Бесплатный фрагмент - День гнева

Нет больше той любви,

как если кто положит душу свою

за друзей своих.

Библия, Новый Завет,

Евангелие от Иоанна, гл. 15, ст. 13.

Не обманывайтесь:

худые сообщества

развращают добрые нравы.

Библия, Новый Завет,

Первое послание к коринфянам

святого апостола Павла, гл. 15, ст. 33.

Открывается гнев Божий с неба на всякое

нечестие и неправду человеков,

подавляющих истину неправдою.

Библия, Новый Завет,

Послание к римлянам

святого апостола Павла, гл.1, ст. 18.

Глава 1. Из трёх зол

Дина принесла беду.

Ничего иного после получения эсэмэски «Встречай на Павелецком — один» и не ждал, но молил, надеялся, что беда так себе, «среднего калибра» и «как-нибудь сама рассосётся» и без нашей родственной «деятельной любви».

Дина вышла из вагона — хмурая, жёлтая, холодная — отточенный штык, а не женщина, в руке — тощая сумка (приехала почти без вещей, получается, на день-два, а сие означает одно: времени обдумать проблемку и решить, слёзно обниматься или иезуитски уклоняться, у меня мизер — ещё один знак беды?). Коснулась ледяными губами щеки (манекен, не человек), взяла под руку (жёстко, словно робокоп) и повела по платформе к выходу.

На ступенях вокзала (мимо сограждане с баулами-чемоданами туда-сюда, назойливые с «шашечками» и без навязывают дёшево и хоть замкад) охладила самого наглого зазывалу взглядом Снежной королевы — «зачистила территорию», отвела меня в сторонку, подальше от чужих ушей, и сухо-хрипло за пять минут (засёк по часам) поставила точки над i.

В спиче эмоций — ноль, только дистиллированная силлогистика: снимаю шляпу, преклоняю колено и — в качестве ответной реакции — достаю из сундука с нафталином избранный ненорматив (мысленно, конечно).

В спиче — формула беды.

Первый член уравнения: Ники (старший брат Леры, 24 года, губернский жур и законный супруг Дины) написал статью для областной газеты (именуется рупор звучно: «Волгарь», владелец — магнат-нувориш). Губер прочитал (или помощник пересказал), взъярился и дал команду своим гончим: «Ату его!». Борзые команду босса выполнили и в минувшую пятницу повязали жура-вольнодума. Но бросили жертву местечкового авторитаризма не в каземат, а в городскую психушку. Хотя замотивировать узилище «по закону» было бы легче лёгкого: в карман Ники лёгким движением руки опера вкладывается, затем, на глазах статистов-понятых, извлекается пакетик с наркотой, далее протокол и следственный изолятор — схема продажными милицейскими откатана-отработана до автоматизма. Резонный, по ходу спича, вопрос: почему в Н. отказались от беспроигрышного хода с наркотой-казематом и сделали рискованную ставку на архаику карательной психиатрии времён оттепели и застоя? У нас, по «ящику» балаболят, как никак, торжество демократии и прав человека, и наркота для нейтрализации неугодных власти здесь самое то! «Гнездо кукушки» — сие версия Дины (начиталась девушка Кена Кизи, насмотрелась Милоша Формана, головка от аллюзий и закружилась), насколько близка к истине, ведать не могу — не волхв-прорицатель. Поэтому факты хорошо бы проверить «с криминалистической точностью». Роль Н-ского ревизора, точнее, жура-расследователя, конечно, моя стихия. Но лишь в том случае, если окажусь на месте губернской трагедии (вариант — трагифарса). Пока в палестины спич сродственницы не тянет. И кто взвесит, кто отмерит, кто просчитает истину, если в Н-ском деле туго, словно в Гордиевом узле, переплелись губеры, магнаты, психиатры, нейролептики, милицейские и прочие туманности?

В приёмном отделении «гнезда» Ники кольнули — без консилиума-диагноза — какую-то гадость (симптоматично? или злонамеренно?..), в воскресенье в стационаре добавили новую (верным путём лишают жура-вольнодума воли-разума, превращают в овощ эскулапы хреновы!), у парня в ответ — странная реакция. Аллергия, передоз, синергия — детали, интересные для спецов, для нас важны дикая заторможенность Ники (оценка Дины, нужна проверка), брадикардия — пульс упал до 44, ну и мышцы перестали слушаться (если сигналы центральной нервной зелье блокирует, реакция закономерная).

На след Ники испуганная-растерянная (муж исчез средь бела дня — матримониальный рефлекс благоверной естественен) валькирия вышла в пятницу ближе к полуночи; в субботу-воскресенье яростные атаки Дины на заведение легко отбили санитарки («Женщина, угомонитесь, не мы решаем, не мы, врачи!», хотя, в общем, тётки правы: они — прислужницы, а не вершители судеб запертых в «гнезде»); в понедельник с утра девушка вновь кинулась в психушку спасать любимого. К главному эскулапу экспрессивную не пустили, сказания о правах человека, свободе личности, сатрапах, палачах и прочей вербальной мишуре послушала секретарша. (Дина — девушка вроде взрослая, а иллюзиями полна, словно дитя малое, на сказках благостных воспитанное: по-прежнему слепо верит в силу добра и праведного слова.) Привратница оказалась тёткой хитрозадой: жалобщицу выслушала, завитой покивала, команду клевретам повязать правдолюбку да кольнуть в мягкое гадость нейролептическую не дала (а могла ведь!) — отправила ораторшу к лечащему врачу Ники — некой Аде Борисовне Мерлин-Ордянской, к.м.н. (статус мелкий, но всё же научный, ситуацию мемом «хорошо подготовленный, опытный, эрудированный спец» осложняющий). Эскулапка от эскапад Дины отмахнулась и ударилась в суггестию: лечение правильное, эффективное, мы вообще благодетели, могли бы неадеквата «за уличное, с целью изнасилования, нападение на добропорядочную гражданку России» в буйное, за решётки стальные к патологически близким сексуальным маньякам! А мы, все в белом и гуманисты, клятву Гиппократову давшие, в психосоматику почти санаторную, к тихим да безропотным шептунам, супруга вашего экстремального поместили. Но всё-таки роль гуманиста-благодетеля Адка до конца не довела, под занавес клацнула челюстями, явила сущность, Кеном воспетую: и вообще, девушка, будете шуметь, мы вас быстро в женское отделение определим! И указала перстом на дверь: дескать, прочь пошла, бестолковая и неблагодарная! Дина децибелы сбавила и слёзно попросила встречи с супругом, но в психушке оказались сплошь законники: «У нас свидания с болезными с 17-ти до 19-ти!»

Дальше ещё интереснее: во дворе богоугодного мимо скорбящей Дины прошелестела некая соратница Гиппократа, да не просто так, а с шепотком кассандровским: «Женщина, вторая инъекция (речь, надо полагать, о воскресной дряни, которая сделала Ники обезноженным) убьёт вашего супруга! Спасайте мужа, скорее забирайте его из больницы!» Может, истина медицинская, может, скрежет зубовный завистницы-интриганки, но Дина решила ставить на худший вариант. Сие, конечно, разумно… Да и выбор невелик…

В общем, как ни крути-верти ни мудрствуй, а на донышке стержнем вопрос вечный: быть или не быть?

Ну а казус Ники — это так, частная производная всемирного противостояния Добра и Зла.

Дрянь нейролептическую — по инструкции-протоколу — впрыскивают раз в неделю, вторая доза — в ближайшее воскресенье, сегодня — вторник, поэтому крайний срок вытащить Ники из узилища и спрятать правдолюба до поры до времени в надёжном месте — первые два-три постсубботних часа.

За «идущими на смерть» камикадзе сродственница в Москву и примчалась.

По плану Дины, мушкетёров-избавителей должно быть минимум трое, двое — уже не комплект и срыв операции «Психушка». И это могут быть только свои, проверенные, в критический-судьбоносный миг встающие плечом к плечу, спина к спине люди. Оно и понятно: кто другой пойдёт на презрение к Уголовному кодексу за одну идею? А если повяжут, не предаст, не сдаст сотоварищей милицейским?! Опять же и с золотым запасом у Дины туго, и времени искать наёмников нет, и довериться ландскнехтам сердце вещее и разум холодный не велят — сдадут ведь (правоохранителям или закулисе), если что, продажные наймиты.

Короче, вызволять Ники из беды, а потом по приговору суда валить тайгу должны Дина, я и Лера на седьмом месяце беременности. Увы, но по закону за художества благородные в заведении богоугодном ждут нас не восторженные поэмы, саги, оды, а шконки, баланда и прочие лагерные прелести. Полагаю, люди губера статью в УК найдут быстро, я бы на месте начальства ткнул в 126-ю — похищение человека, по которой нам, в лучшем случае, светит до пяти лет. Или — вариант худший, совсем весёлый! — в 206-ю: захват заложников группой лиц по предварительному сговору — от шести до пятнадцати. А если санитарка какая престарелая со страху в небытие уйдёт, так вообще до двадцати или — жуть и мрак — пожизненное. И тогда, понятное дело, «Белый лебедь», «Полярная сова», «Снежинка» — мои «светлые» казематные перспективы.

Пока слушал монолог Дины, явился образ: стою, словно витязь былинный, пред камнем придорожным и выбираю одну из трёх предначертанных дорог.

Первая — благородная, глупым сердцем выбранная: беру такси, везу беду в Измайлово, в чертогах объятия, бабьи слёзы, Дина излагает свой безумный план, Лера рыдает: «Мы должны спасти Кольку!», я в ответ: «Конечно, любимая — мы своих не бросаем: один за всех и все за одного!», мчусь в банк за денежкой, потом на Павелецкий за билетами (лето, сезон отпусков, в кассах пусто, единственный шанс успеть в Н. к сроку — дорогущий спальный вагон). Поутру летим на паровозе в губернию спасать брата Кольку — и оказываемся аккурат в волчьей яме (есть такое чувство, есть). Как постфактумный вариант — в казематах.

Дорога вторая, выбранная холодным рассудком, преисполненная здравого смысла и мудрости житейской: отказаться от лихого-разбойного спасения Ники (по закону вызволить парня из психушки шансов у нас, мыслю, практически нет, хотя на этой правовой стезе сыграть пару-другую «сцен из губернской жизни» — хотя бы из любви к искусству, — полагаю, можно) и, «жертвуя фигурой», свести партию «вничью». Вариант рациональный (цивилизованная Европа и сограждане из говорунов-законников мне аплодируют), требующий развернуть Дину, потянуть девушку к автобусам в края дальние и пихнуть правдоискательницу коленом под зад в салон, далее — палестины. А на прощание молвить бедоносице слова прозорливые: уезжай, несчастная, и поскорее! Да, не по совести действо сие, не по-людски, зато меньшее горе: Ники, если сказ твой, дева, не фантазии горячечные, уже, полагаю, не спасти. Во-первых, против нас, легковесных, стоят великаны при бабле и креслах чиновных. А сие означает, что ждёт нас в Н. не честное-благородное ристалище по законам рыцарства, а самоубийственное бодание с железной государственной машиной, работающей на интересы губера. Во-вторых, дрянной ты сочинила план, неисполнимый и гибельный! А пасть в борьбе со злом всем родом, племенем, фратрией — это, конечно, красиво, благородно, но — глупо! Для романа, сцены и сериала — в самый коммерческий раз, народ приключения убойные, на сантиментах слезливых настоянные, обожает! А для бытия, определяющего сознание — сие неправильно, нет, неправильно! Ну ладно я, я — при скверном исходе действа — ещё как-нибудь побарахтаюсь, а Лера с дитятей?! О них ты, валькирия безбашенная, подумала?!

В общем, номер второй — отличный, от печалей и бед уберегающий, вариант.

Но подлый, Иуды Искариота достойный.

Плюс «побочка» семейная. Лера мне отступничество, пусть и благоразумием одобренное, не простит, в сердцах назовёт словом хлёстким, монолит семьи таранящим — в великом-могучем выбор широк, да и я уйду в самобичевания, угрызения-муки совести и антидепрессанты.

И есть ещё дорожка третья, «междуструйная», которую я, пожалуй, по бедности своей на варианты спасительные, и выберу: Лера и наше нерождённое дитя остаются в Москве, я и Дина мчим в губернию, на месте изучаю обстановку, если угляжу свет в конце туннеля, корректирую идиотский план сродственницы и — ну, это будет просто чудо, в которое не верю! — спасаю брата Кольку.

Увы, на пути этом тернистом капканов, ловушек, тайного, что станет явным лишь постфактум, и прочих событийных загогулин с плохо предсказуемым исходом не счесть.

Навскидку первая: если губер окажется сильнее (финансы, административный ресурс, столичная властная и силовая «крыши» — карты козырные, у нас на руках, увы, так, шестёрки), если прошелестевшая соратница Гиппократа зрит в корень, если случится-таки вторая инъекция, Колька, похоже, обречён.

Вторая: за всей этой вакханалией стоит не мстительный губер, а кормилец-поилец-благодетель — магнат-работодатель. (О, персоналии — это архиважно! Персоналии — это узнать-уточнить непременно, до перехода Рубикона, хотя времени в обрез!) Спасёт ли такой сюжетный поворотец Ники от инъекции? О-хо-хо, если для благодетеля средство печатное — не рупор «свободы, равенства, братства», а клык банальной грызни за личные интересы, братец в этой свалке крысиной, похоже, так, материал расходный.

Третья: мотивы, швырнувшие Ники в психушку, что у губера, что у магната — пещерные, но в реалии наши земные вписываются — это факт, а кто направит иглу роковую, жертве не суть важно.

Четвёртая: мерзость, конечно, рафинированная, все эти перипетии Н-ские! Ну ладно, губер и магнат — пока кандидаты в иуды, с ними разбираться надо. Врачам губернским, поклявшимся спасать людей (пока знаю Мерлин-Ордянскую и типа в приёмном), «суд первой инстанции» (это я про себя) приговор вынес — виновны соучастием в подготовке убийства Ники и в аннигиляции светлого образа «люди самой гуманной в мире профессии». Увы-увы, завидев персону в белом, теперь впору — чисто условно-рефлекторно, конечно — вопить: «Внимание! Опасность!» (Прости, Лерочка, речь не о тебе!)

Пятая: жаль братика Леры — не повезло, попал в жернова времени и обстоятельств…

Шестая, равнодействующая в моменте: если фатум не подведёт, поеду не лес валить, рукавицы шить, судьбу-злодейку клясть, а вернусь в Москву… Лера через два месяца родит сына… Дина погорюет и, как знать, найдёт со временем утешителя… Или утешение — работа, церковь, если совсем край — монастырь. Расклад приемлемый, потери, скажем цинично, минимальные.

