Бесплатный фрагмент - Детектив Доркас Дин

Не только Шерлок

Когда мы думаем о детективе викторианской эпохи, в нашем воображении мгновенно возникает образ: туманные улицы Лондона, скрип кэба по мостовой, газовые фонари, отбрасывающие дрожащий свет на кирпичные стены, и, конечно, высокая фигура в пальто и шляпе охотника на оленей, склонившаяся над уликой с лупой в руке. В тени гиганта с Бейкер-стрит, казалось, не было места для других героев. Но это не так.

Пока мир зачитывался приключениями Шерлока Холмса, на тех же самых улицах действовал совершенно иной гений сыска, незаслуженно забытый сегодня. И гений этот принадлежал женщине.

Позвольте представить вам Доркас Дин. Она не эксцентричный консультант, а бывшая театральная актриса, вынужденная вступить в опасный мир расследований из-за трагедии: ее муж, талантливый художник, ослеп и больше не мог обеспечивать семью. Ее оружие — не химия и не дедукция в чистом виде, а то, чему ее научила сцена: искусство перевоплощения. Ее арсенал — это парики, грим, смена голоса и манер. Она способна стать кем угодно — цыганкой, аристократкой, горничной, — чтобы проникнуть туда, куда мужчине-детективу путь заказан, и увидеть то, что скрыто от посторонних глаз.

Но Доркас не одинока. В ее доме собирается уникальный «совет четырех»: сама Доркас, ее слепой муж Пол, чей разум, лишенный зрения, превратился в идеальный аналитический инструмент; ее старомодная, но обладающая убийственной житейской логикой мать; и даже верный бульдог Тоддлкинс. Вместе они бросают вызов самым запутанным преступлениям, которые ставят в тупик даже полицию.

Создатель Доркас Дин, Джордж Р. Симс, был не просто писателем. Он был знаменитым журналистом и социальным реформатором, который знал темное сердце викторианского Лондона как никто другой. В его рассказах вы найдете не только блестящие головоломки, но и живое, дышащее полотно эпохи — от роскошных особняков до нищих трущоб, от блеска бриллиантов до отчаяния в глазах невинно осужденных.

Итак, откройте первую страницу. Доркас Дин ждет. И поверьте, ее приключения, полные интриги, человечности и удивительной изобретательности, заставят вас понять, что гений сыска в газовом свете Лондона носил не только мужское имя.

Дормидонт Зацаревский

Глава I. Совет четверых

Когда я впервые познакомился с Доркас Дин, она была Доркас Лестер. Она пришла ко мне с письмом от театрального агента, желая получить одну из небольших ролей в пьесе, которую мы тогда репетировали в театре Вест-Энда.

В профессии она была совершенно неизвестна. Она сказала мне, что хочет играть, и не дам ли я ей шанс. Ее взяли на роль служанки, у которой было всего две реплики. Она произнесла их превосходно и оставалась в театре почти двенадцать месяцев, так и не выйдя за рамки «небольших ролей», но всегда играя их исключительно хорошо.

Последней ее ролью была старая карга. Мы все были поражены, когда она попросила разрешения сыграть ее, так как была молодой и красивой женщиной, а красивые молодые женщины на сцене обычно стремятся извлечь максимум из своей внешности.

В роли карги Доркас Лестер имела явный успех. Хотя она была на сцене всего около десяти минут в одном акте и пять минут в другом, все говорили о ее реалистичном и хорошо продуманном перевоплощении.

В середине проката пьесы она ушла, и, как я понял, вышла замуж и оставила профессию.

Прошло восемь лет, прежде чем я встретил ее снова. У меня было дело к известному поверенному в Вест-Энде. Клерк, думая, что его наниматель один, сразу же провел меня в его кабинет. Мистер — был поглощен серьезным разговором с дамой. Я извинился.

— Все в порядке, — сказал мистер — , — леди как раз уходит.

Леди, поняв намек, поднялась и вышла.

Я увидел ее черты, когда она проходила мимо, так как она еще не опустила вуаль, и они показались мне знакомыми.

— Как вы думаете, кто это был? — таинственно спросил мистер — , когда дверь за его посетительницей закрылась.

— Не знаю, — ответил я, — но мне кажется, я видел ее раньше. Кто она?

— Это, мой дорогой друг, Доркас Дин, знаменитая леди-детектив. Вы могли о ней не слышать, но в нашей профессии и в полиции у нее великолепная репутация.

— О! Она частный сыщик или сотрудница Уголовного розыска?

— Она не занимает официальной должности, — ответил мой друг, — а работает исключительно на себя. Она была замешана в некоторых самых примечательных делах нашего времени — делах, которые иногда доходят до суда, но гораздо чаще улаживаются в кабинете поверенного.

— Если это не нескромный вопрос, что она делает для вас? Вы ведь не занимаетесь уголовными делами.

— Нет, я всего лишь старомодный, скучный семейный поверенный, но сейчас у меня на руках очень странное дело одного из моих клиентов. Я не раскрою профессиональной тайны, если скажу вам, что молодой лорд Хелшем, недавно достигший совершеннолетия, таинственно исчез. Об этом уже вскользь упоминалось в колонке светской хроники. Его мать, леди Хелшем, моя клиентка, пришла ко мне в величайшем душевном расстройстве. Она уверена, что ее мальчик жив и здоров. Бедная леди убеждена, что это случай cherchez la femme, и она отчаянно боится, что ее сын, возможно, попав в сети какой-нибудь беспринципной женщины, может быть вовлечен в губительный mésalliance. Это единственная причина, которую она может мне назвать для его необычайного поведения.

— И знаменитая леди-детектив, только что покинувшая ваш кабинет, должна разгадать эту тайну, не так ли?

— Да. Поскольку все наши собственные расследования провалились, я вчера решил передать дело в ее руки, так как леди Хелшем настоятельно желала, чтобы полицию не извещали. Она очень хочет, чтобы скандал не стал достоянием общественности. Сегодня Доркас Дин владеет всеми фактами, и она только что отправилась к леди Хелшем. А теперь, мой дорогой друг, что я могу сделать для вас?

Мое дело было сущим пустяком. Мы быстро его обсудили и уладили, а затем мистер — пригласил меня отобедать с ним в соседнем ресторане. После обеда я проводил его до самого кабинета. Когда мы подошли, к двери подъехал кэб, и из него вышла дама.

— Клянусь Юпитером! Это снова ваша леди-детектив, — воскликнул я.

Леди-детектив увидела нас и направилась к нам.

— Простите, — сказала она мистеру — , — мне нужно сказать вам пару слов.

Что-то в ее голосе поразило меня, и я вдруг вспомнил, где видел ее раньше.

— Прошу прощения, — сказал я, — но разве мы не старые друзья?

— О да, — ответила леди-детектив с улыбкой, — я сразу вас узнала, но подумала, что вы меня забыли. Я сильно изменилась с тех пор, как ушла из театра.

— Вы сменили имя и профессию, но едва ли внешность — я должен был узнать вас сразу. Могу я подождать вас здесь, пока вы обсуждаете дела с мистером — ? Я бы хотел поболтать с вами пару минут о старых временах.

Доркас Лестер — или, вернее, Доркас Дин, как я должен называть ее теперь — слегка кивнула в знак согласия, и я ходил взад-вперед по улице, куря сигару, добрых четверть часа, прежде чем она вновь появилась.

— Боюсь, я заставила вас долго ждать, — сказала она любезно, — а теперь, если хотите поговорить со мной, вам придется поехать со мной домой. Я представлю вас моему мужу. Не стесняйтесь и не думайте, что будете мешать, потому что, на самом деле, как только я вас увидела, я решила, что вы можете оказаться мне чрезвычайно полезны.

Она подняла зонтик и остановила кэб, и прежде чем я успел осознать ситуацию, мы уже направлялись в Сент-Джонс-Вуд так быстро, как только могла везти нас очень плохая лошадь.

По дороге Доркас Дин была откровенна. Она рассказала мне, что пошла на сцену, потому что ее отец, художник, внезапно умер и не оставил им с матерью ничего, кроме нескольких непродаваемых картин и неоплаченных счетов торговцев.

