Бесплатный фрагмент - Дело было в Благовещенске

ОБ АВТОРЕ ЭТИХ РАССКАЗОВ И ЕГО КНИГЕ

Пётр Иванович Сысоев родился в Самаре в 1880 году в семье мещан. По окончании реального училища в 16-летнем возрасте поступил в Одесское пехотное юнкерское училище. В 1899 году выпущен подпоручиком, получил назначение во 2-й Восточно-Сибирский линейный батальон. В составе 21-го Восточно-Сибирского стрелкового полка участвовал в Китайском походе 1900 –1901 годов и в Русско-японской войне 1904 –1905 годов. За бой под Ляояном 17–18 августа 1904 года удостоен Ордена Святого Георгия 4-й степени. После полученных ранений находился на излечении в Благовещенском военном лазарете. Уволившись в запас в чине капитана в 1906 году, остался на постоянное жительство в Благовещенске. В 1908 году поступил вольнонаёмным сыщиком в Благовещенскую сыскную полицию.

В одном из своих писем издателю газеты «Московский листок» Н. И. Пастухову журналист и писатель Владимир Гиляровский писал: «Уважаемый Николай Иванович! Предлагаю Вашему вниманию и рекомендую к публикации рассказы Петра Сысоева из Благовещенска, в лице которого на Амуре взошла новая звезда российского детективного жанра».

После октябрьской революции 1917 года Пётр Иванович Сысоев эмигрировал в Харбин, где в 1925 году была издана его книга «Хроники Благовещенского сыска». Чудом сохранившийся экземпляр этой книги был найден на уличном антикварном развале бывшей столицы КВЖД. Эту книгу в новом переиздании я предлагаю вашему вниманию.

Евгений Гончаров

КОНЦЫ В ВОДУ

Благовещенск стоит при слиянии двух полноводных рек — Зеи и Амура. И вполне естественно, что здешние злоумышленники, когда у них возникает необходимость скрыть следы своих преступлений, поступают в соответствии с поговоркой «И концы в воду».

Расследование, о котором я вам расскажу, началось утром 9 июня 1908 года.

Через открытое окно в спальню доносилась утренняя прохлада, на улице чирикали ранние пташки. Сквозь сон я почувствовал на своей груди папильотки*, которыми была утыкана причёска Кати — моей гражданской жены.

*Папильотка — полоска бумаги для завивки волос.

Катерина работает телефонной барышней. По телефону мы и познакомились — сначала я влюбился в её бархатный голос, а потом, придя на телефонную станцию, и в неё саму. Конечно, моя Катя не так хороша лицом, как прима Матильда Кшесинская, которая была любовницей цесаревича Николая, зато у моей подруги, в отличие от худосочной балерунки, есть несомненное преимущество — пышный бюст. Быть может, мы бы и обвенчались, но телефонная барышня не может официально выйти замуж, дабы думы о прозе семейной жизни не приводили к ошибкам при соединениях на коммутаторе.

И в тот миг, когда я уже приласкал любимую женщину за её пышное преимущество, зазвонил телефон. С мыслью: «Чёрт бы вас всех забрал!», я встал с постели, подошёл к аппарату и снял трубку. Звонил дежурный чиновник Благовещенской сыскной полиции, сказавший, что мне следует прибыть к причалу Зейского перевоза, где рыбак подцепил на крючок утопленника.

Чмокнув в щёчку Катерину, я наскоро собрался, взял портативную фотографическую камеру «Кодак», сел на свой велосипед «Пежо» и поехал на указанное место.

На берегу Зеи я застал ещё не совсем проснувшихся участкового пристава, околоточного надзирателя и испуганного мужичка, оказавшегося ночным сторожем паровой мельницы Алексеевых Петром Борисовым — он-то и поднял переполох. Чуть поодаль на прибрежном песке лежал утопленник. Закурили «Дукат», дав папироску и сторожу. Скоро подъехали судебный следователь и фельдшер сыскной полиции.

Со слов Борисова, дело было так. Вчера поздно вечером он отлучился с мельницы на полчаса и поставил на берегу возле причала закидушки, с тем, чтобы рано утром прийти и снять с них улов. Перед рассветом, потянув за леску первой закидушки, он почувствовал на крючке что-то тяжёлое. Борисов подумал было, что это большой сом. Но сом вёл себя как-то странно — не дёргал назад и не водил по сторонам. Тогда он подумал, что крючок зацепился за корягу. Но это оказался не сом и не коряга, а утопленник.

Не нужного пока сторожа мы отпустили, а сами занялись осмотром утопленника.

— На шее тонкая странгуляционная борозда — удушили сзади шнурком. К ногам привязан чугунный груз. Его сначала задушили, а уже потом сбросили в реку, — сказал я.

Фельдшер добавил:

— Спереди на шее, когда жертва инстинктивно пытается просунуть пальцы под удавку, остаются царапины от ногтей. В данном случае таких царапин нет. Можно предположить, что его сначала опоили какой-то гадостью вроде настойки дурмана, чтобы он заснул, а уже потом удавили.

— Что скажете вы? — обратился следователь к участковому приставу.