Счёт им, увы, открыт: у Дины вечером в воскресенье после того, как супругу верную не допустили к Ники и чуть не уложили в женское отделение «гнезда», стресс и выкидыш на третьем месяце… Девушка она, признаю, героическая: взяла больничный — и не здоровьем озаботилась, а вновь в психушку с утра пораньше за правдой, а как фигу в нос получила, сразу в Москву (за билет «бронированный», поди, последние рубли отдала) — к нам, стал быть, за подмогой…

Хотя валькирия не может не понимать, что моё и Леры участие в авантюре Н-ской почти гарантированно пускает под откос наши жизни и судьбу семейную.

И всё же примчалась за подмогой — потому что иных соратников не найти, не сыскать — это я понимаю.

Впрочем, никаких респекта и уважухи для девушки, готовой ради любимого супруга «на всё», даже на заклание близких, у меня нет и не будет. Потому что чудовищную нравственную дилемму — жертвовать Ники или сродственниками? — Дина разрешила, использовав банальный шкурный джокер.

— Ты что, мне не веришь?! Думаешь, бред горячечный?! Ну звони, вызывай сволочей, отправляй и меня в психушку! — хрипло, навзрыд, не услышав от меня мгновенного одобрямса планам Н-ским безумным, заистерила Дина, лицо ладонями закрыла, затряслась плечиками узкими. Если подождать пару минут, может, повезёт, и у Дины припадок какой бурный случится, белохалатники скорые явятся, а там и до стационара рукой подать, и у нас, точнее, у меня, появится четвёртая путь-дорожка — самая-самая безопасная и в ад совести не ведущая?! Да-а, дилеммушка! Интуиция со здравым шепчут: возьми грех на душу, замости себе дорогу в преисподнюю, но тем спасёшь жену и сына! А сердце глупое — да-да, глупое-преглупое! — велит встать на путь гибельный, изречь почти афористическое, в пропасть влекущее:

— Рассказанное тобой, Динуля, слишком ужасно, чтобы быть правдой. Но кошмар реченного не означает, что этого не могло произойти в наших палестинах…

Витиевато, конечно, а Дина (стоит, переминается, сопли размазывает, в меня глазищами впилась, уходить в припадок, похоже, передумала) ждёт не суесловия, а слова веского. Железная валькирия, прикатившая в столицу «за правдой», исчезла — предо мной жалкая, несчастная баба… Ох, не рви мне сердце, бедняжечка!

Вторая — подлая — путь-дорожка, похоже, для меня закрыта… надо бы переступить через совесть — чую: надо! надо! — а не шагается… Ох, и слабак же я!

Или благородный, но глупый идальго?

Лера, поддавшись эмоциям, потянет меня по дорожке первой, благородной…

А по ней нельзя, нельзя — интуиция и голос разума воют сиренами: гибельная она!

Пойдём, стал быть, по третьей?..

***

На площадке лестничной шепнул-напомнил Дине (сгорбилась, ликом потемнела, того и гляди, от отчаяния счёты с жизнью сведёт, надо бы её минут на пять оставить в подъезде, чтобы не помешала Леру мягко так к несчастью приуготовить, а нельзя, потому как форс-мажоры нам ни к чему — сколько их ещё на пути извилистом-тернистом нас поджидает? — так что бери мученицу за руку, да покрепче, чтобы не вырвалась да глупостей не понаделала, и влеки на хаус):

— Я — говорю, ты — молчишь и киваешь, — и щёлк-щёлк замками: у Леры по расписанию сейчас перекус, и отрывать беременную женщину от лёгкой трапезы звонками в дверь мы не будем — тревоги жизни нашей через-два-месяца-матерям надо подавать дозированно, малыми порциями.

Оставил Дину в прихожей (забывать нормальное русское слово ради иноземного холла мы не будем), сам в ванную руки мыть (не тащить же к молодой мамочке злобные-коварные инфекции с вокзалов, метро и прочих мест массового сосредоточения вирусов-микробов!), потом на кухню устремился, приобнял Леру, поцеловал, на табуретик рядышком присел, помурлыкал о ерунде, через пару минут, скрепя сердце, молвил мягко, словно о шалости невинной:

— Представляешь, милая, Ники наш в больничке оказался!

Приём сработал: инфо злое Лера приняла малой дозой, отреагировала взглядом растерянным и вопросами невинными:

— В терапии? Или в хирургии? (Облачко хмурое на челе — у зла быстрые крылья…) Дина звонила? Мы должны помочь, да? (Вопросы в точку: это хорошо, мне меньше мелким бесом юлить-изворачиваться.)

— Да, от нас кое-что потребуется… — моргнул чистыми-ясными, от лукавства далёкими (надеюсь, лицедейство примитивное удалось). — Может быть, мне придётся на пару дней сгонять в Н…

И тут взгляд Леры ушёл мне за спину: оборачиваться не надо, и так яснее-ясного — Динка, амазонка хренова, явилась, пришпорила плавный ход истории (эх, не доглядел, на слово бабье понадеялся!).

Обнялись девоньки, Лера — сама растерянность, Дина — комиссар в юбке (дрянь дело: видно, открылось некстати у воительницы второе дыхание), сейчас начнёт рубить сплеча, а нельзя!

— Не в терапии, не в хирургии — в неврологии Ники! — зачастил я с упреждением, взял паузу, ну и добавил дозу (от реалий злых всё равно не скроешься): — Точнее, в психиатрии… — Напряглась Лера, глаза распахнула, я вольты сначала сбросил: — Но там, Лерочка, не патология… — ну и, раз адаптация к беде прошла в допустимых пределах (а если ошибся?!), добавил: — …там другое…

Дина было открыла рот, но я гонца с дурными вестями за плечи — и в угол, в угол, а потом уж раздумчиво, с печалью, аккуратно беду препарировал.

— Сволочи! — брезгливо и зло выдохнула Лера, тяжело поднялась, ойкнула (у меня сердце скок и дышать нечем), погладила животик (у меня вроде как отлегло), качнулась, глазки зажмурила (бедняжечка моя любимая, как же тебе больно и трудно, как же мечется, бьётся сейчас твоё сердечко между «спасти брата» и «уберечь семью от бед великих»! ) — и директивно подвела черту «парламентским слушаниям»:

— Завтра, в среду — поезд, в четверг утром мы в Н., с вокзала — в психушку: разберёмся, оценим, примем решение. Ты «за», любимый?

— Конечно, — легко согласился я, — но ты с дитятей остаёшься в Москве!

Оппортунизм — меньшее зло: если б возроптал, ничего бы не изменил — только Леру до слёз, а то и — тьфу-тьфу! — родов преждевременных довёл. Тем более технических резонов для отмены-задержки вояжа в Н. у нас нет: любимая — в академе, я — стрингер, обещанное внедрение в штат газеты — в сентябре, ну и февральские репарации сделали нас финансово свободными для авантюрных одиссей.

— Без третьего игрока нет команды, — наждаком по стеклу провела Дина-валькирия.

Лера выразительно посмотрела на меня, я благоразумно решил, что и билетов на поезд в кассе может не быть, и в Н. выяснится, что Ники в психушке оказался «по делам», и тогда идея «штурма гнезда» обнуляется «по естественным причинам». А если имеем всё же дело с комплотом, накладки — а они наверняка появятся! — на провальный план Дины отсрочат «штурм» узилища на день-другой, а то и третий. Лера этот факт медицинский примет как данность, а если Ники переживёт вторую инъекцию, то и «штурмовать» психушку, вестимо, не придётся: раз пророчество летальное не сбылось, к свободе братца можно топать хотя и долгим, но законным путём.

Перед вояжем в банк за денежкой и на вокзал за билетами прихватил у Дины газетку со статьёй запальной (молодец, не забыла в Н., одобрямс тебе, валькирия!) — с неё, проклятой, всё и началось, как же ввязываться в авантюру без изучения первоисточника бед?

***

«Волгарь» — пресса губернская, хозяин рупора — магнат, он же соперник губера за кущи плодоносные, потоки бюджетные, ресурс административный (а может, ещё какие цели интересные у воротилы-глобалиста?) — яснее ясного, на чьи интересы — и против кого — поработал Ники статьёй крамольной. (Жаль, жаль, не почуял засаду братик, не уберёгся, не уклонился от «заказняка» гибельного, в расходный материал хозяина жизни добровольцем записался, ну и нам близорукостью своей бытие изрядно осложнил.)

Напрягло «до красной черты на манометре» другое — замаячившая за губернскими кулисами мадам Осад — Химик мерзопакостный, враг недобитый, злейший, опаснейший и коварнейший.

Ники-то — по указивке главреда, ну а тому, к оракулу не ходи, магнат велел — случай частный, хотя и с последствиями летальными, вытянул на «широкие обобщения», соотнесенные с фабрикой фармацевтической сына губера и креслом высоким папашки-покровителя. Фактура статьи простенькая: купил старичина местный, заслуженный, всю жизнь трудовую наполнявший «разумным, добрым, вечным» головки школярские, гепатопротектор от «Губер и сыновья», девять капсул принял — здоровее стал, а десятая вогнала дедушку 80-летнего в такой экстаз сексуальный, какого спутница жизни верная от старче весь полтинник золотой с плюсом так и не познала. И всё бы ничего, да помер старче на пике вожделения — не выдержало сердечко, годами да школярами изношенное, страсти африканской. Я-то понимаю, что десятая капсула — злой привет от мадам Осад. Как она оказалась в блистере (а может, и не в блистере? Кто знает, а дедушка уже не покается, где зелье раздобыл), вопрос конспирологический, юридически открытый. Только Ники от главреда установку получил иезуитскую и так сложил факты с плачем супружницы дедовой, что мозаика в итоге получилась, как, надо полагать, магнат и заказывал: сын губера народ химией травит, дедов наших, кровь за Отечество и народ проливавших, до смерти доводит, начальник наследника, вестимо, покрывает, доколе, сограждане, терпеть будем произвол к власти приобщённых, озабоченных не печалями народными, а поклонением тельцу золотому?! Отличный предвыборный чёрный пиар! Ну а Ники, вестимо, материал расходный — жур своё дело сделал, жура можно в психушке и усыпить. Да не просто можно, а нужно! Только, мыслю, не столько губеру — зачем начу областному дело резонансное? — сколько магнату. И тогда, если Ники в «гнезде» канет в Лету, шансов на переизбрание — «Волгарь» и магнат скандалище постараются раздуть до масштабов вселенских! — у губера так, процентов десять, а то и пять. Получается, сколько ни голоси Дина о злодее-губере, смерть Ники в заведении богоугодном выгодна магнату, а не «князю удельному» — для хозяина края она скорее губительна, чем спасительна. Да-с, это смена полюсов… Но с Лерой и Диной мыслишкой этой хитрой делиться рано: магнат для валькирии — да и для Ники — кормилец-работодатель, и принять-осознать, что радетель и почти «отец родной» — организатор и главный злодей семейной трагедии — амазонке будет не легко — да, не легко.

Хотя разницы, кто использовал Ники как одноразовый инструмент, для девонек никакой: Дина-Лера в моменте озабочены «грозящей катастрофой» — ещё чуть-чуть, ещё один удар нейролептический — и всё, нет больше мужа и брата! — и разрешением мысли очевидной — «как нам её избежать».

А для меня есть: чует вещее, на пути нашем тернистом ждут нас ямы волчьи, засады разбойничьи да людишек лихих легион, и кто шлёт на нас стаи злейших гарпий — губер или магнат? — вопрос не риторический, а весьма, весьма практический: не получив на него точного ответа, не поймёшь, «в какую сторону повернуть пулемётные тачанки».

***

На хаус вернулся вечером конягой загнанной, но с деньгой подъёмной, билетами в спальный (меньшее зло: не взял бы — мир семейный тектоника чувств амазонки, словно извержение Везувия, перемолола бы в пепел), амуницией, необходимой для дела благородного, хотя и криминального (бальзам на раны душевные Дины), и печалью тёмной.

Полный предчувствиями дурными, хотел было, собрав в кулак могучий волю и здравый смысл, изобразить пророка ветхозаветного, девонек вразумляющего, от новых бед отвращающего, но где там: Лера с Диной всерьёз в поход собрались, мечи точат, на картах стрелы красные победоносные рисуют! Да уж, цугцванг хренов: скажешь слово прозорливое, Дина в момент забьётся в рыданиях, меж завываниями наставит на мне тут и там клейма чёрные «Трус несчастный!», «Иуда московский!» и много чего прочего, сильно неблагозвучного, Лера слезу чистую уронит, схватится за голову, потом за животик… В общем, вместо консолидации-сосредоточения разброд и шатание в рядах ратных на радость врагам. Ладно, придержу здравый и волю стальную и не буду сегодня плевать против семейного ветра…

Омыл прах бойких мест, вкусил, что Лера сочинила, усадил Дину за «клаву», сам улёгся на диван и велел валькирии стучать по клавишам откровения в высокие инстанции (Кремль, Лубянка, Охотный ряд и далее по списку), осенившие светлую голову вождя.

Дина, настроившись на стремительный рукопашный в «заведении» Н-ском, взбрыкнула (признаю, не без резона):

— Зачем вся эта лабуда?! Даже если… Всё равно перешлют… губеру и местным! Те Москву отписками лживыми отбомбят! (И в этом ты, воительница, права: безответственность хроническая развращает людей государевых по полной программе!)

Схватилась Дина за сердце, скривилась (от боли душевной, надо полагать) и добавила хрипло:

— Ты же понимаешь, что в воскресенье… И тогда поздно будет правду искать! — И ожгла, словно изменника, взглядом свирепым. В общем, назначила меня на роль змеюки, на семейной груди пригретой.

Не возроптал я на спич воительницы, зевнул сладко, потянулся котиком ласковым, изрёк мягко, но безапелляционно:

— Права, во всём ты права, Динуля! «Губер и сыновья» — если это они, а не кто-то другой, ну хоть твой магнат-работодатель (зерно брошено, буду ждать всходов!) — ход сделали умный и хитрый! Я, пока по столице носился, всё размышлял, почему психушка, а не, скажем, маузер, дорожно-транспортное или, на худой конец, каземат? (Напряглись девоньки — вот и славно!) На вокзале посетило откровение: жур в психушке и статью крамольную дезавуирует — текст компроматный написан неадекватом, его словесам веры нет! — и с фармы губеровской обвинение тяжкое снимает, и козыри предвыборные магната, «Волгарём»… — Задумался на миг: точный глагол — состряпаны, мягкий вариант — сочинены, но нельзя близко к истине — поранят слова прямые, как ни адвокатируй, в Ники летящие, сердца девонек — и выбрал эвфемизм туманный. — …изложенные, бьёт наотмашь. А если что в воскресенье… — Взял паузу — подтекст сущностный девоньки сами досочиняют: — Так губер ни при чём: непредвиденная, понимаешь, реакция на инъекцию препарата заморского, дорогущего — для электората ничего не жаль! — конкретного неадекватного индивида. Форс-мажоры — они, сограждане, и в медицине обстоятельства непреодолимой силы!