— Бедный папа! — сказала она. — Он был очень талантлив и нежно любил нас, но до самого конца оставался большим ребенком. Когда дела у него шли хорошо, он тратил все, что зарабатывал, и наслаждался жизнью, а когда плохо — брал в долг, закладывал вещи и считал это довольно забавным. В одно время он угощал нас ужином в «Кафе Рояль» и походом в театр после, а в другое — показывал, как жить так же дешево, как он жил в свои парижские дни в Латинском квартале, и сам готовил нам еду на огне в студии.

— Ну, когда он умер, я попала на сцену и в конце концов — как вы, наверное, помните — зарабатывала две гинеи в неделю. На это мы с матерью жили в двух комнатах на Сент-Полс-роуд, в Камден-Тауне.

— Затем молодой художник, мистер Пол Дин, который был нашим другом и постоянным гостем при жизни отца, влюбился в меня. Он быстро преуспел в своей профессии и зарабатывал деньги. У него не было родственников, а его доход составлял семь или восемь сотен в год и обещал стать гораздо больше. Пол сделал мне предложение, и я его приняла. Он настоял, чтобы я оставила сцену, и сказал, что снимет милый домик, и мама переедет к нам, и мы все будем счастливы вместе.

— Мы сняли дом, в который сейчас едем — прелестное местечко с чудесным садом на Оук-Три-роуд, в Сент-Джонс-Вуде — и два года мы были очень счастливы. Затем случилось ужасное несчастье. Пол заболел и ослеп. Он больше никогда не сможет рисовать.

— Когда я выходила его, я обнаружила, что проценты с наших сбережений едва покрывают аренду дома. Я не хотела разрушать наш очаг — что было делать? Я снова подумала о сцене и как раз решила попытаться найти ангажемент, когда случай определил мое будущее и дал мне старт в совершенно другой профессии.

— В соседнем доме жил джентльмен, мистер Джонсон, отставной суперинтендант полиции. После отставки он вел высококлассное частное сыскное агентство и занимался многими деликатными семейными делами для известной фирмы поверенных, которая, как говорят, хранит в своих сейфах секреты половины аристократии.

— Мистер Джонсон был у нас частым гостем, и ничто так не радовало Пола в наши тихие вечера, как беседа и трубка с добродушным, сердечным экс-суперинтендантом полиции. Сколько раз мы с мужем до поздней ночи сидели у нашего уютного камина, слушая странные истории о преступлениях и разгадывании тайн, которые рассказывал наш добрый сосед. Для нас было что-то завораживающее в том, чтобы следовать медленным и осторожным шагам, которыми наш любезный сосед — больше похожий на веселого морского капитана, чем на детектива — пробирался сквозь лабиринт Хэмптон-Корта, в центре которого лежала истина, которую он должен был раскрыть.

— Должно быть, он высоко ценил мнение Пола, потому что со временем он стал приходить и обсуждать дела, которыми занимался, — не называя имен, когда дело было конфиденциальным, — и взгляд Пола на тайну не раз оказывался верным. От этого постоянного общения с частным детективом мы начали проявлять своего рода интерес к его работе, и когда в газетах появлялось громкое дело, которое, казалось, не поддавалось усилиям Скотленд-Ярда, мы с Полом обсуждали его и строили свои теории.

— После того как мой бедный Пол потерял зрение, мистер Джонсон, будучи вдовцом, заходил к нам, когда был дома — многие его дела увозили его из Лондона на недели, — и помогал подбодрить моего бедного мальчика, рассказывая ему о последних романах или скандалах, в которых он участвовал.

— В таких случаях моя мама, милая, старомодная, простодушная женщина, вскоре находила предлог, чтобы уйти. Она заявляла, что от рассказов мистера Джонсона ей становится не по себе. Она скоро начнет верить, что у каждого встречного мужчины и женщины есть свой постыдный секрет, а мир — это одна большая Комната ужасов с живыми фигурами вместо восковых, как в Музее мадам Тюссо.

— Я рассказала мистеру Джонсону о нашем положении, когда поняла, что мне придется что-то делать, чтобы дополнить сто фунтов в год, которые приносили деньги Пола, и он согласился со мной, что сцена предоставляет наилучшую возможность.

— Однажды утром я решила пойти к агенту. Я нарядилась в свое лучшее платье и с тревогой рассматривала себя в зеркале. Я боялась, что мои заботы и долгое напряжение из-за болезни мужа могли оставить след на моих чертах и испортить мою «рыночную стоимость» в глазах режиссера.

— Я так старательно привела себя в порядок, и мои мысли были так сосредоточены на цели, что, когда я осталась полностью довольна своей внешностью, я вбежала в нашу маленькую гостиную и, не подумав, сказала мужу: «Ну, я пошла! Как я выгляжу, дорогой?»

— Мой бедный Пол повернул ко мне свои незрячие глаза, и его губа дрогнула. Я тотчас поняла, что наделала своей бездумностью. Я обняла его, поцеловала, а затем, со слезами на глазах, выбежала из комнаты и спустилась в наш маленький палисадник. Когда я открыла калитку, снаружи стоял мистер Джонсон, держа руку на звонке.

— «Куда вы идете?» — спросил он.

— «К агенту, насчет ангажемента».

— «Вернитесь, я хочу с вами поговорить».

— Я повела его обратно в дом, и мы вошли в пустую столовую.

— «Как вы думаете, сколько вы могли бы получать на сцене?» — спросил он.

— «О, если повезет, может быть, то же, что и раньше — две гинеи в неделю. Видите ли, я никогда не играла ничего, кроме небольших ролей».

— «Что ж, тогда отложите сцену на время, и я могу предложить вам нечто, что принесет гораздо больше. У меня как раз появилось дело, в котором мне необходима помощь дамы. Леди, работавшая на меня последние два года, имела глупость выйти замуж, с обычными последствиями, и я в затруднении».

— «Вы… вы хотите, чтобы я стала леди-детективом — следила за людьми?» — выдохнула я. — «О, я не смогу!»

— «Моя дорогая миссис Дин, — мягко сказал мистер Джонсон, — я слишком уважаю вас и вашего мужа, чтобы предлагать вам нечто, от чего стоило бы бояться отказаться. Я хочу, чтобы вы помогли мне спасти несчастного человека, которого так жестоко шантажируют, что он сбежал от своей убитой горем жены и скорбящих детей. Это, безусловно, дело, в котором и ангел мог бы участвовать, не запятнав своих крыльев».

— «Но я не сильна… в такого рода вещах!»

— «Вы умнее, чем думаете. Я составил очень высокое мнение о ваших способностях для нашего дела. У вас много здравого смысла, вы проницательный наблюдатель, и вы были актрисой. Послушайте, семья жены богата, и я получу кругленькую сумму, если спасу беднягу и верну его домой. Я могу платить вам гинею в день плюс расходы, и вам нужно будет лишь делать то, что я скажу».

— Я все обдумала и согласилась — на одном условии. Я должна была посмотреть, как у меня пойдет, прежде чем Полу что-либо расскажут. Если я обнаружу, что быть леди-детективом мне неприятно — если я обнаружу, что это требует какой-либо жертвы моих женских инстинктов — я уйду, и мой муж никогда не узнает, что я занималась чем-то подобным.

— Мистер Джонсон согласился, и мы вместе отправились в его контору.

— Так я впервые стала леди-детективом. Я обнаружила, что работа меня интересует, и что я не так неуклюжа, как ожидала. Мое первое предприятие увенчалось успехом, и мистер Джонсон настоял, чтобы я осталась с ним, и в итоге мы стали партнерами. Год назад он отошел от дел, настоятельно рекомендуя меня всем своим клиентам, и вот так вы сегодня находите меня профессиональной леди-детективом.

— И одной из лучших в Англии, — сказал я, поклонившись. — Мой друг мистер — рассказал мне о вашей великолепной репутации.

Доркас Дин улыбнулась.

— Неважно, какая у меня репутация, — сказала она. — Вот мы и у моего дома — теперь вам предстоит войти и познакомиться с моим мужем, моей матерью и Тоддлкинсом.

— Тоддлкинс — прошу прощения — это, полагаю, ребенок?