— А то я скажу, что привезти сюда труп можно хоть из Заголяевки*.

*Заголяевка — район на северо-западной окраине города.

Околоточный надзиратель, на чьей территории произошло преступление, предпочёл отмолчаться.

— Господин Сысоев, начинайте поиски убийцы. А я поехал с докладом к прокурору.

С этими словами следователь сел в пролётку и укатил. Вслед за ним разъехались и остальные, кроме околоточного — он остался ждать пожарных, которые увезут труп в мертвецкую.

В тот же день я взял из участка городового, чтобы вместе с ним проверить речное дно в месте, где был пойман утопленник. Городовой сидел на вёслах лодки с причала Зейского перевоза, а я скрёб по дну реки одолженным там же багром. В результате на берегу оказалось ещё три трупа в разной степени разложения. И у всех троих к ногам были привязаны такие же чугунные грузы, как и у самого первого. Дело принимало серьёзный оборот — в околотке действовал серийный убийца.

Утром следующего дня я поехал в Амурский затон, находящийся недалеко от Зейского перевоза. Там я пообщался со смотрителем.

— Что это? — спросил я, показав фотокарточку с грузом, который был привязан к ногам утопленных трупов.

— Это колосник от топки пароходного котла.

— Можно вот так просто прийти в затон и взять колосник?

— Позапрошлой зимой, стоя у нас в ремонте, сгорел пароход «Калуга» николаевского судовладельца Феоктистова. Хозяин его восстанавливать не стал и бросил. Вот и тащат людишки всё подряд с бесхозного судна.

Я пошёл на склад вещественных доказательств, чтобы осмотреть одежду убитых. Носильные вещи следствию ни о чём не говорили. Три трупа были босые, и лишь один обут в ношеные переношенные кирзовые сапоги со сбитыми каблуками. Напрашивался вывод: убийца снимал с трупов хорошую обувь — как-никак яловые сапоги можно продать за пять рублей, а хромовые и того дороже — за восемь.

В брючном кармане последнего трупа я нашёл сложенную вдвое осьмушку бумаги. От пребывания в воде бумага набухла, но выполненные типографским способом надписи читались. Это был билет на пароход «Таймень» Амурско-Зейской пароходной компании за номером 2137.

Фельдшер сыскного отделения установил, что правый коленный сустав этого покойника имеет прижизненные изменения, из-за которых он страдал хромотой.

В конторе Амурско-Зейской пароходной компании мне дали справку:

«Билет №2137 продан 6 июня 1908 года на пароход „Таймень“, следующий от пр. Зейская Пристань до пр. Благовещенск. Пароход „Таймень“ отбыл из Зейской Пристани 6 июня в 8 часов 15 минут утра и прибыл в Благовещенск 8 июня в 6 часов 45 минут вечера».

По телеграфу я сделал запрос исправнику Зейского горно-полицейского округа:

«Обнаружен мёртвым неустановленный пассажир парохода „Таймень“, отбывшего из Зейской Пристани утром 6 июня сего года. Особая примета покойника: был хром на правую ногу».

Зейский исправник в ответ сообщил:

«По указанной вами особой примете, это Шмакин Иван Викторович, десятник Товарищества „А. М. Бондарев и К°“, командированный в Благовещенск для покупки шанцевого инструмента. После отбытия утром 6 июня пароходом „Таймень“ никаких известий о нём не поступало».

Околоточный надзиратель обязан знать на поднадзорной ему территории, в прямом и переносном смысле этого слова, каждую собаку, не говоря уже о жителях. Среди подозрительных мест он назвал один из частных домов в самом начале улицы Амурской, хозяйка которого вдова Акулина Вишнякова сожительствует с извозчиком Остапом Чуриловым. Супруг её, год назад померший от чахотки, был вором и не вылезал из городской тюрьмы. Вишнякова, похоже, приторговывает ворованным — то карманные часы продаст, то портсигар, то сапоги. Но, поди докажи, что это краденое — говорит, вещи остались от покойного мужа. Сожитель её Чурилов ни в чём предосудительном не замечен — разве только сильно пьянствует, но на Руси это большим грехом не считается.

Биржа, на которой стоял Чурилов, была на углу улиц Большой и Торговой, где обычно нанимали извозчиков пассажиры, прибывшие в Благовещенск пароходом.

Одевшись, как мелкий служащий — в картуз, косоворотку, сюртук и заправленные в сапоги брюки, я подошёл к Чурилову и завязал с ним такой разговор:

— Я только что с парохода, приехал из Черняева. Подскажите, где можно остановиться на ночлег.

— Гостиниц и постоялых дворов в городе много. Вам подороже или подешевле?

— Да мне всё одно, сколько будет стоить — деньжата есть, — я похлопал ладонью по чемодану. — Хотелось бы не только переночевать, но и поразвлечься с женским полом.

— Дома терпимости у нас на Безымянной улице, но я вам туда не рекомендую идти — запросто могут ограбить, а то и жизни лишить.

— А куда посоветуете?