Сосчитал до семи и, глашатай и вития, выдал на перспективу:

— Считайте, мои хорошие, что мейлы-факсы в инстанции — это наше почти железное алиби! Дескать, рассчитывали на мудрую, справедливую, всенародную, о человеке простом радеющую власть, и ни о чём криминальном у нас даже в фантазиях не было!

А Лера задумалась, носик погладила и вопросы сродственнице (они же подсказки к моим размышлениям резонные) в эфир семейный выдала:

— Скажи, Дина, когда брата на улице скрутили, были «скорая» и милиция или только мундиры синие? А свидетели в окнах домов соседних — хотя бы одного правоохранители нашли? Что за девица, на которую Коля якобы накинулся? Где она сейчас? Какой диагноз предварительный брату поставили? Когда консилиум? В истории болезни (скривилась брезгливо любимая) близкая к комоподобной реакция Ники на инъекцию записана?

Дина растерялась, ни на один резонный не ответила (чем же ты, валькирия, в Н. занималась, если элементарные вопросы в ступор тебя вгоняют?!). А я изречённое Лерой записал — хорошие вопросы, правильные, путь к истине освещающие.

А как ушли заявы, подписанные, естественно, Диной, мейлами-факсами адресатам, тему — для успокоения девонек — резко сменил:

— А теперь давай, Динуля, займёмся топографией: рисуй, как можешь, план «гнезда», палаты, в которую Ники поместили, подходы к ней и отходы, помечай, где его койка. — Взял паузу глубокомысленную, изрёк — с мягкой критикой амазонки за скверную подготовку к штурму «гнезда»: — Ах, да, извини — до лежанки белохалатники тебя не допустили… Ладно, о койке забудь, вспомни местность, по которой нам к психушке ночью топать, изобрази-опиши поподробнее!

Я, понятное дело, от авантюры Н-ской намерен отбиваться до последней возможности, но лёгкое моё лукавство, имитирующее бурную «освободительную борьбу», фратрии нашей пойдёт, надеюсь, во благо.

***

На Павелецкий прикатили за час до отхода поезда, выбрались из таксо и затопали на платформу. Дина первым номером тащила баул с нашими вещами, Лера бережно несла животик, я в арьергарде стучал колёсиками чема и изображал Чайльд-Гарольда (для камуфляжа сущностного, до поры до времени скрываемого, маска идеальная).

Мотов, возжелавших прокатиться в СВ, было раз-два, ну и наш десант, так что на входе в вагон не задержались; в одном купе расположил девонек, сам разбил стойбище в соседнем. За пару минут до прощального гудка явился, правда, попутчиком пухлый чел: улыбка дежурная, трёп дорожный, верность традициям железная — замками кейса щёлкнул и давай метать на стол коньяк и закусь.

От рюмашки «за знакомство» я, естественно, уклонился (не то чтобы опасался клофелина в «Камю» — просто чту протокол безопасности на «железке») и отправился в купе к милым спутницам (благоразумию Леры доверяю, но личный контроль за ситуацией не помешает).

Через час вернулся — вместе с Диной: может, признает в попутчике волкодава-засланца из стаи губера? Или из шайки магната. Или полезного нейтрала, с которым можно и визитками обменяться.

Пухлый чел успел вкусить, чем кейс порадовал, облачиться в нечто пижамное, прочитать десяток-другой страниц из чтива дорожного (Милан Кундера, «Невыносимая лёгкость бытия» — ну что ж, тема для зауми высоколобой заявлена и знакомство, считай, гарантировано) и к нашему явлению уже, смежив вежды, сладко посапывал («Камю», он такой, к дрёме располагающий…)

Дина — девушка периодами деликатная, левую ножку через порог перенесла, чела дремотного узрела — и в разведку идти не решилась, но я был суров и непреклонен. Да и сосед пухленький дрёму легко смахнул, простынку откинул, в сидячее перешёл — в общем, хлеб-соль, гип-гип и троекратное лобызание (фантазийное, конечно).

На соседе рубашка с рукавом коротким, шрам (похоже, от ранения пулевого) на предплечье правом глаз цепкий ухватил мигом, а журы народ очень даже любопытный, так что давай, Динуля, не переминайся бедной родственницей на пороге барском!

Через пять минут мы с Петром Петровичем от избытка симпатий чуть не лобызались, Дина сидела рядом и играла массовку (молчала, хмурилась, кривила ротик, ну и ладно).

На шестой минуте я погладил Кундеру, Петрович пас принял, нахмурился, молвил со значением:

— Читали?

Я изобразил игрой лица витиеватый, но суровый ответ, Петрович кивком явил конгениальность и зло зачастил (видно, накипело у человека, а тут «Камю» в крови и слушатели вроде адекватные):

— Нет, вы мне скажите, у него (указательный — штыком — в Кундеру) совесть есть?! Со страницы на страницу — русские танки, русская солдатня, русская империя! Гусеницами по милым интеллигентным чехам, по «Пражской весне», «по социализму с человеческим лицом»! Вот, — положил ладонь на шрам, — память по интеллигентным, по «весне», по «гуманистам-человеколюбцам»!

— Пётр Петрович, вы были в Праге в шестьдесят восьмом?! — восхитился я (можно было и не колебать воздух, ветеран и так собрался в летописцы Несторы, но, как советовал классик, лесть — она как смазка, телеге не помешает).

— Нам дали приказ — мы его выполнили! — сверкнув очами (есть ещё порох в пороховницах ветеранских!), отчеканил Петрович, но лапидарность Древней Спарты меня не удовлетворила, а подробности (частные, через призму судьбы) 22 августа 1968-го (пять часов вечера по пражскому времени) оказались крайне любопытны.

Петрович (23 года, лейтенант, замполит роты десантуры) мчал на «газике» (открытый, без тента) в штаб полка. Улица почти в центре города, «в Праге всё спокойно», разве что хмурые чехи кучками вдоль домов бродят да кулачками вослед вездеходу машут; Петрович справа от водителя, во втором ряду сержант рослый, могучий, насупленный, до штаба два поворота, считай, доехали — и тут за спиной автомат пролаял одну очередь, вторую. Ударила пуля замполита в правое предплечье, сознание помутила, дальше — как в дурном сне. Или на рваной плёнке немого кино: кровь на лобовом стекле, водитель, мальчонка из Смоленска, лбом в руль ткнулся, «газик» юрк влево и в столб фонарный… Во времени и пространстве Петрович сориентировался уже на брусчатке пражской: спиной привалился лейтенант к колесу, вроде прикрыт корпусом вездехода, по железу стук частый, справа сержант (оскал волчий, руки в крови…) на колено припал, ствол АК-47 поверх борта выставил.

Через минуту-другую сообразил Петрович: из кресла гибельного, расстрельного, словно котёнка беспомощного, вырвал замполита сержант, перебросил в зону мёртвую, для пуль недоступную, рукав гимнастёрки разорвал, руку простреленную перебинтовал, дальше по уставу — готов биться десантник до последнего патрона. А ты, замполит, за каким… разлёгся, ругнулся на немощь свою Петрович и потянулся левой рукой к кобуре на боку правом. Да неловко вышло, видно нерв придавил на простреленной — и ударила боль, и потерял сознание лейтенант.

Очнулся сидящим на ступени вездехода, лицом к дому (с трудом сообразил: из него, с этажа верхнего, автомат ударил), рядом сержант стоит, за плечо придерживает, а вокруг форма какая-то странная и речь лающая. Ужаснулся Петрович (подсознание ножку подставило, ну и память генетическая): «Немцы!», потом на землю вернулся: «Союзники! Камрады!». Тут к нему офицер (высок, строен, белокур — истинный ариец) шагнул, представился, одно только слово, в фильмах про войну слышанное, и разобрал замполит — гауптман (капитан, стал быть).

Отошёл офицер, а сержант наклонился и объяснил: услышали на перекрёстке камрады (полувзвод связи на грузовике) выстрелы, свернули, примчались, из беды выручили, сейчас стрелка ищут.

Сидит Петрович на ступени «газика», словно в первом ряду партера, за действом, на его глазах разворачивающимся, наблюдает. В голове туман, в членах слабость, но суть ясна-понятна: пробежались камрады по подъездам-квартирам, чехов пригнали, на тротуаре построили, детишек и женщин — налево, парней — направо, гауптман перед толковищем встал, сказал ахтунг, а потом ещё что-то.

Чешки митинговать надумали, потомки таборитов насупились, гауптман рукой махнул, два камрада первого в ряду крамольников из строя вырвали, к капитану приволокли, на колени, лицом к толпе пражской, поставили. Гауптман из кобуры пистолет вытащил, затвором клацнул, дуло к затылку на коленках заелозившего приставил, отсчёт начал. На «драй» «таборит» правую руку выкинул и в субтильного в очках указательным ткнул. Субтильный дёрнулся, к стене дома отпрянул, залопотал что-то, два камрада его под локотки взяли и к гауптману подвели, на колени поставили, а отделение вместе с «таборитом» разговорчивым в дом ринулось.

Минут через десять вернулись: у фельдфебеля в руках шмайсер, два магазина и кулёк бумажный. Понюхал гауптман ствол, кулёк развернул, гильзы стреляные на брусчатку высыпал (стрелок, бестия, видно, отстреляв магазин, собрал латунь с паркета и припрятал), сказал «гуд», извлёк из кобуры пистолет — и вогнал «табориту» субтильному пулю в затылок.

Чехи заголосили, овцами к стене дома прижались, гауптман «таборитам» короткую речь сказал, шмайсер и субтильного камрады закинули в кузов грузовика, тут из штаба полка БТР с медициной прикатил. Гауптман Петровичу честь отдал — и помчались камрады по делам.

— А этот, — ткнул Петрович в обложку, — о немцах, венграх, болгарах, поляках — они же с нами в Чехословакию вошли! — ни полслова, все абзацы у него — о русской орде! Тьфу! — и забросил, мне показалось, с брезгливостью, «Лёгкость бытия» на багажную полку.

— Расстрелять человека без суда и следствия?! Да это беззаконие! — ударил вдруг из Дины пацифистский фонтанчик, я вздохнул и бормотнул адвокатом:

— Девушка в стрессе — нервы-с!

Петрович нахмурился, кинул на Дину взгляд быстрый и холодный, шрам погладил, изобразил философа:

— Мы чехов, крови своей не жалея, в 1945-м освободили, нефтью-газом по ценам бросовым задарили, а они нас вторым сортом числят! А немцев боятся, ох как боятся! И блеют перед ними, высшей расой, как овцы! Делайте выводы, молодые люди!

— «Танки идут по Праге, танки идут по правде!» — брякнула вдруг Дина (да-а, с нервами, да и разумом, у девушки точно проблемы — с таким союзником на дело серьёзное лучше не ходить — но других-то нет! Похоже, влипли мы с Лерой капитально! Воистину враги человеку домашние его!).

— А-а, этот! — брезгливо обронил бывший замполит роты. — Мы вошли в Прагу, потому что любая система обязана себя защищать! Любая! Что амёба, что государство, тем более великое!

Достал Петрович из кейса блокнот, пролистал, нашёл, что нужно, в декламацию ушёл:

— «Государь, если он желает удержать в повиновении подданных, не должен считаться с обвинениями в жестокости. Учинив несколько расправ, он проявит больше милосердия, чем те, кто по избытку его потворствует беспорядку. Ибо от беспорядка, который порождает грабежи и убийства, страдает всё население, тогда как от кар, налагаемых государем, страдают лишь отдельные лица». Это — мудрец Макиавелли, а не какой-то там (брезгливо поморщился замполит роты), прости, Господи, «лидер общественного мнения»!

Пар из перегретого котла надо выпускать, решил я, приобнял Дину и мягко бормотнул:

— Сходи, дорогуша, узнай, как там Лера, может, помощь твоя требуется?

Когда союзницу гневную вихрем вынесло из купе, развёл руками и покаялся перед замполитом:

— Вы её простите, Пётр Петрович: большое у человека горе, да, большое, — и минут за десять пояснил, что, где и когда, а потом с час помучил попутчика игрой в вопросы-ответы о нравах Н-ских.

Петрович оказался юрисконсультом, историю про капсулу от фармы губера в «Волгаре» читал, о том, что было с Ники дальше, не слышал (странно, а Дина уверяла, что Н. слухами полнится и бурлит Везувием проснувшимся — наверное, масштабы личной драмы раздула до вселенского пузыря?), дал мне визитку и разрешил, если что, обращаться за советом-помощью.

Я мгновение удачное поймал и попросил смиренно юрисконсульта напрячь связи и уточнить, Ники повязали со «скорой» или без, и имена фигурантов (девицы, которую сродственник вроде как собрался аккурат на улице девственности лишить, ну и великолепного опера-спасителя, оказавшегося по случаю рядом) хорошо бы узнать. Петрович нахмурился, но пообещал «чем смогу».

Утром в четверг прикатили в Н., помахали Петровичу и с вокзала на таксо понеслись в стойбище Дины («двушка», доставшаяся девушке в наследство от папы-мамы — погибли, бедные, два года назад в автокатастрофе. Ещё один знак беды, мелькнуло откровение, не слишком ли их много вокруг нас?).

Дина требовала немедленного рейда в психушку, но мудрый вождь (это я о себе) решил сначала «подтянуть тылы» (азбука любого наступления). И мы минус Лера, побросав амуницию, быстренько пробежались по маркетам (солонина в бочках, сухари в мешках и петухи в клетках — что ещё нужно храбрым мореходам и хрупкой каравелле, отправляющимся на рандеву к Сцилле и Харибде?) и книжным: без карт города и области опытные бойцы, дерзко вклиниваясь в серьёзную игру крутых випов — увы, мы затеяли переход ох скольких красных линий! — путь к победе не начинают.

После трапезы я сочинял планы, строил схемы и вдалбливал девонькам ценные указания; Дина слушала, сжимала кулаки и стирала зубки; наконец, в начале третьего часа, я приказал «легиону» выступить из лагеря.

Глава 2. Разведка боем

Приём посетителей в богоугодном официально начинается в пять вечера, «на место» зелёный «жигуль» (драндулету тридцатник, но пока на ходу) Дины подкатил в три с четвертью, на развилке я велел тормозить, выходить на обочину и изучать топографию.

