18+
День длиною в 10 лет

Бесплатный фрагмент - День длиною в 10 лет

Роман-мозаика в 3 частях

Объем: 298 бумажных стр.

Формат: epub, fb2, pdfRead, mobi

Подробнее

Часть 1. В параллельном мире

Глава 1. Две реальности

Об Интернете я вообще знал тогда только по слухам. Я «там» никогда не был. Конечно, были в голове некоторые представле­ния о том, что он из себя представлял, но эти представления бы­ли весьма туманными.

Как-то мне посчастливилось прочитать одну очень любо­пытную книгу о том, каким образом можно заработать деньги в Интернете. В этой книге много чего было непонятного и за­путанного для меня. Однако эта книга увлекла меня не хуже приключенческого романа, потому что в ней мне приоткрывал­ся новый, чуждый, но такой притягательный своей бесконечно­стью мир Интернета.

В начальных главах книги читателя знакомили с какими-то платёжными системами, банкоматами, терминалами… Я в этих вещах мало что понимал. Но мне повезло!.. когда-то я видел настоящий «живой» банкомат. И даже снимал с пластиковой карточки деньги. (Я временно жил тогда в областном центре, а подружка работала в филиале одного крупного банка финан­систом и получала зарплату на карточку). Значит, примерно, представление о том, что такое банкомат, я имел. А вот что та­кое «платёжный терминал»? Конечно, догадаться могу. Вот и определение из книги «выудил»: «это технический комплекс, обслуживающий приём платежей от физических лиц в режиме самообслуживания». То есть тогда я для себя так уяснил, что «П.Т.» — платёжный терминал — это штуковина, в которую можно загружать деньги и оплачивать различные услуги, а деньги оттуда снять нельзя. У меня возник вопрос: не про­ще ли в таком случае совместить этот терминал и банкомат (хотя бы можно было сэкономить на оборудовании)?

В каком-то из модных журналов я наткнулся на рекламу но­вого планшетника. Реклама утверждала, что благодаря помощи специальных новшеств, автосёрфинг стал более удобным. Автор книги о заработке в Интернете утверждал, что автосёрфингом можно заработать какие-то деньги. Помню, тогда у меня снова возник вопрос: почему люди не используют возможность подза­работать практически дармовые деньги? Ха-ха, как бы не так!

Также из книги мне интересно было узнать о таких вещах, как копирайтинг, спичрайтинг, рерайтинг, фотосток, киберскотинг, тайпскотинг и ещё там какой-то «скотинг». Эти виды заработка в Интернете мне показались более достойными интересными и реальными, нежели чем странный и непонятный сёрфинг по неспокойным волнам глобальной сетевой паутины. Я узнал о «скамах» и «спамах». Я часто слышал эти слова по телевизору и видел в журналах, но до того времени в толк не брал, что это такое.

Я целыми днями ходил с этой книгой, читал её тёплыми ве­черами, сидя на скамейке и даже по ночам, лёжа на кровати в свете уличного фонаря. Многие люди видели этот, ставший мо­им спутником под мышкой, бумажный переплёт. Стали интересо­ваться, что я читаю с таким увлечением. Большинство интересо­валось из праздного любопытства, потому что видели странного человека со странной книжкой в руках, который (подозритель­но!) по ночам, когда все нормальные спят, предпочитал сидеть в коридоре на корточках и читать.

Всё же я дал почитать мою книгу всего лишь двум людям, которым доверял более всего. Позже я спросил их мнение о прочитанном. Впечатления одного из них вряд ли будут инте­ресны. Он прочитал книгу без особого вдохновения, только с од­ной целью, чтобы скоротать унылые вечера и отвлечься от удру­чающей реальности. А вот впечатления другого были намного «цветастее» и обильнее. Мне было интересно на досуге с ним о книге поговорить (это было на работе во вторую смену). Мне понравилось, что он получил от чтения просто огромное удо­вольствие, вследствие этого беседа была оживлённая и даже вы­шла за рамки обсуждаемой темы.

На каких размышлениях подловил я себя за время нашей бе­седы? Первое, что пришло в голову — мысль о том, что, должно быть, мир сильно, сильно, сильно… сильно изменился. Странно, мне кажется, что прошло какое-то время, но не столько много, чтобы мир изменился до такой степени! А это ведь так. Если бы вы видели, как я удивлялся и восклицал, когда очередной «за­ехавший» сюда земляк, рассказывал мне об изменениях, произо­шедших там, в родном краю! Как меня поразила новость о том, что повсеместно устанавливаются банкоматы, а двери в подъез­дах стали железными, с электронным ключом. А это слово — «до­мофон» — теперь он установлен практически в каждой квартире! Это невероятно! Я его слушал, и мне было жутко обидно, что о та­ких вещах я узнаю от постороннего человека, а не вижу соб­ственными глазами. Множество было мыслей. Но разговор-то те­перь совсем о другом!

После прочтения книги в голову пришла ещё одна любопыт­ная мысль. Мне едва ли по силам будет объяснить её. Но поста­раюсь кратко. Жизнь свободных людей невероятно отличается от жизни людей, вольно или невольно ограниченных в своей свободе. Вроде бы и живём в одно время, в одном месте, при одной и той же власти и т. д. Жизнь отличается, и в то же время похожа для этих групп людей ровно настолько, насколько схожи характеристики двух параллельных линий. Зеки и свободные живут в одно и то же время, но в разных информационных по­лях. Например, улучшилось питание, перестали закрывать в клетки, не стали бить дубинками-шокерами на вахте — в об­щем, любые улучшения — и для зеков это великий прогресс. Установили таксофонный аппарат, придумали видеоперегово­ры — это прорыв, прогресс для заключённых (если, например, взять во внимание, что ещё во второй половине 90-х в некото­рых исправительных учреждениях люди недоедали и были бы рады даже четвертинке той похлёбки, которую дают заключён­ным теперь!) Для осуждённых это невероятная гуманизация!

В то же самое время на свободе прогресс тем более не сто­ял на месте. Но шёл он вперёд иными темпами (естественно, быстрее) и вроде бы параллельно, но всё-таки иначе. Получает­ся кошмарный разрыв между этими «мирами». То, что для «од­ного мира» естественно, и, можно сказать, не имеет актуально­сти, для другого «мира» чуднО, необыкновенно, поразительно, потрясающе! Всё бы ничего, если бы при таких различных усло­виях жизни люди были бы отлучены от нормальности на корот­кий промежуток времени. Отлучение происходит на года! Если оступившийся провёл за решёткой больше пяти лет, то он вы­нужден представлять эту жизнь на свободе, судить о ней мерка­ми пятилетней давности.

При освобождении, думаю, ему придётся тяжело и сложно будет осуществить переход из одного «мира» в другой. Утраче­ны прежние связи, знакомства, социальный статус, навыки, а главное, забылся опыт нормального общения: вместо «рыка­ния» и «гавкания» — «здрасьте» и «будьте любезны». За годы у осуждённого изменились интересы, ценности, появился страх, недоверие, появились другие методы достижения целей. В обыкновенном смысле он перестал себя уважать, потерял ува­жение людей, получил социальное «клеймо» — зек, которое не смоется и будет преследовать его всю оставшуюся жизнь. Люди будут принимать и мерить его по «одёжке» преступника, и всегда найдутся те, которые не пустят его в своё общество, бу­дут презирать, не подадут руки. Зек навсегда для них останется презренным человеком, человеком второго, третьего… сорта. Это факт. Наверняка, поэтому многие из зеков возвращаются об­ратно в свою среду. Потому что хотя бы здесь будет общество, которое не преследует по выше названным причинам. В коло­нии этот человек, по крайней мере, занимает свою определён­ную нишу, определённый статус. И презрительное на свободе слово «зык», в понимании здешних обитателей наполняется конкретным смыслом и произносится с определённым уважени­ем: «мы зеки» — то бишь, не то чтобы как сыр в масле катаемся, но объединяемся в совершенно конкретное сообщество людей по несчастью. А пока «бывший» находится ещё на свободе и ес­ли, к несчастью, рядом с ним нет человека, который мог бы его поддержать, то его мало-помалу стаскивает с прямого пути на обочину нормальной жизни. Естественно, что он старается обрести себя в той среде, которая его не клеймит и не отталки­вает.

К сожалению, способы унижения и наказания в нашем госу­дарстве развиты очень сильно, но совершенно не отлажен меха­низм исправления, перевоспитания, возвращения «отлучённого» в нормальную среду. Как бы ни хотелось обратного, обществу всё равно придётся принимать (хоть на время) отбывшего нака­зание. Так как по преобладающему мнению общества, «зеки бывшими не бывают», его при первой возможности пытаются упрятать за колючую проволоку, и если где-то что-то произошло, как правило, первым тычут пальцем именно в этого «маргина­ла». Поэтому по-настоящему перевоспитывать зеков никто не собирается, кормят плохо, лечат плохо. Государству они нуж­ны голодные, больные и тупые. Например, помнится, вышел указ по нашему Управлению, запрещающий пропускать в передачах какую бы то ни было литературу (?). Разрешалась только та лите­ратура, которую через магазин выписал сам заключённый. Отку­да зеку достать деньги на книги? При неофициальной зарплате в месяц после всевозможных вычетов 300—400 рублей?! Обес­печенных заключённых здесь мало.

К чему я такую беседу развёл? Какова мораль? «Не сади­тесь, детки, в тюрьму!..» — не только это. Создаётся колоссаль­ный разрыв между «тем» и «этим» миром. И порой преодолеть этот разрыв удаётся не всякому желающему, обрести наконец покой и нормальную жизнь. Живём в одно время, можно ска­зать, почти бок о бок друг с другом, но совершенно по-разному. Узнавая об изменениях, происходящих на свободе, я, ей-богу, чувствую себя здесь неандертальцем!

Глава 2. Подневольный подъём

Ужасный до омерзения звонок пронзительным буравчиком врезался в оболочку моего подсознания и заставил моё «Я» вновь вернуться из сказочной страны грёз в унылый, опостылев­ший, пугающий своей чуждостью мир. В мир, где жесточайшее уныние граничит с отчаянным весельем, любовь к неодушевлён­ному — с ненавистью к ближнему.

Самая, наверно, тяжкая мука для любого заключённого — подневольный подъем. По крайней мере, это было мукой в дан­ный момент для меня. Немыслимо даже вообразить, что за три­ста шестьдесят пять дней в году подневольный испытывает это ощущение ровно триста шестьдесят пять раз. Причём для боль­шинства это продолжается не год, не три и не пять.

Однако подъём! Нужно встать, заправить до проверки кро­вать, чтобы после неё обратно в отряд больше не возвращаться. Открываю глаза, где-то посередине груди щемящее чувство страха, тревоги и озлобленности на всё вокруг Я упорно не хочу подниматься, глаза сами собой закрываются.

Сейчас бы натянуть на голову одеяло, свернуться эмбрионом и обратно в страну грёз, пока дверь туда окончательно не за­хлопнулась. Но этот дикий неприручаемый пёс-страх уже карау­лит меня возле заветной дверцы и его оскал вгоняет в меня тре­вогу. Усилием воли я открываю глаза, разгоняю дымку перед глазами, усиленно хлопая ресницами.

Какой страх? Чего, в моем, откровенно говоря, и так неза­видном положении можно бояться? Да в том-то и вся «чудакова­тость» ситуации: чем больше я теряю, тем сильнее боюсь поте­рять ещё больше. Тревога, что из-за своей расслабленности я окажусь в более худшем положении. Хотя куда хуже? В этом смысле гораздо спокойнее не выделяться из толпы, из общей массы таких же, как и я зеков, заключённых. Лишнее замечание, рапорт от администрации ничего хорошего не принесёт в этой жизни — только проблемы, а я их не хочу.

Быстро скидываю одеяло, подушку, простыню, распрямляю матрас, заправляю простыню, сверху одеяло и ещё одну просты­ню — заправка «набело» — закидываю и прихлопываю подуш­ку — всё, готово! Натягиваю брюки и куртку, «феску» на голову, ноги в ботинки и вон из секции. Пока иду, охватываю взглядом отряд. Люди ещё ходят туда — сюда, значит не последний — и слава Богу!