Тень пробежала по миловидному женственному лицу Доркас Дин, и мне показалось, что ее мягкие серые глаза увлажнились.

— Нет — у нас нет детей. Тоддлкинс — это собака.

**

Мне было трудно представить, оглядывая восхитительную маленькую гостиную и замечая повсюду свидетельства художественной простоты и изысканности, что я нахожусь в доме знаменитой леди-детектива. Не прошло и нескольких минут после знакомства со слепым мужем, как я почувствовал, что мы старые друзья. Пол Дин, слепой художник, сразу же заинтересовал меня. Красивый мужчина, ростом выше среднего, с копной светлых вьющихся волос; в его незрячем, добром лице было что-то, что приковывало внимание и вызывало сочувствие. Он поднялся, когда его жена вошла в комнату, с вопросительным выражением на лице, так как мои шаги были ему незнакомы. Доркас Дин взяла его за руку и повела ко мне.

— Пол, дорогой, — сказала она, — это мой старый друг. Это джентльмен, который дал мне мой первый шанс как актрисе.

Мы поболтали несколько минут, а затем в комнату вбежала полная седовласая леди, за которой следовал большой тигровый бульдог, виляя всем своим телом. Он подбежал к хозяйке с радостным фырканьем, встал на задние лапы, нежно облизал ей руки, а затем повернулся и вопросительно посмотрел на меня.

— Друзья, Тоддлкинс, — сказала его хозяйка. Затем, повернувшись ко мне, она добавила с улыбкой: — Теперь можете смело его гладить, я вас представила.

— Он ворвался, Доркас, — воскликнула пожилая леди, — а я не знала, что у тебя гости.

— Это мистер Саксон, драматург, мама.

Старая леди одарила меня довольно отстраненным поклоном и посмотрела на меня с некоторым подозрением.

— Я слышала о вас, сэр, — сказала она, — и знаю, как вы были добры к моей дочери много лет назад, но я не одобряю мелодрамы, и никогда не буду; и как христиане могут платить деньги, чтобы видеть, как их собратьев взрывают динамитом, убивают, приговаривают к смерти за то, чего они не делали, и выгоняют из дома умирать на снегу, — этого я никогда не пойму.

Я, должно быть, выглядел немного смущенным, потому что Доркас Дин прервала ее веселым смехом.

— Мама не желает зла, мистер Саксон, это просто ее забавная манера; она нас всех тут поправляет — не так ли, мамочка?

— Я всегда говорю то, что думаю, — ответила старая леди. — Возможно, это старомодно, но я из старомодных. Но лучше я выведу собаку — мистер Саксон его боится.

— Нет-нет, уверяю вас, — воскликнул я, краснея, — я… я люблю собак, — и я наклонился и робко погладил Тоддлкинса, который подозрительно обнюхивал мои икры.

— Вам нечего стыдиться того, что вы боитесь Тоддлкинса, — воскликнула старая леди с явным недоверием к моему отрицанию. — Большинство людей сначала боятся. Он ненавидит, когда в дом приходят чужие.

Я увидел, как тень досады промелькнула по доброму лицу слепого художника.

— Старый друг моей жены здесь надолго чужим не останется, — сказал он тихо, затем тихонько свистнул, и бульдог быстро подбежал через комнату и положил свою большую голову на колено хозяина.

— Что ж, полагаю, я как обычно неправа! — воскликнула старая леди, вскинув голову, — но все же, мистеру Саксону не мешает знать, что эта собака однажды чуть не убила человека, и я уверена, как в том, что я жива, что однажды он убьет другого, если его когда-нибудь оставят наедине с тем молодым человеком, что приходит заводить часы. Он невзлюбил этого молодого человека, этот Тоддлкинс, и, Доркас, дорогая, не говори, что я тебя не предупреждала. Когда это случится, не жди от меня вмешательства; меня не учили кусать бульдогов за хвосты, чтобы они отпустили, и это не то, о чем можно просить приличную служанку.

И с этими словами старая леди повернулась на каблуках и величественно вышла из комнаты, а ее дочь последовала за ней, очевидно, чтобы ее успокоить.

— Вы не обращайте внимания на миссис Лестер, — сказал Пол Дин, когда за ними закрылась дверь. — Она на самом деле милая, добрая душа, и я не знаю, что бы мы без нее делали; но у нее есть идея, что она единственная в доме, у кого есть здравый смысл, и у нее мания говорить то, что она называет «свое мнение». Собака нежнее ягненка, но он действительно однажды чуть не убил человека, и так он попал к моей жене. Его с щенячьего возраста воспитывал один грубиян из Ист-Энда. Этот человек постоянно избивал свою жену, к которой собака была преданно привязана. Однажды этот человек, в пьяном угаре, сбил жену с ног. Когда она лежала на полу, он наклонился над ней и собирался ударить ее кочергой, как вдруг собака бросилась на него, вцепилась ему в горло и держала, пока не вбежали соседи. Собака спасла женщине жизнь, но мужчина был ужасно ранен, и полиция решала вопрос об усыплении собаки, когда моя жена, услышав эту историю, попросила офицера, ведущего дело, отдать его ей; и с тех пор Тоддлкинс — наш верный друг и защитник.

Я посмотрел на Тоддлкинса, который свернулся у ног своего хозяина и спал, приоткрыв один глаз, и решил, что, прощаясь с Доркас Дин, я протяну руку так, чтобы это не допускало ни малейшего неверного толкования, и с некоторым облегчением вздохнул, когда Пол Дин перевел разговор на другую тему.

Он предположил, что мне известно о нынешней профессии его жены. Я объяснил, как встретил ее у поверенного, и что она сказала мне, что я могу быть ей полезен в деле, которым она сейчас занимается. Слышал ли он подробности?

Он сказал, что нет, так как его жена получила инструкции только сегодня, но во всех деловых вопросах она неизменно с ним советуется.

— Видите ли, — сказал он, — моя слепота — очень ценное качество. Не видя ничего физически, мое умственное зрение обостряется. Я могу обдумать проблему, не отвлекаясь на окружающую обстановку, которая мешает зрячим людям. Когда люди хотят «хорошенько подумать», как они это называют, они часто запираются в комнате и закрывают глаза. Я — человек, который всегда думает с закрытыми глазами. Во всех своих трудностях моя жена приходит ко мне, и обычно мы проводим совет четырех.

— Четырех?

— Да, совет состоит из меня, Доркас, ее матери и Тоддлкинса.

Я не мог удержаться от смешка.

— Я бы едва ли подумал, что миссис Лестер может быть полезна в разгадывании тайны.

— Вот тут вы ошибаетесь. Миссис Лестер часто попадает в самую точку раньше нас обоих. Мы строим сложную теорию, а она придерживается простого, прямолинейного, делового, здравого взгляда, и он оказывается верным. Детективы ведь тоже люди, и, как и все остальные, они часто ищут повсюду то, что лежит у них под рукой.

В этот момент дверь открылась, и я вскочил от удивления. В комнату вошла темнокожая старая цыганка, какие встречаются на ипподромах.

Я нервно взглянул на бульдога, ожидая, что он бросится на незваную гостью. Но он лишь открыл глаза, вильнул хвостом, и тут до меня внезапно дошло.

Это была Доркас Дин.

— Мистер Саксон, — сказала она, — в театре идет пьеса о цыганах; я хочу, чтобы вы пошли со мной к директору и уговорили его позволить мне выйти на сцену с цыганской массовкой в конце третьего акта. — И затем она добавила со смешком: — Я же говорила, что вы мне пригодитесь.

— Но я думал, вы собираетесь расследовать таинственное исчезновение молодого лорда Хелшема? — пробормотал я.

— Именно — поэтому я и хочу попасть за кулисы театра — —. Если я не сильно ошибаюсь, именно там, скорее всего, и найдется «дама, замешанная в деле».

— Но мы не можем идти вместе по улице с вами… э-э… в таком виде.

Доркас Дин рассмеялась.

— Нет, я хочу, чтобы вы встретили меня у театра в восемь часов и немедленно устроили меня как настоящую цыганку-статистку. Я уверена, вы сможете это для меня сделать. Я подумала, что перед вашим уходом вам лучше увидеть меня именно такой, какой я встречу вас сегодня вечером. А теперь, доброго дня и до скорой встречи.