— Есть одно надёжное место — у моей вдовой сестры. За ночлег и стол заплатите рупь с полтиной, а про остальное уж как договоритесь.

— А сколько ей годов?

— Двадцать пять, но выглядит моложе. Да вы не сомневайтесь — она женщина порядочная.

Я обратил внимание на то, что во время разговора Чурилов оценивающе посмотрел на мои хромовые сапоги.

Огород у порядочной женщины был запущен — зарос бурьяном, а в конце его белели цветочки дурмана. Когда заходили в сенцы, я увидел у крыльца колосник. В голове мелькнуло: «Для меня приготовлен!» На какое-то мгновение я представил свой утопленный труп с колосником на ногах на дне Зеи.

Зашли, познакомились, сели за стол.

— Пойду, руки сполосну, — сказал я и пошёл к умывальнику за перегородкой.

Когда я вернулся к столу, передо мной стоял стакан с водкой.

«Уже добавили снотворного».

— Ну, за знакомство! — предложил Чурилов, протягивая свой стакан, чтобы чокнуться со мной.

Вместо ответа я выхватил из-за пояса револьвер и выстрелил в окно. По этому сигналу, как и было условлено, в дом ворвались околоточный и городовые, прятавшиеся вокруг дома.

Я пододвинул свой стакан к Чурилову.

— Пей.

— Не буду.

— Тогда я залью тебе это в рот!

Чурилов потянулся за стаканом и как бы нечаянно опрокинул его.

Следуя интуиции, я подошёл к божнице и достал из-за большой иконы чекушку с какой-то мутной жидкостью.

— Этим гостей травили?

Ответом мне было молчание.

Подъехали две пролётки. В одну из них посадили Вишнякову с двумя городовыми по бокам, во вторую сели я и околоточный с Чуриловым посредине, и повезли душегубов в участок.

Там я приказал Чурилову:

— Снимай сапоги.

— Зачем?

— Снимай, тебе говорю!

Я осмотрел сапоги — они были недавно подбиты каблучными и носочными подковками, а на внутренних поверхностях голенищ отчётливо читались нацарапанные чем-то острым буквы «И Ш».

Я сказал Чурилову:

— Эти сапоги вечером 8 июня ты снял с убитого тобой Ивана Шмакина.

— Нет, я купил эти сапоги ещё раньше на базаре.

— У кого?

— Я у продававшего мужика фамилии не спрашивал.

— Врёшь, и я это докажу.

Уходя, я забрал с собой сапоги.

— А я в чём буду ходить? — воскликнул Чурилов.

— Не барин — в камере босым походишь.

Я поехал в Зейскую Пристань. Пароходом — это восемь дней в оба конца. Полицейское управление оплачивало только 5 рублей на билеты 3-го класса. Чтобы не испытывать адские муки путешествия отделением третьего класса, пришлось доплатить из своего кармана ещё 6 рублей и ехать в более-менее комфортных условиях второго класса.

В Зейской Пристани я нашёл жену Шмакина и известил её о гибели мужа. Вдова опознала сапоги убиённого супруга:

— Да, это его сапоги. Перед отъездом он отдавал их сапожнику, чтобы тот набил подковки. А вот эти метки «И Ш» я сама нацарапал шилом.

Теперь мне предстояло найти место, где Чурилов прятал награбленные вещи. Городовые перевернули вверх дном дом Вишняковой, истыкали пиками двор и огород, но тайника не обнаружили.

Чурилов имел в селе Тамбовка жену и двух малых сыновей, один раз в месяц приезжал навестить их. Возможно, он прятал награбленное добро в деревне?

В Тамбовке я обратился к становому приставу, и тот выделил мне в помощь — для проведения обыска в доме и на подворье Чурилова — урядника и сотского. В таком составе мы и явились по означенному адресу.

При входе во двор Чурилова нас встретил злобным лаем огромный кобель.

«Собачья будка, охраняемая цепным псом — вот лучшее прикрытие для тайника!» — мелькнула у меня догадка.

— Убери пса, иначе я пристрелю его! — приказал я хозяйке двора.

— Вам надо, вы и убирайте! — со злостью ответила Чурилова, а потом добавила: — Вам всё одно, кого убивать — собаку или человека.

— Детей уведи!

Чурилова ушла с сыновьями в дом.

Я одним выстрелом уложил цербера.

Мои помощники отодвинули будку и стали копать податливый грунт. На глубине с пол-аршина лопата ударила обо что-то железное — это был сейф-шкатулка. Открыв шкатулку, мы увидели кучу золотых и серебряных портсигаров и карманных часов.

Впоследствии по вензелям и дарственным надписям на часах и портсигарах удалось установить личности ещё троих убитых. Чурилов и Вишнякова сознались в убийстве девяти человек. Но наверняка удушенных было больше — у Зейского перевоза ещё долго ловились огромные сомы.

ПИРОЖКИ С МЯСОМ

Если вы думаете, что каннибализм бывает только у эфиопов и папуасов, ещё не приобщённых к европейской цивилизации, то ошибаетесь. В экстремальной ситуации, чтобы не умереть от голода, человечину едят и белые люди. Случай каннибализма, о котором я вам расскажу, произошёл не в Эфиопии, не на островах Папуа Новая Гвинея и не посреди Тихого или Атлантического океана, а в самом что ни есть центре Благовещенска.

