Адидас» кириллицей. Компот без сахара. Чёрные мешки. Деньги в банковской упаковке. Записная книжка с адресами. И теперь — Михаил Константинович Краснов, реальный хозяин кафе «У Тани», с пластиковой вилкой в кармане.

— Тань. Срочно звоним Степану Игнатьичу.

И тут — как нарочно, как в плохом сериале, — со стороны парковки раздался звук подъезжающей машины. Не одной. Двух. Тяжёлые двигатели, шуршание гравия. Мы с Таней замерли. Я выглянула в кухонное окошко, прикрытое тюлевой занавесочкой.

На парковку въехали два внедорожника. Один — серебристый «Гелендваген», второй — чёрный «Лексус». Из «Гелендвагена» вышли двое в кепках «Адидас». Из «Лексуса» — один. В кепке. И с белой пластиковой вилкой, торчащей из нагрудного кармана пиджака.

— Это он, — еле слышно прошептала Таня. — Краснов.

— А где наш охранник?! — зашипела я. — Степан Игнатьич же кого-то оставил!

Таня выглянула. Около кафе, рядом со скамейкой, валялся омоновец. Не насмерть, слава богу — он шевелился и пытался встать, — но кепка с него была сбита, и из-под виска текла тёмная струйка. Видимо, успели подкараулить.

— Тань, чёрный ход. Сейчас же.

— А книжка?

— Со мной.

Я схватила записную книжку, сунула под куртку, и мы рванули к чёрному ходу. Через зал не пойдёшь — там стеклянная дверь, нас увидят. Через кухню и подсобку — выход во двор, и оттуда — в лесок, или хотя бы за хозблок.

Мы выскочили в подсобку. Это был узкий тёмный коридор с полками, на которых стояли мешки с мукой, сахаром, крупами. В конце — дверь во двор, та самая, через которую Ваня выносил Мише чёрные мешки. И ещё одна дверь, поменьше, налево. С табличкой «Котельная». И именно при виде этой таблички я остановилась.

«В случае пожара — папка в котельной, под решёткой».

— Тань, котельная!

— Светлана, они сейчас войдут!

— Тань, мне нужно тридцать секунд!

Я толкнула дверь в котельную. Внутри было тесно, темно и пахло мазутом. Маленькая старая печь, бак с водой, трубы. На полу — чугунная решётка. Я опустилась на колени, дёрнула решётку — она поддалась с трудом, но поддалась. Под решёткой, в углублении, лежал плотный полиэтиленовый пакет. Я схватила его, не разворачивая, сунула под ту же куртку, поставила решётку на место и вынырнула обратно в подсобку.

В этот момент из зала послышался спокойный мужской голос с лёгкой картавостью:

— Татьяна Михайловна. Не прячьтесь. Я знаю, что вы тут.

Таня вздрогнула всем телом. Я схватила её за руку и потащила к чёрному ходу. Шаги в зале приближались. Я толкнула дверь во двор — и обнаружила, что снаружи к ручке привязана проволока. Подёргала. Бесполезно. Заблокировали. Пока мы лезли в морозилку, эти товарищи успели обойти кафе кругом и подготовить нам приём.

— Светлана, что делать?!

Я молниеносно соображала. В подсобке было одно маленькое окошко под потолком. Высоко, но если встать на мешок с мукой…

— Тань, мешок с мукой! Быстро!

Таня, женщина крупная и сильная, схватила сорокакилограммовый мешок и поволокла его под окно. От спешки мешок зацепился углом о полку, бумажная обёртка треснула, и часть муки белым облаком обсыпала пол прямо у входа в подсобку, на пороге, за которым уже слышались шаги.

— Бросай! — шепнула я.

Таня бросила мешок под окошко. Я полезла наверх. Мешок осел, мука посыпалась ещё пуще. Я уцепилась за раму, толкнула створку — окошко, к счастью, открылось. Узкое, но я худенькая. Кирюша всегда говорил — «моя Светлана в любую щель пролезет». Сейчас как раз был тот случай.

Я нажала на створку коленом, протиснулась, вывалилась во двор. Упала на четвереньки, поднялась, оглянулась — Таня уже карабкалась следом. Ей, конечно, было сложнее, но страх — великий мотиватор. Она протиснулась, охнув, и плюхнулась рядом со мной в траву.