— Вы думаете, что найдете лорда Хелшема? У вас уже есть ключ к разгадке?

— Я могу найти лорда Хелшема сегодня вечером, если вы устроите меня за кулисы, но что касается ключа к тайне его исчезновения, это совсем другое дело. А теперь я на вас полагаюсь. До восьми часов вечера, до скорой встречи.

Я сердечно пожал руку Доркас Дин и ее слепому мужу и с уважением погладил Тоддлкинса. Минуту спустя я был на тихой улочке, пытаясь самостоятельно разгадать эту тайну.

Вот молодой аристократ, сам себе хозяин, волен делать, что ему заблагорассудится, и все же он сознательно оставил свою мать в величайшей тревоге о его местонахождении. Ему не было нужды «исчезать», чтобы завести интрижку или даже заключить нежелательный брак.

Даже в дни моей юношеской романтики я не ждал так с нетерпением часа и дамы, как в тот вечер ждал восьми часов и Доркас Дин.

Глава II. Тайна Хелшема

Я сидел в партере и смотрел третий акт великой цыганской драмы, которая привлекла весь Лондон в театр — —. Я уговорил директора, с которым был в дружеских отношениях, позволить Доркас Дин, знаменитой леди-детективу, использовать его сцену в своих целях, переодевшись цыганкой-статисткой.

Но она до сих пор отказывалась назвать мне имя актрисы, через которую она надеялась выследить молодого лорда Хелшема в тот вечер, или хотя бы узнать, почему он исчез.

Мы договорились, что после окончания третьего акта я пройду за кулисы, и тогда она сможет со мной связаться.

Как только опустился занавес, ко мне присоединился директор, провел меня через служебную дверь и оставил на сцене. Старая цыганка ждала меня в тихом уголке.

— Какие успехи? — нетерпеливо спросил я.

Не отвечая на мой вопрос, Доркас Дин взволнованно схватила меня за руку.

— Возьмите кэб к служебному входу, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы поехали со мной.

Я нерешительно взглянул на ее костюм.

— Не бойтесь, — сказала она. — Плащ, который я принесла с собой, скроет все это, а в кармане у меня плотная вуаль.

Я вышел за кэбом, и не успел он подъехать к двери, как Доркас Дин оказалась рядом. Она легко вскочила в него и жестом велела мне следовать за ней, приказав кучеру ехать на Гровенор-сквер.

— Вы едете к леди Хелшем? — спросил я.

— Да, я должна. Лорд Хелшем на грани самоубийства.

— Как, черт возьми, вы это выяснили? — выдохнул я.

— Очень простым способом. Леди Хелшем во время нашей утренней встречи дала мне фотографию, которую нашла среди бумаг своего сына. Это была фотография очень красивой девушки в сценическом костюме. На обороте было написано: «Дорогому Берти от Неллы». Фотографом был Альфред Эллис с Бейкер-стрит, который — поскольку это была театральная фотография для публичной продажи — напечатал под ней: «Мисс Нелла Дэлрой в „Цыганской жене“».

— А, теперь я понимаю, почему вы хотели попасть за кулисы сегодня вечером. Вы хотели увидеть Неллу Дэлрой.

— Именно. Имя лорда Хелшема — Берти. Так вот, девушка, которая пишет «Дорогому Берти от Неллы», либо помолвлена с ним, либо, ради ее же нравственности, должна быть помолвлена. Вы понимаете?

— Да, начинаю понимать.

— Сегодня вечером я смогла внимательно наблюдать за мисс Дэлрой. Я видела, что она была охвачена какой-то сильной тревогой. Однажды она едва не сломалась и с огромным трудом продолжила играть свою роль. Тогда я была уверена, что исчезновение молодого лорда Хелшема было не на пользу Нелле Дэлрой.

— Во время второго акта ей пришлось ждать, и она стояла в кулисах. Одна из молодых леди труппы, очевидно, ее подруга, подошла и заговорила с ней, и мне удалось подслушать часть разговора.

— «Ты ничего больше не слышала?» — спросила подруга.

— «Да, сегодня вечером, как раз когда я выходила из дома — письмо, в котором он говорит, что не видит выхода из своей беды, и что я должна его забыть, и что мы больше никогда не встретимся… и… и…» — здесь ее голос дрогнул, — «он говорит, что оставил мне все, что вправе оставить. О, что он может этим иметь в виду?»

— В этот момент наступила реплика мисс Дэлрой, и она вышла на сцену. К ее счастью, она играла сцену со слезами, иначе ее волнение было бы заметно.

Доркас Дин откинулась в кэбе, погруженная в мысли.

После минутного молчания я осмелился спросить ее, как она пришла к выводу, что лорд Хелшем замышляет самоубийство.

— А что еще это может означать? — ответила она, говоря скорее сама с собой. — «Я оставил тебе все, что вправе оставить». Если бы он думал о себе в будущем как о живом человеке, он бы сказал: «Я отдам тебе все».

Я покачал головой и пробормотал, что решительно не вижу никакой возможной причины, по которой богатый молодой аристократ, который сам себе хозяин, мог бы покончить с собой, составив завещание в пользу красивой актрисы, которая в него глубоко влюблена.

— Я тоже, — ответила Доркас Дин. — Но мне поручено вернуть леди Хелшем ее сына, и мой долг — вернуть его живым, если это возможно. Но вот мы и на Гровенор-сквер.

Я вышел и помог Доркас Дин сойти.

— Могу я вас подождать? — спросил я.

— Не здесь. Но вы окажете мне большую услугу, если возьмете кэб, поедете на Оук-Три-роуд и скажете моему мужу, что я вернусь домой сегодня ночью.

***

Было за полночь, когда Доркас Дин присоединилась к небольшому семейному кругу на Оук-Три-роуд. Пол Дин, слепой художник, пригласил меня остаться и составить ему компанию до возвращения жены.

Через несколько минут леди-детектив, избавившись от своего «боевого раскраса», откинулась в кресле и «излагала свое дело», чтобы узнать мнение мужа и матери по этому поводу.

Кратко и четко Доркас Дин изложила свои «пункты».

— Вот дело на данный момент, — сказала она. — Лорд Хелшем покинул Гровенор-сквер на прошлой неделе после «небольшого разговора» с матерью. О чем были эти «разговоры», она мне не говорит. «Семейные дела» — это все объяснение, которое я от нее получила. Он не был ни в своем клубе, ни в загородном доме, ни в каком-либо отеле под своим настоящим именем, потому что запросы в этих направлениях были исчерпаны до того, как меня вызвали. Он в большом душевном расстройстве из-за чего-то, потому что написал душераздирающее письмо девушке, на которой, вероятно, собирался жениться. Она, очевидно, все еще предана ему, так что любовь не имеет ничего общего с его душевным состоянием. Если не любовь является причиной его необычайного поведения, что же это может быть?

Слепой художник, который сидел и молча слушал, повернул свои незрячие глаза к жене.

— Мистер Саксон сказал нам, Доркас, что у вас была мысль, будто бедняга замышляет самоубийство, и он рассказал, как вы пришли к этому выводу. Если вы отвергаете любовь и безумие, остается только одно, что может довести человека до преднамеренного самоубийства.

— И это?

— Страх.

Доркас мягко положила руку на руку мужа.

— Да, твоя мысль совпадает с моей, дорогой, — тихо сказала она, — но чего он боится?

— Что сказала его мать сегодня вечером, когда вы рассказали ей, к чему привели вас ваши открытия?

— Хотя, конечно, она была в ужасе и на время расстроилась, она, казалось, — как бы это сказать? — скорее, почувствовала облегчение!

— Облегчение от того, что ее сын может покончить с собой! — возмущенно воскликнула миссис Лестер.

— Ну, возможно, «облегчение» — не то слово. Мне все время казалось, что она находится в состоянии нервного ужаса перед чем-то ужасным, что может случиться, и когда я предположила самоубийство, показалось, что это не худшее, что она себе представляла. Вот что я имела в виду, говоря об облегчении.