Грубая схема, изображённая Диной в Москве, реалиям соответствует: метрах в десяти от развилки — два этажа ДПС, основное шоссе уходит вправо, прямо — дорога (длиною метров сто) к больнице, и короткий отрезок налево — к городскому погосту.

Дина права: в полночь к психушке на фамильном авто не подъедешь — дэпээсники остановят, проверят документы (засветка полная!), зададут бестактный: на кого это вы, голуби, в полночный час нацелились? А если, ленивые, на шоссе и не выйдут, видеокамера дэпээсная один чёрт номер «жигуля» запишет. Ну и на площадке перед заведением «жигуль» и пассажиры сначала в фокус видеокамеры, на воротах «гнезда» вороной висящей, попадут, потом сержант пост привратный покинет и рявкнет в спину храбрецам: «Стой, кто к психушке подбирается?!» Можно, конечно, проехать по шоссе и метров через сто (или двести, неважно) десантироваться. Авто при таком манёвре криминально не засветится (хотя тень подозрения, зафиксированная дэпээсной камерой, на владельца ляжет), но обратный пеший рейд к заведению всё равно чреват неудачей: степь, сияние лунное, фонари вдоль обочины и авто (пусть и редкие) на трассе. Да и две-три сотни метров по пересечённой с грузом неподъёмным (лодка резиновая, кресло инвалидное, лестница и прочие мелочи ещё на десяток кэгэ) если и осилим, на подвиги безумные в психушке (плюс после заведения) энергии и куражу точно не останется. Опять же дэпээсники в окошко могут поглазеть и узреть наш маленький, но подозрительный, крадущийся к «гнезду», отряд. Вариант фантазийный — угнать тачку «скорую» или милицейскую и под этим камуфляжем прикатить к заведению — хорош для фильмы кассовой, а не для прозы житейской. Да и кто — и откуда? — угонять будет? Я по угонам не мастак, а кроме меня больше некому. Опять же белые или синие в набат ударят, планы перехватческие объявят. Получается, Дина права: единственная подходящая для задуманного рейда дорожка к «гнезду» лежит через погост (тьфу-тьфу, изыди, символ!) — в обход камер дэпээсных, без загогулин степных марафонных, с последующим отходом к берегу Волги и регатой вниз по реке.

Про себя чертыхнулся, в эфир выдал мягко: вперёд, девоньки, осмотрим кладбищенский плацдарм! Визит наш мотивирован — отдаём дань памяти дорогим усопшим, так что камера дэпээсная, которая нас, поди, уже срисовала, печаль приемлемая.

На закатанной в асфальт площадке перед въездом на погост нераспроданные цветы собирала последняя пара губернских коммерсанток, я выбрал (надеюсь, не ошибся) самую говорливую, скупил, не торгуясь, у потенциального информатора все оставшиеся гвоздики (рада, рада, ещё как!), посетовал на жару, посочувствовал труженице («Целый день под солнцем — тяжело, да, тяжело!»), явил лёгкое вольнодумство («Эх, власть губернская! Могла бы навес поставить, прикрыть тружеников от солнца, ну и дождя!») и задал — мимоходом, естественно — вопрос важный:

— Неужели вы здесь… в любую погоду… и до самого закрытия? До шести, кажется, часов?

— Ну что ты, милок! — довольная гешефтом, выдала инфо словоохотливая. — Народ — он с утра на могилки-то ходит, это вы, молодёжь, люди занятые! — Хотела, видно, царапнуть словцом острым, но, молодец, о закате астрономическом не вспомнила, ограничилась философическим: — Хорошо, что не забываете…

Кинула взгляд на «жигуль», пересчитала цепким прищуром девонек, посоветовала:

— Не задерживайтесь, милок: кроме вас, на погосте никого, да и вы, считай, сегодня последние. В выходные — или на праздники, тогда другое дело!

— А охрана в сторожке? Неужто ворота до шести закроет? — вопрос задал ленивый (по форме) и самый-самый по существу.

— Зимой и того раньше! А летом, в августе, долг сполнят!

«Долг» — это приемлемо, теперь — дань памяти (замотивируем визит) — и к оврагу: Дина сложность трюка могла недооценить, а мне такая роскошь непозволительна. Предлагает амазонка дождаться на кладбище — где-нибудь под кустом средь могил (как она это себе представляет?! А никак! Одни словеса вроде бы правильные, но, увы, смысла практического лишённые.) — полуночи, а как пробьёт двенадцать, форсировать овраг спуском-подъёмом по склонам. Далее, выбравшись — от камер ДПС подальше — на плацдарм, бодренькой трусцой в лесок, ну а там бегом-бегом меж флоры листопадной к забору психушки: взлетели, приземлились, далее сплошные подвиги, утром в дело впрягаются милицейские, но об этом лучше не надо…

Дина раскладывала на надгробьях родительских цветы, Лера присела на лавочку, я крутил головой, изучал и прикидывал. Народ на могилках — в пределах видимости — действительно отсутствовал. Это хорошая новость: свидетелей, печали несущих, вроде — если решимся побезумствовать — на погосте в день Х быть не должно. А те двое, что идут по аллее слева и ещё двое справа (бредут от ворот?), похоже, не скорбящие родственники, а, шепчет вещее, казус белли. (Леваки со стороны оврага — отличный мотив для вопроса резонного: как вы, скитальцы, там оказались? Притопали заранее? Или пожаловали от забора, обращённого к больнице?.. Если так, инфо важное — знать, в стене кладбищенской брешь пробита… Или калитка имеется?.. Или перемахнули через кладку десятиборцами великолепными? Но если у типов получилось, знать, и мы сможем… Тогда и овраг форсировать нужды нет… Как же ты, валькирьюшка, деталь сию важную, наш вояж ночной упрощающую, упустила?!)

Шальная, навскидку, мысль: явление типусов — злой привет от губера (или магната?), мне не понравилась. Вторая — как строка в таблице умножения (разбуди ночью, не ошибусь, дам ответ быстрый и точный): из ограды, в клетку нас запирающей (манёвр ограниченный — беда!), надо срочно выходить, кидаться в «жигуль» и давить, от эксцессов подальше, на газ. Отступление быстрое, конечно, наши кладбищенские планы рушит — разведка не удалась. Хотя, если покатим к оврагу и от «квартета» нежданного оторвёмся, я секунд на десять на дорогу, пожалуй, всё же выскочу и диспозицию оценю.

— К нам непрошеные «гости»: быстро, девоньки, в авто! — команда чёткая, Дина, не тратя время-силы на слова пустые-никчёмные (вариантов бла-бла не счесть, навскидку: «Почему паника?! Откуда страх?! Народ пришёл скорбеть, а не зло творить! Пока не сотворю молитву за упокой, шага не сделаю!»), помогла Лере подняться со скамьи, а я уже на аллее — стою, прикидываю, успеем ли добраться до «жигуля» раньше типусов и выйти из клинча нежданного, или…

Те, что слева, метрах в полста, неторопливы, но, взявшись за руки, аллею перекроют — если нервы у типов крепкие, «конём железным» их не испугаешь, а таранить средь бела дня балбесов тишайших тачкой нельзя — сие чистая немотивированная уголовщина.

Зато те, что справа, бодрячки-дурачки, уже метрах в десяти; рубашки с рукавами короткими, наколки от локтя до кисти глаз режут, коротышка вдруг спустил брючишки (тихоходом стал — ну и славно) и явил фаллос активированный.

Инстинкт мой просто молодец! Только штанцы дурачка вниз пошли, я из сумки своей походной, на пузике скачущей, видеокамеру (цифровая, чудо, хотя и дорогущее) вытянул-включил, Дине передал, тут коротышка и заржал (микрофон чувствительный, словеса мерзкие должен ухватить-записать):

— Слышь, Бык, ты когда-нибудь трахал брюхатую? Нет?! И я нет! А давай попробуем!

Мурашки на меня стаей накинулись (страх — нормальная реакция, инстинктом базальным запущенная), однако ж улыбнулся я Лере (любимая, солдатик мой храбрый, ручки на животике скрестила, к сексуалам кладбищенским — брезгливость и презрение, стоит скалой, во мне не сомневается), решил, что затевать «переговорный процесс» не буду: смысла — ноль, не с оливковой ветвью пожаловали по наши души упыри. Зачем, пока не ведаю, но узнать очень хочется. А ударю-ка я лучше, мелькнула мыслишка здравая (от страха и безысходности, вестимо), сразу из всех стволов. В арсенале — газовый баллончик, электрошокер и пневматический ПМ, рук у меня две, ладно, не из всех — для начала обойдусь парочкой.

Вторая сволочь, он же Бык — крепкая, рослая, в общем, силовое прикрытие фаллостника, — пиво из горла допил, бутыль об ограду хлопнул, «розочку» на меня наставил и пошёл танком:

— Слышь ты, г..но, интеллигенция с… ная, отвали в сторону, тогда, может, и дадим тебе поглазеть, как бабу твою на пару поимеем! — и дальше ненорматив отборный, грязный. (Попытка устрашения-деморализации противника логосной агрессией — ладно, упыри, по этому пункту будет вам отдельный счёт!)

— Дина, фокус на коротышку! — взревел я режиссёром-корифеем, боковым взором ухватил поворот камеры вправо (а ручишки-то у валькирии трясутся, да-а, перепугался комиссар в юбке…), прыгнул влево, потом ещё и ещё; пока скакал кенгуру по аллее, с чистой совестью выхватил (лихим ковбоем — Крис в восхищении!) пневматик и пульнул навскидку три раза в громилу. Целил в лоб, а куда попал, уже не важно.

Закон подобные экзерсисы в «жизненно важные» не рекомендует, а если попадёшь весомо-капитально, с кровопусканием или в глаз, сам, по велению Уголовного кодекса, и сядешь за нанесение тяжкого вреда здоровью упыря, но ситуация обязывает. Дистанция выстрела — не более полутора метров, от трёх попаданий горилла кровью брызнула, прыть утратила, рот приоткрыла, я в уязвимое струю из баллончика, благо ветерок мне в спину, и пустил щедро. Громила закашлялся, я мигом пневматик сменил на электрошокер — прыг-скок за спину Быка и разряд в шею (на три секунды — никакой самодеятельности, всё по инструкции), следом — для закрепления нужного результата — ещё один на пару секунд.

Горилла качнулась, коленки подогнула, я пинка крепкого в седалище добавил — и упырь хлоп мордой в пыль дорог.

Фаллостник на экзекуцию, учинённую подельнику, смотрел тупо, растерянно (не ожидал от «ботана» прыти и дерзости, не ожидал!). Наконец кое-что сообразил и потянул штанцы вверх, да поздно: я Дине приказ строгий выдал, чтобы фокус на вторую пару пришельцев перевела, зафиксировала подельников, ну а потом моя правая ударная в пах пакостника врезала так, что я сам охнул и схватился за голеностоп.

Вторая пара побоище углядела (быстро я обернулся, семи секунд не прошло), посовещалась, развернулась — и трусцой от избиения подальше аллеей туда, откуда пришли.

Камеру у Дины я забрал, выключил, в сумку пихнул, у гориллы из брюк вытянул ремень, стянул кисти (за спиной, всё по инструкции), второй ремешок — для конечностей задних — позаимствовал у фаллостника. Лежит дурачок у моих ног, стонет жалостливо, изображает страдания адовы, намекает на милосердие.

Обыскал упыря быстренько — ничего пикантного, разве что в кармане штанцев конвалюта виагры без двух таблеток (теперь понятно, откуда столь прыткий фаллос явился) и три сотни баксов (купюры новенькие, хрустящие, надо полагать, аванс заказчика за услуги кладбищенские), потом Быку (у этого барсетка на боку) шмон устроил.

И этот на дело режущих-колющих не прихватил — видно, кто-то балбесам инструкции выдал строгие, чтобы, стал быть, акция прошла без кровопролития: ребус подкинут хитрый, сразу не отгадаешь… Но три хрустящие зелёные купюры, скотч (меня, что ли, вязать, а потом на моих глазах Леру насиловать?!) и виагру нашёл и изъял. А теперь допрос — быстрый (времени мало, чертовски мало!) и строгий (ситуация обязывает).

Похлопал фаллостника по обвислым, в чувство привёл, обрадовал откровением:

— Значится так, сластолюбец хренов, за попытку изнасилования беременной получишь ты пятнашку строгого режима, за изготовление и сбыт фальшивых долларов, — помахал перед носом уркагана «зелёными», — срок тебе добавят. Но я, так уж и быть, буду добреньким: смотри, компромат твой «зелёный» в атмосферу дымком уходит образом наилучшим. — Пока спич держал, купюрки — все шесть — запалил, как огонёк к пальцам подобрался, бросил баксы обгорелые на землю, урка глаза безумные округлил, но от глупостей вербальных воздержался. — В колонии с такими, как ты, уродами, сидельцы тамошние, сам знаешь, не церемонятся. Но я, может быть, буду милосерден — в обмен на трёп твой признательный. Уразумел?

Фаллостник изобразил страдания члена своего побитого, слезу пустил жалостливую, игру затеял глупую:

— Не лепи горбатого — никто твою бабу не трогал! Это ты, ты нас… Братве ответишь!.. Вали, короче, из города, пока цел! — и завыл жертвой невинной. В отказ пошёл, стал быть. Ну и время заодно тянет: рассчитывает, видно, что двое подельников сбежавших позвонят-сообщат закулисе (хорошо бы узнать имя пахана и его ресурс), и этот кто-то из беды урок, солнце не успеет закатиться, вытащит. Так оно или не очень, проверять не буду: место гиблое покидать надо с поспешностью. Терпеть не могу играть в цейтноте и вторым темпом, а придётся! Но Быка лучше стреножить поосновательнее — скотча для меня урки запасли немеряно, не пропадать же добру? А фаллостника сей момент допросить — третью степень, пожалуй, не выдержит, расколется.

Стянул скотчем конечности коротышки, проверил надёжность уз, удовлетворился, шокером воздух озонировал, изобразил средство пыточное, разговор начал мягко, отцом-иезуитом:

— Отвечай, мученик, кто вас по наши души послал и с каким заданием? Попробуешь уйти в отказ, я на твой член поганый всю батарею шокера истрачу! А знаешь, чем тебе это грозит?! Если не сдохнешь от болевого шока, на всю оставшуюся жизнь останешься импотентом! Ну что, будем пробовать или заговоришь по-доброму?