Над окошком звякнуло стекло. Внутри подсобки раздался шум, мужской голос выругался — и тут же послышался звук падения. Громкий, тяжёлый, с обрушением полок. И женский — нет, мужской — голос, сдавленно произнёсший:

— Б-блин! Кто муку рассыпал?!

Я схватила Таню за рукав, и мы, согнувшись, побежали к хозблоку. За хозблок. К лесу. В лес. Я не оглядывалась. Я только чувствовала за пазухой, под курткой, твёрдые углы записной книжки и шелест полиэтиленового пакета. Двух вещей, ради которых, видимо, всё это и затевалось.

Метров через пятьдесят, уже в кустах, я наконец рискнула выглянуть. Из чёрного хода кафе, прихрамывая и держась за спину, вылетел человек в кепке «Адидас». За ним — ещё один. Они огляделись, не увидели нас (мы лежали в малиннике) и побежали в обратную сторону, к парковке.

И в этот же момент с трассы донёсся вой сирен. Несколько машин. Громко. Быстро. Близко.

Степан Игнатьич всё-таки нас не бросил.

Я перевела дух, прижала руку к груди — и через ткань почувствовала, как бьётся моё сердце, и слышала, как шуршит под курткой полиэтилен. Таня рядом лежала, как загнанный зверь, и беззвучно плакала.

— Тань, — прошептала я, — ты только не реви. Сейчас всё кончится.

— Светлана, — она подняла на меня заплаканные глаза, — а что в пакете?

— Не знаю. Сейчас посмотрим.

Я аккуратно достала свёрток, развернула. Внутри оказалась стопка фотографий. Чёрно-белых, на бумаге. И на самой верхней — мужчина с короткой стрижкой и пластиковой вилкой в нагрудном кармане. Он стоял у двери склада, и кто-то невидимый снимал его в момент передачи денег. Лицо мужчины было идеально освещено. Лицо его собеседника — нет, но это было неважно. Главным был именно он, Михаил Константинович Краснов.

А под фотографиями, на самом дне пакета, лежал маленький диктофон. Старенький, кассетный, потёртый.

— Тань, — медленно сказала я, — наш Ваня — не пешка.

— А кто?

— А Ваня, Танюш, играл в свою игру. И, кажется, он переиграл их всех.

Сирены завыли уже совсем близко. Из малинника я видела, как на парковку влетели три машины с мигалками. Из них посыпались люди в форме. Краснов с подельниками попытались было сесть в «Лексус» — но не успели. Их положили лицом в землю прямо на гравии, рядом с тем самым местом, где утром лежала пятитысячная купюра.

А я лежала в малиннике, прижимая к груди записную книжку, пачку фотографий и кассетный диктофон, и думала о том, что повар Ваня, с татуировкой «Спаси и сохрани» и засаленным фартуком, оказался намного хитрее, чем хотел казаться.

И что главное — впереди.

Глава 5. Фарш и эффект банановой кожуры

Из малинника нас извлекли минут через десять. Сначала меня — потому что я первая высунула голову на голос Степана Игнатьича. Потом Таню — её пришлось буквально выгребать, потому что от пережитого у неё подкосились ноги, и она сидела на корточках, уцепившись за ветку, как утопающий за соломинку. Молодой омоновец нёс Таню на руках до скамейки. Таня тихо повторяла: «Я сама, я сама», — но ногами не двигала.

На парковке кипела работа. Три задержанных лежали в наручниках лицом вниз: двое в кепках «Адидас» и сам Михаил Константинович Краснов, без кепки, с разбитой губой и с поразительно интеллигентным выражением лица, которое никак не вязалось с обстоятельствами. Белая пластиковая вилка валялась рядом с ним на гравии — выпала из кармана, когда укладывали. Один из омоновцев пнул её носком ботинка в сторону, как ненужный мусор.

Чуть в стороне у машины сидел тот самый охранник, которого они оглушили. На голове у него красовалась повязка, в руке — пакет со льдом. Парень был жив, в сознании и страшно злился — больше на себя, чем на бандитов.

— Светлана Андреевна, — Степан Игнатьич подошёл ко мне, — что у вас?

Я молча достала из-под куртки записную книжку, пачку фотографий и кассетный диктофон. Степан Игнатьич взял всё это в руки, посмотрел, перелистнул книжку, увидел верхнюю фотографию — и тихо присвистнул.

— Бубнова. Если это то, что я думаю…

— Это именно то, что вы думаете. И ещё, Степан Игнатьич, очень прошу — Ваню не торопитесь оформлять. Я думаю, он у вас не подельник, а свидетель. И весьма ценный.