В августе 1909 года на Больничной улице собаки таскали мосол. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это бедренная кость человека. Сначала подумали: «Ампутированная конечность — из расположенной неподалёку городской больницы». Такое уже бывало, когда ленивые санитары хоронили отрезанную руку или ногу не на достаточно большую глубину. Но на кости были царапины от скобления ножом, словно кто-то делал обвалку мяса — это уже наводило на нехорошие мысли. Подтвердить или опровергнуть версию людоедства поручили мне.

Когда мы с околоточным надзирателем проходили по кварталу, моё внимание привлекла покосившаяся избушка с разобранным на дрова забором и запущенным огородом, и я спросил:

— Кто здесь живёт?

— В доме прописаны Фрол Сухоносов и Прасковья Афиногенова. У него за спиной десять лет каторги и несколько тюремных сроков. У неё — шесть лет каторги и несколько тюремных сроков. Как говорится, два сапога пара.

— А на что они живут?

— Афиногенова на базаре продаёт пирожки, а Сухоносов сидит у неё на шее.

Я обошёл несколько рядом стоящих домов с одним вопросом: «Что вы можете сказать о своих соседях?»

— Живут нелюдимо — сами ни к кому не ходят и к себе никого не приглашают. Так что, ничего сказать о них не могу, — сказала первая соседка.

Вторая соседка оказалась более наблюдательной:

— У них на дворе не только телка или поросёнка, даже курёнка нет, а она каждый день пирожки с мясом продаёт.

А третья соседка даже провела собственное расследование:

— К ним в хату люди заходят, а обратно не выходят. Она детей малых часто приводит. Людоеды они, верно вам говорю. Я их в голодуху повидала — щёчки пухленькие и розовенькие.

Я решил понаблюдать за подозрительным домом и его жильцами.

В августе ночи уже прохладные, и только зимняя шинель и фляжка коньяку помогли мне не замёрзнуть. Всю ночь из печной трубы избёнки шёл дым, а утром на покоившееся крыльцо вышла Афиногенова с корзиной, полной пирожков, и направилась в сторону базара. Торговать она начала ещё по дороге. Плотники рубили дом — купили пирожков, землекопы копали траншею — тоже купили. Покупали пирожки и прохожие. С уже наполовину пустой корзиной Афиногенова дошла до базара и встала в пирожном ряду.

Я занял позицию невдалеке, часто посматривая на карманные часы — своим видом изображая ожидающего кого-то человека.

К Афиногеновой подошёл мужик:

— Бабка, с чем твои пирожки?

— Есть с печёнкой, есть с ливером.

— А с картошкой есть?

— С картошкой нет.

Подбежали два гимназиста:

— Нам два пирожка с яйцом и луком.

— У меня только с мясом.

Рядом с Афиногеновой стоял и, сглатывая слюни, смотрел на пирожки маленький беспризорник. Она поманила к себе гавроша и угостила его пирожком. Тот съел пирожок с жадностью — было видно, что сильно проголодался.

Продав все пирожки и уходя, Афиногенова взяла оборвыша за руку и повлекла за собой.

— Куда ты его повела? — спросил я.

— Твоё какое дело! — огрызнулась она.

Я кликнул городового, и мы с ним доставили Афиногенову в участок.

В избе подозреваемых в людоедстве, куда мы нагрянули с обыском, ощущался приторный кровяной душок, какой бывает на скотобойне. На кухне мы нашли квашню с тестом и кадушку с частями человеческого тела.

На допросах Афиногенова прибегла к тактике, какой обычно придерживаются все пойманные воровки: плакала и жаловалась на тяжёлую судьбу, надеясь вызвать сострадание. Сухоносов же, понимая, что бессрочная каторга ему уже обеспечена, был разговорчив.

— Как ты их убивал? — спросил я.

— А свинчаткой. Ребёночка по маковке пристукнешь, он и готов, а иного взрослого надо раза два–три ударить.

— Куда девали одежду и обувь убитых?

— Всякое старьё в печке сжигали, а что поновей — продавали.

— Как вы до жизни такой дошли?

— Я ведь раньше фартовым ширманщиком* был. Денежка всегда водилась — сладко ел, сладко пил. А потом мои мальцы** загрубели, и фофаны*** стали меня ловить и бить до полусмерти. А Параша, когда была помоложе, работала халамидницей****. С ней та же беда — сивари***** её начали узнавать и все зубы ей повыбивали. И жрать нам стало совсем нечего.

*Ширманщик — вор-карманник.

**Мальцы — пальцы рук.

***Фофан — жертва вора-карманника.

**** Халамидник — ворующий на базаре с возов и прилавков.

*****Сиварь — деревенский житель.

— Так, и пошли бы в приют для безродных стариков — там бесплатно кормят.

— В богадельне молиться заставляют и вина пить не разрешают.

— Не противно вам было человеческое мясо есть?