— Чего бы ни боялся лорд Хелшем, — пробормотал слепой художник, — очевидно, что его мать боится того же. Никакая другая теория не объяснила бы ее «облегчения» — как вы это называете — при мысли о том, что у него на уме самоубийство.

— Да, — сказала Доркас Дин, — и она может чувствовать это облегчение только по двум причинам — либо его смерть предотвратит его арест за какое-то преступление, либо предотвратит раскрытие чего-то, что принесло бы ему ужасные последствия.

— Или ей, — тихо сказал Пол.

Доркас Дин вздрогнула.

— Да! — вскричала она, вскочив на ноги, — вот оно — это все объясняет.

— Что за человек эта леди Хелшем? — спросил я, осмелившись присоединиться к совету.

Доркас Дин достала из кармана записную книжку.

— Вот семейная история, как я ее получила от мистера — , когда взялась за дело. Покойный лорд Хелшем женился на молодой шотландке, которая была участницей гастролирующей оперной труппы.

— Снова наследственность! — пробормотал Пол. — Сын влюбляется в актрису.

— Через два года после их свадьбы граф погиб, упав с лошади на охоте. Следующим наследником был младший брат графа, достопочтенный Джон Фарман, но пэрство должно было оставаться в неопределенности до родов леди Хелшем, которые произошли преждевременно месяц спустя.

— И ребенок, родившийся через месяц после смерти отца, был нынешним лордом Хелшемом?

— Да, — сказала Доркас Дин, — это так. Вот еще некоторые подробности. Леди Хелшем несколько лет спустя удочерила маленькую девочку своей сестры, ребенка того же возраста, что и ее сын, и дети воспитывались вместе до недавнего времени, когда ее светлость попыталась устроить их брак. Но его светлость сообщил матери, что эта идея ему совершенно противна, и в конце концов молодая леди покинула семейный особняк и вернулась к своей настоящей матери в Шотландию. Мистер — сказал, что дал мне эти подробности, так как возможно, хотя и маловероятно, что между матерью и сыном возникла неприязнь из-за этой молодой леди. И именно по ее поводу и произошли те «разговоры», которые предшествовали отъезду лорда Хелшема из дома.

— И эту версию дела вы совсем не обдумывали, Доркас? — спросил Пол Дин.

— Нет, я подумала, что лучше искать девушку, за которой лорд Хелшем мог бы уехать, чем ту, которую он, скорее всего, избегал бы. Но…

Доркас Дин поднялась и начала ходить по комнате. Никто не проронил ни слова. Внезапно она подошла ко мне и протянула руку.

— Доброй ночи, — сказала она. — Я вам так благодарна за всю вашу помощь сегодня. Заходите к нам еще, хорошо?

— Но я бы хотел узнать больше об этом деле, — сказал я, — оно меня очень заинтересовало, вы знаете.

— Да, я это прекрасно понимаю, — ответила леди-детектив, — но боюсь, это окажется гораздо более сложным делом, чем я предполагала, когда бралась за него. Доброй ночи.

Мне ничего не оставалось, как пожать всем руки и уйти как можно более достойно в сложившихся обстоятельствах.

***

Несколько дней спустя дела позвали меня в Париж, и прошло около двух недель, когда однажды вечером, сидя у «Кафе де ла Пэ» и читая «Дейли Телеграф», мое внимание привлекло имя лорда Хелшема. Я с нетерпением обратился к статье под заголовком «Тайна раскрыта» и прочел следующее:

«Тайна, окружавшая странное исчезновение лорда Хелшема, наконец-то раскрыта. Одежда, часы и булавка для галстука его светлости были найдены в небольшой пещере на побережье близ Кромера. Предполагается, что его светлость, который, должно быть, инкогнито останавливался в окрестностях и был опытным пловцом, отправился рано утром купаться с берега. Предположение таково, что его схватила судорога, и он незамеченным ушел под воду, так как та часть побережья уединенна и пустынна. Маловероятно, что по прошествии такого времени тело будет найдено. Пропавшего аристократа выследила и сделала открытие знаменитая леди-детектив миссис Доркас Дин. Лорду Хелшему наследует его дядя, достопочтенный Джон Фарман, который неженат».

Сразу по возвращении в город я поспешил на Оук-Три-роуд. Доркас Дин была в прелестном садике за домом и читала своему мужу, который сидел под деревьями в большом плетеном кресле. Тоддлкинс, бульдог, растянулся на солнце.

Глядя на эту маленькую группу из окна столовой, я не мог не думать, как далека любящая и нежная жена, посвятившая себя слепому мужу, от женщины, разгадавшей тайну трагической судьбы молодого лорда Хелшема.

Служанка отнесла мою визитную карточку хозяйке, и Доркас Дин вошла, улыбаясь и счастливая, и оказала мне милый, женственный прием.

— Не хотите ли пройти в сад? Пол будет очень рад, — сказала она.

Я покачал головой.

— Чуть позже. Но сначала я хочу узнать о деле Хелшема. Я думаю, вы должны мне рассказать, потому что однажды — совсем недолго — мы были партнерами в этом деле, вы знаете.

Доброе лицо Доркас Дин внезапно стало серьезным.

— Да, — сказала она задумчиво, — полагаю, я должна вам рассказать. Садитесь, и вы услышите историю о том, что произошло после вашего ухода той ночью, в нескольких словах, потому что я хочу вернуться к книге, которую читаю Полу. Это прелестная книга, и мы как раз на середине. Вам стоит ее прочесть. Она называется «Человек, который был добр».

— Неважно о человеке, который был добр, я хочу услышать о женщине, которая была умна. Как вы нашли бедного лорда Хелшема, и что стало причиной его несчастной судьбы?

— Вы помните наш разговор в ту ночь, когда мы расстались, — сказала Доркас Дин. — На следующее утро в девять часов я отправилась прямо в резиденцию достопочтенного Джона Фармана, человека, который унаследовал бы титул, если бы что-то случилось с лордом Хелшемом. Он слышал об исчезновении, но заключил, что это какая-то временная женская интрижка. Я показала ему, как необходимо, чтобы он одним из первых узнал о судьбе своего племянника, и попросила его рассказать мне все, что могло бы помочь в моем расследовании. Имея уже определенные идеи в голове, я спросила его, знает ли он, где родился лорд Хелшем, и он сказал мне, что леди Хелшем рожала в доме своей сестры, жены капитана торгового флота, который в то время как раз отплыл в Австралию. Эта сестра проживала в Шотландии, и леди Хелшем отправилась к ней в первые дни своего вдовства. Сам мистер Фарман в то время отсутствовал в Англии, находясь на охотничьей экспедиции в Скалистых горах, и только позже он получил известие о смерти своего брата и рождении наследника.

— «Если бы ребенок был девочкой, вы бы унаследовали все?»

— «За исключением дохода, обеспеченного леди Хелшем, да. Поскольку это был мальчик…»

— «Вы приняли ситуацию. И когда леди Хелшем вернулась в Лондон, она, конечно же, привезла с собой своего ребенка?»

— «Да. Я прибыл через несколько дней после ее возвращения. Мы не были дружны при жизни моего брата, но я хотел оказать вдове все возможное почтение».

— «И по мере того, как ребенок рос, вы видели его…»

— «Часто. Он был очень ко мне привязан, и в последнее время мы с племянником были в очень дружеских отношениях».

— «Но вы никак не помогали в его поисках?»

— «Нет. Я навестил леди Хелшем, и она заявила, что нет причин для беспокойства. Это была интрижка. Она умоляла меня ничего не предпринимать, чтобы не поднимать скандала. Вот почему я несколько удивлен, узнав, что она воспользовалась профессиональной помощью (он поклонился мне) и ничего мне об этом не сообщила».

— «А сестра леди Хелшем и капитан?»

— «Сестра — это мать той маленькой девочки, которую леди Хелшем впоследствии удочерила. Я так понял, когда эта юная леди покинула Гровенор-сквер, она вернулась к своей матери, которая теперь вдова».

— «А теперь, не скажете ли вы мне, что за молодой человек был лорд Хелшем? Был ли он легкомысленным, слабовольным, распутным, хитрым?»

— «О, нет, — ответил мистер Фарман, — он был самым милым и любезным молодым человеком — очень впечатлительным и чувствительным до крайности — романтичным, без сомнения, но душой чести».