— С чего вы взяли?

— С того, что эту папку он сам спрятал в котельной. И сам в записке мне намекнул, где её искать. Если бы он был с ними одной крови — он бы её сжёг. А он её сохранил. И, я думаю, давно ждал момента, чтобы её передать.

Степан Игнатьич почесал затылок. Из машины, в которой сидел Краснов с подельниками, доносилась глухая ругань. Один из задержанных — тот, что в кепке, — поминутно сплёвывал кровью и причитал: «Это всё мука, мука, я упал на муке, какая мука…» Видимо, эффект банановой кожуры он переживал болезненно.

— Светлана Андреевна, — задумчиво сказал участковый, — пойдёмте-ка я вам кое-что расскажу. Без протокола.

Мы отошли к скамейке у входа, где сидела бледная Таня. Степан Игнатьич сел рядом с ней, я — напротив, на бочку из-под огурцов.

— Ваня Полупанов, — начал он негромко, — два года назад вышел с зоны. Сел по дури, по сбыту краденого. На зоне познакомился с одним человеком — Кобцевым Сергеем. Кличка Кобец. Тот сидел за вооружённый разбой. Кобец человеку Полупанову очень помог, по-человечески. Хлеб, чай, заступничество перед старшими. Через год Полупанов вышел, а Кобцев остался досиживать. Перед освобождением Ванечка пообещал — буду на воле, любую просьбу выполню.

— И Кобец попросил?

— Кобец попросил. Через год после Ваниного освобождения нашёл его через своих людей и попросил «по-братски» поработать на одного человека. На Краснова. Михаил Константинович тогда только разворачивал схему с отмывкой через продуктовые доставки. Ему нужна была точка — тихая, придорожная, с возможностью складирования. Кафе «У Тани» подходило идеально. Он его незадолго до этого выкупил у разорившегося хозяина. Тани, кстати, не спросив — она думала, что выкупила долю.

Таня закрыла лицо руками.

— Краснов посадил туда своего повара — нашего Ваню. С двойным дном. По бумагам — племянник хозяйки, славный парень. По факту — наводчик и хранитель. Ваня согласился, потому что должен был Кобцу. Но согласился не до конца.

— То есть?

— То есть с первого же дня Ваня тихо начал собирать на Краснова материал. Фотографии — это, видимо, кто-то из своих ему слил, у Вани на зоне связи остались. Записная книжка — он её вёл сам, копируя то, что Краснов привозил для базы. Диктофон — записывал разговоры. Это всё он копил полгода, минимум.

— Зачем?

— А чтобы выйти. Понимаете, Светлана Андреевна, в эту схему легко войти, а выйти — никак. Если просто сказать «я больше не хочу» — закопают за гаражами. А если уйти красиво, с папочкой в надёжном месте, под расписку «в случае чего — всё всплывёт у участкового», — тогда другое дело. Тогда можно жить. Ваня готовился к разводу. А тут — мы. Курьер Миша случайно открыл мешок, вы случайно зашли пообедать, я случайно был на дежурстве. И всё совпало в один день. Ваня просто принял решение — сейчас или никогда.

— А обмороки?

— А обмороки, Светлана Андреевна, — Степан Игнатьич впервые улыбнулся, — это у него и правда есть. С первой ходки. Только он научился ими пользоваться. Психосоматика плюс артистизм. Лежишь — никто не спрашивает. Очнулся — несёшь чушь про муку. Все думают — дурачок. А дурачок в это время копит папку.

Я кивнула. Картинка сложилась окончательно.

— А мешок муки на пороге? — спросила я. — Это совпадение?

— А вот это, Светлана Андреевна, я думаю, не совпадение. — Степан Игнатьич хитро прищурился. — Помните, Таня сказала, что, когда она хватала мешок, тот зацепился за полку?

— Помню.

— А я только что осмотрел подсобку. Полка крепкая, гвоздями к стене прибита. И на углу полки — гвоздь торчит вверх. Свежий, недавно вбитый. Шляпка не закрашена. Я думаю, наш Ванечка этот гвоздь вбил специально. Заранее. На случай, если кому-то придётся срочно бежать через подсобку. Зацепил мешок — порвал — мука рассыпалась — погоня поскользнулась. Старый зэковский фокус, между прочим. На зоне такие штуки любят.

— То есть Ваня знал, что мы побежим?

