Варвара Аркадьевна поддела тонкими пальцами сигарету, лежащую в пачке, и, вытащив её, чиркнула зажигалкой. По всей комнате поплыл тонкий аромат кофе вперемешку с табаком. Игорь сглотнул подступающую к горлу слюну. Тоже неимоверно захотелось курить. Женщина носила с собой только Chapman с кофе либо вишней. Других не признавала. Если так случалось, что сигареты заканчивались, предпочитала не курить совсем, чем довольствоваться другими.

— Мне кажется, впервые за много лет я обрёл настоящий дом. Произнеся фразу, он замер и заворожённо глядел, как причудливые фигуры складываются из нитей дыма.

— Сильно. Скоро выходит книга про тебя, а ты, значит, сбежал от славы и сидишь здесь.

Варвара Аркадьевна закашлялась, но сигарету не выпустила. Лебедев тревожно дёрнул плечом, интуитивно стараясь помочь ей. Но оборвал жест на половине. Знал, что Декабрёва не любит, когда делают акцент на её возрасте. Они знакомы уже не один год. А это даёт право не только помогать, но и не вмешиваться.

— Мне не нужна слава. И вы как никто это знаете, — резко ответил Игорь. Чуть более резко, чем того требовали приличия.

— Знаю-знаю. Твоим единственным желанием было облегчение боли. Эта девушка-писатель, про которую ты мне рассказывал… Она как-то умеет справляться с чужой болью. Как-то чувствует и видит тех, кто приходит к ней.

— Да. Моя душа горела в огне. А она сумела затушить этот огонь. Мне кажется, сейчас, сидя здесь, я занимаюсь тем, что расчищаю пепелище и начинаю думать о том, что посажу на его месте.

— Мальчик мой, ты занимаешься самым важным делом — возрождением себя. Признаюсь честно, я даже немного завидую тебе. — Варвара Аркадьевна встала и прошла к столу. Подняв графин с апельсиновым соком, она плеснула в стакан и выпила, поморщившись. — Ненавижу апельсины! И как только ты пьёшь эту дрянь?!

Парень рассмеялся. Потому что в этой фразе была вся Декабрёва. Многим её вопросам не нужен ответ. Через мгновение он стал серьёзным.

— Может быть, вам самой стоит, наконец, испытать облегчение от вашей боли? — Игорь сказал это так тихо и осторожно, словно боялся и одновременно желал, чтобы его услышали.

Резкой, пугливой птицей женщина обернулась. Мгновенно застыв с прижатыми к груди руками:

— Что? Я… Нет! Мне и так хорошо! У меня всё в полном порядке… — Давясь словами, она сбилась со своего всегда вальяжного темпа.

Вскочив с потёртого дивана, Лебедев почти побежал к ней и порывисто прижал к себе. Декабрёва уткнулась ему в плечо и замерла. Её била крупная дрожь.

— С вами всё в полном порядке, и поэтому вы здесь?

Минуту спустя, она, успокоившись и взяв себя в руки, отстранилась.

— А знаешь, может, ты и прав. Мне восемьдесят один год. Может, пришло время выпустить своих демонов на волю. Расстаться. Хотя, признаюсь честно, я настолько уже с ними срослась, что они стали частью меня.

— Демоны памяти никогда не становятся частью нас… Они медленно убивают, вытягивая жилы и сворачивая кровь.

— Как думаешь, твоя знакомая писательница сможет мне помочь? — хрустальные, почти прозрачные глаза женщины смотрели твёрдо и вместе с тем просительно. Где-то в самой глубине радужки, возле зрачка они темнели и наливались океанской лазурью, смешанной с падающим в этот самый океан небом.

— Сможет. Она сможет. Пройдясь по всей вашей памяти, она превратит все события жизни, всю боль в бумажную вязь. Свяжет из неё кружево прекрасной истории. И преподнесёт вам как самый дорогой подарок. Как лавровый венец, который носит из своей боли и опыта каждый человек, отваживающийся это прожить и отпустить. Победитель в этой жизни всегда только один — тот, кто сумел взрастить сад внутри себя на месте адского пепелища…

— Я подумаю.

— Обещаете?

— Обещаю.

Глава 1. Писательница. 2024 год

Солнце заливало кабинет, делая его похожим на комнату фокусника. Лёгкие, невесомые пылинки летали в воздухе, подсвеченные золотыми лучами, преобразившими всё пространство вокруг себя. Иной раз при таком особом свете всё кажется чуточку лучше, чем есть на самом деле.

Я сидела за столом и быстро набирала текст на ноутбуке. В дверь резко и настойчиво позвонили. Потом ещё и ещё раз. С досадой отвлекаясь от монитора и выругавшись, я встала. Не выношу, когда меня отвлекают от чего-то по-настоящему важного, тем более от написания новой главы. Со словами: «Да иду уже, чёрт возьми, иду!», прошла в коридор. Трель продолжала раздаваться снова и снова.

Резко распахнув дверь, я увидела стоящую на пороге даму в длинном светлом плаще, отороченном серым мехом. Среднего роста, хрупкого телосложения, но при этом от всей её фигуры веяло статью и внутренней силой. На вид незнакомке лет семьдесят или даже чуть больше. Сложно определить точнее. Её серые, пронзительные глаза казались такими яркими, что невозможно было не жмуриться, глядя на них. Такие цвета редко бывают у человека в таком возрасте, обычно они немного выцветают и блёкнут. Длинные седые волосы были стянуты в тугой пучок на затылке. Все эти детали мгновенно врезались в мою память. Профессия давно наложила на меня отпечаток: схватывать детали, прятать их глубоко в подсознание, чтобы потом в самый нужный момент доставать, наделяя нового персонажа теми или иными чертами.

Дама стояла, крепко вцепившись в сумочку.

— Вам кого? — спросила я достаточно резко, может, даже враждебно. Виной всему настойчивая громкая трель. Не люблю, когда так звонят. Не люблю, когда бесцеремонно врываются в мою упорядоченную, комфортную жизнь.

— Вы ведь писательница? — спросила женщина сухо и твёрдо.

— Будьте добры, для начала представьтесь сами, — попросила я.

Я не собиралась рассказывать о себе первой встречной, тем более такой бесцеремонной. Возникало только одно желание — захлопнуть дверь прямо перед её носом.

— Меня зовут Варвара Аркадьевна Декабрёва, — представилась незнакомка.

Нарушительница покоя смотрела на меня так, будто надеялась на мгновенное узнавание. Но оставалась неузнанной.

— Извините, мне ни о чём не говорит ваше имя. Кто вы и зачем пришли? — спросила я, держа дверь распахнутой, но в любую минуту готовая закрыть её.

— Совсем недавно вы помогли одному моему другу… Я не имею права выдавать его имени. Он говорил, что благодаря вам многое осознал в жизни. Я прошу вас помочь и мне!

Женщина говорила взволнованно, и её аристократическая бледность сменилась пунцовыми пятнами на щеках.

Плохо соображая, я всё ещё пыталась сопротивляться и говорила:

— Чем я могу вам помочь?

— Говорят, что после ваших книг многим людям становится легче. Напишите мою историю!

Я тру воспалённые от монитора глаза руками, надеясь, что этот жест хоть как-то прояснит ситуацию и заставит исчезнуть ту, которая стоит сейчас прямо передо мной. Ничего этого, конечно, не произошло, и незнакомка продолжала стоять.

— Послушайте, для меня очень ценно то, что вы говорите. Но, я вам не психолог! Не священник. И мой дом — не изба-исповедальня. Уходите, пожалуйста! У меня очень много своих проектов, на которые требуются время и силы.

— Но, для меня это смертельно важно! Вы просто пока не понимаете…

Незнакомка сделала шаг вперёд, пытаясь войти в прихожую. Я резко захлопнула дверь и почувствовала, как кровь прилила к щекам. Стало дурно и нехорошо. Это действительно был странный поступок для взрослой женщины. Если она читает мои книги и захотела познакомиться лично, то я считаю, что приходить ко мне домой без приглашения, настойчиво трезвонить и пытаться войти — верх невоспитанности, даже наглости.

Развернувшись, я сделала два шага по направлению к кабинету, и опять услышала резкий настойчивый звонок.

— Да что же это такое?! Какое-то сумасшествие.

— Откройте, пожалуйста! Я не могу так уйти. Мне очень нужно с вами поговорить. Мне очень нужно рассказать вам свою историю, — в голосе незнакомки зазвучали просительные интонации. Даже слёзные.

Поколебавшись немного, я повернулась к двери и распахнула её.

Стоящая за ней дама за пару секунд, которые провела за закрытой дверью, вдруг превратилась в старого усталого человека. Не осталось и следа от её спеси и высокомерия. Было понятно, что так просто от неё не избавиться. Да и, признаться честно, я вдруг почувствовала зарождающуюся внутри жажду узнать. Жажду утолить нарастающее писательское любопытство, свойственное всем, кто придаёт любым словам оттенок важности и значимости.

Распахнув дверь шире, сказала:

— Входите! Чего уж…

Декабрёва кивнула и будто снова собралась. Стала натянутая и властная. Такая, какой впервые и нажала на звонок с намерением рассказать о себе всю правду.

Глава 2. Декабрёва. 2024 год

— Варвара Декабрёва… Странным именем наградили меня матушка с батюшкой. Как будто надеялись, что вырастет эдакая Варвара-краса, длинная коса… Отличница. Кандидат каких-нибудь там заумных наук. Да не вышло ни черта. Точнее, выйти-то, может, и вышло. Но явно не то, о чём мечтали родители. Не Варечка у них выросла, а дикое огненное варево. Варюха-горюха. Как называл меня Толик — правая рука и заместитель по дворовым сходкам. От русской томной барышни только белёсые волосы. Да и то стриженные под мальчонку. И огромные голубые глаза. Всегда с холодным прищуром. Нахмуренные, создающие крупную, глубокую складку между бровями, — я провела по единственной глубокой морщине, словно подтверждая свои же слова. — В зеркало я смотреться не особо любила, но иногда подходила и смотрела-смотрела. В эти самые глаза. Даже специально тренировала ещё более суровый взгляд. Победительница дворовых олимпиад по стрельбе самокруток и припрятанным нычкам, от которых потом разносился далеко-далеко запах самогона.

Мы сидели в гостиной писательницы. Я тщательно скрывала волнение за годами выверенной осанкой и положением рук. В моём теле, небрежно откинувшемся на кресло, не было ни намёка на неловкость. Годы, отданные профессии, делали из меня приму везде, куда бы я ни приходила.

— Я закурю?

Может быть, только неуёмная жажда ощутить во рту табачный дым выдавала меня с потрохами. Хотя бы перед самой собой.

Хозяйка квартиры кивнула, и я, поднявшись, взяла сумочку и вытащила из неё пачку Chapman. По комнате поплыл терпко-вишнёвый аромат.

— Вы не вяжетесь с человеком, который когда-либо пил самогон…

Писательница всё ещё смотрела исподлобья и не верила ни единому моему слову. Я чувствовала это по сузившимся каре-зелёным глазам и сцепленным в замок рукам.

— В этом вам уж точно придётся поверить мне на слово. Я не горжусь этим фактом, но и не скрываю. Мне было пятнадцать, и меня не интересовало ничего из того, чем увлекались другие девчонки: ни косметика, ни шмотьё, ни ухажёры. С утра до вечера мы болтались с пацанами по районному центру, отбирая у приезжих (благо распознать их не составляло ни малейшего труда) деньги да разные понравившиеся безделушки.