Фаллостник завёл было второй куплет про братву мстительную, я пожал плечами и ткнул шокер в место заветное, виагрой активированное, отсчёт начал обратный:

— Три, два…

Взвыл дурачина:

— Я не знаю, не знаю! Бык договаривался! В такси сели, приехали на кладбище! Никого трахать не хотели, только припугнуть! Убери, убери, не надо! — и заскулил псом побитым.

Так я твоим слезам крокодиловым и поверил, урка поганый! Но шокер убрал, спросил, на точность ответа, впрочем, не рассчитывая:

— Этот, с кем договаривались, из ваших или… из ментов? — задал вкрадчиво, чистоты допроса ради, безнадежный.

— Не знаю, не видел! — захныкал фаллостник. — Спроси у Быка! Он на стрелке был, он!

— Ну-у, Бык уже вряд ли что скажет… — молвил многозначительно, дал фаллостнику секунд пять на осмысление реченного, спросил строго:

— Те двое, что подбирались к нам с фланга, а как увидели разгром подельников, позорно бежали, зашли на кладбище через калитку в заборе, так?

— Ну, так… — захныкал урка. — А что, что с Быком сделал? Замочил, да?! — напуган дурачок доверчивый, и хорошо.

Заклеил скотчем рот фаллостный, расстегнул пуговицы на рубашке упыря, перевернул урку на живот, стянул красный верх, набросил на головёнку мычащую — бойся теперь и трепещи! Затребовал у Дины три листа бумаги (в кейсе в «жигуле» — без арсенала канцелярского на дело не ходим!), на одном начертал крупно фломастером красным: «Преступники! Насильники! Не освобождать!», и приклеил послание лентой липкой на спину коротышки. Два других пустил на дактилоскопию — прокатал по бумаге пальцы Быка и фаллостника — забава, конечно, детская, но хоть какая-то страховка (если сбегут упыри с погоста) на идентификацию персон кладбищенских по базе милицейской. Ну а теперь всем легионом бегом в «жигуль»!

Дина — бледная, испуганная, инструкции мои строгие выполнила безропотно: изображать Шумахера не стала, осторожненько поехала по аллее до границы естественной кладбищенской (овраг, идёт от берега Волги перпендикуляром длиною в пару сотен метров в сторону психушки, отрезает погост от рощицы или леска, а может, даже леса — масштабы кущей зелёных, широколиственных, взору моему недоступны).

Остановилась на повороте, я катапультировался, рекогносцировку провёл (метнул камень в склон овражий, грунт легкомысленный и обвалился широко, мощно), план Дины по форсированию преграды естественной окончательно похоронил и быстренько в «жигуль» вернулся. Увы, явил разрез овражий грунт сыпучий, на оползни падкий: даже если и спустимся чудо-богатырями на дно благополучно, без обвала, в чём сомнения большущие, выбраться из ловушки один чёрт не сможем, так и останемся в западне до утра, пока МЧС вертолётом не вытащит. На вопрос немой девонек отвечать не стал, велел ехать к воротам погоста по аллее, окольцовывающей кладбище. Справа — травка-кустики, за ними, метрах в сорока — берег крутой, к Волге обрывающийся, слева — кресты, памятники, пара-другая берёз — нет, не то, не то, что надо для плацдарма сосредоточения главных сил! Видно, не вытянуть нам Ники из психушки мерами крутыми, УК не чтимыми… Ну что ж, я сделал, что мог, и совесть моя вроде как чиста, надеюсь, девоньки к аргументам железным, план Дины обнуляющим, прислушаются…

Проехали ещё метров пятьдесят — и судьба-искусительница шанс Ники на избавление (или нам на заклание?) вроде дала. Велел Дине тормозить, выскочил из авто, запрыгал к… Не мавзолей, не евросклеп фамильный, но всё же кое-что: кирпичная кладка ограды монументальной (спрячемся за ней — никто и не увидит), шатёр на столбах, пара скамей деревянных, само собой, несколько надгробий мраморных… Через забор перебрался, огляделся, в вазу для цветов (высохшие гвоздики сойдут за маскировку) опустил пневматик (нельзя мне с тобой, друг, Быка угомонившим, по городам-весям шагать — так что прощай, хотя, как знать, может быть, ещё вернусь за тобой…), платочком протёртый (ни одного моего пальца опера, если найдут закладку, не получат!) — и к «жигулю» заторопился. Забрался в салон (без прыти недавней, потому как ноги стопудовые: стресс — чистая физиология, пройдёт), кисло улыбнулся девонькам, махнул Дине:

— В заведение, но не спеша!

На повороте к психушке Лера позвонила в дежурную часть милиции Н., заявила о «покушении на изнасилование беременной», уточнила локацию, где можно найти — если поторопиться! — насильников, ну и добавила о двух сбежавших подельниках.

Глава 3. Совесть или закон?

В Москве, в ночь перед вояжем в Н., покопался в Интернете и нашёл-таки пару абзацев (изыски местных краеведов) о губернской психушке. Построена в 1913 году от щедрот благодетеля, купца первой гильдии Угрюмова (то ли грехи замаливал деньгой купчина, то ли душа добрейшая), за городом, близ тракта почтового в месте чудном (не Швейцария, но почти) — рядом лес, Волга, погост появился только во времена нэпа. Нашёл даже две фотографии — фасад и панорама со стороны леса. Фото мне понравились — любительские, но информативные. Поэтому, когда Дина надумала притормозить у фасадных ворот (эти нам неинтересны), велел девушке объехать авто эскулапские, на площадке перед заведением припаркованные, и занять позицию подальше — там, где асфальт кончается. Дина дорулила, куда велел, заглушила двигатель, недовольно надула губки и попробовала роптануть: прогундосила, что пойдёт в отделение на пару со мной. Хотя план легального визита в заведение я утвердил ещё в Москве: в разведку иду один, без девонек. Во-первых, Дина для эскулапов — персона нон грата, пользы от такой помощницы — ноль, но всё испортить может на щелчок. Во-вторых, Лера на седьмом месяце в заведении для меня боль головная: буду не разведку вести, а любимую от эксцессов оберегать. Лера резоны поняла, приняла, согласилась, Дина вроде бы явила конгениальность, а сейчас вдруг передумала: дескать, в разведку пойдём на пару! Но времени у нас в обрез — не до сантиментов, а дел предостаточно, потому отмахнулся невежливо от Дины, кинул на колени блокнот и сочинил заявление в губернские прокуратуру и горотдел милицейский, передал черновик Лере и запустил таймер. Потом сочинил текстик короткий криминальный для Москвы, следом расширенный для рупора магната. Вышел из «жигуля», соединился по мобиле с «Центром», зачитал дружбану редакционному на диктофон горяченькое и убедил не затягивать с публикацией, а «с пылу-жару» выставлять инфу на сайт. Новость криминальная о попытке изнасилования урками средь бела дня беременной на погосте Н. («бомба», такого в России ещё не бывало!), нейтрализованная храбрым журом — аргумент сочный, надеюсь, сработает. Может, конечно, и не сработать: Лера — персона не медийная, была бы какая-нибудь Ксюша-Нюша растиражированная, тогда другое дело, тогда в топе новостном место имели бы гарантированное. Публикация на сайте — мелочь, конечно, но хоть какая-то пиар-подмога, внимание демоса (в идеале — и власти) к Н. притягивающая, пятки закулисе губернской щекочущая. Ну и, ловя мгновение, провёл рекогносцировку фланга заведения, к лесу обращённого.

Видеокамера у ворот боковых и осколки стекла, вмурованные в гребень забора (одно утешение — невысокий: всего-то пара метров), мне не понравились — получается, плюс ещё две печали.

Лера минут через десять выбралась из авто на пленэр, передала мне листы с заявлениями и показала фото, сделанное на погосте на аппарат наш фотографический (цифровичок скромненький японский, хотя и дорогущий, но вещица в работе журовской необходимая, вот и пришлось раскошелиться): дебильный фаллостник и Бык в лучших ракурсах.

— Отлично, любимая! А теперь вернись в «жигуль», заблокируй дверцы и никому — даже спецназу, а тем паче милицейским! — не открывай!

Лера удивлённо вскинула брови, пришлось сослаться на звериное чутьё и железную логику фактов: как-то удивительно быстро появились на погосте в нужное закулисе время никого и ничего не остерегающиеся наглые урки — не иначе, стоит за ними заказчик серьёзный, хорошо информированный, не исключено, в погонах с большими звёздами.

До начала визитов посетителей оставалось минут двадцать — надо спешить. Солнце пригревало, воздух был свеж и пахуч, щебетанье птиц умиротворяло, из калитки заведения вышли две тётки с пакетами (просвечивает пластик, не скрывает кур, масло сливочное и подсолнечное, пачки творога — похоже, повариха с подручной, болезных объедающие?). Уступил добытчицам дорожку, достал цифровичок и вослед воровкам щёлк-щёлк — авось компромат на заведение для дела предстоящего пригодится.

Вошёл в калитку — слева будка, в ней сержант чай прихлёбывает, скучает (странно, откуда и зачем здесь МВД, если должен быть богоугодный страж?). Раскланялся со служивым и скрасил житьё-бытьё милицейское вопросом невинным:

— С курями да бутылями, похоже, «повариха со сватьей бабой Бабарихой»?

Сержант напрягся, решил, видно, что пациент недолеченный в психушку добровольно вернулся. Я плечами пожал (да-а, и чему тебя, друг сердечный, только в школе учили, если ты тексты Александра Сергеевича от параноидальных вывертов отличить не можешь?), взгрустнул, уточнил:

— Не подскажете, где приёмное отделение?

Понял служивый — по делу в заведение чел явился, клиент, поди, потенциальный, напряг сбросил и путь указал верный.

Прошёл под аркой (туннель метров восемь длиною, на стенах трубы — коммуникации, стал быть, — с некоторых водица капает — не купчиной проложены, властью губернской), вошёл во двор внутренний, поглядел налево (лестница деревянная на второй уровень ведёт — перепад высот: на холмах, однако, «гнездо кукушка свила»! ), направо (и здесь пристройки деревянные и лестница на второй этаж), прямо (скворечник-деревяшка, к нему тоже лестница — оно, то самое, приёмное, за ним, дальше, ещё строения — и всё дерево, дерево!). Не приведи Господь, мелькнуло тревожное, замыкание короткое в союзе с ветром шквалистым — это ж как полыхнёт да с какими жертвами! Обернулся, кинул взор на ряд окон на втором этаже, тут какой-то болезный за решёткой запрыгал, руками замахал. Я, понятное дело, в долгу не остался, изобразил Политбюро, с трибуны мавзолея народу благоволящее — в общем, почтил вниманием, сделал человеку приятное. Ну а потом позвонил Петру Петровичу — может, уважил юрисконсульт просьбу мою нижайшую, узнал что любопытное?

Звонок оказался удачным, хотя от инфо бывшего замполита пульс у меня зачастил.

— Запоминай, Евгений! «Жертва» — некая Бугачёва, 23 года, кассир в маркете, не замужняя, живёт в коммуналке с безработной матерью и отчимом. Мужик не дурак выпить, постоянной работы нет, перебивается редкой халтурой. В понедельник Бугачиха взяла отпуск и улетела в Турцию на отдых и лечение. Задержание и доставку Николая Старкова в больницу провёл старший лейтенант Волжского райотдела Цапо. Оказался старлей на месте происшествия случайно — так написано в рапорте. «Скорая» в инциденте не участвовала. Удачи тебе, дружище!

В приёмном книгу листал (детектив глянцевый, нет чтобы в «Психиатрию» углубиться, знания обновить-преумножить) эскулап дежурный (очки, усики, шея тонкая, улыбка мягкая, глаза добрые — «ботаник» али пиранья, роль благодетеля играющая?).

Минуты впустую тратить не стал, сразу перешёл к делу: поведал доверительно о родственнике неадекватном, о беспокойстве семейном, совета запросил, как, мол, ситуацию деликатную разрешить, как болезного в заведение пристроить — ради его же блага, разумеется! — если он добровольно ни в какую?

Эскулап, добрая душа, проникся и поведал: сначала звонок в «скорую», коллеги потом уж сами милицейских пригласят, чтобы, значится, всё было «по закону». А как подъедут медики с силовиками, дверь в хатку им надо открыть, на болезного указать, бумагу разрешительную подписать — «дальше наши проблемы».

— А нельзя ли без милицейских? Персоны, увы, знаковые, броские, в момент внимание лишнее к процессу привлекут… Я это к тому, что соседям о печалях наших семейных знать не обязательно… Хотелось бы по-тихому, не афишируя, одними медикусами обойтись: дескать, аппендицит или иная какая хирургия… — изобразил я муки совести и заботу о реноме фамильном.

Вздохнул эскулап сочувственно, руками развёл:

— Если пациент на добровольную госпитализацию не согласен и к буйству склонен, без представителей власти нельзя…

— А без «скорой»? — изобразив напряг интеллектуальный, задал я «невинный на засыпку». — Мелкое, скажем, хулиганство на почве алкогольного излишества? Казус распространённый, реноме семьи особо не пострадает…

— И без «скорой» нельзя… — растягивая гласные и как-то уж очень внимательно разглядывая меня, вопросы странные задающего, обронил эскулап.

Быстренько (подальше от подозрений в неадеквате или, того хуже, в происках каких коварных) поблагодарил любезного за консультацию, под журнал регистрационный купюрку тысячную смущённо пихнул; «неподкупный» изобразил святое неведенье, а я, довольный разведкой (всё, что мне было нужно в приёмном, узнал, углядел и запомнил; особенно мне глянулся шкафчик стеклянный у стеночки, а в нём коробка запечатанная с аминазином — жаль, одна — и упаковки со шприцами россыпью), зашагал в канцелярию — на рандеву с главным. Ну и к факсу больничному поближе.

***

Секретарша босса (сидит шахиней, ляжками пухлыми светит, макияж правит, к рандеву ночному с султанычем, надо полагать, приуготовляется) на мой политес глаз чёрный скосила, ответила нелюбезно:

— Кязим Бабаевич занят! Завтра, завтра приходите!

Как же, как же — завтра! А это вот пробовали?! Сунул в нос озадаченной «прессу», в пластик закатанную, сдвинул по-хозяйски в угол стола косметичку и хлоп перед нелюбезной ксероксы с заяв Дининых, мною в столице сочинённых, в инстанции высокие. Ну и факсы, в свободную-демократическую продублированные. Копию с резолюциями строгими, от подлинника не отличимую, легко получил на аппарате домашнем; рука «на документах редакционных», конечно, Леры, коей размашисто начертаны указания мне, кору-исполнителю, от босса газетного мчаться из Москвы в Н. правду искать — чистая фальшивка и подлог, но поди, принцесса, проверь!