— Знал, что кто-то побежит. Может, он сам. Может, Таня. Он подстраховался. И, как видите, не зря.

В этот момент со стороны парковки раздался крик. Один из омоновцев махал нам рукой.

— Степан Игнатьич! Тут ещё одного из «Лексуса» нашли! В багажнике сидел!

Мы пошли смотреть. В багажнике серебристого «Лексуса» — точнее, не сидел, а полусидел — лежал ещё один тип в кепке «Адидас». Связанный. С кляпом во рту. Живой. Когда кляп вытащили, он, отплёвываясь и хрипя, выдал такую тираду, что омоновец помоложе покраснел.

— Это кто? — спросила я.

— А это, Светлана Андреевна, — сказал Степан Игнатьич, — судя по описанию, Кобец. Сергей Кобцев. Тот самый, по чьей просьбе Ваня и попал в эту историю. Видимо, Краснов узнал, что Ваня готовит выход, заподозрил, что Кобец в курсе, и решил подстраховаться — забрать с собой к месту разборки.

— А Ваня знал, что Кобец в багажнике?

— А вот это интересный вопрос.

Из машины с задержанными в этот момент выглянул сам Краснов. Он посмотрел на Кобца, посмотрел на нас и тихо, без злобы, почти спокойно произнёс:

— Иуда твой Ванечка.

Степан Игнатьич не стал отвечать. Только захлопнул дверь машины.

Часом позже, когда основная суматоха улеглась, к нам подвезли самого Ваню — на отдельной машине, в наручниках, но без особого нажима. Конвоиры даже не держали его, а просто шли рядом. Ваня вышел из машины, увидел Таню, увидел меня, увидел Степана Игнатьича — и впервые за весь этот безумный день у него на лице появилось нормальное человеческое выражение. Не маска селективной амнезии, не картинная скорбь, а простое, усталое человеческое лицо.

— Тёть Тань, — сказал он, — прости.

Таня молча подошла к нему и обняла. Прямо так, с наручниками. Конвоир дёрнулся было, но Степан Игнатьич махнул рукой — мол, дай минуту.

— Ванечка, паразит ты, — пробормотала Таня в его засаленный фартук, — что ж ты мне раньше не сказал.

— Не мог, тёть Тань. Тебя бы они первой и тронули. Лучше дурак на кухне, чем умный у себя дома.

Ваня поднял глаза на меня.

— Светлана Андреевна, я угадал, что вы записку поднимете.

— Как угадали?

— А я вас днём в зале видел. Как вы за компотом наблюдали. У вас, простите, лицо такое — сразу видно, что человек не отступит. Я и подумал — если что, на вас и ставка.

Я хмыкнула. «Лицо такое». Кирюша всегда говорил то же самое, только в более вежливой формулировке.

— Иван Сергеевич, — спросил Степан Игнатьич, — а котельная — это была ваша идея, или Краснова?

— Это я подсмотрел, — Ваня усмехнулся одним углом рта. — Он туда папку какую-то прятал, я случайно увидел. Я тогда понял — место надёжное. Раз он сам туда прячет — значит, никто другой туда не сунется. Ну я и подложил свою. Не там, где у него, а рядом, под решёткой. Он бы не нашёл, а я знал.

— А свою-то папку, краснов скую, забрали?

— Забрал. Сжёг.

— Что?!

— Тёть Тань, прости. Там были и твои документы. Ну, на кафе. Поддельные. Я их сжёг, чтобы тебя не зацепило.

Степан Игнатьич посмотрел на Ваню долго и вдумчиво. Потом покачал головой:

— Полупанов, ты мне устраиваешь головную боль на ровном месте. Но в целом — учитывая обстоятельства и материал, который ты сохранил, — статья тебе светит лёгкая. Соучастие в отмывке, конечно, тебе не простят. Но если пойдёшь на досудебное соглашение — и с учётом папки — года полтора, не больше. И то — условно, я надеюсь. Адвокат у тебя есть?

— Откуда у меня адвокат, Степан Игнатьич.

— Будет. Я тебе подскажу.

Я молча смотрела на эту сцену и думала о том, как иногда жизнь поворачивается странно. С утра я ехала за пирожками, чтобы заполнить пустой холодильник. К вечеру у меня в голове был полный набор: банда, отмывка денег, повар-двойной агент, тюремное прошлое, спрятанные фотографии и кассетный диктофон, на котором — я уверена — мы найдём ещё много интересного.