— Вы занимались гоп-стопом?

— Да. Даже не столько с целью наживы, сколько забавы ради. Я была одной девчонкой в нашей стае. А мальчишки — волчатами, щетинившимися друг перед другом и передо мной.

Я вздохнула, вспоминая и выпуская кольцо дыма. Совсем непростым делом оказалось копаться в собственных далёких воспоминаниях. Да ещё и выворачивать их наизнанку перед совершенно незнакомым, и более того, пока неприятным мне человеком.

За окном начался ливень. Забарабанил по стеклу со скоростью света и силой молотильни. Я так давно не слышала дождь, что, признаюсь, соскучилась. Поэтому, забыв, где нахожусь, смотрела на бегущие по москитным сеткам крупные капли.

— Мать с отцом не знали, куда девать глаза от стыда, когда меня то и дело спрашивал участковый. Отец читал долгие и нудные нотации, а матушка иногда могла надавать оплеух. После чего я непременно сбегала из дома и становилась ещё злее, ещё необузданнее.

Чтобы писательница могла мне поверить, я принесла с собой вполне реальное доказательство своих слов — потрёпанную чёрно-белую фотографию. Достав её из сумки, протянула. Та взяла с неподдельным интересом. Придвинула поближе. Скорее всего, у неё развивается близорукость. Из-за долгого сидения за монитором. Когда она вернула карточку обратно, я невольно скользнула по ней взглядом. Да. Всё так, как я и описывала: ёршистый ёжик белёсых волос, хмурый взгляд (жаль, что старая бумага не способна передать их цвет).

Даже не знаю, любила ли я свою внешность, будучи подростком. Вряд ли. Наверное, даже не совсем воспринимала себя девушкой. Так… Бесполое озлобленное на весь свет существо.

— Откуда в вас было столько злости?

Каре-зелёные глаза смотрели без осуждения, но с большим желанием понять. Гнев начал меняться милостью. Игорь оказался прав. Эта девушка действительно способна к себе расположить и заставить говорить. Слишком много в ней терпимости… К людям и к героям. Которая порой прячется за излишней резкостью.

— Когда ты ничем по-настоящему не увлечён, не горишь ни одним делом, энергия, предназначенная для созидания, используется совсем для другого. И зачастую это не что иное, как разрушение. Себя и других.

— Неужели вас тогда совершенно ничего не привлекало?

— Нет.

Я встала и подошла к окну. Дождь утих. Мне хотелось выйти и упасть на мокрую траву. Лечь на прохладную, сырую землю и закрыть глаза. Но, к сожалению, я не могла. Эта незнакомая мне девушка была для меня сейчас кем-то вроде святого отца, которому я исповедовалась в сотворённых грехах. В груди что-то заворочалось. Как будто глыба льда трогалась с места. Я закашлялась.

— Может, воды?

Отрицательно покачав головой, я прокашлялась и, вернувшись обратно на диван, продолжила:

— Всё изменилось в один день, который я не забуду никогда. Мы жили в довольно крупном городе. К нам часто приезжали разного рода артисты: циркачи, актёры, певцы. Мама и папа периодически посещали чьи-нибудь гастроли. Я — никогда. До того дня…

Вечер был тёмным и пасмурным, как раз для того, чтобы подкараулить в переулке зазевавшегося прохожего и обобрать. Мы разделились на две группы. Я и Толька должны были изображать влюблённую парочку, а Саня и Гришка — бандюков-грабителей.

От дальнейших воспоминаний закружилась голова и пересохло горло.

— Всё же я попрошу вас принести воды…

Хозяйка квартиры кивнула и скрылась на кухне. Чтобы хоть как-то переключиться и отдохнуть от непростого рассказа, я оглядела обстановку: большой аквариум с водяной черепахой, круглый стол с вазой и васильками в ней, много полок с книгами. Ремарк… Шолохов… Гегель. Девушка любит хорошую классику. Отчего-то захотелось почитать и её произведения тоже. Интересно, о чём она пишет? О любви? О смысле жизни? О чём?

Писательница вернулась, протягивая стеклянный стакан. Я, благодарно кивнув, выпила. Стараясь унять бухающее в груди сердце, продолжила:

— Всё шло гладко. Мы стояли в обнимку с Толиком, боковым зрением осматривая весь проулок. Буквально через десять минут в него свернул мужчина, — я опять потянулась за водой, стараясь унять дрожащие руки. — Он шёл твёрдой, пружинистой походкой, размахивая портфелем. Пройдя мимо нас, повернулся и, улыбаясь, подмигнул, одобряя наш юношеский любовный пыл.

На этом месте я схватилась за стакан, словно он был единственной опорой во всём мире. Но опора оказалась всего-навсего хрупким стеклом… Не удержавшись, я полетела в пропасть того вечера, который снился мне потом так часто, что я боялась засыпать.

Гришка подошёл к нему первым. Попросил закурить. Я не слышала ответ, но ясно увидела блеснувший кастет на его руке. Мужчина осел, падая на асфальт как в замедленной съёмке. Мы с Толькой буквально оцепенели от ужаса, потому что ещё ни разу в наш разбой не примешивались удары кастета. Только словесные угрозы и изредка тычки.

Гришка, словно обезумев, рванул на себя портфель и начал его трясти. Помню, как желтоватые листы, кружась, падали на асфальт рядом с прохожим… А друг всё вытаскивал и вытаскивал их. Пока, наконец, не нашёл кожаное портмоне, в котором почти не оказалось денег.

Мужчина застонал, закрывая голову руками. А Гришка обрушил на него ещё один удар. Он уже тогда был мастером спорта по дзюдо, надеждой нашей городской сборной.

Закрывая глаза, я видела прямо перед собой жёлтые печатные листы каких-то договоров (наверное, мужчина был государственным служащим). Они лежали в луже крови, постепенно становясь бордово-бурыми.

— Гришка подошёл к нам и совершенно чужим, холодным голосом сказал: «Что стоите?! Валим отсюда! Валим…» Толька попытался было ринуться к прохожему, но друг, схватив его за грудки, прошептал: «Хочешь лежать рядом? Так я тебе это устрою…»

Мы побежали. И бежали так быстро, как только могли. Даже не знаю, сколько по времени продолжалось наше бегство. Но, думаю, не меньше тридцати минут. Наконец, Гришка остановился. Мы тоже. Подойдя ко мне, он произнёс: «Никто и ничего не видел! Поняла?» Я закивала.

А он протянул мне руку, держа в ней какой-то помятый маленький листок:

— Это тебе!

Взяв бумагу негнущимися пальцами, я посмотрела на неё. Красивым витиеватым почерком на ней было выведено: «Лебединое озеро», 17 сентября, 20:30, Дворец спорта. Представление начиналось через двадцать три минуты.

Глава 3. Декабрёва. 1958 год

Сжимая в руках билет, я старалась не смотреть на снующих рядом наряженных людей, но меня то и дело толкали роскошные дамы в вечерних туалетах. Их густо подведённые глаза казались отяжелевшими, а губы багровели запёкшейся кровью. Меня передёргивало от их вида и тошнило, но я упорно пробиралась сквозь толпу к входу в зал.

От представления меня отделяло только одно — стоявшая в дверях билетёрша. Или, как я узнала гораздо позже, капельдинер. Чем ближе я подходила, тем шире и испуганнее становились мои глаза.

— Ваш билет?

Я смотрела на неё, не понимая ни того, что она говорит, ни того, что я здесь делаю…

— Ваш билет, девушка?

Голос зазвучал резко и требовательно. Ещё чуть-чуть, и эта обрюзгшая, старая женщина с чётким воротником-стойкой на пиджаке поймёт всё про меня. Всё. И вместо того чтобы впустить внутрь, вызовет милицию и заставит рассказать всё до единой мелочи. Ноги затряслись. Я облизала пересохшие губы и, собрав последние остатки мужества, протянула билет. Лента контроля порвалась под натиском пальцев-сосисок билетёрши. Она сунула мне обратно половинку билета и безучастно отвернулась, продолжая бесконечный поток проверок. А я стояла и смотрела на оборванный край разрыва. Моя жизнь в эту минуту напоминала мне как раз эту бумажку, порванную на части. Вместе с обрывком сотрудница зала забрала и мою прошлую личность, никогда и ничего не боявшуюся, смотрящую дерзко и надменно, и ещё не ставшую соучастницей убийства…

Кое-как преодолев оцепенение, я шагнула в зал, точнее, меня в него внёс людской поток. Поток быстро растекался по своим местам, а я застыла посреди зала. На сцене стояла балерина. Одна. Я впервые видела её не по телевизору, а вживую. Она стояла на одной ноге, даже на самом её носочке, гордо держа спину и голову. Стояла не шелохнувшись, как если бы нога представляла собой не собранную из нескольких костей систему передвижения, а колосс. Монументальный и неподвижный. Сколько же силы было в этом колоссе-ножке? Зрители проходили, не обращая внимания на одинокую балерину. А мне казалось, что я за несколько секунд посмотрела уже весь спектакль, увидев всю его грацию и великолепие.

Однако я всё же прошла на своё место и села. Минут через пять балерина встала на обе ноги и, подарив только мне одной белоснежную улыбку, скрылась за кулисами. Свет погас. Зазвучала тревожная мелодия…

— Ох, как же мне не по себе от звуков гобоя! Столько раз смотрю это представление, а всё равно как впервые, — сидящая рядом женщина взволнованно прижала руки к груди. — А сейчас ещё литавры вступят.

Ни что такое гобой, ни что такое литавры, я не знала. Но безотчётная тревога и волнение от сегодняшнего происшествия заставили меня вцепиться в подлокотники кресла. Занавес медленно открывался…

И перед моим взором предстала именно та балерина. Сейчас она сидела на старой лавке у пруда. Её лицо было подернуто пеленой мечтательности и задумчивости. Гобой усиливал звучание, нагоняя тревогу уже и на девушку. На сцену в чёрном искрящемся облегающем костюме вошёл мужчина. Он был красив сильной, дьявольской красотой… Позади него трепетали красные крылья. Бордовые, почти кровавые. Перед моим внутренним взором мгновенно всплыло искорёженное ухмылкой лицо Гришки и его окровавленные руки. Однажды в кино я услышала выражение: «Моё сердце бухает как гобой…». И только сейчас я в полной мере ощутила правдивость этих слов. Оно бухало и срывалось, срывалось и бухало. А мужчина с крыльями медленно шёл по сцене… Прямиком к прекрасной балерине.

Декорации сменяли одна другую. Белые лебеди с нежной красавицей Одеттой. И её чёрное, полное тьмы, альтер эго — Одиллия в стае таких же порочных лебедей. Я сжимала подлокотники, вперившись взглядом в сцену, не отворачиваясь ни от софитов, ни от блеска костюмов. В тот миг я, наверное, и поняла, в чём подлинная сила искусства: оно способно унести тебя прочь, прочь от крови, злости, насилия, жадности, боли… И даже прочь от самой смерти. От всего, что шагает по людским жизням рука об руку со счастьем и радостью. Я смотрела на сцену, и чёрно-белые ослепительные танцовщицы уносили меня всё дальше и дальше от событий этого вечера.