— Компетентные органы, коим поручено… — поднял глазки наглые к потолку, изобразил визуалом, с кем белохалатники Н-ские дело имеют! — …расследовать дела ваши тяжкие, а может, учитывая вероятный летальный исход для жертвы невинной, и особо тяжкие, а это уже вплоть до пожизненного заключения (для кого — уточнять не стал: сама думай, шахиня, всё сама!), подъедут завтра-послезавтра, а мне статью в редакцию готовить надо срочно! Сами понимаете, жаждет пипл горяченького да эксклюзивненького, а у вас тут такое роскошное безобразие творится!

Ну и коснулся кончиками пальцев бантика губ, причмокнул плотоядно — изобразил, стал быть, доходчиво, какое блюдо острое-пикантное собираюсь приготовить в заведении не столько богоугодном, сколь мерзопакостном.

Дал девахе секунд пять проникнуться откровением явленным, потом ткнул в нос шахине экран цифровика с фотоуликой — «поварихой да Бабарихой», сиречь воровками, горбатящимися под неподъёмным грузом уведённого у болезных харчевого запаса, в руки опешившей ксероксы-факсы грозные пихнул и коброй разбуженной зло прошипел:

— Давайте, моя хорошая, не ленитесь, беспокойте уважаемого Кязим Бабаевича — это в его же, а значит, и в ваших интересах! Потому что если ответы на вопросы простые я от главного сейчас не получу, то, конечно, уйду подобру-поздорову. Но в статье первым делом подчеркну, что Бабаевич ваш затруднился, а то и уклонился! В общем, в отказ пошёл! А этот факт, открою вам маленький профессиональный секрет, развязывает мне руки для сочинения любых версий! Понимаете, — модуляциями подчеркнул-отметил, — любых! — Кинул взгляд на шахиню — нет, не поняла масштабы грозящей благополучию белохалатному опасности, ну что ж, надо, видно, просвещать доходчивее. Я и врезал: — И в суд за клевету вы на меня не подадите! Потому что в статье юридически не клевета, а лишь версии, на которые ваш категорический отказ от любви к истине меня и подвинул! Ну что, уразумели, что для вас хорошо, а что не очень?!

Шахиня думала недолго и решение приняла верное — схватила заявы и прямиком в кабинет к боссу о «чёрном лебеде», залетевшем в приёмную, докладывать (самое, полагаю, для эсков обидное, что ни облачка в их ясном солнечном благоденствии до сего мгновения не было, не было, а тут вот он, стервятник, явился!).

Отправить заявления Леры в городскую прокуратуру, милицейским и — для контроля! — власти губернской (номера факсов узнал-записал, естественно, заранее, ещё в Москве, покопавшись в Интере — так, на всякий случай — он и приключился) я почти успел. Секретарша, узрев на выходе от «уважаемого» пыхтящий факс, по инерции взъярилась — как мол так, кто разрешил казённое да в личных целях?!

Угомонил нервную коротким и решительным:

— Имущество народное, госбюджетом, а значит, и моими налогами, оплаченное использовано в интересах закона и государственной безопасности! «Слово и дело государево», одним словом!

Прочитать заявы не дал, пихнул листы в планшетку и нагло прошествовал мимо балаболки к Бабаевичу.

Кязим мне понравился: мог бы послать жура куда подальше, ан нет, шагнул главный из кресла руководящего навстречу, руку потряс (ладошка потная — с чего бы: перегрелся на работе или занервничал от внимания прессы столичной?), гостем почётным усадил, интересоваться вежливо стал, чем, дескать, могу?

Список моих пожеланий был скромен: привлечение к уголовной ответственности воровки-поварихи с подельницей, интервью с Адкой, интервью с Николаем, проверка, так сказать, журналистская изложенных в заявах в высокие инстанции обстоятельств.

Кязимушка на фотоулики ручками всплеснул, крови воровской наобещал с цистерну (как же, как же, бабарихи шапкой-невидимкой прикрывались и весь гешефт от товара спёртого, на рынок, поди, знакомцу для реализации сбрасываемого, под себя безоткатно гребли!) и тему пикантную резко сменил: позвонил, приказал, сопровождающую медсестричку снарядил, на прощание улыбками и словами приятными щедро одарил. Одно слово, человек восточный, рахат-лукумный — с такими ухо держать надо востро!

Медсестрица, проводником назначенная, перехватила меня во внутреннем дворе, ручкой указала на нужную лестницу (про вектор сей я и сам — со слов Дины — знал) и любопытством донимать не стала (босс, поди, распорядился — а то слово за слово, шорох по заведению и пойдёт, а он Бабаевичу, ясное дело, ни к чему).

Как ступени преодолели, любезная меня, правда, за руку придержала: на втором больничном уровне «воронок чёрный» стоит, к нему два стража ведут типа в наручниках, а третий, с «калашом» в руках, бдительный и суровый, глянул на нас строго, мы и замерли.

Как «воронок» заведение покинул (через ворота те самые на уровне парковки для авто сотрудников, мной снаружи изученные), медсестре я вопрос-другой мимоходом задал. Ответы меня огорчили. Во-первых, в заведении имеется специальное отделение, в котором проводят экспертизы («На вменяемость», — уточнила медсестрица) убийц и насильников (вот почему и на входе пост милицейский!). Во-вторых, в спецотделении за дверями стальными — охрана с «калашами». Сколько «штыков», большой секрет, но даже один милицейский, если он в час Х выйдет «на природу» перекурить, операцию по спасению Ники (если она всё-таки свершится, в чём я очень и очень сомневаюсь) на раз-два отправит в тартарары. Ну и в-третьих, над входом стальным в спец торчит видеокамера. Если в её ракурс хоть краешком попадёт пятка, не говоря о частях тела посущественнее, моя или Дины, возьмёт нас стража, не отходя от спеца. Потому что отделение, в коем Ники, словно царь Додон в бочке, запечатан, от двери в спец по прямой метрах в четырёх. Лёгкое утешение: поднялись мы по лестнице, свернули налево, сделали пять шагов, потом тук-тук по ступеням каменным, ширк-ширк по крылечку и вот она, дверца в «санаторий» (ха-ха!). А удача в том, что в зону слежения видеокамеры спеца, если аккуратно и бочком, к перилам и стеночке прижимаясь, маршрут наш скорбный вроде не попадает — выступающий угол отделения, где Ники мается, обзор оптике перекрывает. Надо бы деталь эту для спокойствия душевного уточнить, а как? Не в спец же тук-тукать да вопросы пикантные стражу с «калашом» задавать… Получается, если решимся на подвиги, то двинем в «санаторий» за Ники на авось — опция из наисквернейших.

Хотя, если решу, что в деле «вариант третий» (по объективным причинам похищение Ники отменяется, и на лесоповал мы не едем), козырей лучше спеца, его видеокамеры и пары-другой милицейских с автоматами для оправдания перед Диной и Лерой не придумаешь.

Одна печаль: как быть с ней, будь она неладна, вечной проблемой выбора между высоким (совестью, «один за всех», «своих не бросаем» и прочим, песнями-сагами воспетым) и инстинктом базальным, теми же гуслярами-сказителями в героических легендах-былинах презираемым?

***

Медсестрица нажала кнопку звонка раз, другой, наконец изнутри соизволили глянуть в глазок, щёлк замок, лязг запор, дверка и приоткрылась. (Белый халат сестринский — пропуск вернейший: это логично, и факт сей сезамный мы учтём.) В проёме возник «вертухай», пароль — «Кязим Бабаевич приказал!» — сработал, и медсестрица (ну и я следом) протиснулись в «круг десятый». (Если сказ Дины правдив, и если в девяти кругах мест для Старших Сестёр не нашлось, обязательно должен быть круг десятый, заточенный под «гнёзда кукушек» — логика Дантова ада.)

Доверенная Бабаевича сдала меня с рук на руки «вертухайке» (санитарка «тётя Паша» — могучая, зрелая, под шестьдесят, суровая) и упорхнула на волю.

Белохалатница за моей спиной клац-клац запорами (ключ плюс задвижка), взором хмурым прошлась по визитёру «от киля до клотика» и обронила царственно:

— Здесь ждите, сейчас доложу!

«Дредноут» запыхтел по, надо полагать, пристроенной (при Советах, а может, и олигархах) к каменному корпусу времён купца Угрюмова деревянной галерее. На указание тётки я и ухом не повёл и засеменил следом, добирая недосмотренные (или недосказанные) Диной топографические детали. Итак, справа — три открытых нараспашку окна (стены — в метр, наверное, толщиной — не пожалел камня купчина!). За ними — палата (освещена слабо), а в ней койки, койки, койки! Да, нафасовали пациентов плотно, без вентиляции болезные через час-другой начнут хрипеть-задыхаться, так что окна обязаны быть всегда нараспашку. Слева — стена деревянная, от двух метров и выше — сплошные окна в решёточку, вдоль стеночки — столы-стулья (в галерее трапезная, поди, устроена, она же площадка для фратернизации болезных с родственниками). Прямо по курсу — дверь и окно манипуляционной, далее (со слов Дины) — стойбище эскулапов. Да, и слева, как вошёл в отделение, дверь, за ней, если нюх добермана не обманывает (хотя хлорку ни с чем не спутаешь), удобства. Если потянет нас на подвиги ночные, норку эту надо учесть — одарить может, такая-сякая, форс-мажором…

«Дредноут» вплыл в эскулапскую зону, а я подкатил к двум в больничных пижамах (заношены-застираны до дыр, но на лоскуты пока не распадаются — бюджет, где твоя щедрость?!), сочинявшим за столом трапезным, наплевав на «мёртвый час», шахматную партейку.

— Отличный ход! — не теряя набранного жур-темпа, порадовался я за короткостриженого, игравшего чёрными, польщённый «Капабланка» довольно хмыкнул, а я, раз контакт установлен, явил интерес:

— Кстати, парни, а где тут у вас журналиста, инъекциями покалеченного, вредители-белохалатники прячут?

Второму игроку — пусть будет «Эйве» — анафема нейролептикам и эскулапам понравилась — в общем, расположил я болезных к себе, наладил контакт. Но тут возник какой-то типус метра под два с фейсом рафинированного идиота, схватил с доски короля «Макса» и запрыгал, гогоча, к удобствам. «Эйве» обиделся и кинулся за идиотом, «Капабланка» — сама любезность — дал инциденту коммент:

— Афоня! Дурной! Место ему в буйном, его все боятся, даже я, — взял меня за руку и повёл в палату-муравейник — благо вход в неё в четырёх шагах.

Завёл — и заработал чичероне:

— Аспирант, — ткнул в безучастного, на ближней к двери койке эмбрионом свернувшегося, в простынку, словно в саван, с головой завернувшегося — математик, над диссертацией трудился, две главы написал, перегрузился, в дурдом загремел. Мог бы стать большим учёным, но сошёл с дистанции… А это, — указал на бредущего нам навстречу подергивающегося-помаргивающего, — Филя. На похоронах матери потерял сознание. Пришёл в себя — в башке голос. Мать. Глюк слуховой. Что делать с Филей, как лечить, никто не знает, даже консилиум. А журналист твой вон там, дальше…

Лампочка тусклая в палате на сорок, не больше, квадратов — одна, коек — двадцать с плюсом в четыре ряда, на них болезные «мёртвый час» долёживают, без «Капабланки» в этой «банке с сельдями» я бы хрен Ники нашёл. А с проводником — легко и просто: второй ряд коек (третий к нему вплотную), считая от глухой стены, наша лёжка, получается, на линии четвёртая от входа. Это скверно: и от свободы далеко, и проход к коечке узкий, на одного чела, тот же Афоня явится, упрётся спартанцем, перекроет «Фермопилы» — и что тогда делать?

Ники — словно на смертном одре: глаза закрыты, вдохи-выдохи… нет, не замечены… лоб потрогал — холодный… взял мученика за руку — пульс вялый, редкий… брадикардия… присел… простынь, тело покрывающая, намокла, да, намокла… Сдвинул полотно серое — так и есть! Обмочился пациент, и не раз, а «вертухайки» в галерее чаи гоняют! Ну!.. Выругался вслух, выхватил из сумки цифровик — и щёлк-щёлк безобразие (пригодится компромат всенепременно).

Вспышки в окошко распахнутое (хоть какая-то вентиляция, но дух в палате всё равно тяжеленный!) углядела из галереи «вертухайка» (нет, не «дредноут», так, «катерок патрульный»). Среагировала по протоколу — забежала в палату, на входе закудахтала, когда я аппарат в сумку упрятал, наконец решилась, ко мне подкатила да зачастила: нельзя, нельзя, нельзя, отдай, отдай, отдай!

Взглянул на «катерок» весело, в карман халата купюрку опустил (хватит с тебя, крикливая, пяти сотен), указательным в потолок ткнул:

— Директива самого Кязим Бабаевича! Разумеете, любезная вы наша, против кого ропщете?! А если сомнения какие имеются — это к Ад Борисовне, к ней, к ней!

«Катерок» и сам был не рад, что в историйку вплыл, с облегчением великим развернулся, купюрку из кармана извлёк, под халатом пристроил и к эскулапке за указаниями запыхтел. Пара спокойных минут у меня есть, решил я, не буду терять драгоценное. Привёл шлепками лёгкими Ники в чувство (относительное, конечно), вопрос задал о делах пятничных.

Услышать-разобрать ответ тишайший помешал мне Афоня. Идиота разобиженного (не иначе, догнал его «Эйве» в удобствах и отнял-таки фигуру) занесла в палату то ли нелёгкая, то ли подсказал кто; гыкнул Афоня, замахал руками, зубы оскалил, на меня двинулся, по пути аспиранту безвинному подзатыльник дал, показалось мало, за ноги математика подёргал. «Капабланка» безобразие увидел и быстренько за спину мою спрятался.

Пока я размышлял, что лучше — шокер (меня же потом и обвинят белохалатники в «жестоком обращении с больным человеком») или перцовый (а это вообще средство «массового поражения», в закрытом да богоугодном помещении — криминал чистой воды), идиот скачущий махал клешнями уже в метре от меня. Не от мысли глубокой, от отчаяния великого (ах, как ты, Афоня, не вовремя явился!) шагнул я навстречу идиоту, вытянул руку, поиграл пальцами, рявкнул «царём зверей» классику нетленную:

— Афоня, падла! Пасть порву, моргала выколю! Пошла прочь, тварь содомская! — ну и подумал устало: всё, не будет эпопеи освобождения, покалечит меня сейчас идиот буйный! Следом и слабость простительная волю мою стальную придавила: ну что ж, может, оно и к лучшему — избавит нас Афоня от авантюры гибельной…

А кто-то не верит в чудеса. А они есть, есть, есть! Я свидетель, я! Идиот на рык мой полубезумный и пассы шаманские вдруг развернулся и с рёвом детским кинулся из палаты вон. «Капабланка» из-за спины выпорхнул, уставился на меня с восхищением великим; дрожь в коленях моих сидельцам палатным видеть не обязательно, я и плюхнулся на коечку, тем более дело у меня важное и срочное, дело!