Уже совсем стемнело, когда меня наконец отпустили домой. Перед отъездом Степан Игнатьич пожал мне руку и сказал:

— Светлана Андреевна, я понимаю, что вас просить бесполезно, но я всё-таки попрошу. В следующий раз, когда холодильник пустой, — закажите доставку, пожалуйста.

— Из «Вкусвилла»?

— Откуда угодно. Только не лезьте сами.

— Постараюсь, Степан Игнатьич.

Я честно постаралась пообещать. Но обещать твёрдо не стала.

Дома меня встретили мопсы — Мулька и Жулька — и сразу же сунули носы в пакет с пирожками. Кошки молча смотрели сверху, со шкафа, как философы на суету. Попугай Гоша, увидев меня, радостно проорал: «Сама дура!» — и я не нашлась, что возразить.

Я разогрела пирожок с ассорти — последний из утренней покупки. Любовь и забота, как обещала Таня. И, кусая горячую корочку, набрала номер Кирюши. На этот раз он взял.

— Светлана? Что у тебя там?

— Кирюша, у меня всё хорошо. Я поужинала. Пирожками.

— Какими ещё пирожками?

— Из кафе «У Тани, фирменные пирожки». На Каширке. Знаешь?

Кирюша помолчал.

— Светлана.

— Что?

— Ты опять что-то натворила?

— Ну как сказать. Я бы сказала — не натворила, а распутала. Тань, кстати, велела передать тебе привет.

— Светлана.

— Кирюша.

— Я завтра прилетаю.

— А я завтра поеду пробовать у Тани новое блюдо. Она обещала ввести в меню. Хинкали. Говорит, новое направление. Будет называться — «Хинкали для непонятных личностей». Это она лично придумала. В честь сегодняшних событий.

Кирюша на том конце вздохнул так, что у меня заложило ухо.

— Светлана. Я тебя люблю. Несмотря ни на что. Жди.

— Жду, Кирюша.

Я положила телефон, доела пирожок и посмотрела в окно. За стеклом была тёплая летняя ночь, в которой где-то на Каширском шоссе, в кафе «У Тани, фирменные пирожки», тихо работала холодильная установка на минус двадцать градусов. Морозилка уже не хранила записных книжек и пин-кодов. В ней лежали обычные пельмени «Столовские», 5 кг, и ждали утренних посетителей.

А повар Ваня, в наручниках и без фартука, давал в эту минуту первые показания. Подробно. По порядку. Без обмороков. Без муки. И, я была уверена, без слова «протокол» теперь обходиться у него получалось гораздо лучше.

Мопс Мулька запрыгнул мне на колени, тяжело вздохнул и засопел. Я погладила его за ухом и подумала: завтра обязательно нужно заехать к Тане. Поддержать. Может быть, заодно попробовать те самые хинкали.

В конце концов, не каждый день дают название блюду в честь твоих приключений.

Конец.

Мурка в бегах

Глава 1. Пропажа ректора Мурзильды

Меня зовут Екатерина Аркадьевна Пельменёва, и я работаю учителем русского языка и литературы в школе номер четырнадцать города Брюквина-на-Оке. Город наш маленький, тихий, в нём всего две достопримечательности: памятник местному изобретателю самодвижущейся табуретки (которая, кстати, никогда не двигалась) и наша школа — кирпичное здание с облупившейся вывеской, где буква «Ш» отвалилась ещё при Брежневе, и теперь все читают «кола номер четырнадцать», что, согласитесь, звучит даже бодрее.

Тот понедельник начался как обычно. Я допила третью чашку чая с бутербродом из бородинского хлеба и сыра «Российский» неизвестного происхождения, посмотрела на часы — без двадцати восемь — и побежала на работу, на ходу застёгивая пуговицы старого пальто и одновременно поправляя берет, который мой кот Василий имел привычку использовать как спальное место. На берете осталась шерсть, на шерсти — следы валерьянки, а на мне — выражение лица женщины, которая в свои сорок шесть лет ещё на что-то надеется в этой жизни.

До школы я добралась за двенадцать минут, обогнав по дороге трёх старушек, одного дворника и собственную одышку. У ворот стояла Зинаида Прокофьевна Селёдкина — наш завуч по учебной части, женщина такой убойной строгости, что у неё даже комары не приживались. Дети называли её «Селёдка», учителя — «товарищ генерал», а директор школы Алла Борисовна Подушкина — «дорогая Зиночка», но только в лицо, и то сквозь зубы.