Когда занавес опустился, поднявшись уже только для выхода артистов, грохнули овации. Зрители подскочили с мест и хлопали, хлопали. А я сидела на месте, обессиленная, будто из моего тела выдавили всё, не оставив ни единой кровинки. Я не могла даже аплодировать. Сила нервного потрясения красотой, грацией и талантом придавила меня, как гидравлический пресс.

Зрители стали расходиться, а я всё сидела и сидела, смотря в одну точку.

— Понравилось выступление? — голос, раздавшийся сбоку, уже не принадлежал моей соседке. Я, резко повернувшись, увидела всего в нескольких сантиметрах от себя лицо той балерины.

— Очень! Очень понравилось!

Девушка улыбнулась, обнажив ровные белоснежные зубы.

— Впервые на балете?

— Да.

Балерина откинулась на спинку кресла и теперь смотрела не на меня, а в потолок.

— Однажды на своём выступлении в первом ряду я увидела женщину, одетую во всё чёрное. Длинный безразмерный балахон, ниспадающий до самого пола. Ровные распущенные волосы, лежащие на подлокотниках. Она смотрела на меня, почти не отрываясь. Всё выступление. А я танцевала так, будто на меня смотрит жюри Гранд Оперы… Зал аплодировал минут десять. Овации не стихали. Когда все зрители, наконец, разошлись, эта женщина сидела на своём месте. Не знаю зачем, но я подошла к ней. Она произнесла только одну фразу: «Есть ремесло, а есть дар. Ремесло кормит тебя, а дар зачастую кормишь ты. Особенно в начале пути. Как бы ни было трудно, всегда помни об этом…»

Девушка замолчала.

— Потом было трудно?

— Иногда почти невыносимо. Нашу труппу расформировали. Платили сущие копейки. Я танцевала везде, где только могла. Но у меня никогда не возникала мысль завязать с балетом. Сегодня, когда я увидела твои глаза, полные восхищения, то поняла, что всё было не зря…

— Вы больше никогда не встречали ту женщину?

Балерина опять повернулась ко мне. Её светло-голубые глаза лучились.

— Встречала. Она часто приходит ко мне на выступление. Сидит непременно в первом ряду. Но почти всегда уходит раньше финала, оставляя на сиденье алую розу.

— Вы так и не узнали, кто это?

— Мне и не нужно. Я и так знаю, кто она…

Я вопросительно посмотрела, но спрашивать вслух постеснялась. А моя собеседница промолчала. Поднимаясь, она протянула мне афишку:

— Это моё следующее выступление. «Красавица и чудовище». Приходи, буду рада.

Я благодарно кивнула, забирая листок. Балерина направилась к выходу за сцену.

— Скажите… — встав, я крикнула, — кого играть сложнее: белую Одетту или же чёрную Одиллию?

— В каждом из нас полно тьмы и света. И всю нашу жизнь, каждый день, мы устраиваем битву этих двух сил внутри. Дыши и слушай, кто танцует в тебе сегодня, белый или чёрный лебедь, и что хочет показать своим танцем…

Девушка скрылась за занавесом, а я встала и пошла к выходу. Обхватив себя двумя руками и пытаясь почувствовать, какое оперение на мне сейчас.

Глава 4. Писательница. 2024 год

Когда за Декабрёвой захлопнулась дверь, я села на диван, подтянув ноги и прижимая их к груди. Странная, странная тётка… Странная ситуация. Ещё никогда и никто не приходил ко мне с такой просьбой — написать его историю. Да ещё так не вовремя! В самом разгаре книга, которую так ждут читатели и издательство. Масштабное фэнтези, занимающее все мои мысли. Что мне до чужих детективов, мелодрам или любовных саг? Качая головой, я встала и, взяв кружку с недопитой водой, отнесла её на кухню.

* * *

Три дня меня никто не беспокоил. Не мешал рабочему процессу. Но надсадная, нервирующая трель раздалась снова. Уже только по одной манере звонить в звонок можно было догадаться о личности визитёра — Декабрёва. Я распахнула дверь и, не глядя на гостью, пошла в зал. Ручка и листок — два неотъемлемых атрибута писателя — лежали на журнальном столике. Наготове. Порой мне кажется, что я работаю только на одни синие чернила да белые бумажные листы.

— Хотите чаю?

— Кофе, если можно.

Женщина уверенной пружинистой походкой прошла вслед за мной и расположилась на диване. Мягкие подушки поглотили её, мгновенно расслабляя. Но, вероятно, это расслабление не особо пришлось ей по нраву. Варвара Аркадьевна поднялась и пересела на стул, вытянувшись и сцепив руки в замок на коленях. Складывалось такое ощущение, что она готова держать вечный удар. И держит его.

Кофе я почти не пью. Держу банку растворимого для гостей. Вот и сейчас насыпала из неё одну ложку и залила кипятком. Себе же налила чёрный чай, добавив в него немного вишнёвых листьев и мяты. В тарелочке на столе лежали кедровые орехи. Если я всё же решаюсь выпить кружечку кофе, то непременно добавляю в него такой вот оригинальный ингредиент — для лёгкого запаха и полутона. И сейчас на правах хозяйки позволила себе небольшую вольность в виде горстки орехов.

Улыбаясь самой себе, внесла две кружки в зал. Аромат вишни и кофе смешался, создавая ни с чем не сравнимый шлейф.

Декабрёва взяла кружку и, сделав глоток, вскинула бровь. Красивая, абсолютно симметричная улыбка обнажила её ровные белые зубы. Удивительная роскошь для такого возраста.

— Ого! Какая интересная находка! Сколько перепробовала сортов, а с такой добавкой не доводилось. Оригинально.

Настала моя очередь широко улыбаться. Хоть природа и не одарила меня такими ровными зубами, как у моей собеседницы.

— Я вижу, вы сегодня подготовились!

Варвара Аркадьевна кивнула в сторону ручки и листа.

— Да. Привычка записывать делает писателя точным.

— А как же авторская вольность?

— Она допустима только на начальных этапах творчества. Чем больше ты пишешь, тем важнее каждая деталь.

Моя гостья кивнула.

— Вы много зарабатываете?

Этот вопрос мне задают все кому не лень. Поэтому я отвечаю на него всегда одинаково:

— Я отвечу вас словами той женщины в чёрном: «Вначале мы кормим свой дар, потом дар кормит нас».

— Вы считаете, что у вас дар? Достаточно самоуверенно для такой молодой писательницы…

Декабрёва выпила всю кружку и оставила стакан. Её голубые глаза усмехались по-доброму.

— Не считаю. И вы не считаете. Иначе бы не пришли.

— Да. Вы правы. Есть в вас что-то такое, что заставляет развязывать язык. И говорить… Говорить… Продолжим?

Я кивнула. Женщина вытащила из сумочки сигареты и затянулась. Её табак смешался с запахом моего чая. Создавалось ощущение, что мы сидим в вишнёвом саду.

— Первое представление в моей жизни закончилось. Домой идти совершенно не хотелось. Но было нужно. Как только я вышла на улицу, сразу же почувствовала сильный озноб — от поднимающегося страха и вечернего холода. Меня тянуло в тот злосчастный переулок. Хотелось посмотреть, жив ли ещё забитый мужчина… Но я не смогла. Стуча зубами и обхватив себя руками за плечи, побежала на трамвайную остановку. Это был страшный, странный и одновременно красивый день. Искусство и смерть встали по одну сторону и взялись за руки. Никогда я ещё не была так близка к ним.

Добравшись наконец до дома, я пробралась в свою спальню. Натянув тяжёлое стёганое одеяло по самый нос, уснула тревожным, но вместе с тем беспробудным сном.

Проснувшись утром, впервые за последние несколько лет не забрызгала волосы лаком, а собрала их в плотный, тугой пучок.

— Доброе утро, Варюха! А чего это ты с утра такая опрятная? — папа, увидев меня, застыл посреди кухни со сковородой в руках.

— Есть будешь?

— Спасибо. Я не голодна.

— Мать честна! Сегодня точно снег выпадет. Ты ещё не все человеческие слова забыла! Тебе там, кстати, с утра Толик звонил.

При упоминании друга я сжалась. Меньше всего мне хотелось говорить, а тем более встречаться с кем-то из вчерашних соучастников. Я даже имени их не хотела слышать.

— Пап, я хочу перевестись в другую школу.

— А чего так?

— Больше не хочу общаться с этой компанией.

Отец поставил сковороду на огонь и разбил два яйца. Мама уже ушла на работу, поэтому завтрак он готовил себе сам.

— Я тебе давно говорил, что с них толку не будет. Все по уголовке потом пойдут… И тебя за собой потащат.

Я передёрнулась. То ли от холода, то ли от папиной прозорливости. Подошла к окну и ещё плотнее закрыла форточку. Старые рамы скрипнули от натуги.

— Ты был прав.

— Слушай, ну осталось-то всего пару лет доучиться. Может, дотянешь в этой школе?

Я мотнула головой:

— Нет. Не хочу. Я уже всё решила.

Чтобы хоть как-то отвлечься от тревожной темы, перевела разговор:

— Пап, а ты хоть раз был на балете?

— На балете? Хах… Скажешь тоже! Чтобы я по доброй воле пошёл смотреть на мужиков, бегающих в лосинах? Хотя их и мужиками-то сложно назвать. Меня на заводе засмеют…

— Понятно.

— Какая-то ты с утра не такая…

Папа подошёл ближе, заглядывая в глаза. Его карие глаза смотрели цепко и внимательно, силясь увидеть причину произошедшей во мне перемены. Я встала и, отворачиваясь, вышла в коридор.

— Ладно, побегу в школу. Зайди, пожалуйста, на неделе к директору, поговори по поводу моего перевода.

— Поговорю. Раз решила…

Выйдя из дома, я мгновенно наткнулась на стоявшего возле подъезда Толика. Едва сдерживая отвращение — не столько от него, сколько от самой себя — постаралась пройти мимо.

— Эй, Варька! Подожди! Надо обсудить вчерашнее!

Резко развернувшись, я вплотную подошла к бывшему другу и прошипела:

— Если ты ещё хоть раз не то что заговоришь, а просто подойдёшь ко мне, я за себя не ручаюсь!

— Да чего ты?! Подумаешь, происшествие… Забыли, да и всё.

— Что ты сказал?! Забыли?! Серьёзно?! Забыли?! — пульс забился так бешено, что мне перестало хватать дыхания. От этого слова выходили совсем уж отрывистыми и резкими. — Вчера по нашей вине умер человек. И ты говоришь «забыли»? Да пошёл ты… И Гришке передай, чтобы никогда больше не приближался ко мне.

— Да и чёрт с тобой! Правильная нашлась… Как деньги отжимать, так ты первая.

— То деньги, а то жизнь! Я ещё не совсем отмороженная.

Отвернувшись, я быстро зашагала в сторону школы, повторяя про себя шёпотом: «Ещё не совсем отмороженная… не совсем отмороженная…»

Глава 5. Декабрёва. 2024 год

— Иногда, чтобы чья-то жизнь изменилась, кому-то приходится умереть… Я сидела прямо, докуривая уже третью сигарету подряд. Спина у меня почти не затекла. Признаюсь честно, я так соскучилась по сигаретам и запаху табака, что готова была приговорить целую пачку. Не знаю, каким даром или проклятием обладала эта писательница, но перед ней действительно хотелось вывернуть всю душу наизнанку. И говорить, пока не охрипнешь. Или не захлебнёшься в собственных вывернутых воспоминаниях.