— А нам к человечинке не привыкать. Я по молодости за убийство на Сахалинскую каторгу попал. Когда мы втроём на побег решились, уговорили пойти с нами кабанчика*. Целый месяц от себя кусок отрывали, а его хорошо кормили, чтобы веса набрал. Когда пошли через тайгу, припасённых сухарей нам хватило дней на десять, а ягодами и грибами сыт не будешь. Прирезали мы кабанчика, подкрепились его мясом, две ляжки закоптили и дальше ещё дней десять до Погиби** шли, где нас кордон и перехватил.

*Кабанчик — человек, которого берут в побег, чтобы съесть.

**Погиби — самое узкое место Татарского пролива шириной 7,5 вёрст.

А Прасковья человеческого мясца ещё в детстве попробовала, когда с родителями в Харьковской губернии жила. С девяносто первого на девяносто второй там страшный голод был. Они сначала своего самого маленького ребёночка съели. А потом отец стал убивать людей, а мать из их мяса пирожки делала и продавала.

За огородом людоедов нашли целое кладбище — черепа и кости двенадцати человек разного пола и возраста. А скольких ещё не нашли, одному богу известно. Родственники людей, пропавших в городе за последние три года, окончательно потеряли надежду на их возвращение.

СЛЕПАЯ ЛЮБОВЬ

От древних римлян к нам пришло изречение Amor caecus, что переводится на русский язык как «Любовь слепа». Сия крылатая фраза означает, что обуреваемый этим чувством человек не может трезво смотреть на предмет своей любви. В русском народе есть подобное выражение: «Любовь ни зги не видит». Бывает, что, полюбив порочного человека, влюблённый и сам становится преступником. Не правда ли, парадоксально, что целые народы это понимают, а отдельные люди не осознают. С таким случаем мне тоже пришлось иметь дело.

Утром 25 января 1910 года жилец одного из домов на улице Амурской, проходя через превращённый в свалку пустырь, обнаружил труп и немедля сообщил об этом в участок.

Прибывши на указанное место, я увидел и запечатлел фотографическим аппаратом такую картину: мертвец, одетый в соболью шубу, лежал на боку в позе эмбриона, голова его была обмотана окровавленным полотенцем. Размотав полотенце, я невольно вздрогнул — череп мертвеца был прострелен навылет, через огромное выходное отверстие на лбу вытекло уже подмороженное месиво из мозгового вещества с кровью. Подле трупа лежал саквояж, открыв который я увидел флакончики с духами, баночки с кремами, гильзы с губной помадой и другую дамскую парфюмерию. Портмоне с 35 рублями ассигнациями и серебряные часы на цепочке остались нетронутыми. Личность убитого была установлена тут же — в саквояже оказалась пачка визитных карточек с надписью: «Альберт Вениаминович Бубнов. Коммивояжёр поставщика Двора Его Императорского Величества парфюмерной фабрики в Санкт-Петербурге «А. Рале и К°».

В темноте и спешке преступник не заметил, как сам указал мне путь к месту убийства. Следы от санок с дорожкой из капель крови вывели меня сначала на Амурскую, потом на Графскую и наконец на Рёлочную улицу к дому номер восемь.

Это был двухэтажный каменный особняк вдовы полковника Поповой. Сама Попова с горничной и кухаркой занимала первый этаж, а две квартиры второго этажа сдавала в аренду капельмейстеру полкового духового оркестра Винницкому и главному механику парохода «Цесаревич Алексей» Сараеву с его гражданской женой Эдельман. Капельмейстер и речник в складчину нанимали приходящую домработницу, которая готовила им обеды и мыла полы. На зиму Попова нанимала истопника, топившего в доме все печи.

Мне предстояло выяснить, кто из жильцов этого дома убил коммивояжёра.

Сама Попова, хоть и была много лет женой военного, даже не знала, с какой стороны стреляет ружьё, и сразу выпала из моего списка подозреваемых. Винницкий имел репутацию гуляки, картёжника и бабника, но в целом характеризовался как законопослушный гражданин. Сараев и Эдельман тоже не вызывали у меня особых подозрений. Горничная и кухарка Поповой и приходящая домработница квартирантов имели паспорта и раньше ни в чём предосудительном замечены не были. Но, по всему, коммивояжер был застрелен в этом доме. Так кто же убийца?

Первым под моё подозрение попал истопник, явившийся выгребать золу и топить печи в дорогой бобровой шапке. Шапка на истопнике и шуба убитого, судя по ярлычкам, были сшиты скорняжной мастерской торгового дома «Ф. Л. Мертенс» в Санкт-Петербурге, что наводило меня на вполне определённые мысли. Но подозрение с истопника было снято после того, как он со слезами на глазах побожился, что нашёл эту шапку на улице недалеко от дома Поповой. Да и какой глупец, если он, конечно, не олигофрен, стал бы ходить в шапке убитого им накануне человека.

У Винницкого имелось железное алиби — всю прошлую ночь он провёл в доме терпимости, что подтвердили держательница борделя и проститутки.

Я решил познакомиться поближе с Сараевым и Эдельман.