Выскакиваю на улицу — солнца нет, небо пасмурно и преда­тель ветер. Что же, в самом деле, за наказание такое!? В этом го­ду ещё лето не видели — то дождь, то ветер. Всю зиму мечта­ешь, что летом, наконец, отогреешься — фиг там, вернее, тут! Ещё какое настроение по утрам — не прибить бы кого по неосторожности.

Ага, вот и голос по радиорупору сухим треском объявляет проверку: «Внимание, объявляется проверка. Старшим дневаль­ным построить отряды в локальных участках». И всегда одно и то же — тоска! Люди строятся в шеренги и смолят, смолят. Не покурить между подъёмом и поверкой — это как чего-то недополучить. Покурить — это пайка положняковая! Покурил — и можно стоять.

Вот как раз гимн заиграл. Стою, зеваю каждые пятнадцать секунд. Меня то потряхивает, то пошатывает, подтанцовываю под «музычку» — знобит, значит. Свет немил. Ещё бы он мил был, когда смотришь сквозь призму остекленевших глаз с опух­шими до красноты веками. Я не знаю, до какой степени они у меня опухли и покраснели, но, разглядывая людей вокруг се­бя, делаю неутешительный вывод.

Над зоной завис гул сотен охрипших голосов. Помню, в пер­вый раз меня это бесконечно поразило. Тогда я только-только поступил в отряд после распределения в карантине. Моя первая утренняя поверка, этот гул и не прекращаемый чахоточный ка­шель то тут, то там. На свободе, когда освобожусь, этот момент будет одним из множества воспоминаний о годах, проведённых в неволе. Маленькая поправочка — если освобожусь…

А, вот и проверяющий шагает. Первые ряды вытянулись в «струночку», второй уже слабиночку даёт — и так по убываю­щей до самого до пятого. Вот почему люди «почтенные», в здеш­нем понимании, не хотят вставать в первый ряд — чем дальше от него, тем вольности больше. А где же я стою? Да где придёт­ся, мне всё равно. Значит, я не почтенный человек? Конечно, нет, откуда взяться чести, коли здесь сижу. Честь у меня суд ото­брал — оставил только одно номинальное человеческое досто­инство.

Идёт капитан, в полусогнутой руке дощечка для подсчёта, которой он мерно отсчитывает ряды: пять, десять, пятнадцать, двадцать. считает, считает… Остановился, задумался на мгнове­ние и приступил к записыванию цифр, что диктует ему старший дневальный. Удивительное дело наблюдать за поверяющими. У каждого из них свой манер, свой неповторимый стиль, пове­дение. Из всего этого можно сделать предварительные выводы о характере каждого. Какой-то у заключённых вызывает ропот и негодование, а какой-то, наоборот, одобрение. «Хорошего» ка­питана мы приметили ещё издали. Наше настроение немного улучшилось — нудная проверка пройдёт быстро.

Смотрю в след удаляющемуся капитану. За решёткой сижу уже не первый год. Информация из того «потустороннего» мира всегда в цене. Особенно если её несут живые люди, свободные люди. Вот, идёт он — капитан — шагает себе с дощечкой в руке. Что ему до нас смертных? Сытый голодного никогда не уразуме­ет — восприятие реальности совсем иное у обоих. Его дома ждут любимая жена и дети, в гараже стоит машина, за окном хо­зяйство, свои заботы, проблемы, радости, утешения, а самое главное — он свободный! Он сам вправе распоряжаться собой, собственным временем, в его воле самому планировать и рас­пределять свою жизнь. В глазах рядового заключённого он, как минимум, на ступеньку стоит выше по социальной лестнице, по­тому что обладает таким бесценным даром, которого лишены мы — СВОБОДОЙ!!! Поэтому так интересно человеку несвобод­ному наблюдать за человеком вольным. При отсутствии личной жизни хочется, хотя бы в грёзах, хотя бы миг пожить его жиз­нью, чтобы вспомнить собственную. Но только ненадолго — это засасывает как наркотик, и при пробуждении (а пробуждение обязательно случится) велика вероятность впасть в тягчайшее уныние от печальной действительности.

На первом году «отсидки» моё внутреннее «Я» ещё отож­дествляло себя со свободой. Теперь, к сожалению, это не так. Чувствую, что изменился, адаптировался к стрессовой ситуа­ции — так сказал бы психолог. Есть в этом что-то хорошее: нерв­ная система набила себе шишки, они загрубели. Облеклась моя душа в некоторое подобие толстенной скорлупы, чувствитель­ность к душевной боли понизилась. То, что меня могло морально травмировать на свободе, теперь воспринимается как рядовое событие. Таков уж инстинкт самосохранения, заложенный в нас Богом, иначе нервная система не выдержит нагрузки и человек сойдет с ума.

Своеобразное окаменение души, сердечное нечувствие вме­сте с анестезирующим действием даёт и побочный эффект: мы лишаемся возможности полноценно чувствовать и переживать, трезво оценивать происходящее вокруг. Под давлением ситуа­ции становимся грубее, черствее, и на этом своеобразно удоб­ренном поле взращиваются и укрепляются низменные пороки. Имена им: гордость, тщеславие, самолюбие. Эти паразиты спо­собны в корне загубить такое определяющее, делающее челове­ка человеком чувство как совесть.

Однажды я читал про одного оптинского монаха, нашего со­временника, замученного каким-то сатанистом в 1993 году. Мне в память глубоко врезались сказанные им слова, поразившие меня своей правотой: «Тюрьма — тот же монастырь, только в мо­настыре учат смирению, а в тюрьме — гордости и тщеславию». Я совсем не хочу сказать, что методы воздействия и исправления оступившегося человека в современной российской пенитенци­арной системе уж очень печальны. Проблема не в самой систе­ме, а в особенности восприятия человеком такого безутешного состояния, как несвобода. С ним невозможно примириться, к нему можно только привыкнуть. Подобное привыкание и есть начало личностной ущербности.

Самое простое — привыкнуть, но совсем другое дело — не смиряться. Несвободный человек всё-таки даже при условии поражения прав стремится раздвинуть пределы этой несвободы. На помощь приходит сама система приёмами взыскания и по­ощрения. Будешь лоялен режиму, будешь выполнять неукосни­тельно все законные и незаконные требования администрации, то получишь послабление в содержании. Всё это прекрасно! Но закон сух, беспристрастен, неумолим и, к сожалению, бывает, слеп. Недаром Фемида — богиня правосудия, олицетворяющая собой это самое правосудие, с повязкой на лице. Она ничего не видит! Она слепа и не видит, как располагаются тарелочки на её весах. Фемида беспристрастна, неумолима, но слепа… Кто же тогда подсказывает ей правильное решение, как рассу­дить? Да тот же, кто берёт незаслуженное право на себя вер­шить судьбы человеческие не по совести, не по справедливости, а единственно в угоду себе, чтобы самому легче жилось. Пачкать грязью и презирать других, чтобы не видно было собственной нечистоплотности. Со стороны вроде как присутствует порядок, а на самом деле открыта спекуляция на человеческой совести. Собственно, подобное — не открытие, то же самое встречается на свободе. Зона — это маленькое государство в государстве со своими сословиями и рангами. Зона — это правдоподобная карикатура на «большой мир». Она небольшая, и здесь всё вид­но и понятно лучше, чем «там». Люди пытаются ослабить оковы, сохранить достижение, развить успех, зачастую энергично шагая «по головам».

Вот, наконец, сухой треск по радио известил: «Проверка окончена». Опять тот же гул, гул облегчения прокатился по жи­лой зоне. Локалки ожили, засуетились. Кто-то вновь закурил, кто-то побежал в отряд ставить крепкий чай. Через несколько минут завхозы построят отряды и поведут в столовую, а потом развод на работу. Вот так и начинается день для обыкновенного зека. Философия философией, а естество требует своё — кушать-то здесь всегда хочется.

Глава 3. Первый рабочий день

После завтрака остаётся всего несколько минут, чтобы по­быть в отряде, не забыть захватить необходимое перед тем, как дружной стройной толпой выдвинуться на развод.

Задребезжал звонок, дневальный ходит по секции, поторап­ливает замешкавшихся на работу. Мы выходим за пределы ло­кального участка, строимся в колонну. Ждём нашего завхоза Андрюху. Он выходит, оглядывает нас оценивающим взглядом. «Так! Пошли что ли?» — это не вопрос, а утверждение — и мы топаем молча туда, где ещё пара сотен таких же подневольных ожидают, когда их выведут на работу из жилой в промышленную зону.

Стоишь руки в брюки, то ли от холода, то ли уже по привыч­ке. Вдруг толпа заключённых оживилась: начали запускать! Опять в колонну и тройками отделяемся от строя, протискиваясь в узкую железную дверь зелёных ворот Я знаю: там за этой две­рью, проржавевшей и скрипучей от времени, начинается «промка» — вроде бы та же самая зона, но всё-таки несколько иная. «Милиция» (так завсегдатаи здешних мест, привыкшие к искаже­нию всего окружающего, величают совершенно неконкретно со­трудников учреждения) здесь либеральнее относится к осуждён­ным. Грозный кулак администрации, жёстко контролирующий поведение зека в «жилке», в промышленной зоне несколько разжимается. «Промка» — ограниченная режимная территория исправительной колонии со всеми необходимыми производ­ственными и бытовыми объектами.

В воспоминании остался первый день моего появления на работе. Я шёл вместе со всеми зеками и с удивлением вер­тел головой по сторонам, подлавливая себя на совершенно безумном ощущении, как будто бы я в самом деле нахожусь не в заключении, а на обыкновенном гражданском объекте.

Осуждённые, сколько я уже смог для себя отметить, здесь дер­жали себя вольготнее. «Если убрать заборы с колючей прово­локой, вышки, локализованные участки, то никогда и не поду­мать, что это территория исправительной колонии!» — думал я. Промка показалась мне довольно обширной. Пройдя по дороге метров с сотню, мы взошли на небольшой пригорок, с которого открывался вид почти всех производственных объектов. Я уви­дел несколько зданий различных цехов, котельную с огромной трубой, уходящей шпилем в небо. Кругом огромные штабеля леса, горой возвышающиеся над всей промкой, и тонкую нитку транспортёра, который, громыхая цепями, напруженно тянул кругляк деловой древесины с нижнего склада на переработку в лесопильные цеха.

Нестройная гурьба заключённых, взобравшись на пригорок, начала разделяться на стайки и рассасываться по цехам. Оклик­нув меня, несколько растерявшегося с непривычки, мужики из моего отряда показали мне куда идти. Мы зашли в деревян­ную избу — бытовое помещение. Это помещение все называли по-своему ласково — «биндяк», «биндюжка», «биндюга» — в об­щем, место, где работяги переодевались, пили чай и отдыхали, когда выдавалась такая возможность. Под той же крышей сбоку был оборудован пристрой для душа, где в конце смены нужно было принять душ. Почему именно «нужно» было? Потому что после рабочей смены работники были покрыты смесью копоти, алюминиевой пыли и мазута. Но и душем, в привычном понима­нии этого слова, я бы тогда, в первый раз, не смог бы назвать это сооружение: никаких кабинок, никаких разделительных пе­регородок. Просто четыре стены, дверь, которую надо было от­крывать только пинком, ржавые трубы с продырявленным на­балдашником вместо лейки, склизкий бетонный пол и плафон над головой с тусклой лампочкой.

В биндюге работяги быстро рассредоточились по своим об­житым местам. У каждого было своё личное место, свой святой уголок, хозяин которого ревностно отстаивал не только пядь своей территории, но готов был пуститься в драку за каждый сантиметрик своей собственности. В колонии, где правила тре­бовали общежительный образ жизни, любая собственность це­нилась высоко и возводилась в ранг «святого». Даже сапоги на батарее где попало не поставишь сушиться — обувь будет немедленно выдворена на улицу, либо изрезана заточкой или ещё чего похуже и погадливее.