— Я попрощалась с мистером Фарманом, пообещав ему самую свежую информацию, и отправилась в театр — —. Там я узнала адрес мисс Дэлрой и немедленно добилась с ней встречи, откровенно сказав ей, что пытаюсь найти ее возлюбленного и вернуть его друзьям.

— Со слезами на глазах она предложила мне любую помощь, какую только могла. Она сказала мне, что лорд Хелшем обещал на ней жениться, и показала мне письма, которые получала после его исчезновения. Во всех говорилось о сильном потрясении, которое он пережил, а в одном — о «ужасном открытии, которое должно разлучить их навсегда». Это касалось не ее, а дела, связанного с его собственной семьей.

— К этому времени я была убеждена, что идея, пришедшая мне в голову, когда я так грубо попросила вас уйти, была ключом к тайне. Прочитав эти письма, я поняла, какой скелет хранился в шкафу семьи Хелшем, и осознала дилемму, в которой внезапно оказался этот гордый и честный молодой человек.

— Я попросила мисс Дэлрой показать мне последний полученный ею конверт. К счастью, она сохранила письмо в нем и показала мне.

— Письмо было отправлено из Данкельда. Данкельд находился в Шотландии. Именно там жила приемная дочь леди Хелшем — там жила сестра леди Хелшем, в чьем доме родился лорд Хелшем. Именно там я, вероятно, могла получить последние новости о нем.

— Я вернулась домой, бросила несколько вещей в саквояж и села на первый поезд на север. Двенадцать часов спустя я была в Данкельде. Несколько поспешных расспросов у носильщиков на вокзале, у единственного извозчика снаружи и в маленьком вокзальном отеле подсказали мне, что я, как говорят в сенсационных детективных историях, «на верном пути». Молодой джентльмен, соответствующий моему описанию лорда Хелшема, приезжал сюда несколько дней назад. Извозчик отвез его в дом миссис — , вдовы капитана торгового флота, который находился почти в пяти милях от станции, и с тех пор его никто не видел.

— Когда извозчик высадил меня у дома, я с трепещущим сердцем пошла по дорожке, ибо, несмотря на свою профессию, в моменты волнения я все еще обладаю этой женской слабостью. Дверь открыла старая шотландская служанка. Я спросила миссис — , и, не дожидаясь ответа, вошла прямо в комнату, откуда доносились голоса.

— Пожилой мужчина в очках разговаривал с дамой-вдовой. Войдя, я уловила одну фразу — но это была музыка для моих ушей.

— «Нет ни малейшей опасности — это лихорадочная простуда, — но бедный молодой человек очень слаб и нервничает. Я бы не оставлял его одного».

— Это говорил доктор. Мне не пришлось гадать дважды, кто был этот бедный молодой джентльмен.

— Дама-вдова вздрогнула, когда я вошла, и сердито спросила, что мне нужно.

— «Пару слов с вами наедине», — ответила я. Доктор поклонился и оставил нас вдвоем.

— «Кто вы?» — воскликнула вдова, выдавая свое нервное волнение манерами, — «и что вам от меня нужно?»

— «Меня зовут Доркас Дин — я от леди Хелшем с посланием для ее сына».

— «Вы знаете!..» — выдохнула вдова.

— «Что он здесь и болен наверху — да. Это ужасное открытие стало для него сильным потрясением».

— При словах «ужасное открытие» дама-вдова пошатнулась и схватилась за стул, чтобы удержаться.

— «Вы знаете это — леди Хелшем вам сказала?»

— «Мне нужно было знать», — ответила я, уклоняясь от вопроса. — «Теперь, ради всех нас, мы должны решить, что лучше всего сделать, чтобы избежать скандала. Он говорит о самоубийстве, но это трусость. Как вы думаете, что можно предпринять?»

— Это была ловушка, и женщина в нее попалась.

— «Я не знаю», — выдохнула она. — «Берти заявляет, что если он останется жив, то не сохранит ни титул, ни имущество. Он говорит, что его смерть — единственное, что может спасти меня и мою сестру от… от…» — она запнулась; затем, внезапно испугавшись, что выдала слишком много, вскричала: — «Но если вы знаете — скажите мне, что вы знаете».

— «Только то, что я обязана была знать, чтобы быть полезной в этом деле», — сказала я спокойно. — «Что ребенок, которого леди Хелшем родила в этом доме, не был тем ребенком, с которым она вернулась в Лондон как наследник. Он обнаружил, что невольно лишил другого титула и поместий, и отказывается дальше быть соучастником мошенничества. Единственный способ, которым он может их вернуть, — это умереть. Обнародовать правду сейчас означало бы посадить леди Хелшем на скамью подсудимых, и, как вы говорите, вас тоже, так как вы были соучастницей обмана».

— «Это моя сестра уговорила меня — она забрала у меня моего мальчика и оставила девочку дома со мной. Мой муж был в отъезде. Со мной была только старая служанка, которую вы только что видели, а она не умеет ни читать, ни писать. Это было так просто и… и…»

— «А доктор?»

— Она колебалась. — «Почему вы задаете мне эти вопросы? Если вы все знаете, леди Хелшем, должно быть, вам рассказала».

— «Я приехала от леди Хелшем, чтобы найти ее сына — остальное я узнала сама. Теперь вы должны рассказать мне все, иначе я не смогу вам помочь. Если я откажусь от дела, им займется полиция».

— В конце концов мне удалось убедить несчастную женщину, что она должна во всем чистосердечно признаться, и она все рассказала. Сначала не было и мысли о мошенничестве. Леди Хелшем приехала к своей сестре, которая была одна и ждала родов. Именно совпадение — рождение ее собственного ребенка преждевременно и в течение двадцати четырех часов после родов сестры — заставило леди Хелшем ухватиться за эту идею. Если бы она призналась, что ее ребенок — девочка, ей пришлось бы отдать все — кроме своего содержания по завещанию — брату мужа. У жены капитана роды принимала местная повитуха. Доктор из ближайшего города, вызванный к леди Хелшем, был на консультации и вернулся только через двадцать четыре часа после преждевременных родов. Когда он прибыл, он просто увидел, что его пациентка чувствует себя хорошо. Сестры к тому времени договорились о мошенничестве с помощью повитухи, которая получила хорошее содержание от леди Хелшем за свою помощь. Доктор уехал, полностью уверенный, что леди Хелшем родила сына, и с этого часа мошенничество стало простым. Единственным человеком, который мог бы их выдать, была простая шотландская служанка, которая, вероятно, была слишком невежественна, чтобы понять, что произошло, или слишком напугана, чтобы потом открыть рот, боясь, что ее сочтут соучастницей.

— Это и была тайна Хелшемов. Леди Хелшем, по-видимому, в ярости от отказа своего предполагаемого сына жениться на ее настоящей дочери, которую она любила и желала осчастливить, невольно раскрыла свою тайну, угрожая молодому человеку потерей всего, если он откажется.

— После этого он покинул дом, но боялся сказать правду, потому что это означало бы отдать собственную мать на долгий срок каторжных работ. В своем возбужденном состоянии он видел только один выход — самоубийство. Его смерть позволила бы титулу и поместьям перейти к законному владельцу без раскрытия мошенничества и наказания виновных.

— Он отправился попрощаться с матерью — которую до сих пор считал лишь своей тетей — и сказать ей, что намеревается сделать, но сломался и не смог больше покинуть дом.

— Но ведь он все-таки покончил с собой! — воскликнул я.

Доркас Дин улыбнулась.

— Нет, это я устроила. Я знала, что ради молодого человека настоящий лорд Хелшем, если возможно, пощадит виновную мать. Я убедила юношу позволить мне забрать его часы и одежду. Я выбрала место как можно дальше от убежища пропавшего и остановилась на побережье Норфолка, близ Кромера. Я нашла одежду там, где ее оставила.

— И настоящий лорд Хелшем знает?

— Все. Преследовать двух женщин не имело бы никакого смысла. Новый лорд Хелшем настоял на письменном признании от всех участников, которое он хранит для собственной защиты. Поскольку меня наняла одна из виновных сторон, было бы непрофессионально с моей стороны передавать их правосудию.