Я замолчала. Молчала и она, что-то сосредоточенно записывая на листке. Красивая, но совершенно не замечающая собственную красоту. А может, принимающая её как данность. Жёсткие, тяжёлые каштановые волосы до каре. Рубашка в синюю клетку и спортивные старые штаны. Пишет собранно, но брови не хмурит, как многие. Морщин относительно мало. Мне вдруг захотелось узнать, есть ли у неё, знающей многое про чужие скелеты, свой собственный.

Вдруг писательница резко подняла голову и, глядя своими цепкими карими глазами прямо в мои, задала вопрос:

— Вы что-то хотите спросить?

— Я… Нет…

Почему-то смутилась. Залепетала что-то невразумительное. Хотя это бывает со мной крайне редко. Бывало…

— Моя подруга, психотерапевт, говорит, что люди боятся прямых вопросов.

— Вы проходите психотерапию?

— Нет. Она не терапирует друзей. Но это единственный профессионал, которому я бы доверила свою душу и свой мозг.

— Это большая степень доверия.

— Да.

— Тогда я всё-таки спрошу… А есть ли у вас какая-то тайна? Ваш собственный скелет в шкафу?

— Варвара Аркадьевна… Их столько, что уже дверцы не выдерживают. Боюсь, как бы кого не прибили ненароком.

Остроумная и открытая. Такой можно доверять.

— Знаете, если бы в моей молодости были психологи и психотерапевты, я бы однозначно прожила более счастливую жизнь… Но у меня на тот момент не было даже подруги. Не было ни единого человека, которому я могла бы рассказать всё, произошедшее со мной…

Мысленно я опять перенеслась в день, наступивший после балета и после убийства…

1958 год

В школу я пришла раньше всех. Вошла в класс и достала учебник. Первым уроком была литература. Я ненавидела её всем сердцем. Разглядывание жёлтых печатных страниц казалось мне самым скучным и ненужным занятием.

— Варвара, доброе утро! — Полина Леонидовна вошла в класс буквально через пару минут после меня. Открыла форточку. И в помещение мгновенно влетел свежий морозный воздух. Мне хотелось подойти к окну, выставить в него голову и дышать, дышать, не прекращая.

— Доброе утро!

— Что-то ты сегодня рано…

— Да. Так получилось.

— Тогда помоги, пожалуйста, раздать дидактические материалы.

Я встала и подошла к учительнице. Она вручила мне папку с бланками. Каждая схема нарисована от руки чётким, красивым почерком. 36 схем. Интересно, сколько же времени она это делала?

— Красиво!

— Что? — Полина Леонидовна уже погрузилась в подготовительную работу к уроку.

— Красивые схемы, говорю!

— А-а… Спасибо, Варя! Это композиция «Анны Карениной». Сегодня начнём изучать.

— О чём эта история?

— Так сразу и не скажешь… О силе жизни и силе смерти, наверное.

— Силе смерти?

Я вздрогнула. Слишком часто за последние два дня я сталкивалась с этим словом…

— Да. Иногда, чтобы чья-то жизнь изменилась, кому-то приходится умереть… Варь, а у тебя есть какая-нибудь мечта?

Полина Леонидовна смотрела на меня тепло. Её зеленовато-серые глаза улыбались. Всегда собранная, аккуратная, в коричневом костюме, она была действительно хорошим учителем. Наверное, только сегодня я смогла это отметить и понять. Увидеть.

— Нет.

— Человеку необходимо иметь мечту. Это даёт силу жизни, придаёт ей смысл…

— А разве нельзя просто жить? Работать. Смотреть по вечерам телевизор. По выходным ездить на дачу.

— Можно, Варя! Даже нужно. Только должно быть между всем этим место для того, что по-настоящему трогает душу.

— А что по-настоящему трогает вас?

— Танцы!

Моему удивлению не было предела! Я не могла поверить, что строгая учительница литературы когда-либо снимает свой сюртук, надевает каблуки, лёгкое шифоновое платье и кружится под музыку.

— Да-да, танцы! Не стоит так удивляться. Если хочешь, приходи в наш клуб! Там и молодёжь и молодёжь иногда танцует.

— Спасибо, Полина Леонидовна! Я подумаю…

Внезапно в класс влетел портфель. Следом за ним вбежали Васька и Серёга. Наш необычный разговор был закончен… Учительница встала и подошла к доске, записывая: «1 ноября. Классная работа».

* * *

— И вы пошли? — голос писательницы вернул меня в действительность.

Я тряхнула головой, прогоняя остатки воспоминаний.

— Пошла. Когда жизнь протягивает нам соломинку-возможность, надо хвататься за неё и держаться изо всех сил.

Танцы стали моей соломинкой.

Глава 6. Писательница. 2024 год

Декабрёва ушла. Она бы говорила ещё и ещё. Но я решила, что лучше остановить поток воспоминаний, иначе он накроет с головой — и её, и меня. Я люблю структуру во всём. Даже в творчестве. Друзья иногда удивляются и смеются по-доброму, недоумевая, как такая чёткость и строгость планирования позволяет творить?! Наверное, если бы не это приобретённое качество, отточенное в работе на разных крупных предприятиях, я бы не смогла завершить ни единого романа. Мысли так бы и скакали по дальним далям, и видели бы только розовых единорогов.

После знакомства с Декабрёвой мне захотелось курить. Уже несколько дней я ловила себя на этой мысли. Я курила семь лет. Потом бросила. И вот уже десять живу без этой привычки. Но, глядя на то, как красиво это делает моя новая знакомая, тоже хочется ощутить во рту дымно-вишнёвый привкус.

Писательство для меня — это игра на клавишах души. Раньше я стучала по клавиатуре, буквально долбила пальцами, как молотком. Потому что увлекалась, работала грубо и топорно. Бар-р-абанно. Сейчас я делаю это совершенно по-иному… Мои пальцы нежно порхают с буквы на букву. Я высекаю недоступную слуху, но слышимую душой симфонию историй. Писательство — это музыка для внутренних ушей. Для ушей сердца.

Я вошла в кабинет. Разложила на рабочем столе листы с записями. Одно дело, когда ты сочиняешь персонажей, придумываешь их. Порой беря за основу черты каких-то знакомых людей. И совсем другое, когда ты записываешь историю реального человека. Врать нельзя. Домысливать нельзя. Она пришла ко мне даже не за тем, чтобы я оформила её мысли в красивые, витиеватые слова. Я нутром чуяла, что не за этим. Тогда за чем?..

Спина разболелась нещадно. Это такая писательская побочка. Сидишь за столом почти весь день, не разгибаясь. Вот и получай…

От работы меня отвлёк телефонный звонок.

— Привет, моя булочка!

Я улыбнулась. Так называл меня только один человек в мире — моя подруга. Это её я упоминала в разговоре с Варварой Аркадьевной.

— Привет, моя Оля!

Мне всегда было интересно, почему она зовёт меня булочкой? Во мне всю жизнь жил баран. Точнее, его вес… 45 килограмм. Что при росте 162 сантиметра делало меня излишне стройной. Я никогда не спрашивала её, почему именно это прозвище. Но про себя всегда улыбалась, когда подруга его произносила.

— Как ты? Как твоё состояние, настроение?

Оля — тот человек, которому я всегда честно отвечаю на этот вопрос. Сейчас он заставил меня задуматься.

— Да знаешь… По-разному. Ко мне в гости приходит одна удивительная женщина…

— Ого! Что ещё за женщина?

— Варвара Аркадьевна Декабрёва. Просит, чтобы я написала историю её жизни.

— Так ты же не биограф! Хотя, подожди… Сколько она готова за это заплатить?

— А мы пока про деньги вообще не разговаривали…

Из динамика послышался тяжёлый Олин вздох.

— Ты как обычно. Голодный писатель — плохой писатель.

Я улыбнулась:

— Да, ты права. Но что-то есть в этой Декабрёвой такое, что заставляет меня её слушать.

— Что именно?

Оля — профессиональный психотерапевт. Она не просто задаёт вопросы, она действительно пытается понять и дойти до сути. Подсветить нечто очень важное, зачастую скрытое от самого человека. Даже в простом дружеском диалоге.

— В ней есть какая-то тайна… И, знаешь, большой внутренний надрыв… И сила.

— О-о-о! Твой любимый тип людей!

Подруга засмеялась.

— Это точно!

— Ну что ж, тогда желаю вам дойти до самой последней точки в этой истории, разгадать все тайны и залатать все разрывы.

Улыбка не сходила с моего лица весь наш разговор. Отключившись, я вернулась к листам и стала раскладывать их по порядку.

Глава 7. Декабрёва. 1958 год

Я зашла в зал — простое, но свежевыкрашенное помещение.

— Здравствуйте!

Эхо завибрировало, отражаясь от лимонных стен. Навстречу мне из крохотной двери в самом углу вышла женщина. Высокая, собранная, стройная. С длинными чёрными волосами, перевязанными атласной белой лентой. В красивом брючном костюме. Тоже чёрном, похожем на мужской. Она не вязалась с тёплым цветом стен.

— Добрый день, юная леди! Вы что-то хотели?

Стало неуютно, и захотелось уйти. Но уже не позволили остатки приличия.

— Да… Я пришла на танцы. Наверное, слишком рано?

Репетиции начинались в 18:30. Я пришла ровно в шесть.

— Как бы не слишком поздно!

Женщина улыбнулась ровной, красивой улыбкой.

— Ваша начинающаяся сутулость вас портит.

Мне сразу захотелось собраться и выпрямиться в струну, как она.

— Но это дело поправимое. Танго? Рок-н-ролл? Твист?

— Я… не знаю…

Женщина элегантно выставила ножку вперёд и описала ею дугу по деревянному полу. Затем, положив руку на плечо воображаемого кавалера, закружилась в красивом, дивном танце. Меня опять очаровали движения… Их мягкость и плавность.

— О-о-о! Вид бунтарки не соответствует вашей тонкой душевной организации!

Танцовщица остановилась буквально в паре метров от меня. Вновь став сдержанной и строгой. Морщинки на лице разбегались ровными, тонкими ниточками, будто серые глаза стали вдруг солнцем и начали рассылать свои лучи.

— Меня зовут Клара Борисовна Лемешева. Но я предпочитаю, когда меня зовут Клэр.

— Я — Варя. Очень приятно.

— Никакая ты не Варя! Ты — Варвара!

Настала моя очередь улыбаться. Да. Я почувствовала, как внутри всё откликается на это имя. Не Варюха. Не Варька. Даже не Варя. ВАРВАРА.

2024 год

Я откинулась на спинку дивана.

— Порой от одного только слова с тобой начинают происходить удивительные метаморфозы… А если тебе везёт вдвойне, и ты встречаешь душевно свободного человека, который затем становится твоим наставником и другом — это поистине главная удача в жизни!

— Клэр стала вашим другом?

К горлу подкатил комок, мешающий говорить. В носу защипало.

— Да! Она была великим человеком. Великой Женщиной, сочетавшей в себе мужскую уверенность, смелость, азарт и женскую хрупкость, нежность, игру. На первом занятии я не танцевала… Скорее просто коряво подёргивалась в такт музыки.

— Вы выбрали танго?

Каре-зелёные глаза писательницы смотрели с неподдельным интересом. Было видно, что её увлекла моя история.

— Как вы догадались?

— Думаю, вас зацепили слова о бунте снаружи и тонкой внутренней организации.