Сараев встретил меня настороженно — истопник уже успел растрезвонить на всю округу, что в этом доме ищут убийцу. Я успокоил его, объяснив, что мой визит — чистая формальность и не более того. Задав Сараеву несколько обычных в таких случаях протокольных вопросов, я перешёл к его отсутствующей сожительнице:

— Судя по фамилии, ваша гражданская жена Эдельман — остзейская немка?

— Возможно, что её предки по отцу и были немцами, но Елизавета — русская уроженка города Николаевска, — ответил он.

— А как она оказалась в Благовещенске?

— Елизавета хотела стать модисткой и открыть салон, но её отец — надворный советник, счёл, что это занятие дочери не будет соответствовать его высокому положению в николаевском обществе. А здесь она свободна от отцовского влияния. В Благовещенске много дворянских и купеческих жён и дочерей, желающих одеваться по последней европейской моде. Мы уже и место для салона на Большой присмотрели.

— А где она сейчас?

— Делает причёску у парикмахера. Скоро будет.

— Можно, я её здесь подожду?

— Конечно. Чайку не желаете?

— Не откажусь.

Когда мы пили чай, ложечка в стакане Сараева мелко позванивала.

«С чего бы это у него руки дрожат?» — подумал я.

И спросил:

— У вас дома есть огнестрельное оружие?

— Нет, но собираюсь купить. Когда я в плаванье, Лиза подолгу остаётся в квартире одна — оружие может понадобиться ей для самозащиты. В Благовещенске каждый день происходят ограбления. И куда только наша доблестная полиция смотрит.

— Советую вам приобрести пятизарядный «Бульдог», — сказал я. — Бьёт наповал.

При этих моих словах Сараев поперхнулся чаем.

Пришла от парикмахера Эдельман. Представившись, я попросил её:

— Можно взглянуть на ваш паспорт?

— Пожалуйста, смотрите.

Я взял паспорт и прочёл:

«Паспортная книжка бессрочная №689. Выдана дочери Надворного Советника Елизавете Александровне Эдельман Николаевским городским полицейским управлением. Тысяча Девятьсот Восьмого года Февраля месяца 15 дня. Время рождения: 8 января 1892 года. Состоит ли в браке: Девица».

— Извините за причинённое беспокойство, служба есть служба, приятно было познакомиться, до свидания, — с этими словами я покинул квартиру Сараева.

На мой запрос в Николаевское городское полицейское управление был получен ответ:

«Дочь Надворного Советника Елизавета Александровна Эдельман в настоящее время проживает в Николаевске. Взамен утерянной паспортной книжки №689 ей выдан новый документ».

Это было основанием для ареста Лже-Эдельман, проживающей с чужим паспортом и под чужим именем, и помещения её в следственную камеру.

В полицию Санкт-Петербурга курьерской почтой полетел запрос с фотографией сожительницы Сараева.

Из столицы мне ответили:

«Женщина на фотографии — дочь польского шляхтича Анна Кошутская, за соучастие в убийстве лишённая прав состояния и дворянского звания, приговорёна к восьми годам каторжных работ. Для отбытия наказания была отправлена в Нерчинск».

Последовал запрос в Управление Нерчинской каторги, оттуда мне сообщили:

«Анна Кошутская находится в розыске как преступница, сбежавшая из места отбытия наказания».

Поняв, что дальнейшее молчание бесполезно, Кошутская заговорила.

Она была модисткой в Санкт-Петербурге, имела свой салон на Невском проспекте. У неё был любовник — богатый семейный мужчина, она подговорила его отравить жену и передала ему яд. Преступление было раскрыто. Женоубийцу приговорили к каторжным работам без срока. А её за подстрекательство и пособничество в убийстве — к восьми годам каторги. В Нерчинской каторжной тюрьме Кошутская соблазнила надзирателя и с его помощью бежала.

Появившись в Благовещенске, она встретила застарелого холостяка Сараева и, притворившись жертвой обстоятельств, попросила его о помощи. Главный механик, у которого был паспорт, потерянный пассажиркой его парохода Елизаветой Эдельман, отдал документ беглой каторжанке и стал с ней сожительствовать.

В Петербурге Кошутская была постоянной клиенткой коммивояжёра Бубнова. Вот уж кого она не ожидала увидеть в Благовещенске, когда открыла дверь человеку, позвонившему у входа. Бубнов тоже узнал её. Она умоляла не выдавать её, уверяя его в том, что начала новую жизнь — вышла замуж и ждёт ребёнка. Он пожалел её и обещал молчать. Но она, понимая, что молчат только покойники, решила убрать опасного свидетеля. Когда Бубнов, уходя, уже надел шубу и потянулся на вешалку за шапкой, она выстрелила из «Бульдога» ему в затылок.

Вернувшийся из Амурского затона, где стоял на зимнем ремонте «Цесаревич Алексей», Сараев увидел труп застреленного мужчины и рыдающую сожительницу. Она рассказала ему, что Бубнов, грозя разоблачением, стал домогаться у неё интимной близости, пытался взять её силой. Она хотела под дулом револьвера выставить шантажиста за дверь, но случайно нажала на спусковой крючок.