Зинаида Прокофьевна стояла, прислонившись к чугунной решётке, и плакала. Это было настолько противоестественное зрелище, что я сначала подумала — у неё, наверное, в глаз попала соринка. Или муха. Или кирпич. Селёдка не плакала никогда. Селёдка ругалась, кричала, метала громы и молнии, отчитывала, выставляла, лишала премий, но плакать — нет, это было ниже её достоинства.

— Зинаида Прокофьевна, голубушка, что случилось? — кинулась я к ней, на ходу доставая из сумки скомканный носовой платок, на котором, к моему ужасу, было пятно от вчерашнего борща.

Селёдка подняла на меня заплаканные глаза. Тушь у неё растеклась двумя чёрными ручьями, и от этого лицо приобрело сходство с панд­ой, только очень злой пандой, которой кто-то спёр последний бамбук.

— Мурзи… Мурзильда… — выдавила она и снова зарыдала, уткнувшись носом в воротник своего серого пиджака.

— Какая Мурзильда? — не поняла я.

— Кошка! Кошка моя пропала! Мурзилечка моя ненаглядная, рыжая моя, пушистенькая!

Тут я, признаться, удивилась во второй раз за утро. Я никогда не подозревала, что у Селёдки есть кошка. Более того — я не подозревала, что у Селёдки вообще есть кто-то живой в доме, кроме, может быть, тараканов, да и те, вероятно, ходили строем и сдавали отчёты по успеваемости.

— Когда пропала? — деловито спросила я, изображая полное сочувствие, хотя внутри у меня уже шевельнулся профессиональный интерес. Не то чтобы я была сыщиком, но книжки про Эркюля Пуаро и мисс Марпл прочитала все до единой, плюс ещё двадцать восемь томов какой-то отечественной авторши, у которой главную героиню зовут не то Виола, не то Лола, не то Дарья — я их вечно путаю.

— Вче… вчера ночью! — всхлипнула Селёдка. — Я её вечером выпустила во двор, она всегда возвращалась к десяти, а тут… нет и нет! Я всю ночь у окна простояла, всю ночь!

— А может, загуляла? — осторожно предположила я. — Весна всё-таки.

— Какая весна, Екатерина, на дворе октябрь! — взвыла Селёдка таким голосом, что у соседнего тополя осыпались последние листья. — И Мурзильда у меня стерилизованная! Она у меня умная, она у меня… она у меня единственная радость!

Последние слова Селёдка произнесла так горестно, что мне стало её по-настоящему жалко. Жила она одна, мужа не было — поговаривали, что он сбежал от неё лет двадцать назад в неизвестном направлении, и с тех пор о нём не было ни слуху ни духу, хотя одна наша уборщица Клавдия клялась, что видела его в Анапе торгующим чебуреками под чужим именем. Детей у Селёдки тоже не было. Была только работа, которую она превратила в орудие пытки для всего педагогического коллектива, и, как выяснилось, кошка Мурзильда.

— Зинаида Прокофьевна, — сказала я твёрдо, — пойдёмте в учительскую, попьём чаю, и вы мне всё расскажете подробно. С чего вы взяли, что её украли?

— А кто же ещё! — снова возмутилась Селёдка, но позволила себя увести.

В учительской было пусто — все уже разошлись по кабинетам. Я заварила чай покрепче, всыпала туда от души сахара и подсунула Селёдке пачку печенья «Юбилейное», которое лежало здесь, по моим подсчётам, ещё со времён последнего юбилея школы, то есть лет пять.

— Рассказывайте, — велела я.

Селёдка отхлебнула чаю, шумно высморкалась в мой борщовый платок (я героически промолчала) и начала.

Мурзильда была кошкой не простой. Рыжая, пушистая, с белыми лапками и зелёными глазами, она досталась Зинаиде Прокофьевне три года назад от соседки, которая уезжала в Израиль и не могла взять животное с собой. Соседка предупредила: «Зиночка, кошка с характером, имей в виду». Зиночка только усмехнулась — уж кого-кого, а кошек с характером она не боялась. Сама была такая.

И действительно, они отлично спелись. Мурзильда обожала свою хозяйку, спала у неё в ногах, встречала с работы, мурлыкала по школьным легендам.

— Зинаида Прокофьевна, — пролепетала я, — но как? Как кошка попадает в кабинет директора?