— А сам молодой человек?

— Быстро поправляется от болезни в том тихом и уединенном домике, под своей настоящей личностью. Лорд Хелшем повел себя благородно. Он желает, чтобы его «племянник» под своим настоящим именем женился на девушке, которую любит, и молодая пара вскоре отправится разными путями в Америку, где и соединится, и, поскольку они любят друг друга, смогут счастливо жить на содержание, которое им предоставит лорд Хелшем. Конечно, если возникнут какие-либо трудности с наследованием, правда должна будет стать известна. До тех пор это «наш» секрет. Тем временем леди Хелшем мудро решила жить за границей, и только ее поверенный знает ее адрес.

— А теперь вы знаете все о тайне Хелшемов. Пойдемте в сад к Полу, и скажите мне, что вы думаете о новом ошейнике, который я купила Тоддлкинсу на день рождения.

— Но, — воскликнул я, — новый лорд Хелшем скрывает преступление, и — ну, разумно ли это с его стороны, учитывая, что молодой человек все еще жив?

Доркас Дин пожала плечами.

— Мой дорогой мистер Саксон, — сказала она, — если бы все поступали по закону и благоразумно, для женщины-детектива осталось бы очень мало работы.

Глава III. Человек с дикими глазами

Я стал частым гостем на Оук-Три-роуд. Я проникся большим восхищением к этой храброй и в то же время женственной женщине, которая, когда ее муж-художник был поражен слепотой, и будущее для них обоих выглядело мрачным, доблестно воспользовалась своими особыми дарованиями и возможностями и благородно взялась за профессию, которая была не только утомительной и изнурительной для женщины, но и далеко не свободной от серьезных личных рисков.

Доркас Дин всегда была рада приветствовать меня ради своего мужа.

— Пол к вам очень привязался, — сказала она мне однажды днем, — и я надеюсь, вы будете заходить и проводить с ним час-другой, когда сможете. Мои дела так часто уводят меня из дома — он не может читать, а моя мать, при всем своем добром желании, никогда не может разговаривать с ним дольше пяти минут, не раздражая его. Ее ужасно деловые взгляды на жизнь, по его собственному выражению, абсолютно «режут» его мечтательную, артистическую натуру.

У меня было много свободного времени, и поэтому я завел обыкновение заглядывать два-три раза в неделю, чтобы выкурить трубку и поболтать с Полом Дином. Его разговоры всегда были интересны, а мягкая покорность, с которой он переносил свое ужасное несчастье, быстро покорила мое сердце. Но я не стыжусь признаться, что мои частые поездки на Оук-Три-роуд также в значительной степени были обусловлены желанием увидеть Доркас Дин и услышать больше о ее странных приключениях и опыте в качестве леди-детектива.

С того момента, как она узнала, что ее муж ценит мое общество, она относилась ко мне как к члену семьи, и когда мне посчастливилось застать ее дома, она открыто обсуждала передо мной свои профессиональные дела. Я был благодарен за это доверие, и часто мне удавалось помогать ей, сопровождая ее в делах, где присутствие мужчины было для нее существенным преимуществом. Однажды я в шутку назвал себя ее «помощником», и под этим именем меня потом обычно и знали. Был только один недостаток в удовольствии, которое я испытывал, будучи связан с Доркас Дин в ее детективной работе. Я видел, что мне будет совершенно невозможно избежать воспроизведения своего опыта в той или иной форме. Однажды я осторожно заговорил с ней на эту тему.

— Вы не боитесь, что помощник однажды раскроет профессиональные секреты своего начальника? — спросил я.

— Нисколько, — ответила Доркас (все называли ее Доркас, и я вошел в эту привычку, когда обнаружил, что она и ее муж предпочитают это формальному «миссис Дин»); — я совершенно уверена, что вы не сможете устоять перед искушением.

— И вы не возражаете?

— О нет, но с одним условием: вы будете использовать материал таким образом, чтобы ни одно из дел нельзя было соотнести с реальными участниками.

Это сняло с моих плеч большую ответственность и сделало меня еще более жаждущим доказать свою ценность как «помощника» очаровательной леди, которая удостоила меня своего доверия.

***

Мы сидели в столовой однажды вечером после ужина. Миссис Лестер с презрением просматривала последний номер «Королевы» и вслух удивлялась, до чего дошли молодые женщины со своими строгими костюмами и велосипедными нарядами. Пол курил старую трубку из корня бриара, которая была его постоянной спутницей в студии, когда он еще мог рисовать, бедняга, а Доркас лежала на диване. Тоддлкинс, прижавшись к ней, тихонько похрапывал, как свойственно его породе.

У Доркас была тяжелая и волнующая неделя, и она не стеснялась признаться, что немного вымоталась. Она только что сумела спасти молодую леди с состоянием из сетей беспринципного русского авантюриста, остановив свадьбу почти у алтаря своевременным предъявлением досье на будущего жениха, которое она получила с помощью мсье Горона, главы французской сыскной полиции. Это был ответный комплимент. Доркас незадолго до этого предприняла для мсье Горона деликатное расследование, в котором был замешан сын одного из самых знатных домов Франции, и пресекла в зародыше скандал, который заставил бы бульвары болтать целый месяц.

Мы с Полом разговаривали вполголоса, так как ровное дыхание Доркас показывало, что она задремала.

Внезапно Тоддлкинс открыл глаза и сердито гавкнул. Он услышал звонок у входной калитки.

Через минуту вошла служанка и подала визитную карточку своей хозяйке, которая, все еще с полузакрытыми глазами, села на диване.

— Джентльмен говорит, что должен немедленно вас видеть, мэм, по делу величайшей важности.

Доркас взглянула на карточку.

— Проведите джентльмена в столовую, — сказала она служанке, — и скажите, что я сейчас к нему выйду.

Затем она подошла к зеркалу над камином и смахнула следы своего недавнего сорока-минутного сна.

— Вы его знаете? — спросила она, протягивая мне карточку.

«Полковник Харгривз, Орли-парк, близ Годалминга». Я покачал головой, и Доркас, с легким усталым вздохом, пошла к своему посетителю.

Через несколько минут зазвонил колокольчик в столовой, и вскоре в гостиную вошла служанка.

— Прошу прощения, сэр, — сказала она, обращаясь ко мне, — хозяйка просит вас немедленно к ней прийти.

Когда я вошел в столовую, то с удивлением увидел пожилого, по-военному выглядящего мужчину, лежащего без сознания в кресле, и Доркас Дин, склонившуюся над ним.

— Я думаю, это всего лишь обморок, — сказала она. — Он очень возбужден и переутомлен, но если вы останетесь здесь, я пойду за бренди. Вам лучше расстегнуть ему воротник — или нам вызвать доктора?

— Нет, не думаю, что это что-то серьезное, — сказал я, бросив беглый взгляд на больного.

Как только Доркас ушла, я начал расстегивать галстук полковника, но не успел я начать, как он с глубоким вздохом открыл глаза и пришел в себя.

— Вам уже лучше, — сказал я. — Ну вот, все в порядке.

Полковник на мгновение огляделся, а затем сказал:

— Я… я… где леди?

— Она сейчас вернется. Она пошла за бренди.

— О, я в полном порядке, спасибо. Полагаю, это из-за волнения, и я был в дороге, ничего не ел, и я так ужасно расстроен. Я не часто так себя веду, уверяю вас.

Доркас вернулась с бренди. Полковник сразу оживился, как только она вошла в комнату. Он взял стакан, который она ему предложила, и осушил его.

— Теперь я в полном порядке, — сказал он. — Прошу, позвольте мне продолжить свой рассказ. Я надеюсь, вы сможете немедленно взяться за это дело. Позвольте… на чем я остановился?

Он бросил на меня беспокойный взгляд.

— Вы можете говорить без стеснения в присутствии этого джентльмена, — сказала Доркас. — Возможно, он сможет нам помочь, если вы хотите, чтобы я немедленно отправилась в Орли-парк. Пока вы рассказали мне, что ваша единственная дочь, которой двадцать пять лет и которая живет с вами, была найдена вчера вечером на берегу озера в вашем поместье, наполовину в воде, наполовину на суше. Она была без сознания, ее отнесли в дом и уложили в постель. Вы в это время были в Лондоне и вернулись в Орли-парк сегодня утром в связи с полученной телеграммой. На этом вы и остановились, когда вам стало плохо.