— Да. Вы правы. Впервые я танцевала. Мужчин в клубе было гораздо меньше, чем женщин. Поэтому нам приходилось танцевать друг с дружкой. Клэр была моей первой партнёршей по танцам. Она вела уверенно и чётко. Её хорошо поставленные выпады делали мои рваные потуги чем-то отдалённо похожим на движения. Потом к ней подошёл Пётр. Он был немцем по происхождению. Дезертиром.

Глаза писательницы расширились под очками.

— Да. У нас тогда жили и такие. Русские люди никогда не были зверями… Самое главное качество русской души — прощение и великодушие. На самом деле его звали Пэтрус. И до прихода в танцевальный клуб он всеми силами пытался забыть это имя. Но Клэр сказала ему, что он должен им гордиться! Он должен нести его с гордостью и великой честью… Да, он немец. Немец, который выбрал сострадание, достоинство и отрицание фашизма, не должен стыдиться своего имени. Пётр попросил у Клэр станцевать с ним. И они начали вальсировать. Боже, как это было прекрасно!

Вспоминая тот момент, я опять почувствовала себя пятнадцатилетней девочкой, впервые увидевшей, как трепетно и нежно мужчина может относиться к женщине. Не из чувства долга, а из желания.

— Немец был влюблён в Клэр. Безответно. Кого любила она, не знал никто.

— Варвара Аркадьевна… — писательница отложила листы и ручку, — скажите, если бы не эта женщина стала вашей наставницей, вы бы остались?

— Наверное, нет. Даже, вероятнее всего, что нет. Знаете, бывают такие люди, которые притягивают к себе как магнитом. Женщин, мужчин, детей… К ним тянутся все. И не важно, чем занимается такой человек, другие тоже начинают увлекаться его идеей.

Я ходила на танцы уже полгода. И впервые Клэр попросила меня подождать её после занятий. Помню, что мартовский ветер в тот день пронизывал до костей. Тонкое пальто нисколько не спасало от него.

— Жизнь слишком прекрасна и коротка, чтобы тратить её на мужчин. Да и на женщин тоже…

Мы стояли возле танцевального клуба. На Клэр было надето мужское твидовое пальто, белая блузка, чёрная юбка и галстук. Галстуки вообще сопутствовали ей везде — неизменные атрибуты как в повседневной, так и в праздничной жизни. Она курила. Всегда только одну марку папирос: «Герцеговина флор». Я смотрела на неё во все глаза. Она была, не побоюсь этого слова, моим кумиром. Идолом. Признаюсь, что мне невероятно хотелось быть похожей на неё: танцевать, курить и быть свободной…

— Хочешь попробовать? — Женщина протянула зажжённую сигарету.

Я сглотнула. Мы с пацанами курили давно… Я, никогда не являвшая собой образец благонравия, вдруг замешкалась, стушевалась.

— Н-нет… Спасибо!

Почему-то закурить при ней даже для меня было бы верхом кощунства. Она делала это настолько изящно, насколько это вообще можно делать. Просто «дымить» мне бы не позволил трепет, который я испытывала перед ней.

— Говорят, эту марку папирос курили Сталин и Маяковский.

Дым окутывал её силуэт, превращая даже при ярком морозном солнце в едва видимый образ.

Мне давно хотелось сказать ей нечто важное. То, о чём я всегда думала, глядя на неё:

— Мне кажется, вы слишком прекрасны для этого захолустья! Вам нужно танцевать в Париже! Или, по меньшей мере, в Москве! Почему вы здесь, в этом старом, провинциальном клубе??

Последнюю фразу я почти выкрикнула. Настолько разволновалась…

— Не важно, где ты танцуешь, важно КАК ты это делаешь! Запомни это навсегда. Мне не нужна слава, деньги или большая сцена. Мне не нужны толпы поклонников и поклонниц. Мне нужны музыка и такт! Такт и музыка…

— Но почему?.. Ваше мастерство должен увидеть весь мир! А не просто жалкая горстка малопонимающих в этом искусстве людей!

Я кричала. Щёки пылали огнём. Почему-то мне очень хотелось донести до преподавательницы свои мысли. Сейчас это казалось самым важным на свете.

Клэр, улыбнувшись, затушила сигарету:

— Спасибо тебе, Варвара! Когда человек рвётся к славе, к большим деньгам и к куражу известности, он ищет в этом лишь два необходимых ему чувства — свободу и принятие. У меня же есть и то, и другое.

Её ответ был настолько исчерпывающим, что мне больше не нашлось что добавить.

— А вот тебе слава и деньги очень даже нужны! Поэтому жду тебя в среду на занятия. В 18:00, как обычно.

Не дождавшись моего ответа, женщина развернулась и пошла по едва прикрытому первым снегом тротуару. Словно по подиуму Парижа.

Глава 8. Писательница. 2024 год

Едва только за Декабрёвой закрылась дверь, я тут же прошла на кухню. Достала из барного шкафчика бутылку рома. Его совсем недавно прислала мне подруга из Санкт-Петербурга. Из крепкого алкоголя до этого момента я пробовала только водку. И она мне не понравилась. Но сейчас почему-то захотелось ощутить во рту обжигающий вкус спирта.

Резким движением руки я отвернула крышку. Индийский ром семилетней выдержки… Тонкий аромат шоколада поплыл по комнате. Напиток пах изящно и сдержанно. Но стойко. Я вытащила пыльную рюмку и наполнила треть. Выпив, почувствовала, как по гортани катится обжигающая волна и растворяется, не дойдя до желудка. Хороший напиток.

Я улыбнулась, глядя в окно. Катя, подруга, умела выбирать и дарить подарки, умела радовать и вдохновлять. Мы дружим ещё с института, но сейчас долгое время живём в разных городах. Наверное, нас с ней объединяет самое главное — мы тонко чувствуем эту жизнь. Как будто у нас два сердца: одно внутри, другое снаружи… Вообще, именно сейчас, в этот период моей жизни рядом стало гораздо больше таких людей — рождённых сердцем наружу. Иногда это чертовски больно. Потому что чувствуешь всё вокруг в разы сильнее… Но это и прекрасно одновременно. Жизнь стоит того, чтобы пропускать её насквозь.

Я стояла и думала о том, что передо мной разворачивается какая-то совершенно удивительная история жизни Личности. Да. Я смело могу назвать Декабрёву Личностью с большой буквы. А её наставница и подруга Клэр?..

Смотря на белый, ещё не выпачканный выбросами заводов снег, я думала о том, был ли в моей жизни человек, которого я бы смело могла назвать своим наставником? Наверное, нет… Даже в юности, когда я нуждалась во взрослом и мудром совете, в крепком плече, на которое можно было бы опереться, его не было. Если бы был, то мой жизненный путь не оказался бы таким изломанным, с пиками и ямами. Если бы в моей жизни тогда оказался кто-то добрый и мудрый, к которому можно было прийти, сесть рядом и высказать всё, что на душе, зная, что он поймёт и не осудит… Я бы не рассыпалась стеклами своей души внутрь. Чтобы потом, долгие двадцать лет, собирать их и склеивать.

Глоток алкоголя принёс с собой приятную, разливающуюся по телу расслабленность. Писать не хотелось. Я собралась и вышла на улицу. Город всегда был моим другом. Помогал, уводил от дурных мыслей, развеивал тревоги.

Чтобы быть писателем, нужно главное — уметь пропускать через себя сотни людских жизней, сотни судеб, не застревая ни в одной, но чувствуя их все, как будто свои собственные.

Глава 9. Декабрёва. 2024 год

— Сколько вам лет?

Плотная струйка дыма сегодня доставляла мне особое удовлетворение. Признаюсь честно, курить, сидя на потёртом диване писательницы, стало для меня главным удовольствием. Если бы меня сейчас спросили, ради чего я прихожу к ней один, а то и два раза в неделю, я бы ответила: покурить. Ладно-ладно… Не только за этим. Конечно, не только. Рассказать свою историю. Да и просто поговорить. Услышать человеческую речь.

— Тридцать пять.

— Тридцать пять… Прекрасный возраст. Знаете, я всё время ждала, что вот сейчас придёт кто-то добрый, умный и сильный, и уж точно всё решит! Скажет, что мне делать, чтобы меня, наконец, полюбил тот, кого я любила так страстно и сильно. Скажет, что мне делать со своей жизнью. Мне восемьдесят один… А ко мне так никто и не пришёл… Представляете, какая досада?!

Писательница сосредоточенно кивает. В её взгляде сквозит жалость. Но меня не нужно жалеть.

— Я говорю вам это не с целью добиться участия, а с целью предостеречь от моих ошибок. Вы много времени проводите в одиночестве… Так странно для такой красивой и умной девушки.

— Это к нашему делу не относится.

— Да. Вы правы. Не относится.

Я тушу сигарету в белом блюдце. Мне хочется попросить, чтобы моя новая знакомая купила пепельницу, но это было бы верхом неприличия. Поэтому я довольствуюсь тем, что есть. Пепел разлетается по белоснежной поверхности. Я фокусирую на нём взгляд и заставляю себя вспоминать. Сегодня это делать почему-то особенно тяжело. Может, потому что одиннадцатое декабря — слишком значимая для меня дата… Но об этом пока не время говорить.

Хозяйка квартиры терпеливо ждёт, когда я настроюсь. Водит ручкой по тетрадному листу. Стряхивая наваждение, я приступаю к продолжению рассказа.

— За время наших тренировок с Клэр я не пропустила ни одного занятия. Мне нравилось танцевать. Нравилось заставлять своё тело работать. Мне казалось, что я приручаю какого-то дикого дракона или скакуна. Порой оно совершенно отказывалось подчиняться. Но я терпеливо и методично заставляла его. Вы когда-нибудь занимались спортом?

Щёки писательницы мгновенно загорелись. Было видно, что она далека от физической активности. Слишком худенькая. Слишком угловатая.

Она отрицательно мотнула головой.

— Вы извините, но она вам просто необходима! У вас появляются первые признаки сутулости… Очевидно, от долгого сидения за компьютером и печати. Если хотите, я могла бы дать вам пару уроков по растяжке.

— Спасибо. Не нужно.

— Зря вы так. Я не претендую на роль тренера. Боже упаси! Просто могла бы помочь. Нужно же мне чем-то отблагодарить вас за время, которое вы тратите на меня и мои байки.

Девушка задумалась. Глубоко вздохнув, ответила:

— Не надо. Продолжайте.

— Хорошо! — я подняла руки вверх, показывая, что капитулирую. — Я помню день, когда Клэр подошла ко мне перед тренировкой и сказала, что ей нужно со мной серьёзно поговорить. Я задрожала, боясь, что меня могут выгнать, запретить тренироваться. Хотя на тот момент я была самой послушной и прилежной ученицей. Клэр отвела меня в свою подсобку и закрыла дверь.

1959 год

— Варвара… Ты очень способная и талантливая.

Серые глаза смотрели с теплом. Но меня насторожили слова наставницы. Я не привыкла к похвале. Почти никто и никогда меня не хвалил. Поэтому я почувствовала лёгкую тревогу.

— Спасибо.

— Тебе пора прекратить танцевать…

Сердце мгновенно подскочило и забилось в горле. Из-за этого вместо вопроса «Почему?» сначала вырвался невнятный хрип.

— Да. Тебе пора прекратить танцевать… Танцевать танго.

Я нахмурила брови, отказываясь понимать.

— У тебя есть все способности к балету: растяжка, осанка, стать.