— А вот так, — мрачно сказала Селёдка, и в её глазах мелькнул тот самый стальной блеск, за который её и прозвали Селёдкой (рыба, как известно, тоже имеет холодный, презрительный взгляд). — Я её приношу. В сумке. По вторникам и четвергам. Когда Аллочка на совещаниях в гороно.

Я молчала, потрясённая до глубины души. То есть наш многоуважаемый завуч уже три года систематически таскает кошку в кабинет директора, чтобы та… делала своё чёрное дело в священный фикус? И это та самая Селёдка, которая отчитывает учеников за пятиминутное опоздание и пишет докладные за криво повязанный галстук?

— Но… но зачем? — выдавила я.

— А затем, — отрезала Селёдка, и слёзы у неё мгновенно высохли, как роса под утренним солнцем, — что Аллочка в позапрошлом году обошла меня в очереди на санаторий. Я двенадцать лет ждала путёвку в Кисловодск, двенадцать лет! А она пришла, вильнула хвостом перед профкомом — и хоп, путёвка её. С тех пор Мурзильда регулярно поливает её фикус. Маленькая, но месть.

Я только покачала головой. Вот тебе и тихая, скромная школа номер четырнадцать. Вот тебе и педагогический коллектив. Под этой невинной вывеской кипели страсти почище шекспировских.

— Хорошо, — сказала я, собравшись с мыслями. — А вчера вечером что было?

— Я её, как всегда, выпустила в восемь вечера. Она вышла на двор, села на лавочку у подъезда, я её видела из окна. Потом я отвернулась — суп помешать на плите, — а когда снова посмотрела, её уже не было. Я ждала до полуночи, потом вышла во двор, звала — никого. Утром встала — нету. Екатерина, её украли, я точно знаю!

— Кому может понадобиться ваша кошка? — резонно спросила я.

Селёдка задумалась. Потом её лицо медленно начало приобретать оттенок свёклы.

— Аллочке, — прошипела она. — Аллочке она нужна! Узнала, гадина, про фикус и решила Мурзильду извести!

— Зинаида Прокофьевна, ну что вы такое говорите, — попыталась я её урезонить, хотя, признаться, в голове у меня уже завертелась версия. — Алла Борисовна женщина строгая, но не злодейка же.

— Все они злодейки, — мрачно сказала Селёдка. — Все начальницы — злодейки.

В этот момент дверь учительской распахнулась, и на пороге появилась Алла Борисовна собственной персоной. Высокая, статная, в кримпленовом костюме цвета лежалой селёдки (ирония судьбы!), с башней крашеных волос на голове и с папкой подмышкой.

— Екатерина Аркадьевна, — начала она с порога, — у вас урок начался семь минут назад, а вы здесь… — Тут она увидела Селёдку с заплаканным лицом и осеклась. — Зинаида Прокофьевна, что с вами?

— Ничего! — гордо вскинулась Селёдка. — Аб-со-лют-но ничего!

И, отодвинув директрису, как мебель, прошествовала к выходу. Я схватила свой журнал и побежала следом, на ходу выкрикивая директрисе извинения.

Урок я провела на автопилоте — пятиклассники писали диктант про осенний лес, а я думала про Мурзильду. Что-то в этой истории не сходилось. Если кошку украли — то, кто и зачем? Из мести? Возможно, но мстить за обгаженный фикус через три года — как-то слишком долго созревала месть. Случайно? Маловероятно, рыжих кошек в нашем дворе пруд пруди. Значит, кто-то целенаправленно охотился именно на Мурзильду.

После уроков я зашла к Селёдке в кабинет. Она сидела за столом, обхватив голову руками, и проверяла тетради с таким видом, будто это были не школьные сочинения, а её собственные похоронные принадлежности.

— Зинаида Прокофьевна, — сказала я решительно. — Поехали к вам домой. Я хочу осмотреть место… ну, исчезновения.

Селёдка подняла голову.

— Зачем?

— Затем, что я найду вашу Мурзильду, — твёрдо сказала я, сама удивляясь своей наглости. — Я детективы читаю, я знаю, как это делается.

В глазах Селёдки мелькнула искра надежды, смешанная с глубочайшим скептицизмом. Но утопающий, как известно, хватается за любую соломинку, даже если эта соломинка — учительница русского языка с борщовым пятном на платке.

— Поехали, — согласилась она.

Жила Селёдка на улице Кооперативной, дом семь, в стандартной хрущёвке на третьем этаже. Двор был обычный — лавочки, песочница, помятые качели и три гипсовых пионера-горниста, у которых отвалились носы ещё во времена перестройки. Селёдка показала мне лавочку, на которой в последний раз видела Мурзильду.