Я зашёл в бытовое помещение самый последний, остано­вился посередине. Я уже знал это трепетное отношение зеков к насиженному, поэтому не торопился занимать место. Я вни­мательно оглядел комнату. Она была разделена на несколько самодельных перегородок. За каждой перегородкой стояла небольшая зачучканная тумбочка, а к стене прибиты незатей­ливые полочки, где располагалась нехитрая утварь. Впритык к большому и единственному окну была выложена невысокая кирпичная печечка, из которой тянулась железная труба и, вы­гибаясь, выходила прямо в форточку. Работяги переодевались, шумно переговариваясь или бранясь друг с другом, но искоса внимательно наблюдали за мной, что я буду делать дальше, а вдруг я облажаюсь и займу чужое место. Вот вам и цирк, и юмористический концерт, а может даже, если подфартит, и бесплатный триллер-боевик. В зоне мало развлечений, по­этому стать свидетелем драматической, душераздирающей передряжки, даже самой мелкой и незначительной, желает стать каждый. Особенно, если в главной роли жертвы выступаешь не ты. Это же весело — поглумиться над новеньким!

Моё затруднительное положение внезапно спас оклик.

— Эй, парень! — услышал я чей-то голос сбоку от себя. — Ес­ли хочешь, то иди сюда.

В небольшом закутке сидел пожилого возраста мужик. Он не переодевался, он, по-видимому, никуда не торопился, ни с кем не ссорился и не разговаривал. Он сидел в закутке один и неторопливо заваривал себе крепкий чай. Я зашёл к нему за перегородку и присел на лавку напротив.

— Здорово были, бать! Меня Коляном звать, а погремухи не имею. («погремуха» — кличка [жарг.])

Он посмотрел мне в глаза в первый и последний раз за этот день. В его взгляде не было ни интереса ко мне, ни сочувствия, ни неприятия, ни участия — в этом взгляде не было ничего, толь­ко одна усталость и обречённость.

— Анатолий, — он пожал мне руку, — Чифер будешь? — не дожидаясь ответа, Анатолий подал мне алюминиевую кружку, а другой рукой пододвинул ко мне по тумбочке конфету.

Мы с Анатолием чифирили молча. Потом, как это обычно де­лается, Анатолий достал из кармана пачку сигарет, и мы закури­ли. В колонии я тогда пробыл ещё только пару дней, поэтому, собственно, с «насущным» у меня были большие проблемы.

— Курить-то есть чего? — спросил Анатолий.

— Нет.

Он протянул мне пачку, которую только достал из кармана и сказал:

— Бери, у меня ещё есть.

Неожиданно в бытовку вихрем ворвался парень моего воз­раста или даже помладше.

— Кто здесь новенький?

— Я.

— Иди, тебя учётчик зовёт.

В кабинете учётчика Сергея, моего будущего непосредствен­ного начальника, обстановка убранства меня совсем расслабила на некоторое время. Разговор сложился такой неформальный, непривычный для этих мест, что в моих глазах учётчик перестал быть просто заключённым, как и я. После жилой зоны, где, так выразиться, каждый метр перегорожен решётками, в кабинете Сергея я чувствовал себя, как будто пришёл устраиваться на «вольную» работу. Широкий стол, канцелярские принадлеж­ности, картины на стене, кресло и даже диван, в углу стоял сейф с воткнутыми ключами — здесь совершенно ничего не напоми­нало зону строгого режима. Просто и без лишних слов будущий производственный руководитель растолковал мне сложившуюся ситуацию:

— У нас здесь, Николай, никто никого заставлять работать не собирается. Не хочешь работать — не надо мучить ни себя, ни других. Желающих работать достаточно и без тебя, поэтому в первый же день реши для себя твёрдо, пока есть выбор: мы работаем, и у нас не возникает друг к другу никаких претензий, или же ты отправляешься обратно в отряд. Пойди, осмотрись и скорее принимай решение!

Я отправился в цех, присматриваясь к необычной для меня обстановке. Огромное из кирпича, длиннющее помещение, как мне показалось в первый раз, было «накрыто» полукруглым де­ревянным сводом. На рабочих местах копошились люди. Работа, которую они выполняли, была для меня незнакома и интересна. Это был цех стальных сердечников. Он специализировался на выпуске алюминиевых кабелей, разных по толщине калиб­ров. Примерно такие провода цепляют на высоковольтные ли­нии или между фонарными столбами. По всему цеху стояли вы­тянутые в длину на десяток метров махины с вращающимися полыми цилиндрами, из отверстий которых просматривались подвешенные люльки с катушками проволоки. Когда я увидел вблизи включение этой установки, мне стало так страшно, что даже попятился назад. Пол заходил ходуном. Невообразимый грохот набирающей обороты многотонной «сигары», шум, свист, порывы нагнетаемого кручением воздуха вселяли в меня чув­ство, подобное смятению. А ещё я испытал чувство искреннего уважения к человеку, управляющему этой громадиной. Каза­лось, ещё чуть-чуть, и «сигара» (так в просторечии именовалась машина) соскочит с роликов и взовьётся под купол цеха, а этот парень, скрутчик по специальности, даже усом не вёл: как за­программированный, он молниеносно выполнял неведомые мне манипуляции с пультом управления, бегал взад и вперёд по всей длине, действительно походившей своей выпуклостью на сигару установки, останавливал громадину, отстёгивал и вытаскивал из её полости одной рукой, хоть уже и пустые, но всё равно тя­желенные железные катушки, заправлял в люльки новые и сно­ва работал, работал… Его умение, ловкость и мастерство приво­дили меня в восхищение!

Во всём цехе только три таких машины. Весь день я окола­чивался возле них, приглядывался, присматривался к работе скрутчиков, размышлял, прикидывал и, наконец, принял-таки решение, что хочу научиться так же споро управлять крутильной машиной, как и эти, ставшие мне симпатичными, люди.

В конце смены работяги пошли в душ смывать себя алюми­ниевую крошку, мазут и накопившуюся за день усталость. А я, устроившись на лавочке у стены цеха и поджидая их, схватывал, сколько возможно было взглядом, территорию промышленной зоны. Там вот высоченный кран крутится вокруг своей оси, пере­кладывая с одного места на другое тучные охапки брёвен. Око­ло эстакады, зычно поругиваясь, плавает в топкой жиже чёрного древесного перегноя трактор-трелёвочник. Автопогрузчик, кото­рым управляет уже знакомый водитель, вывозит из цеха упако­ванные в деревянную тару и готовые к транспортировке бараба­ны с километрами алюминиевого кабеля. После шумного цеха мне казалось, что на улице как будто замерла тишина…

Выглянуло из-за тучи последнее сентябрьское солнышко. Оно защекотало меня своими тёплыми, ласковыми лучами. Я за­крыл глаза и на миг постарался представить себе, что тюрьмы — её нет, зоны — нет. Нет заборов, колючей проволоки, вышек, бдительно-придирчивых инспекторов. И, самое главное для ме­ня, зеков тоже нет! Есть только мы, простые люди, не наказан­ные по всей строгости неумолимо-сурового закона, а вольные работяги какого-нибудь захолустного предприятия.

С силой потянув ноздрями остывающий вечерний воздух, я вроде бы как будто уже ощутил горький, но приятно-радостный аромат наступающей свободы. Древесно-кислый запах рабочей промзоны помог мне ещё больше утвердиться в этом фантасти­ческом самообмане. Грудь моя вздымалась всё чаще и всё выше, сердце наполнялось ликованием восторга. Воображение мед­ленно, но настойчиво отрывало меня от суровой реальности и уносило меня в вышнюю даль — туда, где инстинктивно угады­валось тёплое, хорошее, доброе, безмятежное. Я взволнованно твердил про себя: «Ещё, ещё, ещё чуть-чуть!» И вот пора! Резко и широко раскрыв глаза, я взглянул на всё вокруг себя уже по-новому. Мне захотелось ещё раз, ещё лишь только раз, может быть, последний, побыть немного свободным человеком. Захо­телось почувствовать так, как только свободный человек может почувствовать, посмотреть так, как может видеть только он, по­радоваться его счастьем! В груди сладостно заныло от нахлы­нувшего чего-то большого и глубокого. Да, всё так: нет тюрьмы, я свободен! Всё, что было прежде, только лишь жестокий дурной сон, который больше никогда не повторится!

Внезапно это благолепное видение резко оборвалось, поте­ряло свою силу и краску: какой-то человек, обнажённый до са­мых нескромных наколок, не стесняясь никого, выбежал из ду­шевой, отчаянно бранясь изысканными тюремными словечками, выстреливая проклятьями в пустоту. Он пробежал мимо меня, даже не оглянувшись. То ли не заметил, то ли не захотел специ­ально замечать какого-то засидевшегося на одинокой скучной скамейке такого же, как и он, подневольного человечка, навер­ное, с застывшим глуповато-наивным выражением в лице.

— Нет, — подумал я, глядя на удаляющуюся фигуру в накол­ках. — Всё-таки я в зоне…

А может быть, и вправду не стоит думать о былом? Под зву­ки траурного марша торжественно похоронить своё прошлое под толстым слоем пепла от сгоревших воспоминаний, смирить­ся с судьбой незавидной, отчаянно-тяжёлой и начать жить, как Бог даст, как получится, ни на секунду, ни на мгновение не огля­дываясь назад.

Глава 4. О работе и лошади

После первого рабочего дня много воды утекло. Дни тяну­лись, плавно складываясь в длинные однообразные месяцы, затем годы. Поработать мне довелось на многих производ­ственных объектах колонии. Приходилось, и не раз, побывать в статусе безработного, сидеть месяцами в четырёх стенах, стиснув зубы выносить однообразие и унылость будничного ба­рака и каждодневно испытывать всю полноту «приятных» ощу­щений от проводимых режимных мероприятий. Хотя мои впе­чатления, скорее всего, были субъективными, потому что я был знаком со многими людьми, которые годами сидели в четырёх стенах, совсем не помышляя о том, чтобы добровольно выйти в промзону и начать трудиться.

Поразмышлять о работе? К этому виду человеческой жизне­деятельности каждый заключённый относится по-своему. Всё за­висит здесь ровным счётом от того, что пытается высидеть за срок своего наказания осуждённый. В этом вопросе суще­ствует множество нюансов. Если у тебя маленький срок, плюс хорошая материальная поддержка с воли, сидеть в бараке не то чтобы в радость, но терпимо. Другое дело тяжелостатейники, большесрочники — люди, которым предстоит прожить на этом локализованном, изолированном клочке земли годы. А если ещё и поддержки из дома никакой нет, здесь можно вообще, как го­ворится, «зубы на полку положить».

Также многие заключённые идут работать за УДО или «посёлок» — это такая полумифическая сладкая конфетка от администрации, при помощи которой можно добровольно-­принудительно заставить осуждённого работать. Одним из первых пунктов, при рассмотрении ходатайств об условно-­досрочном освобождении либо о переводе на более мягкий режим отбывания наказания в колонию-поселение, стоит именно этот пункт — обязательное трудоустройство, наличие положительной характеристики с места работы и, соответ­ственно, наличие благодарностей администрации за добросо­вестный труд. Но если ты хочешь работать и получать пресло­вутые благодарности с занесением в личное дело, ты должен будешь согласиться делать любую работу, на которую тебе укажут, не роптать на символическую заработную плату; в большинстве случаев, ты забьёшь на кошмарные условия труда, на грубые нарушения техники безопасности; ты обязан будешь держать рот на замке при заездах многочисленных шутовских проверяющих прокуроров, комиссий, инспекций и правозащитников, которые всем хором зачастую стремятся защитить или скорее оправдать действия администрации ко­лонии, но не заключённых.

Эта конфетка о-о-очень сладкая! Мне известны случаи, ко­гда зеки совсем не спешили приближать день своего освобож­дения (об этом как-нибудь отдельно поговорим).

Абсолютное же большинство сидельцев мечтает скостить свой срок, какой бы он ни был — двенадцать месяцев или 24 го­да. Следует сделать небольшую оговорку: даже если ты станешь «стахановцем» и будешь как проклятый вкалывать от зари до зари, это совсем не гарантирует тебе, в конце концов, преж­девременную свободу. Вопрос «быть или не быть» решается ад­министрацией, исходя исключительно из «внутренних убежде­ний» и производственной выгоды, а не из степени исправления осуждённого.