Брови сегодня окончательно перестали мне подчиняться и сами взметнулись вверх. Клэр заговорила о том, что мучило меня последние несколько недель. Находясь со своими мыслями наедине, я всё чаще и чаще представляла себя на сцене. В балетной пачке и пуантах. Эти видения были секундными, пугливыми, робкими. Но их хватало. Хватало на то, чтобы возвращаться к ним снова и снова. Они заставляли моё сердце взмывать и стучать громко-громко. Между мной и этими мыслями было одно большое и увесистое «но». Мне было пятнадцать…

— Мне уже пятнадцать… Какой смысл начинать в таком возрасте? Почти все девочки к этому времени занимаются уже по восемь-десять лет!

Я сильно закусила губу, почувствовав во рту слегка солоноватый привкус. Ранка закровоточила. Как и моё сердце при мысли о недоступности того, чем начало гореть моё сердце.

Клэр села на скамью в женской раздевалке. Сегодня на ней был бардово-красный брючный костюм и белая рубашка с большой брошью в виде граната. Она цепляла броши под воротничками рубашек, что делало их чем-то наподобие галстуков. Наставница приходила так на каждую тренировку, одетая с иголочки, собранная. Я никак не могла наглядеться на неё и всё ещё продолжала задаваться вопросом: «Зачем она носит все эти украшения и наряды в полуподвальное помещение?»

— Да. Иногда возраст — дело серьёзное. Но ты ведь не собираешься выступать на сцене!

В моих глазах на короткий миг блеснула досада, даже обида. Всего на миг. Но его было достаточно, чтобы Клэр тут же спросила:

— Или собираешься?

— Нет! Конечно, нет! — Я выпалила ответ слишком быстро. Будто отгоняя от самой себя не то что эту возможность, но даже и мысли о ней.

— Тогда за чем дело стало?

— А кто же будет меня тренировать? А? Учить всем этим премудростям и па?

Я почти кричала. Настолько разволновалась. Настолько мне и хотелось поверить, и было страшно.

— Я.

— Вы?! Но ведь вы же не тренируете балерин? Вы же не занимались бале… — Я споткнулась на последнем слове, увидев на губах преподавательницы лёгкую, победную улыбку. — Или занимались?

— Или занималась. Ты многое не знаешь из того, о чём берёшься судить, Варвара.

— Тогда почему же сейчас…

— Перестала?

Серые глаза заволокло пеленой каких-то лишь ей доступных воспоминаний. Что увлекло её там настолько, что она забыла обо всём, даже обо мне. Может, всего на минуту, но забыла. Стряхивая наваждение, Клэр ответила:

— Возможно, когда-нибудь я расскажу тебе об этом. Но не сегодня. В понедельник жду тебя на индивидуальную тренировку в 20:00. Не поздно?

Мне, ранее скитавшейся по улицам до двенадцати, а то и до часу ночи, в компании бандитов и прочих других прощелыг, это время казалось детским часом.

— Нет. Я приду.

— Вот и договорились.

Глава 10. Писательница. 2025 год

— И вы пришли, потому что захотели стать балериной?

На дворе второе января… Многие ещё празднуют Новый год или идут кататься на лыжах. А я сижу за рабочим столом. Но не пишу. Готовлюсь слушать. Декабрёва пришла утром. Хорошо хоть не в восемь, а хотя бы в десять. Странно, но, войдя, она даже не поздравила меня с праздником, как будто и не отмечала его, и не помнила о его существовании…

— Вы не против, если я закурю?

— Курите. Я уже привыкла к запаху ваших сигарет.

Женщина кивнула и затянулась. Мы молчали. Я думала о том, что через два часа, как самая приличная тётя в мире, пойду с племянницей в кино. Премьера фильма «Волшебник Изумрудного города».

— О чём думаете? — Она прервала молчание.

— О книге. Первой книгой, которую я когда-то сама прочитала, была «Волшебник Изумрудного города». Мне она так понравилась, что я наизусть выучила первые несколько страниц… И всё время думала, а что, если и я однажды потеряюсь, как Элли? Забуду, где мой настоящий дом?

— И что вы себе отвечали на этот вопрос, будучи маленькой?

Сигарета истлела почти до самого основания. Я на мгновение замерла, глядя на её бордовые огоньки.

— Я сказала, что буду искать его. И что буду просить Гудвина дать мне настоящих друзей, с которыми ничего не страшно.

— Как вы считаете, ваш волшебник выполнил своё обещание?

Я улыбнулась, вспоминая о своих друзьях. Говорят, что их много не бывает… А я скажу, что непременно бывает.

— Сполна.

— Расскажите мне о ком-нибудь из них?

— Легко. Я могу рассказать об Алёне, например. Я называю её Рыбкой.

— Это её знак зодиака или сокращение от фамилии?

Я отрицательно помотала головой:

— Ни то, ни другое. Мы дружим ещё с института. И, честно признаться, я уже и не помню, почему стала так её называть.

— А как называет вас она?

Почему-то я почувствовала, как вспыхнули и загорелись щёки.

— Бусинка.

Декабрёва впервые за всё время нашего знакомства улыбнулась:

— Забавно! Бусинка… Так мило. Хотя вы даже отдалённо не похожи на что-либо круглое…

Я усмехнулась. В голове промелькнула мысль, что я бы хотела себе такую бабушку, как Варвара Аркадьевна. Я бы хотела приходить к ней и рассказывать всё-всё на свете, зная, что никогда не получу осуждение. А только поддержку. Иногда в острой, шутливо-едкой форме, но всё же поддержку.

— Варвара Аркадьевна, хотите кофе?

— Хочу!

— Настоящего нет, только растворимый…

— Валяйте! С вами ещё не то научишься пить… И как вы только живёте?! Курить не курите… Кофе нормальный не пьёте. Ежедневников куча. И во всех ведь пишите! Есть ли хоть что-то, что вы делаете неправильно?.. Какой в вас секрет?

Декабрёва прошла на кухню вместе со мной. Впервые за всё время нашего знакомства. Её льдисто-серые глаза смотрели на меня в упор. Мягкий, ровный свет из окна делал их ещё более глубокими и светлыми.

— Я простой человек. Нет у меня ни секретов, ни тайн. Ничего интересного. Только книги. Мои истории интереснее, чем моя жизнь.

— А вот тут-то вы лукавите! Один человек, который знает вас очень близко, многое мне рассказал… Многое поведал, прежде чем я пришла к вам со своей историей.

— Что за человек? Что поведал?

Внезапно стеклянная кружка с двойным дном выскользнула из моих рук и разбилась.

— Ну вот… Испугались… А говорите, нет никаких секретов. У каждого человека их столько, что хватит на десять романов.

Почему-то откровенничать мне разом расхотелось.

— Знаете, а, пожалуй, мы продолжим наш с вами разговор без кофе. А то как будто не вы мне, а я вам сегодня рассказываю свою историю жизни.

Декабрёва пожала худенькими, но статными плечами:

— Разве это плохо? Иногда нам всем необходимо что-то кому-то рассказывать. Чтобы демоны памяти не растерзали нас до конца…

Глава 11. Декабрёва. 1959 год

Мои первые пуанты представляли собой серые рваные тряпочки. Клэр отдала мне их со словами: «Когда-то они сослужили мне хорошую службу…» Я смотрела на них как на самое драгоценное сокровище в мире. Они были для меня не просто танцевальной принадлежностью, а дверью в мир мечты. В мир, где я кружусь, найдя свою единственную точку опоры.

В тот момент, когда руки Клэр ещё держали их, а мои робко тянулись навстречу, я поняла, что в жизни можно пережить всё, что угодно… Важно лишь найти то, на что можно опереться. У каждого своя точка опоры. Для кого-то это — ребёнок, о котором нужно заботиться. Для кого-то — любимое дело, которое помогает утром подниматься с кровати. У некоторых — это чашка горячего ароматного чая или любимая книга, которую зачитал до дыр.

Порой мир вокруг вращается со страшной силой, затягивая нас в круговорот тревог и волнений. Важно спросить самого себя: «Что именно сейчас служит мне точкой устойчивой опоры?» Для меня этим оказался большой палец правой ноги, на котором я позже прокрутилась очень много лет.

Конечно, тогда я ничего этого не знала. Просто протянула руку и взяла пуанты. Побежала в раздевалку, натянула их, торопясь, завязывая как попало. Так и вышла в зал… Клэр рассмеялась и, подойдя ко мне, присела. Крепкими, сильными движениями натянула ленты и туго завязала их вокруг лодыжки.

— Танцуй! — Наставница хлопнула в ладоши.

Я вскинула на неё непонимающий взгляд.

— Танцуй, тебе говорю!

Мы стояли друг напротив друга. Как будто на долю секунды мы перестали быть людьми, а являли собой лишь прошлое и будущее старых пуант.

— Но… я не знаю как… Я ведь никогда не танце…

Резким взмахом руки Клэр оборвала мою дрожащую речь.

— Да. Технически я могу научить тебя движениям, но никогда не смогу научить двигаться на зов сердца. Запомни, Варвара, балет — это не просто слаженные и чёткие движения. Это творческая сила Бога, выраженная в человеке. Чтобы сотворить мир, всю вселенную, он нашёл единственную точку опоры внутри — любовь.

Клэр подошла к радиоле, открыла верхнюю крышку и поставила в неё пластинку, выкрутив громкость на всю мощь. Такой музыки я ещё не слышала… Она грянула! Закружила! Будто дёрнула меня за руку и увлекла за собой. Ноги сами понеслись по деревянному полу, начищенному до паркетного блеска.

Пять минут длились как вся жизнь до этого. Музыка гремела, волновала, звала. Перед моими глазами мчались лошади. Разили шпаги… Мелькали мундиры и платья. Мне ничего не оставалось, лишь только кружить и уворачиваться от своих видений. Что я и делала. Я поднималась на носок… Нагибалась до земли. Прыгала и склонялась к полу.

Едва только музыка прекратилась, как я тут же обессиленная рухнула, закрыв глаза и слыша только своё сердце, бешено стучащее в районе горла.

Вторым звуком, который я смогла распознать, были аплодисменты Клэр. Громкие овации. Это был первый и последний раз, когда она мне хлопала.

— Танец с саблями. Одна из моих любимых композиций в соль-мажоре, — сказала Клэр.

Я могла только кивать. Пульс ещё был далёк от нормы.

— Арам Ильич Хачатурян. Прекрасный композитор. За создание балета «Гаян», в том числе и за эту сюиту, он получил Сталинскую премию первой степени. Поздравляю! Твоя первая сольная партия в балете состоялась прямо сейчас.

Я с трудом отдышалась и нашла в себе силы встать. Танец измотал меня до предела. Но вместе с тем неожиданно пришли спокойствие и уверенность. Поднявшись на ноги, я вышла на середину зала и поклонилась пустоте. Медленно. С ощущением собственного достоинства. И права танцевать.

Выйдя из клуба, я бежала домой вприпляску. Сердце пело… Я широко раскидывала ноги и подпрыгивала, стараясь кружиться. Но моё хорошее настроение сдуло как ветром, едва только я вошла в собственный двор. Там, на железной качели, раскачиваясь, сидел Гришка.

Набрав полную грудь воздуха, я решительно пошла прямо на него.

— Здорово, Варюха!

Бывший друг поднялся, преграждая путь.

— Здорово, Гриха.

С малых лет, общаясь с самыми отвязными парнями района, я поняла, что никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя показывать свой страх. Никому.