Вот только Ники — «тормоз» великий (химия чёртова даже Зевса в «овощ» превратит!), голос у парня — дуновение наилегчайшее, склонил я ухо к устам узника, рядом диктофон пристроил, допытываться стал (надо, бедолага, надо, ты уж постарайся, пошевели губами, поиграй голосом!), на многословие страдальца, впрочем, не рассчитывая, подробностей пятничных.

Через минуту стало ясно: схема не работает, сиречь неверна, значится, требует упрощения. И перешёл я на вариант «да-нет» (классика детективного жанра, ну и мой жур-приём): излагаю Ники версию, он либо соглашается (кивок изображает или ресницами морзит), либо отвергает. Как свидетельские показания такой диалог ничтожен, ну а как «информация для размышления» вполне сгодится.

Успел узнать о делах пятничных кое-что любопытное. Шёл Ники домой после дня трудового, никого не трогал, вдруг тачка рядом тормозит, из неё тип вываливается. Удар током (электрошокер, как без него), паралич (временный, но мгновений агрессору хватило). Как оказался в салоне авто, Ники не ведает, помнит только, что тип ему в рот запихнул что-то, из бутылки плеснул, запить дал, наручники за спиной застегнул, потом уже девица какая-то в тачку села. Ехали они, ехали и приехали — аккурат в психушку. Вытянул тип Ники из авто, повёл — туннель, двор, ступени, потом дверь какая-то… И тут в Ники словно бес вселился… Потом некто в белом укол сделал, а дальше Ники уже ничего не помнит… Очнулся здесь, на этой койке…

— Ничего… ничего… не понимаю… — шелест тихий, еле слышный, но картина для меня яснее ясного: старший лейтенант Цапо похитил Ники на улице, запихнул в рот капсулу, мадам Осад сочинённую, привёз в психушку. Здесь зелье эффект явило (эрекция зашкаливает, фаллос безумствует, у Ники не лицо, а козья морда Сатира — вполне тянет братик на буйнопомешанного). Эскулап в приёмном экспрессию зафиксировал (может, даже видеозапись есть?! Если так, дела наши архискверны: получается, подготовку к беспределу упыри — в белом? в погонах? в смокингах? — провели отличную), девица, якобы «подвергшаяся нападению насильника», протокол-показания (может, как-то иначе ложь, в «историю болезни» втиснутая, названа — не суть важно) подписала…

Крепки, получается, узы, и по закону, сколько ни сочиняй заяв в инстанции высокие, Ники из психушки нам, шепнул мне здравый, не вытащить.

Получается, вкалывать в Ники яд нейролептический эскулапы могут сколь угодно долго — до нужного заказчику результата («овощ»? «жмур»? — увы, это уже людоедская эмпирика).

Тут в палату явилась делегация — «дредноут» с «катерком» — и стала зазывать на аудиенцию с «лечащим врачом».

Ладно, играем «второй тайм» (и этот на поле соперника) — на сей раз с мадам Мерлин-Ордянской.

***

Калечащая (в распахнутом белом, а под халатом расфуфыренная под раут в клубе ночном) против диктофона возражать не стала — знать, уверена в себе, стерва, — и, усевшись за столом в ординаторской, демонстративно вытянула из ящика и кинула перед собой «историю болезни» (Ники, кого ж ещё!) — начала, стал быть, партию:

— Ну, какие у вас вопросы? Только быстрее — рабочий день у меня закончился!

«Быстрые шахматы» меня устраивают, держи мой ход, нелюбезная калечащая! Включил диктофон и запел соловушкой:

— Уважаемая Ада Борисовна, согласно Статье 22 Конституции Российской Федерации, каждое лицо имеет право на свободу и личную неприкосновенность! И вдруг гражданина России хватают средь бела дня на улице, препровождают в психиатрическую больницу и начинают колоть сильнейшими нейролептиками! Я, конечно, не спец в делах ваших скорбных, но, на мой дилетантский взгляд (отличная закладка на будущее: если человек с улицы — пророк в своём Отечестве, то куда вы, так вас растак, к.м. н. Мерлин-Ордянская, смотрели!), ещё одна инъекция — и весьма вероятен летальный исход! Действа, уже учинённые над Николаем, можно оценить, извините за прямоту, как похищение человека, Статья 126 УК, а грядущее, замаскированное под якобы лечение, умышленное убийство, совершенное группой лиц по предварительному сговору, уже Статья 105. Или я не прав?

Я, конечно, прав, но интересно, что скажет эта стерва?

Стерва-к.м.н. не возмутилась «грязной клеветой», не метнула в меня — дабы «кровью смыть оскорбление» — бокал с недопитым чаем, а вальяжно улыбнулась и ответила, полагаю, бойкой домашней заготовкой:

— По закону принудительная терапия в медицинском психиатрическом учреждении — это необходимая мера, принятая или по решению суда, или при наличии веских причин. Это действие проводится в отношении страдающих серьёзными отклонениями в психическом здоровье людей, которые опасны для окружающих или совершили преступление. В истории болезни нашего пациента (ткнула ноготком острым-красным в картонку на столе) есть копии милицейского протокола, показаний жертвы насилия, заключение врача приёмного отделения. Наконец, есть сделанная им видеозапись. Взглянуть не желаете?

Я пожелал, Адка пожала плечами, извлекла из ящика стола видеокамеру; запись не на цифру, на плёнку, но всё равно интересно: откуда, когда и зачем появился в заведении сей недешёвый импорт? Версия, моя: персонально под Ники заказчик и предоставил.

Увидел я то, что и ожидал: Ники буйствует в приёмном, Цапо спускает с него джинсы, фаллос могуч и жаждет совокупления, «жертва насилия» визжит, закатывает глазки и прячется за спину эскулапа… Дешёвая театральщина, но для непосвящённых в таинства фальсификации — аргумент железобетонный. И никакими заявами в высокие московские и губернские инстанции эту гнусную фальшивку, признаю окончательно и с сожалением, не пробьёшь, да, не пробьёшь…

«Аргумент» видяшный меня огорчил, однако ж собрал остатки воли в кулачок и решил уточнить насчёт грядущей воскресной (или даже раньше?) инъекции. Если кольнут, организм Ники, может, и устоит, но, вероятнее всего, уснёт жур и не проснётся, а заказное убийство эскулапы спишут «на индивидуальную непереносимость препарата» конкретным пациентом. Для больницы инцидент неприятный, но заказчик, полагаю, щедр на гешефты, и временную неловкость Адка и Бабаевич переживут легко.

— Удовлетворены? — упредила меня Адка и торжествующе заухмылялась.

Врач-убийца или как? Полагаю, да, убийца. Вопрос: ради чего? Угрозы закулисы? Шантаж? Деньга немалая? Что ж она, тварь такая, душу бессмертную за сребреники продала?! Похоже, что так: продала, и факт мелкий — она, как и Цапо и девица, укатившая в Турцию — всего лишь рядовые исполнители, — Адке на Страшном суде не оправдание. Ну ладно, в гнев, в кару Господню убийца в белом не верит. А как насчёт секир-башка от прагматиков-подельников? Знаете вы, к.м. н. Мерлин-Ордянская, много, так что не исключено, уберёт вас сам заказчик — когда время придёт или обстоятельства прижмут. Тачка, вестимо, у тебя, Адка имеется (не на автобусе же рейсовом хищница к кормушке подкатывает?), и автокатастрофа на пути из психушки к семейному очагу в логику событий Н-ских впишется идеально.

Хороший, однако, вопрос: кто заказчик и за каким хреном этому кому-то понадобилось запечатывать Ники в психушку, мочить нейролептиком, делать несчастной Дину, а нас с Лерой подталкивать к статьям уголовным? Да, Дина версию о губере, его сынуле и их интересах фамильных сочинила складную и почти убедительную. Иных идей у меня пока нет, игра идёт вязкая, непонятная, у нас — второй темп, шансы на выигрыш — сомнительные. Выкинуть белый флаг или попытаться «в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними?» Слова красивые, а какие за ними-то планы А, Б и далее по алфавиту? Вот в чём вопрос, сограждане! Мы ж не на сцене, все в цветах и аплодисментах, мы в джунглях, так их и так!

— По словам Николая (напряглась Адка — какие-такие слова, почему не знаю?! Не должно быть никаких слов! Эх, не докололи!), на улице он ни на кого не нападал. Наоборот, агрессии подвергся журналист, законопослушный гражданин и добропорядочный семьянин! Затем в машине чин милицейский силой запихнул ему в рот некую капсулу. А дальше любопытно: реакция Николая на введённое в организм против его воли и желания химическое вещество идентична реакции ветерана! Да, да, того самого, о ком написал статью Николай. Может быть, читали? Если нет, полюбопытствуйте, — достал из кейса губернский рупор магната и хлоп поверх «истории болезни». Ох, прости меня, великий и могучий, за мой внутренний ненормативный монолог!

Адка читать не стала, отодвинула рупор в сторону, выразительно посмотрела на часы, хмыкнула и нагло заявила:

— Мы, врачи, оценивая психический статус пациента, оперируем бесспорными медицинским фактами, а это что? — поддела брезгливо ноготком слово печатное, явила гримаску, вынесла вердикт:

— Не факт, нет, не факт! Что же тогда, а? Предположение, домысел? Или злонамеренная клевета?!

— Медицинским фактом является тяжелейшее, предкоматозное состояние пациента, наступившее после серии инъекций, сделанных Николаю в вашей больнице! В истории болезни, кстати, факт предкоматоза отражён? — И вперил пристальный в глумливые Адкины.

Ухмыльнулась нагло стерва, плечами пышными пожала, дескать, что за бред вы тут несёте, чел залётный?! Но ни слова на диктофон!

Я не пророк, но мыслю, что в «истории» записи о предкоматозе Ники нет! Сие означает, что развязаны у мразей руки и творить они будут с братиком всё, что заказчик велит! Время, получается, плести на диктофоне паутину, попав в которую, Адка может быть — как знать? — и остережётся творить зло.

— Я вас понял, уважаемая Ад Борисовна: факт в «истории» не отражён! Интересно, с какой целью? Полагаю, с единственной: дать «зелёный» второй инъекции! А далее что, летальный исход?! Отсюда вопрос резонный: насколько целесообразна в такой сложной, в такой плохо предсказуемой ситуации эта инъекция, назначенная, если я не ошибаюсь, на воскресенье? Целесообразнее, поскольку Николай в настоящее время и так близок к коме, инъекцию отложить, подождать и разобраться, не исключено, с участием московской комиссии (никто, никто не приедет! В этом у меня, после приобщения к «фактам», ни малейшего сомнения!), что же всё-таки произошло в минувшую пятницу? Подождать, пока жертва так называемого насилия вернётся из Турции в Н., и задать ей, равно как и врачу приёмного отделения и старшему лейтенанту Цапо, вопросы о деталях инцидента, если надо, используя при этом полиграф, — весь спич чётко, с расстановкой, в микрофон диктофона.

Адка облизнула губы (сообразила, стерва, что я начертал схему расследования, убийственную для заказчика и исполнителей, а значит, и для неё, мерзавки!), глазки калечащей растерянно забегали, но через минуту ответ всё же сочинила и туда же, в микрофон:

— Лечение Николая идёт по протоколу, рекомендованному Всемирной организацией здравоохранения, по западным стандартам, апробированным коллегами в ведущих клиниках США и Европы. Препарат, о котором вы говорите, Россия закупает в Америке за валюту. Препарат дорогой, эффективный, родственники Николая это должны ценить, а не кляузы в инстанции строчить! Равно как и своевременно поставленный диагноз и назначенное лечение для Николая благо: только так можно не допустить перехода болезни в хроническую форму, уберечь вашего родственника (А вот это, Адка, прокол! Я тебе о связях семейных не шептал! Ещё один, стал быть, аргумент «за» комплот!) от инвалидности, вы понимаете?!

Отбрехалась Адка неплохо, совсем неплохо: московские чинуши перед Западом млеют, «Господи, благослови Америку!» — аргумент убойный, а наши русские протестные писки — да кто их слушает?! Но я ещё побарахтаюсь.

— Ад Борисовна (об уважаемой забыть и растереть!), лоботомию тоже придумал прогрессивный Запад. Но вы же не будете утверждать, что это детище западной цивилизации заслуживает восторга и поклонения?

— Здесь я с вами согласна: грубое и варварское вмешательство в головной мозг человека на Западе объявили панацеей от всех психических заболеваний! — легко, с печалью мировой на фейсе, парировала Мерлин-Ордянская мой выпад. — Сто тысяч человек сделали калеками! Потрошили белое вещество лобных долей — подумать страшно! — даже ножами для колки льда! «Отцу» лоботомии — португальцу Эгашу Моницу в 1949 году Нобелевскую премию по медицине дали! Позднее, правда, в Нобелевском комитете осознали, что натворили, но факты — вещь упрямая! Нобелевка за лоботомию — самая постыдная в истории науки! — ловко увернулась от аргумента разящего калечащая (признаю, снимаю шляпу) — и забрала себе собранные мной скромные очки. Верни хотя бы одно, продажная!

— И тем не менее именно этому Западу вы предлагаете кланяться, этот Запад предлагаете благодарить, этот Запад, использующий психиатрию как метод и средство достижения политических, а то и криминальных целей, для вас маяк и светоч?! Я вас правильно понял?

Слова мои — не намёк, а прямое, на диктофон записанное, обвинение к. м. с. Мерлин-Ордянской и компашки Н-ской в делах преступных, Адка, не ожидавшая от меня наглости великой, нахмурилась-озадачилась, темп терять нельзя, я и ударил фактом историческим:

— Своего лауреата Нобелевской премии по литературе норвеги осенью 1945-го сунули в психиатрическую лечебницу с одной целью — смыть с национального гения пятно пособника нацистов! Невменяем, дескать, поклонник Гитлера и нацизма великий писатель Норвегии, какой с него спрос! И действо сие называется «психиатрия на службе политики»! Могу привести немало примеров из того же синонимического ряда, прикрытых авторитетом Запада, но опускаю их исключительно из экономии времени!