Признаю, в колонии часто на моём пути попадались индиви­дуумы, для которых систематическое нарушение существующего порядка вещей являлось обыкновением, нормой. Реплика «украл, выпил — в тюрьму, украл, выпил — в тюрьму» из фильма «Джентльмены удачи» как нельзя точнее характеризует модель поведения таких людей. Зачастую это выходцы из неблагопо­лучных, неполных семей, либо вовсе без «родины и флага», тю­ремная карьера которых началась ещё со спецшколы, интерна­та, «с малолетки». Шлейф их сроков с короткими перерывами тянется из далёкого детства сквозь безголовую молодость, далее ещё более глупую зрелость, и, в конце концов, незаметно пере­текает в безвыходную, обречённую старость без каких-либо перспектив.

Описывая собирательный образ этого типа заключённых, я вспомнил карманника Васю. Это был маленького роста щуплень­кий дохленький с некрасивым неправильным лицом паренёк, который прибыл московским этапом. Он непрестанно громко шмыгал носом на выдохе и вообще был какой-то дёрганый с за­метно дрожащими руками (возможно, это было от нервов). Где он родился — непонятно, где жил и вырос — непонятно. Да он и сам вроде путался в этом вопросе: то он жил на Дальнем Во­стоке, то в Краснодарском крае. Последним местом его пребы­вания стала Москва, в которой он целыми днями ошивался на привокзальных площадях и в общественном транспорте, об­легчая карманы и сумочки добропорядочных граждан. Он се­рьёзно считал карманничество своей профессией, но, по-види­мому, безупречного совершенства в своей деятельности так и не достиг, так как периодически, в лучшем случае, был при­лично побиваем своими разъярёнными клиентами, а в худ­шем — отправлялся по этапу отсиживать положенный срок. Его всё устраивало.

Ведение такого вот образа жизни было для него одним из способов заработать на саму эту жизнь. Неоднократные по­бои и тюремные срока воспринимались им как несущественные издержки когда-то уважаемой в криминальном мире профессии. Такие люди по собственной воле работать не станут — это идёт в разрез с их принципами. Так сказать, не для того «садились», чтобы за решёткой «пахать». Но иногда он выходил на работу в промышленную зону. Это случалось по требованию «отрядника» — начальника отряда, грозящего посадить Ваську в изоля­тор. Случалось, он выходил на работу по доброй воле, если ему удавалось устроиться на довольно простую работёнку во вторую или третью смену. Вася не задавался целью заработать, его при­влекала возможность ежедневно ходить в душ и спать днём по­сле ночной смены. Таким образом, он пытался избежать самого неприятного — утреннего подъёма, зарядки на морозе, прове­рок и унылой скукоты дня.

Антиподом — полной противоположностью Васьки-карманника был Анатолий — тот самый угрюмый на вид, неразговор­чивый мужик из «стального». Есть просто тип мужиков по жиз­ни, которые уважают труд и не любят без работы сидеть. О нём мне стало известно, что была у Анатолия семья: жена и дети взрослые. Правда за все годы к нему никто ни разу не приез­жал на свидания, но письма и посылки Анатолий получал из дома исправно. Знаете, случается такое в жизни, когда ока­зался не в то время, не в том месте и не в том состоянии… Срок у Анатолия был немалый, более десяти лет, и Анатолия вполне можно было счесть особо опасным для общества (по закону так оно и было), но за все годы, сколько я его знал, я ни разу не увидел от него мерзкого, подлого поступка по от­ношению к другим заключённым. Не было у него и подобо­страстия перед блатными, не было у него и лизоблюдства пе­ред администрацией. Он не искал себе в промзоне «тёплых» мест, не пытался плести интриги в попытке заполучить для себя более выгодное положение. Он просто работал, работал чест­но, действительно по совести, не обращая внимания на кипя­щие вокруг него страсти. Должен сказать, несмотря на свою внешнюю угрюмость, необщительность, чёрствость, внутри Ана­толий был внимательным, сопереживающим человеком, кото­рый тем или иным образом, протягивал руку помощи нуждаю­щемуся и делал он это просто, без корысти, без выгоды.

Припомнилась мне одна работа в промзоне. Целое лето и до середины октября я просидел в бараке, не найдя подходя­щее место. Начался отопительный сезон, и начальник отряда стал подбирать людей для работы в котельной. Желающих было много, несмотря на то, что работа была очень тяжёлой и вред­ной. Всех привлекало в этой работе то, что рабочим котельной полагалось дополнительное питание, и оплата труда считалась относительно неплохой в колонии. Работа оказалась, действи­тельно, очень тяжёлой и очень вредной.

Котлы, которые грели воду, оказались обыкновенными па­ровозными котлами, вмурованными в фундамент (с тех самых паровозов, которые показывают в фильмах о войне). Мы об­служивали семь котлов, которые топились не углём, а брёвна­ми и древесными опилками. Котлы «жрали» невероятно мно­го, поэтому от заправки до заправки котлов мы занимались только тем, что таскали на себе брёвна и подносили опилки в огромных коробах. Самая неприятная работа была — заправка котлов. Главной задачей было максимально быстро загрузить печи, чтобы избежать потери температуры. Мы торопились, бегали бегом, закидывали брёвна в огромную пасть прожор­ливой печи, носились по залу, таская тяжеленные короба. Ча­стенько приходилось залазить внутрь котла и поправлять брёвна, если не удавалось их поставить правильно длинню­щим железным багром. Что-то было в этих котлах не так, по­тому что при заправке, когда была открыта дверца печи, дым и копоть выходили не в трубу, а прямо к нам в зал. Просто невозможно передать ощущения, когда на расстоянии двух метров ты не видишь из-за облака дыма своего напарника, а слышишь только его надрывный кашель, когда при каждом вдохе твои лёгкие разрываются болью изнутри, когда от копо­ти и дыма твоё лицо заливают ручьи слёз и соплей впере­мешку. Когда становилось совсем невмоготу, мы выбегали на улицу сделать несколько живительных вдохов свежего воз­духа, чтобы секунду спустя вновь вернуться в удушающий зал — котлы нужно заправить как можно быстрее, чтобы не потерять драгоценную температуру. Немногие выдерживали испытание таким трудом, поэтому текучка кадров была силь­ная.

Но шли месяц за месяцем, практически без выходных, прак­тически на положении раба. Холод и работа на пределе сил дружно подтачивали моё здоровье, мои нервы. Дополнительно­го питания — дополнительного куска чёрного хлеба и половину миски безвкусной баланды — мне явно не хватало, потому что моё лицо осунулось, а тело высохло. Ни молока, ни положенных спецжиров мы в то время не получали. Остаётся лишь гадать, ку­да уходили положенные нам продукты. Люди бежали с работы, за это их сажали в изолятор в наказание и в острастку другим, потому что на их место не спешили приходить работать другие.

Вспоминаю, как стояли страшные сорокаградусные морозы. Работать на улице было невозможно. Через 10—15 минут лицо мертвело и теряло чувствительность. Из-за выдыхаемого возду­ха ресницы и брови покрывались белым инеем, а в носу росли сосульки. Периодически приходилось вынимать руки из рукавиц и засовывать пальцы в ноздри, чтобы растопить ледышки в носу.

Наша котельная отапливала не только колонию, но и приле­гающий к ней посёлок, где жили семьи сотрудников администра­ции. Из-за морозов полопались трубы и часть зданий посёлка разморозило. После того как в посёлке полопались трубы, их на­чали свозить в нашу котельную на ремонт. Привозили и лопнув­шие чугунные батареи. Однажды полные сани, нагруженные этими самыми лопнувшими батареями, приволокла к котельной Манька. Сани были тяжёлыми. Возница сказал, что ему приш­лось на горке соскакивать и подталкивать сани (через транспор­терную ленту поверху проложен мост). Часть нашей бригады стала разгружать батареи. А я вместе с другой частью бригады грузил берёзовые «баланы» (брёвна) на вагонетку (потом её ве­зут в цех и разгружают у котлов). Переводя дыхание, я иногда распрямлялся и смотрел на лошадь. Она стояла, потряхивала го­ловой, косила на людей. От неё шёл густой пар.

Сани разгрузили, люди ушли в тепло. На улице осталась Манька и мы, несколько человек, догружавших вагонетку. Вот этот момент мне запомнился. Я смотрел на лошадь, она смотре­ла на нас. Я подумал почему-то, что мы ей кажемся какими-то глупыми червяками, которые мёрзнут, копошатся, выкапывают из толщи снега рейки, обрезки досок, брёвна, таскают, возят ку­да-то зачем-то… Манька смотрела на нас как будто бы удивлён­ными большими глазами, наблюдала и не могла взять в толк, для чего мы это делали.

…А я смотрел на Маньку и как будто бы ясно читал её мыс­ли, настроение. Мы-то знали, что мы, осуждённые. Поэтому и мёрзли, и копошились, работали — выхода-то у нас нет, выбо­ра другого нет. Я подумал о лошади. И так получалось, что и у неё выбора нет, и она об этом даже не подозревает. По сути, у нас с ней одинаковая жизнь — невольная. Только мы-то знаем, за что страдаем, а она — без вины виноватая получается.

Глава 5. «Голуби летят над нашей зоной…»

Незаметно пролетело лето. Палящий зной июльских дней сменила предосенняя теплота умеренного августа. Рыже-оран­жевый оттенок наступающего вечера косыми лучами заходяще­го солнца запечатлелся на фасадах колонистских зданий. Угло­ватые тени резкими правильными очертаниями поползли по земле — день подходит к концу.

Откуда-то из-под крыши выпорхнула стая сизых голубей, об­ратив на себя внимание сотен осуждённых, выстроившихся в колонны по периметру — вечерняя проверка. Птицы, сделав несколько кругов над зоной, пролетели над нашими головами и, рассекая воздух шумным крылом, опустились посреди плаца. Пока я любовался полётом круживших голубей, в памяти всплы­ла известная каждому заключённому старая лагерная песня:

Голуби летят над нашей зоной,

Голубям нигде преграды нет.

Как бы мне хотелось с голубями

На родную землю улететь…

Наверное, не у одного меня, глядя на красивый полёт кру­жившей стаи голубей, зазвучали в голове слова этой песни. Струны гитарные, перебором, слышатся как будто наяву. Как будто невидимый исполнитель провёл по струнам сердца, и ду­ша, вырвавшись из темницы бренного тела, воспарила ввысь, в голубое небо.

Я с интересом заглядываю в глаза других осуждённых. Мне хочется узнать, чувствуют ли они то же самое, что и я сейчас? Какие они разные — глаза — улыбающиеся, смеющиеся, с едва приметной хитринкой, озабоченно-блуждающие. Но встречают­ся и другие. Их больше — задумчивые, серьёзные, грустные. Ме­ня интересуют эти люди. Взгляд неподвижный, чуть затуманен­ный, отрешённый. Они — и здесь, и вроде как бы нет — смотрят в землю перед собой или поверх барачных крыш, или на гуляю­щих суетливых голубей, которые только приземлились на плац.

Надо внимательно заглянуть в эти глаза: сейчас они не могут обманывать. Сознание человека не здесь: в глазах, как в зерка­ле, отражается тот мир, в котором пребывает его ум. Сейчас у него на лице нет той маски, которую он ежедневно вынужден на себя примеривать. А маска эта необходима, чтобы не допу­стить праздно любопытствующий взгляд окружающих внутрь се­бя, чтобы ненароком переживания, страхи, беспокойство, нечто дорогое, скрытое глубоко в святая святых сердца, не стали до­стоянием постороннего человека, который может осквернить, наплевать в душу — так бывало не раз! Зона — место такое — мерзкое.

О чём говорят эти глаза? Не нужно быть тайновидцем, чтобы понять — о свободе. Абсолютно каждый думает о ней — желан­ной, недоступной, утерянной. В неволе это слово способно пья­нить. Больше всех может рассказать о свободе только тот, кто её лишён. Как просится, как рвётся душа туда, в другой мир, раски­нувшийся за забором с колючей проволокой — в потерянный рай, прекрасный Эдем!

Но забор высокий мне мешает

И колючка в несколько рядов.

Часовые с вышек наблюдают,

И собаки рвутся с поводков.

Звучит, летит старая арестантская песня над лагерем, прони­кает, заглядывает в тёмные закоулки колонии… эхом откликает­ся в душах заключённых. Не может не откликаться, не трогать пораненные сердца. Это тяжёлое переживание. Тяжёлое оно от того, что побывав мысленно на свободе, каждому из нас при­ходится вновь возвращаться в этот прОклятый удел, который по­слан судьбой. И каждый раз, возвращаясь раненым голубем, мои мысли, больно ударившись о землю, начинают вращаться вокруг одного: думе о прошлом, настоящем и будущем.