Чтобы не испачкать ступени лестничных маршей кровью убитого, Сараев обмотал его голову полотенцем. Потом он вынес мёртвого во двор, погрузил на санки, использовавшиеся по хозяйству, и повёз труп подальше от дома в какое-нибудь заброшенное место. Его путь лежал до пустыря на улице Амурской, превращённого местными жителями в свалку для печной золы и всякого хлама. Саквояж убитого коммивояжера несла Кошутская. Бобровую шапку Бубнова они потеряли где-то по дороге. Револьвер «Бульдог», из которого был застрелен Бубнов, Сараев выбросил в выгребную яму уличной уборной.

Бывшая польская дворянка поехала отбывать свою уже бессрочную каторгу, а главного механика парохода за предоставление убежища беглой преступнице и за сокрытие убийства суд приговорил к шести годам заключения в исправительном доме.

ДОЛГ МЕРТВЕЦУ

Как же был прав француз Жан де Лафонтен, сказавший: L’argent ne fait pas le bonheur. Что переводится на русский язык как: «Счастье за деньги не купишь». В этом я лишний раз убедился, расследуя одно преступление.

29 мая 1911 года по Благовещенску разнеслось известие: зверски убита малолетняя дочка купца Брагина. Слухи доносили леденящие ужасом душу подробности — убийца перерезал девочке горло от уха до уха и вырвал из её ушей с мясом золотые серьги.

Когда я прибыл на место преступления, убитая Вера Брагина восьми лет от роду лежала на полу, на её шее зияла страшная рана, вокруг головы растеклась лужа крови. Бронированный сейф был открыт ключом, оставленным в замочной скважине. По полу были разбросаны бухгалтерские бумаги и один закатившийся в угол золотой червонец.

Следователь сделал замеры и нарисовал схему места преступления. Только что он закончил эту работу, как в дверях появился посыльный из суда и обратился к нему со словами:

— Ваше высокоблагородие, вам записка.

Судебный следователь прочитал вручённое ему послание и сказал мне:

— Час от часу не легче. Только что обокрали дом епископа — содрали с икон золотые оклады с драгоценными камнями. Мне велено срочно туда прибыть. Рассчитываю на ваш большой опыт и прошу вас продолжить расследование без меня.

Следователь уехал, а я занялся рутинной для меня работой. За исключением подробностей картина преступления была ясна: девочка по пути из гимназии зашла в контору к отцу, но застала в его кабинете человека, потрошащего сейф, и злоумышленник убил её как ненужного свидетеля.

Понимая, в каком состоянии сейчас Брагин — Вера была его единственным и поздним ребёнком, и он в ней души не чаял, я отложил разговор с ним на некоторое время. Когда убитую увезли в мертвецкую, а кровь на полу смыли, я подождал ещё с полчаса и попросил, чтобы привели Брагина.

— Вы кого-то подозреваете в этом злодействе? — задал я первый вопрос.

Прерывая свои слова стенаниями, Брагин запричитал:

— Как он мог?! Когда наши казаки утопили в Амуре китайцев, я спрятал его в своём магазине, чем спас от верной смерти. У него тогда погиб отец, он остался сиротой, и я усыновил его. Пригрел змею на груди!

— О ком вы говорите?

— О моём приказчике Ху Сяолуне. Деньги, которые он украл, я бы и сам ему отдал. Но зачем он забрал жизнь моей любимой Верочки?! Я ещё три раза по столько заплачу за его голову!

Брагин схватился за сердце. Наш фельдшер накапал в стакан с водой валерьянки и дал ему выпить. Когда Брагину стало лучше, я продолжил:

— У Ху Сяолуна был ключ от сейфа?

— Два ключа, один из них запасной, есть только у меня.

— А мог он сделать оттиск с вашего ключа и заказать слесарю дубликат?

— Думаю, мог. Я человек рассеянный, и бывало, что оставлял ключ в скважине замка, а сам выходил из кабинета по какой-то надобности.

— Много ли было в сейфе денег?

— Двадцать пять тысяч золотом. Накануне взял из банка для наличной оплаты большой партии товара.

И Брагин опять зарыдал.

Итак, подозреваемый был установлен. Теперь мне предстояло разобраться в непростых, как я понял, отношениях Брагина и Ху Сяолуна.

Журналист Александр Матюшенский, изобличавший в своих повестях и романах амурское купечество, выводя персонажей под похожими фамилиями: Мордин — Харин, Косицын — Покосов, Буянов — Хулиганов, не обошёл вниманием и купца Брагина, в одном из рассказов назвав его Квасовым. Во время Русско-японской войны этот Квасов поставлял интендантскому ведомству протухшую солонину, к тому же, по завышенной цене. Понимая невыгодность своего положения, рыльце у него и вправду было в пуху, Брагин не стал подавать на Матюшенского в суд за клевету.