— Слыхал, ты у нас в плясунью заделалась? — Парень нагло ухмыльнулся.

— Ну, заделалась… И что с того?

— Дело к тебе есть. Хорошим людям надо помочь.

Внутри начал расползаться холод. Он пробирался под свитер к груди.

— Что это ты вдруг про меня вспомнил? Уже год, как я не при ваших делах.

Я смотрела возмужавшему и сильно раздавшемуся в плечах Гришке прямо в глаза. Смотрела так, как если бы до сих пор была Варюхой-горюхой, грабившей зазевавшихся прохожих.

Гришка подошёл вплотную и дыхнул на меня крепким запахом табака.

— Нужно человеку одному в доверие втереться. Ты красивая, смазливая. У тебя получится его обаять.

Захотелось убежать. От его масленых глаз, скользящих по моему телу. От запаха крепких, вонючих сигарет. От страха. Но я стояла.

— Больше ничего не придумал? — Мой надменный смешок заставил его нахмуриться. — Грих, ты, очевидно, забыл, что я не из трусливых, глупых куриц. Ты, очевидно, забыл, что если я чего-то делать не хочу, то никакими уговорами меня не заставить.

— Это-то я как раз очень хорошо помню. Поэтому, Варюх, даю тебе два дня сроку. Если не согласишься, спалю ваш танцующий курятник ко всем чертям.

Я мгновенно отшатнулась. Он понял, что его угрозы попали прямо в цель, и растянул губы в ядовитой улыбке.

— Думаю, твоей тётушке Кларе очень сильно не понравится в гостях у моих парней. А она, хоть и старая, но вполне ещё ничего… Так что думай. Решай. Как ты потом будешь с этим жить…

Больше я не смогла его слушать и побежала к подъезду. Забежав, прислонилась к двери, пытаясь унять колотящееся сердце. Если бы он решил сделать что-то со мной, я бы не так испугалась. Но Клэр… Моя прекрасная, элегантная Клэр… Нет! Об этом мне было даже страшно подумать…

Впервые я поняла, что прошлое крадётся за мной неотступно. Тянется своими страшными щупальцами. Я скатилась вниз по стене и, прижав колени к груди, заплакала.

Глава 12. Писательница. 2025 год

Визиты Декабрёвой стали для меня необходимостью. Я с нетерпением жду, когда раздастся требовательный, настойчивый звонок. Мне кажется, сейчас Варвара Аркадьевна является для меня той точкой опоры, про которую она говорила во время прошлой встречи.

На новогодних каникулах я много пишу. Совмещаю рабочую деятельность с физической активностью: катаюсь на лыжах и коньках. И жду… Жду её появления. Когда она входит в зал и садится на песочный, местами потёртый диван, закуривая, я внутренне ликую, предвкушая интереснейшую историю.

Сегодня я толком даже не даю ей выдохнуть, сразу начинаю с вопроса:

— Что было дальше? Надеюсь, Гриха не исполнил свою угрозу?

Декабрёва смотрит на меня как на нетерпеливого ребёнка. Наши роли давно поменялись. Сейчас уже она выступает в качестве неспешного лектора, вальяжного и дающего мне то, что так необходимо, — продолжение. А я становлюсь нетерпеливой и просящей. Но меня не смущает такое положение… Писатели — охотничьи собаки, которые выходят на след интересных судеб и бегут за человеком, пока не выведают всё до конца.

— На следующий день после его появления во дворе я решила бросить танцы. Больше никогда не появляться в районе клуба и не приближаться к Клэр. Мне казалось, что это может хоть как-то её обезопасить. В среду я впервые за год прогуляла репетицию. Поэтому на следующий день в школу пришёл Пэтрус.

Варвара Аркадьевна улыбнулась, делая маленький глоток из кружки.

— О-о-о! Какой удивительный чай! Никогда раньше не пила ничего подобного.

Мои губы тоже растянулись в улыбке. Я знала, что смогу её удивить:

— Да. Там необычное сочетание компонентов: имбирь, корица, кардамон, ройбуш и лепестки мальвы. Была уверена, что вам понравится.

— Ты не ошиблась. Хотя я и не слишком люблю чай. — Женщина сделала ещё один, уже большой глоток, и продолжила рассказ. — Пэтрус отвёл меня за угол школы и спросил: «Что случилось?» Наверное, по моему испуганному взгляду он сразу понял, что дело нечисто. Я, конечно, попыталась соврать, сказала, что просто плохо себя чувствую. Что всего-то не пришла лишь на одну тренировку… Тогда немец сказал то, что я потом запомнила на всю жизнь: «Есть события, о которых следует рассказать кому-то ещё… Потому что для одного человека их тяжесть — слишком непосильный груз». Я расплакалась, уткнувшись ему в плечо, и выложила всё. Почти всё. Умолчав лишь об убийстве…

Пэтрус ничего не ответил, просто сжал моё плечо, кивнул и ушёл. Тогда я ещё не знала, что он задумал. «Что может сделать один скромный человек против целой шайки бандитов?» — думала я.

Несколько дней после его визита прошли в страхе. Казалось, вот-вот за углом появится Гришка и потребует выполнить его просьбу-приказ. За эти дни я осунулась и похудела на пару килограммов. Никакая еда в горло не лезла.

В воскресенье в квартире раздался звонок. Папа пошёл открывать, а я, вскочив с дивана, побежала останавливать его с криком: «Папочка, не надо, пожалуйста!» Но папа меня опередил. С замиранием сердца, словно в замедленной съёмке, я увидела, как отворяется входная дверь и на пороге появляется мужская фигура. Это был Пэтрус. Он поздоровался с папой и попросил меня выйти.

Я выскочила тут же, в чём была. По-моему, даже забыла обуться. Он сказал, что отныне я могу больше не бояться Гришку и любого из их банды. Я не могла поверить его словам и всё спрашивала: «Что вы ему сделали? Что вы сделали?» Пэтрус ничего на это не ответил, лишь сказал, чтобы я завтра приходила в клуб.

Кинулась тогда ему на шею, чуть не задушив. Уже второй раз при встрече с ним я плакала, только теперь от радости. Позже я узнала, что он избил Гришку…

— Зачем вы это сделали, Пэтрус? — спросила я своего неожиданного спасителя. — Вы ведь ненавидите насилие…

— Варвара, есть вещи, которые мужчина обязан делать ради любимой женщины. В том числе защищать её.

Пепел от его папирос падал на землю. Мы стояли возле дверей клуба. Гонение и война, отвержение своей страны и непринятие в чужой могли навсегда ожесточить его сердце. Но его сохранила любовь…

— Ведь она даже не узнает об этом…

Почему-то мне стало горько от неразделённых чувств мужчины.

— Зато об этом знаю я, Варя. Я знаю о своей любви. Этого достаточно.

* * *

Варвара Аркадьевна очнулась от воспоминаний. Её голубые глаза ожили. Пелена и дымка прошлого ушли.

— Знаешь, позже я много думала об этом. И хочу тебе сказать, что в своей достаточно долгой жизни только один раз и видела достойную любовь…

— Что значит «достойную»?

Чай давно остыл. А я словно зачарованная следила за её словами. В эти моменты времени для меня не существовало. Как не существовало и мира вокруг. В комнате были она, я и белый лист бумаги.

— Такая, от которой не плохо и не душно. Такая, в которой не чувствуешь себя обязанной отвечать… И не считаешь себя виноватой за то, что не можешь ответить… Такая, о которой просто знаешь. Она как молитва. Как оберег…

— Такой она была для Клэр, но не для Пэтруса! — Мои слова прозвучали громче, чем следовало.

Женщина пристально посмотрела на меня:

— Я вижу в вас шрам во всю душу…

Неожиданно моя гостья опять перешла на «вы». Инстинктивно мне захотелось запахнуть рубашку. А лучше и вовсе выйти из комнаты. Но я просто промолчала.

— Пэтрус был человеком, для которого точкой жизненной опоры стали чувства к Клэр. Порой этого достаточно, чтобы жить.

Варвара Аркадьевна наклонилась ко мне почти вплотную. Голубые глаза мерцали тёмными огоньками внутри. А может, так только казалось.

— У вас не так… Ваша любовь в столь юном возрасте чуть не изуродовала вас. Не обезобразила… Дьявол внутри сжигал города. Буйствовал. Свирепствовал. Но, похоже, Бог всё же одержал над ним победу.

Декабрёва обвела комнату глазами. На стенах висели многочисленные грамоты, награды, медали.

— Всё это ничто по сравнению с главной победой в вашей жизни — победой над самой собой!

Внезапно из моих глаз полились слёзы. Рекой не быстрой, не бурной, но всеобъемлющей… Я вскочила и подошла к окну, вытирая их, предателей, вылившихся в совершенно неподходящий момент.

Варвара Аркадьевна встала, подошла ко мне и бережно обняла за плечи.

— Всё в прошлом, милая, всё уже в прошлом! Вы уже прошли это выжженное поле. Вы обожгли свою душу, но не сгорели. Может, это прозвучит слишком патетично, но вы стали прекрасным Фениксом. Зрелым. Мудрым. Прекрасным Фениксом. Это было так давно, что пора всё отпустить. Посмотрите, какой прекрасный сад цветёт теперь на том месте! Сад из принятия, прощения и стойкости… И какая птица поёт в том удивительном саду! Только собственная боль может сделать человека сострадательным и сочувствующим чужой. Может, именно это и помогло вам стать хорошим писателем. Тот, кого боль отвержения сделала загрубелым и жёстким, испытал её зря… Да. Зря. Драма и патетизм человеческой жизни состоит в том, что страдания вырезают на каждом сердце индивидуальный узор из шрамов и надрывов. И у каждого он свой. Как отпечаток пальца. Но порой часть этого узора может совпасть с сердцем другого человека. И именно это делает нас сочувствующими, сопереживающими. Мы как бы говорим: «Я знаю, как болит именно этот шрам…» В идеале каждый такой заживший душевный порез со временем прорастает зелёной лозой, которая тянется к другому человеку и соприкасается с его ветвями. Не вырывая с корнем. Не раня. А бережно оплетая, помогая выдержать невзгоды и тяготы.

Если тебе достаточно повезёт, твоя боль сделает тебя подобным истинному Богу, имя которого — Любовь.

Глава 13. Декабрёва. 1960 год

⠀

— Выше тяни! Варвара! Выше! Твой гранд-батман сегодня — сплошная халтура!

Преподавательница подошла ближе и задрала мою ногу. Я охнула от боли.

Прошёл почти год с того момента, как я начала заниматься балетом под руководством Клэр. Приходила в клуб позднее всех. Мы начинали тренировку в восемь вечера и продолжали до десяти. Мне пришлось выучить самые страшные слова из мира балета: арабеск, релеве, кабриоль и прочее. Я тренировалась и растягивалась в любую свободную минуту: дома, в школе на переменах, пока стояла в очереди за хлебом. Жизнь стала для меня чередой разных движений, растяжек и взмахов. Спустя год у меня появилась новая мечта — настолько дерзкая, что я опять боялась даже помыслить о ней…

Сегодня мы закончили позднее обычного — в 22:15. Клэр вышла на улицу покурить, а я направилась в раздевалку. Дверь в кабинете наставницы была широко распахнута. Меня всегда завораживали личные вещи преподавательницы: её одежда, аксессуары. Я шагнула в комнату, залитую светом от жёлтой висящей лампы. Её кожаная лакированная сумочка стояла на столе. С бешено колотящимся сердцем я подошла к ней.