Адка пожевала губами (видно, домашние заготовки иссякли), пихнула «историю» в ящик стола, раздумчиво изрекла:

— Не я за океаном призывала Всевышнего благословить Америку! Так что все претензии — туда! — и ткнула указательным в потолок.

Чистое туше (находчивая-изворотливая стерва, признаю), но я успел дерзнуть на последний писк:

— Кстати, Ад Борисовна, если Николаю делаются инъекции, для них должен быть мотив — сиречь диагноз, пусть и предварительный. Вы могли бы его назвать?

— Диагноз — это врачебная тайна! — сурово, играя гиппократову добродетель, отрезала калечащая, задумалась, прищурила глаз и буркнула:

— Но вам, как родственнику пациента, так уж и быть, скажу: шизофрения! — И вдогонку, «петитом»: — Вялотекущая.

Ну а следом, выдержав паузу, пододвинула к себе диктофон и выдала бронзу литую:

— Вы, конечно, можете утверждать, что ранее у Николая каких-либо отклонений психических не наблюдалось! Проблема в том, что вялотекущая шизофрения развивается медленно, всю жизнь, симптомы заболевания у пациентов выражены неявно, но по каким-либо причинам могут проявиться резко, неожиданно. Например, немотивированной агрессией. Так, как это и произошло с Николаем! Но, разумеется, увидеть в агрессии не криминал, а симптоматику болезни может только опытный, знающий, думающий специалист! Лейтенант, кстати, заслуживает отдельной благодарности за то, что привёз Николая к нам, а не в милицию, и мы оперативно начали лечение! — ловко вывела Цапо-подельника из-под удара Мерлин-Ордянская, ну и себя записала в благодетели и асы от психиатрии. Осталось только орден «За заслуги перед Отечеством» на грудь, диплом в рамочке на стену и цифирь энную на счёт личный.

Диктофон у калечащей я забрал, поднёс к устам своим пересохшим и отчеканил (для статьи и заяв в инстанции слова мои бесполезны — факт сей вынужден признать с прискорбием, — но менять правила игры не буду и ударю спичем так, на всякий случай — авось пригодится):

— По утверждениям ваших, Ад Борисовна, зарубежных коллег, вялотекущей шизофрении не существует в природе! Это не я, это Америка, Европа, Запад утверждают! (Перед визитом в Н. прошёл медицинский ликбез — покопался в Интере, и, поди ж ты, пригодилось!) Равно как и то, что эту так называемую болезнь придумал в СССР во времена «оттепели», чтобы расправляться с диссидентами и прочими инакомыслящими, главный психиатр страны. Дескать, при тиране оппозиционеры сидели в лагерях, а при «оттепели», застое, далее по списку перестройке и «социализме с человеческим лицом», их принудительно «исцеляли»! Точнее, калечили нейролептиками в психушках! Да, да, полагаю, если бы главного психиатра СССР с недельку «полечили» бы, к примеру, как Николая, в вашей психушке, диагноз «вялотекущая шизофрения» можно было бы поставить и самому академику! Извинились, кстати, ваши коллеги перед… — и я перечислил звонкие имена художников-поэтов и прочих могучих творцов, во времена оно вялотекущей меченых, а ныне глобально известных-именитых, парочку даже Нобелевками наградили. Ну и метнул в спаханное-удобренное перл знаковый: — Да-а-а, живы, живы в вашей системе традиции карательной психиатрии!

Увы, для Адки пафос мой вольнодумный — дробина для динозавра, вышла калечащая из-за стола, халат белый скинула, в шкаф аккуратно повесила, ухмыльнулась, продекламировала:

— В Международной классификации болезней №10 — в России действует с 1999 года — вялотекущая шизофрения, пусть и под слегка изменённым названием — латентная — присутствует. Хотя что вялотекущая, что латентная, разницы никакой! (На мгновение исказился фейс злобой лютой — явил Адкину сущность, театральщиной прикрытую.) В общем, молодой человек, все претензии — к министерству здравоохранения, то есть к правительству России! Ну а уж после этого к нам, провинциальным грешникам! Ну а мы, идя навстречу законным требованиям родственников Николая, запись в истории болезни поправим и — так уж и быть! — запишем: латентная!

И рукой на выход указала:

— Прошу!

— Последняя деталь, — скучным слогом обронил я, достал цифровик, открыл фото (Ники в обмоченной больничной робе), показал Адке, дал мерзавке пять секунд на осознание очевидного (такой компромат ссылками на «западные протоколы» не побьёшь!):

— Ад Борисовна, подобный уход за пациентом ни ВОЗ, ни правительство России, ни минздрав не приветствуют!

— Вы правы, — тут же согласилась весёлая и находчивая, — наше упущение! Но, вы сами понимаете, зданию этому без малого век, средств на новую больницу нет, хотя вопрос о строительстве современного лечебного учреждения Кязим Бабаевич перед губернатором ставил неоднократно! — Изобразила размышления глубокие, выдала — сама! — желаемое мной решение: — Мы Николая переведём в палату соседнюю: проходную, небольшую, на пять коек и положим на ближнюю к двери! Санитарки за ним и проследят, и «утку», а то и судно, вовремя подадут! Договорились?

Вышли мы в галерею, Адка «тётю Пашу» кликнула, указание дала, запыхтели санитарки, дескать, сделаем, но не сейчас, а после ужина.

Да нет, любезные, сейчас, сейчас, чтобы локацию койки новой знал я точь-в-точь! Если решимся — лучше не надо! — на акцию а-ля «побег из замка Иф», без точных координат нам никак нельзя! Ну и проверить опорно-двигательный Ники необходимо — одно дело, на плечах из плена парня выносить, другое — он хоть зигзагами, да на своих.

Разрешений на рейд запрашивать не стал (ещё чего не хватало!) — бегом-бегом к Ники. За руки парня потянул, перевёл из лежачего в сидячее: вставай, дружище, пошли!

Нет, не держится Ники на ногах, о шагах можно только мечтать. Новость бьёт наповал, но, раз таймер запущен, ползём, старина, в новую норку. Присел, крякнул, на спину страдальца взвалил — и вперёд, к свету, в зону, для эвакуации подходящую, зашкандылял. Да-а, запашок от Ники знатный, густой, с аптечными букетами — организм, природой на сохранение живучести запрограммированный, сопротивляется, выводит дьявольскую химию с мочой и потом… Фишка, правда, не в моём нюхе добермановом: если свершится невозможное, милицейские пустят по следам беглецов джульбарса — и поведёт пёс верный следопытов по стезе нашей тяжкой да пахучей. У Волги, понятное дело, след оборвётся, но ориентир у сыскарей будет верный. Получат они его в любом случае — это нетрудно. Но хотелось бы с откровением потянуть, выиграть время. А как переиграть нюх собачий с таким арома-букетом? А никак! Ещё одна, так её и так, пятка Ахиллесова!

Дотащил Ники, куда надо, пыхчу паровозом, Адка на ретивого смотрит хмуро, «дредноут» с «катерком» от босса не отстают (и плевать!). Изобразил недовольство: ну, и где ложе достойное, почему не готово, мне что, в минздрав звякать-стучать на нерадивых?!

Без конфликта локального не обошлось: болезный, коего в «банку с сельдями» на переселение определили, в спинку кровати вцепился, ропот поднял недовольный, подвывать жалостливо стал. Но Адка молодец, подход верный к болезному нашла сразу — пригрозила сульфозином, рыдающий и смирился. Нехорошо получилось, некрасиво, но ты потерпи, болезный, с Ники вопрос на днях решится (жить или умирать — это уж как Господь скажет), и койка твоя бывшая в любом случае освободится.

Мыслишки для места, гуманистом-минздравом окормлённого, более чем странные — но ведь резонные, резонные.

На выходе из пятиместной оглянулся, взбодрил Ники взглядом, оптимизма полным (увы, игра: шансы на спасение у тебя, дружище, если не переступим через УК, так себе, призрачные).

Лицо Ники — маска гипсовая, посмертная, жизнь только в глазах теплится… ну и по щеке слеза.

А к.м.н. ухмыляется, торжествует, манифестирует: я и те, кто за мной, здесь хозяева и повелители, а ты, твой Ники и вам подобные — ничто, пыль, быдло, как мы решим, так с вами, холопья, и будет!

Резанули меня жемчужинка на щеке Ники и торжество калечащей по сердцу ножом острым — и, странное дело, перевесили слезинка и жажда противления злу инстинкты базальные, аргументы железные-мудрые: держись, брат, мы за тобой обязательно вернёмся!

Ну и «мы здесь власть» Мерлин-Ордянской — и тех, кто за ней — надо, всенепременно надо — пусть лишь в казусе Ники — обнулить.

А иначе твари мы дрожащие, права быть человеком гордым не имеющие.

***

В «жигуль» ломился какой-то буйный тип в гавайской рубахе (дёргает за ручки дверей, стекло кулаком на закалку проверяет, изрыгает глупости и непотребство, пальмы на спине плясками забавляются). За спиной агрессивного пришельца переминались два дэпээсника, их колымага блокировала наше авто, неужто Цапо с очередной пакостью пожаловал, мелькнула у меня фантазийная мыслишка.

Подобрался тихо, крадучись, надавил кнопочки на мобиле, звонко и радостно возопил за спинами милицейских:

— Евгений Шаров, специальный корреспондент из Москвы! Срочно! Нападение на журналистов при исполнении профессиональных обязанностей! Срочно наряд! Локация: рядом с городским кладбищем! (Скажу: на ступенях психушки, посмеются и не приедут… Сейчас, впрочем, тоже… Да мне и не надо — дэпээсники вздрогнут — и достаточно.)

Дорожно-постовые глас вопиющего услышали, обернулись, лбы нахмурили, секунд через десять рефлексы защитные сработали (жур, столичный, может, блефует, а может и нет, а не податься ли нам от внимания собственной безопасности куда подальше от старлея, тем более бузотёр сей не из нашего департамента?) — шагнули синие в сторону раз, другой — а мы что, мы не при делах! А тип возбуждённый-озадаченный мандат достал, в нос мне нервно ткнул.

Не ошибся я, однако — Цапо собственной персоной (вот и познакомились, упырь!). Хотя, после откровений калечащей, чему ж удивляться — играют в Н. нечисто, ох, нечисто, и, по смыслу здравому, надо из мест этих гиблых катапультироваться, да поскорее. Оценив факты железные, в заведении мной нарытые, мысль эту нехитрую Лера поняла бы, приняла и над судьбой печальной Ники всплакнула далече от ямы зловонной — в гнёздышке нашем московском.

Только теперь — после всей этой гнуси-мерзости, явленных урками кладбищенскими, уродами белохалатными да закулисой Н-ской, — нет, дудки-с, здравый европейский! Теперь пойдём по-русски, не печалясь особо о последствиях и презрев УК, на таран сокрушительный — брата из беды выручать, справедливость утверждать, злодеев наказывать (ну, это уже по возможности)!

Хорошее дело, правильное, благородное.

Но чтобы не стало оно гибельным для нас, я должен постараться.

Очень, очень постараться.

А Цапо наглый вдруг претензии нам предъявил: дескать, не вы ли, заезжие, граждан на кладбище с час тому покалечили, закон преступили? Кара теперь уголовная и гром небесный на головы ваши буйные!

Отвечать на вопросы глупые цапошные не стал. Тем более что старшой за мобилу взялся — не иначе звонок боссику (милицейскому или?..). Мигом вновь позвонил в «дежурную часть» и поинтересовался, выполнил ли наряд милицейский миссию экстренную: задержал ли на погосте насильников лютых, раскололись ли урки, назвали имена подельников сбежавших, а пуще того, заказчика преступления резонансного?! Шутка ли, попытка — средь бела дня! — группового изнасилования беременной! Столица, компетентные вы наши, о том — слава журу-спецу! — уже ведает!

«Дежурная» отчитываться не стала (ну, это ожидаемо), «столицу» проигнорировала и затребовала голосом скучным пострадавших в горотдел показания протоколировать.

Угадал с первого раза: заява Леры, по факсу богоугодному отправленная в горотдел, в сторону отложена, а урки не повязаны, ушли урки (помогли подельники сбежавшие или неизвестный заказчик постарался, мобилизовал кого надо — уж не Цапо ли?!), растворились в полисе.

Изобразил фейсом радость-удачу великую правовую и клич в массы бросил: ну что, поехали, старший лейтенант Цапо, и вы, служивые, сначала в прокуратуру, потом в горотдел, собственной безопасности отчитываться!?

Цапо предложение не понравилось, ухватил было продажный мент меня за руку, пасть оскалил: куда, дескать, стой, я не разрешал!

Я скривился, вопль испустил, вольность позволил:

— Ты что, Цапо, совсем охренел от безнаказанности, что руки журналистам столичным средь бела дня ломаешь?!

Дэпээсники наглости птицы залётной подивились, в подельники к Цапо идти не рискнули, в глазках суетливых легко читаемое: «У жура, видно, «крыша» могучая — уж больно нагло прёт щелкопёр на авторитета милицейского! Одно слово — опасный тип, пусть с ним лейтенант сам разбирается…», и первым спасительным ходом деликатно отвернулись от Цапошки (не хотят, если дело дойдёт до прокуратуры, стать свидетелями против своего, милицейского — корпоративная солидарность, так её и так!); вторым засеменили, в тачке своей попрятались; третьим дали тихий задний — только их и видели. Знать, неподначальны старлею, а если бабла от Цапо за услуги не получили, то, значится, и не нанимались, а за идею пусть лохи суетятся! Да и перспективы прокурорские (не говоря уже о гневе «крыши» журовской — мой простенький блеф, но, похоже, сработал) мало ли чем обернутся? А ну как заработанным тяжким дорожным трудом делиться придётся? Или того хуже — не приведи, не приведи! — падёт на опрометчивых кара тяжкая, и уйдут к чумазым должности хлебные?! Нет, старшой, извини: деньга, на дорогах больших добытая, нам дороже солидарности корпоративной!

Клешню Цапо, тихой ретирадой коллег озадаченного, я сбросил (похоже, 318 статью УК — насилие в отношении представителя власти — я себе сбацал, хотя свидетелей вроде нет, и слово продажного против моего… а, ладно, если что, отобьюсь), в «жигуль» ввинтился, перед тем как дверцей хлопнуть, гаркнул зловеще:

— Встретимся, пока ещё старший лейтенант, в прокуратуре!

В авто, как на трассу выехали, бормотнул мягко:

— В «жигуле», похоже, «маячок» пристроен, а может, и «жучки» стоят. Так что, девоньки, мысли сокровенные держите при себе — вслух не надо!

Глава 4. Под колпаком

Въехали в город, и я шепнул Дине, чтобы мчала не к прокурору, это попозже, а на хаус.