Преступлением — наказанием — исправлением. В моём представ­лении — это краткая формула длинного, тяжёлого, тернистого пу­ти, на который волей-неволей вступают люди, совершившие пре­ступное деяние. Не всем, далеко не каждому удаётся преодолеть этот путь, пройти его до конца, не прервавшись, не оступившись и не начавши это бессмысленное движение по заколдованному лабиринту заново. Помню, в школе задавали решать задачку, в ко­торой человек выходил «из пункта А в пункт В». В ней обычно спрашивалось: с какой скоростью движется человек, за какое вре­мя преодолеет условленное расстояние и чему равно расстояние между двумя пунктами? Подумайте, не правда ли, условие этой задачи в какой-то степени напоминают условия нашей жизни? По­ставленные вопросы очень походят на те, что приходится решать абсолютно каждому осуждённому, отбывающему наказание в тюрьме? Совершено преступление, наступает возмездие, но бу­дет ли исправление конечным результатом наказания, не повто­рится ли всё заново? Сколько времени требуется человеку прове­сти в неволе для того, чтобы осознать, что его путь в прошлом ошибочен, что он является источником его бед в настоящем и ве­дёт его к катастрофе в будущем? Вот и я загадал себе подобную задачку. Для меня она не простой бездушный математический пример — она задача моей настоящей жизни, от решения которой во многом зависит моя дальнейшая судьба. Я должен — сейчас — найти правильное решение, либо, рано или поздно, мне придётся решать эту задачку вновь и вновь до тех пор, пока я, наконец, не найду правильный ответ или до тех пор, пока возможность ре­шать эти задачки не будет у меня отнята навсегда.

Судьба — слово очень поучительное. Его подлинный смысл люди потеряли уже давно. Его значение в современности туго переплелось с понятием слепого рока, случая, жребия. А оно оказывается совсем иное, нежели мы привыкли воспринимать. Судьба — Суд Божий! Если судьбинушка настигла в таком злач­ном месте, то, должно быть, на это имелись определённые при­чины и почти наверняка совсем неслучайные. Испытывая на се­бе судьбу — суд Божий — человек призван задуматься над тем, почему его жизнь превратилась в такую нежеланную, незавид­ную, полную скорбей?

Русское слово «судьба» по смыслу очень близко греческому слову «кризис» — суд в переводе. Из этого в свою очередь мож­но предположить, что все лишённые свободы, осуждённые на заключение, изоляцию, переживают некий морально-этиче­ский, духовно-нравственный кризис — судьбу — суд Божий. Че­ловек находится на пределе, балансирует на тонкой грани, на чаше весов — это значит, что падать ему дальше некуда. Он теряет способность ощущать своё падение, перестаёт слышать голос совести, потому что он падает в бездну. Бездна — Без Дна — в ней отсутствует всякая мера, в ней нет ориентира на что-либо.

Решается участь человека. Замечательно, что судьба предана в руку ему самому. Именно от него во многом будет зависеть: упасть ли в пропасть — и пропАсть, либо остановиться и изме­нить суд о самом себе, миновать кризис, переменить судьбу. Времени в избытке — необходимо только желание и решимость!

Вечер за решёткой догорает,

Солнце тлеет, словно уголёк.

На тюремных нарах напевает,

Что-то напевает паренёк.

О многом поёт старая лагерная песня, и вариаций её суще­ствует множество, но сводятся они к единой идее: жизнь за ко­лючей проволокой нелегка, отчаянна, уныла. Кому не посчастли­вилось пережить это на своём опыте, имеет смысл задуматься над тем, чтобы этот опыт не повторялся раз за разом, ещё и ещё.

Забыть этот опыт невозможно, да и не нужно вовсе. Но со­гласитесь, гораздо безопаснее вспоминать о кризисе, когда он уже миновал. Лучше знакомиться с лагерным фольклором на свободе, чем постигать заключающуюся в нём премудрость бытия, как говорится, на собственной шкуре. Нужно учиться це­нить свободу. Наслаждаясь её обладанием, дышать полной гру­дью, радоваться тому, что однажды был сделан самый правиль­ный выбор в жизни.

Вот о чём были мои мысли в этот тихий тёплый августовский вечер. Вот о чём мне поведали, приоткрыв свою глубинную тай­ну, глаза находящихся рядом со мной людей.

Резкий голос по громкой связи объявил об окончании про­верки. От неожиданности испуганно вспорхнула стая голубей, унося на своих сизых крыльях грустную песню о неволе. Сделав круг над нашими головами, они скрылись, нырнув за крышу ба­рака. Перебор звонко плачущих струн ещё как будто доносился с высоты медленно плывущих облаков.

«Голуби летят над нашей зоной…» — шепчу-пою я одними губами, вспоминая полёт моих голубей. Голубь — символ чисто­ты, добра, мира, незлобия. Птица, парящая над зоной — сим­вол свободы. Невольный народ — не одно поколение, склады­вавший слова в слова, куплет за куплетом, вплетавший нить за нитью в общий саван из собственной судьбы, сочинивший эту песню; в образе летящего голубя заключил что-то очень конкретное, глубокое, смысл которого, я думаю, должен быть понятен каждому здравому человеку.

Глава 6. Открытые двери

Рано или поздно перед любым человеком, отбывающим на­казание в местах лишения свободы, встаёт закономерный во­прос: что дальше? Ответ на него пугает и страшит неизвестно­стью будущего. Кто-то судорожно начинает искать решение в первые мгновения оглашения приговора суда, перед кем-то этот вопрос встаёт уже в колонии после отбытия какой-то части наказания. Подавляющая же часть осуждённых почему-то на­чинает серьёзно раздумывать над ним в считанные месяцы пе­ред освобождением. Однако, даже более чем очевидно, каждо­му, находящемуся в исправительном учреждении, когда-либо придётся задуматься над тем: что делать дальше?

Мне довольно часто приходилось наблюдать одну и ту же знакомую картину: человеку до освобождения остаются считан­ные недели, дни… и его внешний облик, поведение коренным образом изменяются. Он был всегда приветливым, эмоциональ­но ровным и общительным, но вот в последнее время стал что-то более замкнутым, озабоченным, каким-то раздражительным. Он тяготится обществом, стремится к одиночеству, уходит вре­менами в самого себя. Опытные «сидельцы» безошибочно уга­дывают: «гонит» — скоро освобождается. Вроде бы радоваться нужно, как говорится, «дышать полной грудью»! А-н нет! Одним словом — «гонит».

В последние месяцы у меня появился хороший товарищ и собеседник (не хочу разбрасываться словом «друг»), с кото­рым мы более-менее близко общаемся. Пока было тепло, мы сидели на улице. Сейчас холодно и дождливо — пьём чай в жилой секции, идём гулять в локализованном участке. Нагу­ляемся, идём обратно пить чай — и так несколько раз до поло­вины десятого вечера (отбой трубят в 22:00, а подъём в 6:00). О чём ведём разговоры? Да о разном. О моих текущих делах, о его делах, о будущем, о семье. Делимся своими размышлени­ями, впечатлениями — в общем, говорим и обсуждаем, что нас интересует и волнует. Зовут его Сергеем. Видимо, я хорошо умею слушать, поэтому мне известны все главные моменты его жизни. Товарищ он неплохой, но всё-таки увлечения и взгляды на некоторые стороны жизни у нас разные. Например, он не очень большой любитель читать, он никогда не пробовал писать стихи, тем более рассказы. Хотя рассказчик он интерес­ный! Зато он хороший работник, есть у него и какая-то пред­принимательская жилка, знаете ли. Я сделал такой вывод, вы­слушав от него множество историй о перипетиях его судьбы. Есть в нём немного и от авантюриста.

Что меня в нём привлекает? Во-первых, ещё не изгнившая сущность (у многих здесь это прямо не бросается, а просто кида­ется в глаза), хотя Сергей досиживает уже 12-ый год в заключе­нии. Во-вторых, мне нравится в нём то, что он не пытается лебе­зить, заискивать перед начальством. В-третьих, у него сложная судьба, жизнь его помотала, и это своё горе он носит у себя на сердце, не жалуется и не скулит о своих неприятностях пер­вому встречному. Он не болтун, серьёзен, ответственен — это мне в нём нравится!

Смотрю сейчас в окно. Кто-то сказал бы: унылая погода, пас­мурно, дождливо, серо. Да, может быть, для кого-то это так и есть. У меня же сейчас совсем другое на душе — тихо так, спо­койно. Душа устала и отдыхает! Всё-таки мне немножко грустно и радостно! Я смотрю в окно и думаю, что в один из таких дней мой товарищ освободится и поедет домой. Каким для него ока­жется тот день — грустным или радостным?

Вспомнился теперь к случаю один из наших с Сергеем раз­говоров. В последние дни он очень нервничал и переживал по поводу своей предстоящей судьбы. Я, насколько возможно мне было, понимал его настроение. Он замыкался и не особенно-то хотел общаться. Естественно, мне хотелось его приобод­рить. Мне не нравилось это его состояние. Но как делу-то по­мочь, я не знал. Поэтому подходил, легонько похлопывал его по плечу и, улыбаясь, говорил ему: «Ничего, Серёга, всё будет хорошо, вот увидишь!»

К моему удивлению, Сергей не всегда воспринимал мои слова правильно. Иногда получалось так, что он злился на ме­ня, полагая, что я над ним подтруниваю. А иногда тоже улыбал­ся в ответ и говорил: «Чего хорошего-то?» Он улыбался, а в глазах читалось глубокое отчаяние, какая-то ужасная «без­надёга». Он постоянно думал о том, что его ожидает впереди, рисовал в своём воображении будущее в мрачных тонах. Лю­бой сценарий будущих событий был наполнен глубоким драма­тизмом.

— Да что с тобой, Сергей! — говорил я ему. — Оглянись во­круг себя! По крайней мере, сейчас, в настоящее время те мыс­ли, которыми ты отягощаешь свою голову насчёт своего будуще­го — какими бы они не были — это только лишь твои мысли о том, чего пока в реальном мире не существует. Если что-то и случится в твоём будущем нехорошего и избежать этого не в твоих силах, оставь свои переживания на потом, когда это действительно с тобой произойдёт. А пока наслаждайся тем мо­ментом, который есть у тебя сейчас. Хуже того, что сейчас, уже не будет!

Не знаю, насколько доходил до него смысл того, что я ему втолковывал, но, как показывало его внешнее поведение, толку было мало. Я пытался ему объяснить своими словами то, что у меня осело в памяти из прочитанного в книгах. Например, то, что мир вокруг нас и события, происходящие с нами, сами по себе нейтральны. Наше личностное восприятие — мы сами — окрашиваем их в тёмные или светлые тона, пропускаем исходя­щую из внешнего мира информацию через собственные, на­строенные по собственному усмотрению, фильтры; накладываем эту информацию поверх существующей в нашем сознании «кар­ты» окружающего мира с размеченной на ней шкалой ценно­стей, с размётками от крайнего неблагополучия до супервоз­можного счастья!

Однако как тяжело достучаться до человека, который не хо­чет открывать двери! Действительно, сколько существует в мире людей, столько же существует и мнений; сколько людей, столько и философий, точек зрения, взглядов на жизнь. Это, как в из­вестном, наверное, всем примере про наполненный стакан: для двух разных людей он будет наполовину полон или пуст. Точно так же и в случае с погодой. Она сама по себе нейтральна. Для кого-то она хороша, а для кого-то плоха — всё дело только в том, как человек, пропуская эту информацию через свои филь­тры, воспринимает её.

Во время бесед с Сергеем я заметил кое-что за собой. Когда я пытался изменить его точку зрения на складывающуюся ситуа­цию, приободрить его, я находил, как мне казалось, именно те нужные слова, которые могли бы его переубедить, и в тот же са­мый момент те же самые «убедительные» слова не оказывали никакого воздействия на меня самого. Хотя устойчивость моего морального состояния тоже оставляла желать лучшего. Воистину: тяжело достучаться до человека, который не хочет открывать двери!