— Вот здесь она сидела. Я смотрела из вон того окна, видите, с геранью? И всё было нормально.

Я внимательно осмотрела лавочку, потом землю вокруг неё, потом клумбу под окнами, на которой росли какие-то засохшие бархатцы. И вдруг моё сердце ёкнуло.

На клумбе, прямо на рыхлой земле, отчётливо отпечатался след мужского ботинка. Большого ботинка. И ещё чуть дальше валялось что-то странное — какие-то ошмётки, обрывки, кусочки.

— Зинаида Прокофьевна, — позвала я дрогнувшим голосом. — Идите сюда. Кажется, я нашла первую улику.

Селёдка подошла, нагнулась — и охнула.

Потому что прямо у её ног, среди увядших бархатцев, лежали три селёдочные головы. Совершенно свежие. И рядом — лужица какой-то белой жидкости, подозрительно напоминающей недопитый кефир.

Мы переглянулись.

— Екатерина, — прошептала Селёдка, — это что же получается? Её приманили?

— Получается, что да, — медленно ответила я, не сводя глаз с улик. — И, судя по следу, приманивал её мужчина. Большой мужчина. Сорок третьего размера, никак не меньше.

Где-то вдалеке завыла собака. Над крышей хрущёвки поднималось бледное октябрьское солнце. А я стояла на клумбе с засохшими бархатцами и понимала, что только что вляпалась в самое настоящее расследование. И отступать уже поздно.

Глава 2. Отпечаток «Селёдки» и крошево

Селёдочные головы в кефире — это, я вам скажу, зрелище не для слабонервных. Особенно когда они лежат на клумбе у подъезда вашего завуча, и солнце светит на них как-то особенно подло, подчёркивая каждую серебристую чешуйку и каждый мутно-белый глаз. Я стояла над этим натюрмортом и чувствовала, как во мне просыпается следователь. Точнее, не следователь, а какая-то смесь Эркюля Пуаро, мисс Марпл и тётки Глаши с нашего рынка, которая всегда знает, кто у кого что украл.

— Зинаида Прокофьевна, — сказала я строгим голосом, который сама у себя позаимствовала из своих же уроков. — Никому ничего не трогать. Это улики.

— Да я и не собиралась трогать, — оскорбилась Селёдка. — Что я, ненормальная — селёдку с клумбы в руки брать?

— И не топчите землю, — добавила я, отступая на шаг. — След ботинка надо сохранить.

Селёдка послушно отступила. Я в первый раз в жизни видела, чтобы она кого-то слушалась. Видимо, горе действительно меняет людей. Или просто авторитет детективной литературы оказался выше авторитета школьной иерархии.

Я присела на корточки и принялась изучать след. След был знатный — глубокий, чёткий, с характерным узором подошвы. Не кроссовки. Не туфли. И не валенки, которые в нашем городе тоже не редкость. Что-то среднее между сапогом и ботинком, с грубым рифлёным протектором. Такие носят либо охотники, либо рыбаки, либо мужики, которые думают, что они охотники и рыбаки, а на самом деле сидят в гараже и пьют пиво.

Размер — никак не меньше сорок третьего. Я это определила на глаз, приложив рядом свою сорокового размера туфлю — след был раза в полтора длиннее.

— Зинаида Прокофьевна, — позвала я, — а кто у вас в подъезде живёт мужского пола?

Селёдка задумалась, загибая пальцы.

— На первом этаже — дед Митрофан, девяносто два года, обувь сорок первый, и то с трудом ноги в неё пихает, он усох весь. На втором — семья Кузнецовых, муж там есть, Витька, но он метр шестьдесят, у него сорокового размера нога, я знаю, он мне ботинки покупал, когда я ногу подвернула, перепутал размеры… В общем, не он. На моём этаже — соседка Анна Тимофеевна, одна живёт, кота держит. На четвёртом — Сидоровы, муж там Геннадий, но он в командировке уже месяц, на Севере где-то, нефть качает. На пятом — молодожёны, парень там есть, но он худенький такой, нога маленькая.

— Значит, не из вашего подъезда, — заключила я. — Чужой. А может, кто-то из соседних подъездов?

— Екатерина, я что — все ноги в нашем дворе знаю? — возмутилась Селёдка. — У меня и других забот хватает.