— Да-да! — воскликнул полковник, — но теперь я совершенно здоров. Когда я прибыл домой сегодня утром, незадолго до полудня, я с облегчением обнаружил, что Мод — так зовут мою бедную девочку — была в полном сознании, и доктор оставил записку, чтобы я не беспокоился и что он вернется и навестит меня ранним вечером.

— Я сразу же пошел в комнату дочери и нашел ее, естественно, в очень подавленном, расстроенном состоянии. Я спросил ее, как это случилось, так как не мог понять, и она сказала мне, что вышла в сад после ужина и, должно быть, у нее закружилась голова, когда она была у края озера, и она упала.

— Озеро глубокое? — спросила Доркас.

— Да, в середине, но у берега мелкое. Это довольно большое озеро с маленьким птичьим островом в центре, и у нас на нем есть лодка.

— Вероятно, это был внезапный обморок — такой же, какой только что был у вас. Возможно, ваша дочь им подвержена.

— Нет, она совершенно сильная, здоровая девушка.

— Простите, что прервала вас, — сказала Доркас, — прошу, продолжайте, ибо я полагаю, за этим несчастным случаем кроется нечто большее, чем обморок, иначе вы бы не приехали нанимать меня для этого дела.

— За этим кроется гораздо большее, — ответил полковник Харгривз, нервно теребя свой седой ус. — Я покинул спальню дочери, искренне благодаря Провидение за то, что оно уберегло ее от такой ужасной смерти, но когда приехал доктор, он сообщил мне нечто, что вызвало у меня величайшее беспокойство и тревогу.

— Он не поверил в обморок? — сказала Доркас, пристально наблюдая за чертами полковника.

Полковник с удивлением посмотрел на Доркас Дин.

— Не знаю, как вы догадались, — сказал он, — но ваше предположение верно. Доктор сказал мне, что сам расспрашивал Мод, и она рассказала ему ту же историю — внезапное головокружение и падение в воду. Но он заметил, что на ее горле были определенные следы, а на запястьях — синяки.

— Когда он сказал мне это, я сначала не понял его смысла. «Это, должно быть, от сильного падения», — сказал я.

— Доктор покачал головой и заверил меня, что никакой несчастный случай не мог бы объяснить следы, которые заметил его опытный глаз. Следы на горле, должно быть, были оставлены хваткой нападавшего. Запястья могли быть ушиблены таким образом только от того, что их держали в жестоком и грубом захвате.

Доркас Дин, которая до этого слушала, казалось, без особого интереса, с нетерпением наклонилась вперед, когда полковник сделал это необычайное заявление.

— Понятно, — сказала она. — Ваша дочь сказала вам, что упала в озеро, а доктор уверяет вас, что она, должно быть, сказала вам неправду. Ее толкнул или бросил кто-то другой после жестокой борьбы.

— Да!

— А юная леди, когда вы расспросили ее дальше, имея эту информацию, что она сказала?

— Она казалась очень взволнованной и расплакалась. Когда я упомянул следы на ее горле, которые теперь начинали проявляться более отчетливо, она заявила, что выдумала историю с обмороком, чтобы не тревожить меня, — что на нее напал бродяга, который, должно быть, проник в поместье, и что он пытался ее ограбить, и что в борьбе, которая произошла у края озера, он бросил ее на берег, а затем скрылся.

— И это объяснение вы принимаете? — сказала Доркас, пристально глядя на полковника.

— Как я могу? Зачем моей дочери прикрывать бродягу? Почему она солгала доктору? Несомненно, первым порывом напуганной женщины, спасенной от ужасной смерти, было бы описать своего нападавшего, чтобы его можно было найти и предать суду.

— А полиция, они проводили расследование? Узнали, не видели ли в тот вечер подозрительных лиц?

— Я не обращался в полицию. Я обсудил это с доктором. Он говорит, что полицейское расследование сделает все это достоянием общественности, и всем станет известно, что история моей дочери, которая теперь разошлась по всей округе, неправда. Но все это дело настолько таинственно и для меня настолько тревожно, что я не мог оставить его как есть. Именно доктор посоветовал мне обратиться к вам и провести частное расследование.

— Вам не нужно никого нанимать, если вашу дочь удастся убедить сказать правду. Вы пробовали?

— Да. Но она настаивает, что это был бродяга, и заявляет, что пока синяки ее не выдали, она придерживалась истории с обмороком, чтобы как можно меньше меня тревожить.

Доркас Дин поднялась.

— Во сколько уходит последний поезд в Годалминг?

— Через час, — сказал полковник, взглянув на часы. — На станции меня будет ждать мой экипаж, чтобы отвезти нас в Орли-Корт. Я хочу, чтобы вы остались под моей крышей, пока не раскроете тайну.

— Нет, — сказала Доркас после минутного раздумья. — Сегодня вечером я ничем не смогу помочь, а мой приезд с вами вызовет разговоры среди слуг. Возвращайтесь один. Зайдите к доктору. Скажите ему, что его пациентке в ближайшие несколько дней потребуется постоянный уход, и что он вызвал из Лондона опытную сиделку. Сиделка прибудет завтра около полудня.

— А вы? — воскликнул полковник, — вы не приедете?

Доркас улыбнулась.

— О да, я и буду этой опытной сиделкой.

Полковник поднялся.

— Если вы сможете раскрыть правду и сообщить мне, что моя дочь скрывает от меня, я буду вам вечно благодарен, — сказал он. — Я буду ждать вас завтра в полдень.

— Завтра в полдень вы будете ждать опытную сиделку, за которой доктор послал телеграмму. Добрый вечер.

Я проводил полковника Харгривза до двери и вывел его через сад к калитке.

Когда я вернулся в дом, Доркас Дин ждала меня в холле.

— Вы заняты в ближайшие несколько дней? — спросила она.

— Нет, у меня практически нет дел.

— Тогда поезжайте завтра со мной в Годалминг. Вы художник, и я должна получить для вас разрешение делать наброски у озера, пока я буду ухаживать за своей пациенткой в доме.

***

Было за полдень, когда наемный извозчик, взятый со станции, остановился у ворот ложи Орли-парка, и жена привратника открыла их, чтобы нас впустить.

— Вы, полагаю, сиделка для мисс Мод, мисс? — сказала она, взглянув на аккуратный костюм больничной сестры Доркас.

— Да.

— Полковник и доктор оба в доме ждут вас, мисс, — надеюсь, у бедной молодой леди ничего серьезного.

— Надеюсь, что нет, — сказала Доркас с приятной улыбкой.

Через минуту-другую извозчик остановился у двери живописного старинного особняка елизаветинской эпохи. Полковник, увидевший извозчика из окна, ждал нас на ступенях и сразу же провел в библиотеку. Доркас в нескольких словах объяснила мое присутствие. Я был ее помощником, и через меня она сможет провести все необходимые расследования в окрестностях.

— Для ваших людей мистер Саксон будет художником, которому вы разрешили делать наброски дома и поместья — я думаю, так будет лучше всего.

Полковник пообещал, что у меня будет свободный доступ в поместье в любое время, и было решено, что я остановлюсь в прелестной маленькой гостинице примерно в полумиле от парка. Получив полные инструкции по дороге от Доркас, я точно знал, что делать, и попрощался с ней до вечера, когда должен был зайти в дом, чтобы ее увидеть.

В комнату вошел доктор, чтобы проводить новую сиделку к постели пациентки, и я ушел выполнять свои инструкции.

В «Шашках», так называлась гостиница, как только стало известно, что я художник и имею разрешение делать наброски в поместье Орли-парк, хозяйка принялась развлекать меня рассказами о несчастном случае, который едва не стоил жизни мисс Харгривз.

История с обмороком, единственная, что стала известна, была принята с полной верой.

— Это уединенное место, то озеро, и по ночам в поместье никого нет, сэр, — чудо, что бедную молодую леди нашли так скоро.

— Кто ее нашел? — спросил я.