Я откровенно недолюбливаю щелкопёров вроде Матюшенского, но в этом случае морально я был на стороне скандального журналиста, поскольку на войне сам видел и не греющие шинели из тонкого сукна, и солдатские сапоги, разваливающиеся при первом дожде, и заплесневелые зелёные сухари. Как говорится, кому война, а кому мать родна. А ещё в народе говорят, что на пустой живот много не навоюешь. А в итоге — позорный Порт-Смудский мирный договор, по условиям которого Россия уступила Японии право на аренду у Китая Ляодунского полуострова с Порт-Артуром и Дальним, отдала Южный Сахалин с прилегающими островами, участок Южно-Маньчжурской железной дороги от Чанчуня до Дальнего и разрешила японцам ловить рыбу в прибрежных водах Японского, Охотского и Баренцева морей.

Преодолев сомнения, стоит ли мне обращаться к Матюшенскому, чтобы узнать от него что-то об отношениях Брагина и Ху Сяолуна, я пошёл в редакцию издаваемой им газеты «Благовещенское утро».

Матюшенского в редакции я не застал — он отбывал месячное тюремное наказание за очередную письменную клевету. И я направился в Благовещенскую тюрьму. В камере для свиданий Матюшенский встретил меня неприветливо, всем своим видом показывая, что не желает оказывать содействие полиции. Но принесённая мной передача с папиросами, чаем и свежими номерами газет немного смягчила его сердце, а когда он узнал причину моего визита, то и вовсе разговорился.

— Брагин всем говорит, что перед утоплением китайцев в июле 1900 года он спас Ху Сяолуна, укрыв его в своём магазине. Но спрятал китайчонка не сам Брагин, а его приказчик. И то, что Ху Сяолун его приёмный сын, тоже неправда. Усыновление оформляется официально, а этого нет. Китаец был при нём мальчиком на побегушках, и не более того. Ху Сяолун даже жил не в доме Брагина, а в складской сторожке. В Русско-китайском банке хранится расписка, по которой Брагин задолжал отцу Ху Сяолуна большую сумму денег. Думаю, вам стоит обратить внимание на это.

Информация о том, что Брагин был должен Ху Сяолуну много денег, требовала подтверждения, и я решил обратился к ещё одному осведомлённому человеку — купцу Лыкову. Егор Савельевич на старости лет уменьшил торговые обороты и перешёл во вторую гильдию, но его авторитет среди амурского купечества по-прежнему был непререкаем. Ведь Лыков начинал приказчиком у самого Ивана Яковлевича Чурина — сподвижника графа Николая Николаевича Муравьёва- Амурского.

— Звание купца первой гильдии Брагин себе купил, а я бы его ни за какие деньги в купечество не принял, — категорически заявил Лыков.

— Почему?

— У русских купцов был обычай — ударили по рукам, и никакой купчей писать не надо. С тех времён и пошло, что уговор дороже денег. А про таких, как Брагин, говорят: «Купец, что стрелец: оплошного ждёт».

— Расскажите мне об отце Ху Сяолуна и о долговой расписке, которую ему дал Брагин, — попросил я.

— Отца Ху Сяолуна звали Ху Бяо. В нашем городе он был самым богатым китайским купцом. В июле 1900 года Ху Бяо утонул в Амуре в ходе выдворения китайцев из Благовещенска. Перед этими событиями на складах Брагина лежало много товаров, принадлежавших Ху Бяо. За эти товары Брагин дал ему долговую расписку, а Ху Бяо положил её в Русско-китайский банк.

Год назад, достигнув возраста совершеннолетия, Ху Сяолун как наследник своего отца забрал эту расписку из банка и стал требовать от Брагина возврата долга. А Брагин под разными предлогами всё откладывал и откладывал передачу ему отцовских денег. Люди говорили Брагину: «Не гневи Бога, отдай, что не твоё», а он: «Не суйте нос в мои дела». И вот видите, как трагически всё закончилось.

Картина преступления окончательно прояснилась. Ху Сяолун решил по-своему восстановить справедливость — украсть свои деньги у должника. Но это никак не умаляло его вины в жестоком убийстве Веры Брагиной. Я понимал, что Ху Сяолун уже недосягаем для российского правосудия — наверняка он переплыл Амур и затерялся в Китае, где четыреста миллионов народонаселения. Чтобы не оставить зло безнаказанным, мне оставалось лишь одно — обратиться к главному хунхузу китайского квартала.

В представлении жителей Приамурья, хунхузы — это китайские бандиты, малочисленными шайками совершающие набеги на русские приграничные поселения. В общем, так оно и есть. Иное дело, хунхузы, которых я видел, когда воевал в Маньчжурии. Там хунхузы сбиваются в банды, по численному составу равные полку, и имеют на вооружении пулемёты и даже пушки. Главари этих банд присваивают себе звания генералов. Уездные правители переманивают такие банды хунхузов к себе на службу, беря их на своё содержание и превращая в личные армии. Но в любой момент такой самоназванный генерал может взбунтоваться и объявить себя начальником уезда. Что же касается жестокости хунхузов и их желания пограбить, то китайские правительственные войска в этом им ничуть не уступают, а порой даже и превосходят их. У простых китайцев хунхузы считаются этакими благородными разбойниками, грабящими богачей и защищающими бедняков.