Эмоциональное состояние человека в заключении известно: самые тяжёлые периоды срока — первые и последние дни. Они психологически травмируют заключённого: вначале — трудное привыкание к новым условиям экстремальной жизни в неволе, новой обстановке, обстоятельствам, затем человек «ныряет» в сомнамбулическое состояние и успокаивается — привыкает. В конце срока волей-неволей приходится «выныривать». И это состояние оказывается тем болезненнее, чем менее был готов к нему освобождающийся. Вероятнее всего, причина последую­щей череды (чередования) «срок — воля — новый срок» как раз и заключается в том, что неразрешённые узлы напряжений со­циально-экономического, морально-культурно-нравственного характера, растущие пропорционально длительности отбывания наказания и последующих сроков, не были своевременно рас­познаны и разрешены.

Жизнь скоротечна и даётся лишь единожды. Упущенное не наверстать — увы! — никогда. В безрассудной погоне за «лёг­ким счастьем», способным компенсировать потерянное, уплыва­ет и последняя надежда на достойную жизнь. Ужасно, когда твоя ветреная лёгкая жизнь накладывает отрицательные последствия на жизнь близких тебе людей. Человек — общественное суще­ство, живёт в социуме, собственно, его поступки, так или иначе, налагают отпечаток на судьбы окружающих. Кошмарнейшее разочарование постигает на склоне лет тех, кто не задумывается о прошлом и будущем, существуя одним сегодняшним днём. «Разбитое корыто» в известной сказке Пушкина — метафора, за которой скрывается жесточайшая реальность.

Жизнь — борьба. Общество отнюдь не ожидает освобожда­ющегося с распростёртыми объятиями. Оно встречает его с осуждением, недоверием, с долей опасной враждебности — и на это есть объективные причины — но оно готово дать любо­му человеку шанс доказать свою состоятельность, своё исправ­ление, свою пользу. Я на это надеюсь! Это всегда непросто: за­нять достойную нишу в социуме. Чтобы быть готовым к внешней борьбе, нужно победить во внутренней. Война с самим собой, со своими порочными наклонностями, привычками — кровавое сражение, которое должно начаться уже сейчас во время заклю­чения. На свободе уже будет не до этого!

Не существует универсального способа максимально в хоро­шей форме подойти к своему освобождению. Ещё не разработа­на методика, последовав рекомендации которой, исполнив определённый алгоритм действий, любой освобождающийся из мест заключения, сможет успешно, так сказать ассимилиро­ваться в гражданском обществе. Выходит, каждый частный слу­чай требует отдельного рассмотрения и деликатности в решении вопроса. Жизнь заключённого принадлежит только ему одному. Никто не в силах изменить судьбу человека, если этот человек сам в первую очередь не захочет приложить какое бы то ни бы­ло усилие. Помните девиз: «Спасение утопающих — дело рук са­мих утопающих!» И это не пустые слова.

На самом деле существует несколько довольно общих пра­вил, следуя которым, любой осуждённый сможет облегчить себе жизнь не только на свободе, но даже во время отбытия наказа­ния. Так с чего же начать? С элементарного: научиться соблю­дать режим содержания, выполнять законные требования ад­министрации — это нужно делать не для администрации, а для себя в первую очередь. Говоря простым языком, не лезьте на рожон! Поверьте, от этого ещё никто не умирал. Никто не заставляет полюбить режим и без оглядки выполнять любое требование сотрудников исправительного учреждения. Ошибки случаются и у людей в погонах. Соблюдение режима содержа­ния поможет научить тебя контролировать своё поведение, а не бездумно следовать своим желаниям, прихотям. А главное понять, что различного рода регламенты, правила, нормы, ограничения, законы выдуманы человеком не для того, чтобы при помощи их угнетать, загонять в кабалу, лишать свободы, а для того, чтобы своими поступками не нарушать прав на реа­лизацию свободы окружающих людей.

Пытаться перевоспитывать, пересиливать самого себя «лю­бимого» — это кровавый труд. Всем известно утверждение ещё со школьной скамьи: «Труд обезьяну превратил в человека» — несмотря на абсурдность, заключает в себе некоторую долю правды. Любой труд в глубоком смысле — это процесс созидания, акт творческого начала. Во всяком случае, труд несёт в себе тера­певтическое воздействие на душу человека. В конечном счёте, жёсткий режим, строгие требования — и вытекающая отсюда, естественно, несладкая «житуха» заставляет нас испытывать по­рой тяжёлые минуты, результатом которых может послужить пе­реосмысление своих поступков, «видение» своей прошлой и на­стоящей жизни совершенно под другим углом зрения.

Послесловие к главе 6

Сегодня освободился мой хороший приятель, единственный человек в этом учреждении, кого я мог бы назвать своим дру­гом.

Хоть мы и не вели общее хозяйство (здесь это называют «семейничать»), не ломали одну на двоих пайку, но общались тесно. В последние пять месяцев наши кровати стояли в одном проходе. Многое друг о друге и даже кое-что личное мы знали, доверяли друг другу. Кое-что из вещей на освобождение я в каком-то смысле помог ему приобрести. Нет, ругаться мы ни­когда не ругались. А вот ссориться — случалось. Но я рад, что расстались мы хорошими друзьями! Признаюсь, его «рожа» по­рядком поднадоела мне за эти годы. Это, конечно же, шутка! Но вот сегодня он ушёл, прошло полдня, я смотрю на пустую­щую железную кровать напротив меня, и мне немножечко грустно. Как оказывается сильно я привязался к нему, как при­вык его видеть каждый день!

Сейчас пообедал. Когда зашёл в столовую и взял поднос с баландой — вновь ощутил непривычное. Мы обыкновенно са­дились за один стол. Вернее я к нему стал подсаживаться. У нас по этому поводу не раз возникали недопонимания: я люблю са­диться в дальний угол у окна, спиной к стене, а он не любил хо­дить далеко в зал и садился посередине. Одно время мы не са­дились вместе. Теперь я вновь буду ходить на своё старое место к стене и чаще сидеть в одиночестве.

Вспомнился смешной случай из нашей общей жизни. В по­следние месяцы я от Сергея не раз слышал про семнадцатое число. И каким-то образом почему-то мне в голову врезалось, что 17 октября Сергей освобождается, а ровно за месяц до осво­бождения — его день рождения!

Остаётся неделя до 17 сентября. Я начинаю усиленно думать над тем, какой подарок ему подарить. Особенно нечего приду­мывать. Решил подарить ему банальные в таких случаях (трусы, носки, хорошее мыло) и сделать поделку собственными руками. Работа поделки трудоёмкая, требует усидчивости, внимательно­сти, времени. Но к сроку я управился.

Представьте картину: всю ночь я трудился, заканчивая по­делку, пришёл с работы в 2—00 ночи (я работал во вторую) и до четырёх утра заканчивал все приготовления. Решил подпи­сать красивую открытку, такую с блёстками с изображением ма­шины и телефона сотового. Всё приготовил, положил к нему на тумбочку, поставил открытку…

Утром во время подъёма у нас шум, гам, топот. Иногда я про­сыпаюсь. И тут проснулся. Вижу его, сидящего на своей кровати и ошалело разглядывающего подаренную открытку. Я решил воспользоваться случаем и первым его поздравить: «С днём рождения, Серёга!» — воскликнул я. Он смутился, покраснел и напряжённо улыбнулся. У меня внутри что-то ёкнуло, я почув­ствовал что-то не то в его реакции.

— Знаешь, — начал он, — у меня не сегодня день рождения, а 17 февраля.

— Ну, ты же всё твердил про 17 сентября! — удивился я.

— 17 сентября я разбиваю месяц до освобождения — сказал он и натянуто улыбнулся.

Вы не представляете, как я был сконфужен. Хотя ещё неиз­вестно, кто был краснее в тот момент — я или Серёга! Ещё боль­ший конфуз мы испытывали в течение дня, когда осуждённые в бараке подходили к Серёге и поздравляли его — это я растре­пал всем накануне, что у него день рождения, а утром все виде­ли праздничную открытку на его тумбочке! Ну, ничего, мы это пережили. Подарки я ему, естественно, оставил — в честь буду­щего дня рождения — ведь я не смогу его уже поздравить!

Этот человек сегодня освободился. Моё одиночество стало ощутимее. Я написал «освободился» — это и так и не так! Так как Сергей по национальности русский, но является граждани­ном Узбекистана, на выходе из колонии его будут ждать сотруд­ники федеральной миграционной службы. Они встретят его на выходе, снова закуют в наручники и доставят в спецприёмник для мигрантов, потом отправят в Казань, потом самолётом в Узбекистан. Проблема ещё в том, что его родные дом продают и переезжают в Россию, в которую Сергею въезд запрещён на восемь лет. Выходит в Узбекистане, где к русским не очень хорошее отношение, его ожидает неизвестность с большим во­просительным знаком.

Удачи тебе, мой Друг! Пусть новая жизнь встретит тебя лас­ково, и ты найдёшь в ней своё место. Может быть, когда-нибудь наши пути пересекутся, и мы ещё увидимся! Я надеюсь на это.

Глава 7. Весенняя встреча

Знаете, вчера ночью был на работе. Во время перерыва я вышел на улицу раздышаться свежим воздухом… и вдруг по­смотрел на часы. Они показывали ровно полночь. Я вдруг осо­знал, как будто бы явственно почувствовал, что наступила весна! Я был так удивлён: минуту назад ещё была зима — и вот уже весна!

Было морозно. Я неспешно продвигался по дороге от цеха, захотелось отойти от слепящих прожекторов, которые были на­правлены на здание. Я остановился и запрокинул голову, глядя на небо. На чёрном фоне белыми точками, маленькими и по­больше, искрились звездочки, они плясали, веселились перед глазами. Я потянул воздух, глубоко-глубоко вдохнул и на несколько секунд задержал его в своих лёгких. Я почув­ствовал, как весна радостью потекла по моим жилам, наполняя меня свежестью!..

Погода не шепчет — она громко поёт, величая новый день! Не правда ли? Утром проснулся и повернулся к окну. Мне повез­ло, я сплю у окна, и что немаловажно в холодное время года, рядом с батареей. Удивительно, что комфорт и уют человеком двадцать первого столетия отчасти определяется наличием места у окна и бата­реей отопления! По крайней мере, ещё несколько лет назад я не думал, что эти обстоятельства (наличие или отсутствие их) бу­дут иметь для меня какое-либо значение. Проснулся, повернул­ся к окну и обрадовался: утро-то какое замечательное! Здания бараков загораживают меня от солнца, но по изумрудному от­тенку фасада противоположного барака мне стало ясно, что по­года, действительно, замечательная!

Я давно уже лишён возможности встречать рассвет. (Нет, эта фраза не из фильма ужасов про одинокого вампира!). Я дав­но уже лишён возможности встречать рассвет, потому что хожу на работу во вторую смену и ложусь спать, когда на улице ещё совершенная мгла. Поэтому я пропустил первый весенний рас­свет. Но зато застал расходящийся день! Я проснулся без десяти минут десять. В окна напротив бил потрясающий свет. «Вес­на!» — счастливо подумал я. Внутри клокотало чувство восторга, и все беспокоящие прошедшие события, словно в большой сти­ральной машине «отстирались» от всего тревожащего меня, оставив запачканное полотнище моей души чистым, белоснеж­ным, благоухающим! Это такое приятное ощущение! Мне так и захотелось воскликнуть вслед за поэтом: «Жить на свете — ве­ликое счастье!»

Вчера я поменялся спальными местами с одним из заклю­чённых нашей секции. Я перелёг на другую сторону жилого по­мещения, и вид, открывающийся теперь из моего окна «счастли­вит» меня, наполняет радостью, умиротворяет! Ну и что, что в полсотни шагов колючей лентой, поблёскивая шипами, раски­нулся серый острожный забор — ну и что! Ну и что, что изредка охранная сигнализация на запретке тревожно завывает, преду­преждая часового на вышке, а заодно и меня, что целостность заградительного периметра нарушена какой-нибудь залётной пташкой или беззаботной бродячей кошкой, которая ходит, где хочет и гуляет сама по себе? В настоящее время для меня это ничего не меняет. Хоть я вижу всё: и «колючку», и заборы, и за­градительную территорию — моё внимание не останавливается на негативном. Оно мягко, пластично огибает, «оплывает» всё отрицательное, мимоходом скользит по неприятному и грустно­му, оставляя, «складируя» его на «задворках» сознания. Мои глаза — один из органов моих чувств — транслируют в «прямом эфире» картинку из моего окна. Прямо на сердце! Оно не со­противляется, оно раскрыто навстречу! Потому что ничего пло­хого, ничего травмирующего моё сознание не фиксирует, потому что сейчас я пребываю в радости и чистоте. И моё сердце — ещё один орган моих чувств — не опасаясь, не предчувствуя опасно­го, настежь раскрыло все свои створки, впитывая благодать от мирного лицезрения!

Сегодняшний день действительно замечательный. С самого подъёма у меня установилось хорошее настроение, которое не пропадало в течение дня. Реально ощущается приближение весны. Сегодня вокруг всё капало, светилось жёлтым светом (по крайней мере, мне так казалось). Стало настолько тепло, что мы в отряде впервые открыли настежь форточки (в обед), чтобы помещение протянуло хорошенько и спальная секция наполни­лась берёзовым ароматом! А ещё сегодняшний день подарил мне интересные мысли. Я прислушивался к себе, к тому, что про­исходило в моём внутреннем мире, и мне вдруг подумалось: а известно ли нам, человекам, что есть истинные радость и сча­стье? Мы живём в своём мирке неделями, месяцами, годами. И, может быть, только изредка нам приходит на ум, что то сча­стье, которое мы строим вокруг себя, стремимся к нему, испыты­ваем временами его (счастья) приступы — оно не настоящее, не искреннее, оно придумано нашим мозгом и внедрено в нас, как защитная реакция от сумасшествия. Невозможно длительное пребывание в зоне дискомфорта, без последствий для здоровья (и физического, и психического).

Нам неведомо, что есть истинное счастье до тех пор, пока это самое счастье не заглянет к нам в окна и не осветит радо­стью потёмки нашего сердца. Вот точно так, как это случилось со мной сегодняшним утром. Это мгновение потрясает! К сожа­лению, оно не длится долго. Постепенно свет его тускнеет. Быть может, поэтому еле, чуть заметное, почти неуловимое ощущение беспокойства и пустоты, которое чувствует каждый человек в той или иной мере — это тоска по той чистой и светлой радо­сти, что каждый из нас испытал однажды, когда счастье утрен­ним весенним ласковым лучом заглянуло к нам в окошко.

В чём заключается радость? Иногда для ощущения радости вполне достаточно такого обстоятельства как отсутствие непри­ятностей. Или хотя бы видимость их отсутствия. Может быть, в таком состоянии я пребываю сегодня? Теперь?

Сегодняшний день принёс собой ещё одну радость: на ко­роткое свидание приехали мои родные! Уже в послеобеденное время в ПВР-ку (помещение воспитательной работы) зашёл один из дневальных и огласил мне: «Тебя вызывают на короткое свидание!». Приезда родных я ожидал со дня на день, поэтому внутренне без суеты и излишнего волнения пошёл на вахту.

На короткое свидание вначале зашёл брат, а затем, спустя какое-то время, зашёл отец. Знаете, короткое свидание начина­ется не сразу. Тебя заводят в помещение со стеклянной перего­родкой, обыскивают, и ты остаёшься один… или почти один: «во­роний глаз» видеокамеры ни на мгновение не сводит с тебя свой пытливый окуляр. Тишина, пустота, вроде бы и нет никого, вроде бы можно, наконец, расслабиться и внимательнее поко­паться внутри себя, привести в стройность расползшиеся мысли, расклеившиеся и растёкшиеся чувства. Но этот «вороний глаз» следит за тобой неусыпно: он фиксирует каждое твоё движение, жест, выражение лица. Поэтому в этой пустой комнате рассла­биться не получается. Как говорится, «начинаешь работать на камеру», начинаешь следить за собой, чтобы тот навязчивый зритель на другом конце кабеля не стал свидетелем твоей ка­кой-нибудь невольной слабости; чтобы он не смог заглянуть те­бе в душу, угадать твои мысли.

Но думать-то ведь надо о чём-то!? Несмотря на усилия своей воли, чем меньше остаётся минут до того момента, когда в дверь напротив войдут незнакомые и как будто бы чужие (за годы раз­луки и отсутствия постоянного общения мы невольно отдаляем­ся друг от друга, теряя общие интересы и взирая на мир с раз­ных сторон колючей проволоки!) твои близкие, тебя начинает понемногу охватывать волнение, а тело начинает трусить мел­кой дрожью. Ты начинаешь бояться этого первого мгновения первой минуты встречи. И кажется порой, что сейчас бы убежал куда-нибудь, спрятался бы, забился бы в какой-нибудь тёмный угол. Чтобы не показываться таким, таким позорным, лысым, худым с синими кругами под глазами, бессильным, немогущим, в этой нелепой чёрной робе с полосочкой, пытающимся выгля­деть уверенно и с достоинством, но на самом деле, жалким и где-то в глубине души надеющимся, ожидающим прощения, понимания, помощи… Как это всё тяжело пережито мной!

И вот обязательно в самый тот момент, когда больше всего не ждёшь и не готов, открывается дверь и заходят они — твои чужие близкие люди.

Ты на мгновение замираешь, впиваешься в лица ещё не зна­комых, до конца не узнанных людей, ты пристально вглядыва­ешься в их глаза и пытаешься прочитать в них заведомо тут же: «Как вы? Всё ли хорошо? Какие новости вы мне привезли — хо­рошие или плохие?»

Во второе мгновение — оно также очень важно, необходи­мо — пытаешься поймать в их глазах своё отражение: какое впечатление произвёл на них твой вид! Каждый раз в глазах, пришедших ко мне на свидание, читаешь разное. Но одно при­сутствует всегда (видимо, мгновенно замаскировать его не в си­лах человек) — это внешняя ошарашенность от ненормальности этого места, от его противоестественности, и внутренняя шокированность от лицезрения в этом месте когда-то близко знако­мого, а теперь не узнаваемого почти, изуродованного, изломан­ного этим страшным исправительно-карательным режимом.

Ох, уж эти цукерки. Это целое испытание для моих вкусо­вых рецепторов!

После двухчасового свидания я получил нехитрую передач­ку, принёс её в барак и сел на свою кровать. Я развернул один из кулёчков — о-о! Конфетки и шоколад! Высыпал всё это в верхний ящик тумбочки (от любопытных глаз долой). Размыш­ляю: что делать? Искоса поглядываю на сладкое искушение, за­манивающее к себе, призывающее: «Возьми меня и… съешь!!!»

— Нет, — думаю, — Николая так запросто конфетками не проймёшь! Что же это, в самом деле: сижу здесь как черно­окая девица, глаза «напяливаю на конфетки» — прикрыл тум­бочку.

Чувствую: зашевелилось что-то на правом плече, ухо заще­котало:

— Молодец, Колька — го-ра! Как ты того, тумбочку-то за­крыл. Мужик-сила! Хар-рактер!

— Ой, ой, ой! Характер. Посмотрите-ка: силу воли проявил… тумбочку закрыл! — это уже, кажись, на левом плече движение почудилось. И прям ором в самое среднее ухо:

— Что ж ты, паразит, тогда тумбочку-то не до конца задви­нул?! — Глянул — и, правда, ведь не до конца тумбочку закрыл. Осталась щёлка, в которой угадываются неясные очертания цветной обёртки. Со вздохом отвернул голову.

— Ну и что, что тумбочку не закрыл, — снова справа, — чего это решает? И ничего не решает: главное — ить не съел!

— Ты погоди каркать-то: ещё ничего не произошло! — это уже слева.

— Что произойти-то должно, что? Характер!.. Сила!..

— А ты и не знаешь — что. Как всегда оно получалось, так и теперь будет…

Это всегда происходит, когда случается какое-либо искуше­ние. Почти всегда оно протекает в одном ключе, только поводы разные.

Я знаю, как прекратить этот сыр-бор между «за» и «против», между «надо» — «не надо», «стоит — не стоит» и т.д., происходя­щий в моей голове. Я открываю ящик тумбочки, быстрым уве­ренным движением хватаю первую попавшуюся под руку кон­фету. Срываю с неё цветастое одеяние и… в рот!

«М-м… О-о! Надо просто офигеть!» — это уже звук тех писк­лявых голосков — и справа и слева — которые не давали мне покоя.

На вид цукерка чёрненькая, глянец на ней: будто бы лаком покрыта. Я думал сначала, что это арахис или изюм, покрытый глазурью. А это оказался шоколад. Шо-ко-лад!!! Через несколько мгновений шоколад во рту начал топиться, медленно таять, по­вергая в шок мои вкусовые рецепторы. Нет, это был шок не в обыкновенном смысле этого слова. Это было удивление, приятное удивление, переходящее в восторг: кто бы мог поду­мать, что обыкновенная на вид заурядная конфетка окажется та­кой… такой!.. Черничный вкус нежного шоколада!

«Нет, в разведку меня с собой брать нельзя, — подумал я, — попаду в плен и продамся за сладкое! И пограничником мне не быть никогда: всунут за пазуху коробку шоколадных кон­фет — проходи кто хоца, проноси чё хоца!»

Катаю за щекой цукерку — вкусная! Глянул в тумбочку — там шоколад «горький». «Вот это мне сейчас и надо», — развернул шоколадку, отломил кусочек: правда, горький, терпкий вкус. Си­жу на кровати: сладко-горько мне.

Нет, никак нельзя мне ни разведчиком быть, ни погранични­ком! На том я и порешил, уминая за обе щёки вкусные цукерки.

Глава 8. Красота внутреннего мира

Утром увидел начальника воспитательного отдела (ОВР) майора Серова. «Уж простите вы меня, — говорю, — за то, что смею беспокоить Ваше майорство по пустякам. Нельзя ли мне как-нибудь что-нибудь выписать по поводу присланной грамот­ки?». (Какое-то время назад мне предложили поучаствовать в конкурсе стихов и прозы, объявленном между колониями на­шего областного управления. На конкурсе я занял призовое ме­сто).

«Отчего же, — отвечает, — извольте, разлюбезный, беспоко­ить не меня (начальника воспитательного отдела!) по этому по­воду, а начальника отряда. (Я-то что — всего лишь начальник ОВР!)

«Так, это самое… — не отстаю я. — Никак нельзя-с. В заслу­женном отпуске Его капитанство-с!» А он упирается: «Ну, так сту­пай, дружок, к лицу его замещающему. Пусть он поощрит».

«О! — говорю, — Да не прогневаются на меня все Лагерные боги! Я же не родной ему, так сказать, а чужекровный пасынок. Ему ли заниматься моими проблемами? А уж поощреньице выписать-с — для Вашего сиятельнейшего сиреневенького брата это как от сердца оторвать. Да ни в жисть не будет того!

— Ну, так жди своего батьку. Выйдет из отпуска, оближешь его как меня, может он и соизволит! Ступай от меня, смерд в по­лосатой робе.

Отцепился я от него. Думаю: действительно, испокон веку так на Руси повелось: сытый голодного не разумеет! Как клюнет Петя жареный в заветное место, посылает скорее гонцов ко мне с «косяками» на рукавах, мол, Никола, выручай, брат, на конкурс надо бы чего придумать-прифантазировать. Тут мне и почёт, и уважение! А как Никола бьёт челом — так не знаем такого, морды сытые воротим!

Отряд вышел на зарядку. Я постоял немного в тени и потихо­нечку начал «скукоживаться»: по утрам ещё холодно, зябко. Но разве это имеет значение? Во всяком случае, не сегодня и не для меня! Чтобы согреться, я начал энергичнее махать ру­ками, глядя из-под козырька своего головного убора на проти­воположную шеренгу другого отряда. Там лица чаще хмурые, нерадостные… Конечно, чего радоваться: насильно подняли, вы­гнали на зарядку, холодно. Для заключенных эта зарядка — рас­стройство!

На эти хмурые, нерадостные лица у меня начал вырабаты­ваться условный рефлекс: вижу их — и вспоминаю о себе. Должно быть, так же выгляжу и я теперь, — думаю я. Сразу вы­прямляю спину, становлюсь в твёрдое устойчивое положение (представляю себя механизмом, у которого винтики-гаечки разболтались-расхлябались, и начинаю их у себя завинчивать, подтягивать, налаживать!) Занимаюсь своим лицом: расправ­ляю брови, пошире открываю веки, «примериваю» улыбку (с некоторых пор я начал подбирать к себе в «гардероб» раз­ные типы улыбок и подбираю («надеваю» на себя), на мой взгляд, ту, которая более всего подходит к определённой ситу­ации. Уже имеются «официальная», «деловая», «повседневная» и т. д. В зависимости от поставленной цели подбираю улыбку.

Всегда бывают моменты, когда не контролируешь себя — не знаю, что у меня тогда на губах. Самая драгоценная в моей коллекции, особенная, требующая для своего обслуживания много труда — это «улыбка без улыбки». Трудно в точности опи­сать, что она представляет из себя. Я её «надеваю» в таких ситу­ациях, когда условия не предполагают улыбчивости; когда надо дать понять окружающим, внушить им, что я внутренне спокоен (хладнокровен), собран, адекватен, уверен в себе, и в то же вре­мя открыт, искренен, не представляю угрозы, готов к любому диалогу и компромиссу. Это первое, чем я начинаю заниматься с утра, так сказать, внешний смотр. Затем я погружаюсь внутрь себя и, подобно пожарному обходчику, осматриваю свои «внут­ренние помещения»: нет ли где задымления, тлеющего беспо­койства или гневного пожара, не потушенного со вчерашне­го дня.

Хочется сказать, что во времена, когда я к себе относился «пофигистски», то есть не пытался разобраться в своих «нутрах», что там происходит и почему; отдавался, выражаясь фигурально, образно, во власть бушующих стихий; отпуская своё судно, ко­рабль (то бишь, настроение, тонус) в открытое плавание по океа­ну эмоций, спустив паруса, отпустив штурвал, с самого начала утра, как только пробуждался и ещё даже не раскрыв глаза, ощу­щал, что жизнь — дерьмо. Настроение не ладилось, а жизненный тонус опускался «ниже плинтуса» — это оттого, что, будучи капи­таном большого корабля, плевал на всё, «уходил» в свою каюту и «напивался» до чёртиков ромом. Команда корабля при этом вместо того, чтобы заняться делом, занималась чем попало. Вол­ны страстей обрушивались на неуправляемый корабль, грозили потопить его, а капитану было «пофиг».

Однажды это время прошло. В один прекрасный день, изму­ченный бесконечными шквалами депрессивного состояния, я понял, что больше так не могу. Я понимал, что многое в своей жизни я делал неправильно. Я осознал, что если что-то не изме­нится, то рано или поздно я эмоционально сгорю. Всю жизнь я ожидал от кого-то (или чего-то) помощи и когда её не получал, злился. Я намеренно допустил слова «если что-то не изменится». Они характеризуют меня, моё поведение: я всегда ожидал, что самое трудное сделают за меня (или сделается за меня). Однаж­ды капитан корабля очнулся от пьяного угара и понял, что нужно что-то предпринимать, иначе произойдёт кораблекрушение. Я испытываю стыд за прежнего капитана. Я с неохотой признаю, что тот прежний капитан — я. И с каким удовольствием, гордо­стью я узнаю в новом капитане черты, напоминающие меня — это ведь тоже я — только новый, вернее обновляющийся! Я это­му рад!

Теперь всё не так, теперь я «не пофигист». Мне небезраз­лично моё будущее, меня волнует, что будет со мной дальше, какова будет моя судьба. Особенно приятно мне, что я желаю принять непосредственное участие в строительстве своего бу­дущего. Я знаю, что моё будущее не может никого взволновать больше, чем меня, никто не сможет приложить больше усилий, старания, терпения в становлении моей личности больше, чем я. Значит, не нужно ждать помощи, ждать, что кто-нибудь при­дёт и сделает за меня всю самую черновую, тяжёлую работу.

Однако всё сразу, одним махом ничего не делается. Жизнь испытывает человека временем, чтобы воздать ему ровно столь­ко, сколько он заслуживает. Я решил переделывать себя с само­го начала. С самого пробуждения создаю себе комфортный эмо­циональный настрой. Продуктивный, успешный день начинается с хорошего настроения утром. Если раньше я просыпался и вслушивался в «погоду» внутри себя, то теперь я сам заказы­ваю себе эту погоду. Раньше, просыпаясь, я не знал, что пригото­вил для меня день наступающий. Теперь знаю: радость, успех, удачу, удовлетворение! Мне нужно только встать, пойти и при­ложить усилия, чтобы овладеть этими дарами. Количество и ка­чество прилагаемых усилий в течение дня претворяются в коли­чество и качество получаемых даров. Принцип прост: встань и возьми столько, сколько тебе надо! Я просыпаюсь и не жду «у моря погоды», а встаю и спешу распаковать подарки! А быва­ет такое, что что-то не клеится? Конечно, бывает, почти всегда, за редким исключением. А для чего на судне капитан? Для того чтобы в ненастную погоду выйти из своей каюты на капитанский мостик и заорать оцепеневшей, запаниковавшей команде: «Что встали, лентяи! Шевелитесь, черти окаянные!»

Тёмно-синий купол накрыл моё сознание где-то в тот мо­мент, когда вчерашний старый день сменялся новым, молодым. По-прежнему я иногда «загуливаю» до полуночи, читаю или что- нибудь пишу.

Поздняя весна. Отцвела черёмуха, доходит сирень. Темнеет поздно. В нашем бараке уже в половине десятого объявляется отбой, в секции выключают свет. В этот барак меня перевели совсем недавно. Наш барак несколько отличается от других ба­раков. В нём режим содержания менее строг. В отряд с облег­чёнными условиями содержания переводят не сразу, а спустя определённое время, если осуждённый не допускает наруше­ний режима и трудится на производстве без нареканий. Если административная комиссия одобрит ходатайство твоего на­чальника отряда, то тебя переведут в ООУОН — отряд облег­чённых условий отбывания наказания. Люди здесь более орга­низованные, приучены к порядку: блатных нет, режим никто «не шатает». К десяти часам обычно наступает тишина. Спят.

В секции ещё не так темно. На моей половине верхних яру­сов кроватей нет — от этого кажется, что помещение более про­сторное и светлое. Нам с соседом по проходу досталась огром­ная тумбочка, как комод. Она высокая, поверхность широкая. Сидя на кровати, писать неудобно. Поэтому я приловчился так: открываю верхний ящик, кладу на внутренние перегородки негнущуюся папку и на ней пишу. Так ещё куда ни шло.

***

Говорят, что людям, обладающим притягательной, красивой внешностью, тяжело жить из-за того, что они всегда окружены завистью и ненавистью. «Сколько людей, столько и мнений!» — однажды сказал мне один человек. Не исключено, что с какой-то стороны мнение о жизненном бремени красавцев и красавиц справедливо. Но вот думаю, что если бы возможно было пред­ложить красавцу (красавице) вмиг избавить его (её) от красоты, сделав облик заурядным, тем самым освободив от докучающей им злобы окружающих, то 99% из них не согласились бы на это ни за какие коврижки! Почему? Да потому что красота — это дар (так же как и, например, богатство, здоровье, ум, долголетие и т.д.). И не просто дар, а бесценное преимущество перед остальным миром людей. Это быстрый «старт» с минимальными препятствиями на пути к успеху. Слова о зависти или ненависти, отравляющей жизнь — либо лицемерие, либо оправдание. Когда красавец (ца) удовлетворяются происходящим вокруг и не хотят лишний раз вызвать в окружающих эти самые «зависть» и «ненависть», то так и говорят: «Ах, ну что вы, это такое тяжкое бремя для меня!» — это тоже один из способов умело пользо­ваться преимуществом!

Другая причина — оправдание. Когда красавец (ца) настоль­ко глупы, что попросту не сумели использовать свою внешность на пользу себе. Или ничего у них не получается. Надо же найти какое-то оправдание этому!

Выше я непросто обозначил цифру 99%. Один процент я оставляю на долю тех красавцев (иц), для которых красота яв­ляется необязательным «придатком». Подобные «безумцы» со­знательно отрекаются от своего природного преимущества. Они существуют? Думаю, да! Мне кажется, что к своей притяга­тельности и красоте они относятся нейтрально, для них красота ни недостаток, ни преимущество. Где можно встретить таких людей? Должно быть, они есть везде. Например, в монастырях среди монахов (инь). Если рассмотреть мировоззрение мона­шествующих, они не рассматривают свой природный дар как преимущество, потому что цель их жизни иная, нежели чем у остальных 99% красавцев (иц), и достичь заветной цели, к которой они стремятся, красота не поможет.

Ещё хочу добавить к разговору о зависти и ненависти к кра­сивым людям: с таким же правом пенять на свою судьбинушку могут и богач, и здоровяк — им тоже завидуют, их также могут ненавидеть.

Любят, боготворят, завидуют и ненавидят всех, которые хоть в чём-то выделяются среди массы людей. Красавцы, уроды, пи­сатели, поэты, живописцы, богачи, здоровяки — у всех есть хо­тя бы тайные поклонники или ненавистники. Чем колоритнее личность, чем больше она выделяется среди остальной толпы, тем больше привлекает к себе внимание; чем больше человек имеет того, чего, к примеру, не имею, но хочу иметь я, тем боль­ше обозначенная личность имеет друзей или врагов в зависимо­сти от ситуации.

Вдруг совсем неожиданно вспомнился пример, который ха­рактеризует человека, относящегося к своей красоте нейтраль­но. И в житии равноапостольной Ольги и в житии князей Петра и Февронии Муромских есть схожие ситуации (буду описывать житийный пример княгини Ольги).

Она (Ольга) приехала в Царьград, и византийский импера­тор воспылал к ней вожделением из-за её красоты. Однажды они прогуливались на лодке, и Ольга, заметив чрезмерное вни­мание к себе со стороны императора, попросила его зачерпнуть ладошкой воду с одной стороны лодки и испить, а затем с дру­гой стороны. «Чувствуешь ли разницу, царь?» — спросила она его. Он ответил, что вода одинаковая и с той и с другой стороны. А Ольга ему и говорит: мол, и в жизни так же: женщины разные, а естество женское — одно! (Как мне этот пример понравился, даже в ладоши захлопал!)

А когда становится совсем темно и буквы пляшут перед гла­зами вслед за ручкой, всю писанину я откладываю в сторону и смотрю в окно. Если на улице тепло и нет облаков, на лазур­ном с запада небе одна за другой открывают глаза звёздочки. Они сначала смотрят на меня сверху и часто-часто моргают от удивления. Как будто видят меня в первый раз, хотя я часто так перед окном сижу и знаю каждую из них. Но это они так, от кокетства. Я нахмуриваю брови и начинаю грозить им паль­цем. Они сразу прекращают притворяться и заливаются весёлым, заразительным голубовато-изумрудным светом. Некоторые мо­гут подумать, что я чокнулся: как это звёзды могут смеяться ве­сёлым, заразительным светом? Поэтому я никому об этом не рас­сказываю.

Вчера мужики натянули на форточки антимоскитные сетки. «Зачем так рано?» — говорю. Отвечают, что ночью комары нача­ли кусаться, спать не дают. «Чудаки! — говорю.- Ночью комары не кусаются, люди же спят!» «У тебя крыша поехала!» — улыба­ются и крутят пальцами у висков. А я им отвечаю так серьёзно: «У меня, мужики, крыша крепкая, а вы вот крутите, что-то под­кручиваете у висков своих, видимо, вашим „чердакам“ капиталь­ный ремонт требуется. Так надо всего лишь один раз основа­тельно „крышу“ подремонтировать — и всё, а то так будете всю жизнь — пальцем у виска ковырять!» Смотрю, что-то вдруг му­жички погрустнели, смеяться перестали, перешёптываются и на меня поглядывают как-то недобро. Говорю себе: «Беги, Николка… ой, беги!» — и рванул во всю прыть к выходу. Еле успел: только дверь за мной захлопнуться успела, полетели башмаки в мою сторону. Вот так, думаю, хорошо, что я никому про смею­щихся звёздочек по ночам не рассказываю — не поймут меня люди!

Глава 9. Заветные желания

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.