На миг во мне снова проснулась та Варюха, для которой открыть чужую сумку было ничего не стоящим делом. Вороватым движением я расстегнула замок. Озираясь, принялась вытаскивать вещи одну за другой: кошелёк, спички, расчёску в виде черепахового гребня, губную помаду. Я смотрела на всё это впервые не с желанием присвоить, а лишь с чувством восхищения.

Последнее, что я извлекла на свет, — старая фотография. С неё на меня смотрела очень красивая женщина с тонкими милыми чертами лица. Она стояла на каком-то мосту, держась за перила. Её аккуратные волосы едва доходили до плеч. Светлый плащ, тонкий газовый шарфик…

— Какого чёрта ты делаешь?!

Я настолько увлеклась разглядыванием фотографии, что не заметила, как в комнату вошла Клэр.

Резко развернувшись, я инстинктивно бросила фотографию на стол. Та соскользнула и упала.

Преподавательница подбежала к ней и бережным, но быстрым движением спрятала в сумку.

— Кто дал тебе право лазить по моим вещам? Кто дал тебе право брать чужое??

Голос гремел и звенел. Глаза Клэр, и без того чёрные, потемнели настолько, что я перестала различать в них зрачки. Женщина подошла ко мне и занесла руку. Я увернулась — в страхе не столько от удара, сколько от понимания того, что последует за ним…

— Убирайся! Слышишь меня? Убирайся отсюда! И больше никогда сюда не приходи…

— Клэр, пожалуйста, простите меня! — Я плакала, подвывая от ужаса и стыда. Единственное, на что хватало моих сил, — только сбивчиво повторять: «Простите… Простите…»

— Уходи, пока я не вышвырнула тебя сама. Поверь, у меня хватит на это сил.

Клэр глубоко вздохнула и закрыла глаза. Её губы беззвучно зашевелились. Кажется, она считала… Один. Два. Три. Четыре…

Я не стала усугублять и без того отвратительную ситуацию и сбежала. Выбежала из клуба прямо в тренировочных штанах и футболке. Благо что на дворе было начало мая.

Я шла домой, подвывая и ругая себя и своё любопытство на чём свет стоит. В голове стучали лишь две мысли: «Кто эта женщина на фотографии?..» И вторая: «Клэр меня никогда не простит…»

Глава 14. Декабрёва. 1960 год

Уже почти полтора месяца я не ходила в танцевальный зал. Близились выпускные экзамены. Учёба затянула меня с головой. Где-то в глубине моего нутра я по-прежнему испытывала огромный стыд перед Клэр. Но чувство страха и вины не давали мне прийти и ещё раз извиниться.

Любая свободная от учёбы и зубрёжки минута использовалась мною для тренировок. Я продолжала занятия сама: запираясь в комнате, включая маленький проигрыватель и отдаваясь только лишь танцу, растяжке и движениям. В те дни я была телом, которое функционировало ради связок и поддержек.

Даже когда я помогала грабить прохожих, то никогда не чувствовала стыда или уколов совести. Но, взяв вещь, которая принадлежала дорогому мне человеку — взяв на время, но без спроса, — я извела себя напрочь. Впервые в жизни я в полной мере ощутила фразу: «Сгорать со стыда».

Выходя из школы, я думала лишь о том, чтобы поскорее прийти домой, раздеться и включить музыку. От моих мыслей меня отвлёк знакомый до дрожи голос:

— Варвара!

Обернувшись, я задрожала. Рядом со мной, всего в нескольких метрах, стояла бывшая преподавательница. На ней был серый брючный костюм. Голубая рубашка дополнялась сверкающей брошью-цветком возле ворота. Впервые с момента нашего знакомства её длинные чёрные волосы струились по спине и груди, а не сходились в высоком хвосте.

— Здравствуйте!..

— Я пришла сказать тебе нечто важное.

Мы так и стояли, разделённые парой метров, не делая ни единого шага по направлению друг к другу: я — от стыда, она — в знак непримирения.

— Как только сдашь выпускные экзамены, сразу поезжай в Москву. В Академию искусств. Найди там Стержина Бориса Львовича. Скажи, что от Клэр. Он знает. Я звонила ему. Сделай всё возможное, чтобы поступить на балетное отделение. Поняла меня? Всё возможное. И невозможное тоже.

— Клэр… Спасибо вам… — Я инстинктивно сделала шаг навстречу, но преподавательница отступила.

— Не надо благодарностей. Лучшая благодарность для меня — твоё поступление… А сейчас иди. Не выношу слёз.

Она резко развернулась и пошла. А я стояла и, давясь потоком, извергавшимся на белый фартук, всхлипывала. Мне хотелось бежать вслед за ней, упасть на колени и извиняться — так долго, пока она меня не простит. Но я застыла. Стала каменной. Чувство стыда сковывает не хуже любого бетона, заставляя врастать в то место, на котором стоишь…

2025 год

— Надеюсь, потом вы всё же смогли поговорить с наставницей? Сказать то, что не сказали?..

Глаза писательницы жадно вглядывались в меня, ища ответ. Я вдруг подумала, что она напоминает мне зеркало, давно треснувшее и расколотое. Почему-то на миг перед глазами предстала картина как она смотрит в него и не видит своего отражения… Стряхивая наваждение, я спросла:

— Можно, прежде чем ответить на твой вопрос, я задам свой?

Девушка кивнула.

— Ты пишешь, потому что надеешься склеить осколки своей души?

Писательница отложила листок бумаги и встала.

— Да.

— Я почувствовала это. Каждый герой, который приходит к тебе и рассказывает свою историю, что-то заполняет внутри тебя. Ставит на место. Интересно, что заполняю я?

— Мы договаривались только на один вопрос, — каре-зелёные глаза девушки блеснули улыбкой.

— Да-да. Ты права. Возвращаемся к нашим баранам. Нет, мне так и не удалось поговорить с Клэр… Так и не удалось. Я много о чём жалею в своей жизни, но об этом — больше всего. Спустя два месяца после нашего разговора я уехала в Москву. Нашла Бориса Львовича и поступила. Была собой жутко недовольна. Знала, что сделала это только благодаря протекции бывшей наставницы… Но моё желание стать балериной оказалось даже сильнее чувства гордости. На самом деле, мы со Стержиным очень сдружились. Мне нравился этот эпатажный, странный мужчина. Думаю, только с таким и могла дружить Клэр — люди из другого мира, из другого теста…

Глава 15. Писательница. 2025 год

Люди приходят в нашу жизнь не просто так. За десять лет писательской карьеры я чётко это поняла. Иногда нам кажется, что лучше бы какого-то человека никогда и не было рядом… Но когда мы оглядываемся назад, спустя какое-то время, то отчётливо понимаем, насколько важна была его роль.

Сегодня у меня много работы. Необходимо дописать главу книги, над которой работаю — вторую часть масштабной фэнтези-истории. Прекрасно понимаю, что буду смотреть в монитор и стучать по клавишам до глубокого вечера. Наливаю себе чашку зелёного чая и открываю ноутбук.

Настойчивый звонок в дверь мгновенно выдёргивает меня из мира воображения в мир реальности. Чаще всего звонят всегда в домофон. И только один человек — сразу в дверь. Декабрёва. Всегда удивляюсь, как это ей удаётся попадать в подъезд! Наверное, ждёт кого-то из соседей, чтобы зайти вместе с ними… Недоумевающе качая головой, иду открывать. Работа летит в тартарары. Никакой главы сегодня я уже не напишу. Почему-то при мысли об этом совершенно не чувствую злости. Даже наоборот — радость. Мне так хочется узнать всю историю этой удивительной женщины…

— Здравствуйте!

Модное серое пальто, отороченное таким же серым богатым мехом. Сапоги на небольшом изящном каблуке. Сумка в тон меху. Перчатки в тон зелёным серёжкам. Как же стильно и красиво одевается эта бывшая балерина! Я украдкой бросила взгляд в зеркало прихожей: зелёные спортивные штаны, синяя футболка и рубашка в клетку. Ни единого признака стиля и роскоши. Сделала самой себе скидку на то, что я, вообще-то, нахожусь дома… А так, в целом, очень даже неплохо порой выгляжу… Ключевое слово — «порой».

Будто прочитав мои мысли, гостья, раздеваясь, произнесла:

— У меня есть для вас небольшой подарок!

Я улыбнулась.

— Да-да. Не сочтите меня невоспитанной, но в один из визитов я случайно заметила у вас на стеллаже несколько брошей. И мне захотелось подарить вам одну — в память о наших встречах.

Декабрёва вынула из сумки коробочку, перевязанную розовой атласной лентой.

— Не стоило! Неудобно как-то! — Мне так хотелось посмотреть, что же в ней… Но, с другой стороны, было действительно неловко.

— Берите! Берите! Вы же совсем не умеете принимать подарки…

Варвара Аркадьевна взяла мою руку и решительным жестом вложила в неё коробку. Развязав ленту, я увидела прекрасную брошь в виде балерины — с поднятой ногой, в розовом платье и пуантах. Мои глаза широко распахнулись, как у ребёнка.

— Какая красивая! Спасибо большое!

— Пустяки! Носите с удовольствием! И возьмите себе за правило никогда не отказываться от того, что вам предлагают…

Я кивнула, ещё раз бегло оглядывая брошь и закрывая коробку.

— Напомните мне, на чём мы с вами остановились в прошлую встречу? — Декабрёва села в кресло, вытаскивая из сумки сигареты и закуривая.

— Вы рассказывали, как уехали в Москву и подружились со Стержиным.

— Да-да. Знаешь, бывают такие события, которые раскалывают твою душу на части. Навсегда. И ты уже никогда не будешь такой же цельной, какой была до них. — Женщина глубоко затянулась и выпустила струю плотного дыма. — Я училась на балетном уже полгода, когда в один из дней в зал вбежал запыхавшийся Борис Львович и буквально заорал: «Варвара!..»

Подскочив с пола, я подбежала к нему. Глаза балерины подёрнулись плёнкой. Она снова была далеко отсюда — в 1962-м… Тряхнув головой и вернувшись, женщина посмотрела на меня.

— Я думала, что боль никогда невозможно увидеть… Только почувствовать. Но в тот день я её увидела! В его глазах. Они все были заполнены тем, от чего нет спасения. Бесцветным, не своим голосом он сказал три слова: «Клэр больше нет…»

Моя гостья резким движением затушила сигарету о дно белой чашечки, которую я давала ей вместо пепельницы. Даже спустя столько лет эта фраза далась ей с огромным трудом. Внутри у меня что-то сжалось. Почему так происходит, что мы, совсем не зная людей, горюем об их утрате? И не важно, что ты не видел ни фотографии этого человека, не был лично знаком с ним. За те несколько встреч, которые Декабрёва посвятила рассказам о своей наставнице, я успела прочувствовать её всем сердцем. Она была таким человеком, про которого и говорят: «Оригинал, а не копия…»

— Что с ней случилось?

В особо волнительных моментах я кусала нижнюю губу, которая потом, не переставая, болела. Вот и сейчас я прикусила её настолько, что почувствовала солоноватый привкус крови.

— Мы тогда всё бросили и сразу рванули в мой город. Ехали на машине почти три часа. Стержин мчался как угорелый. Тогда-то я и узнала, что они дружили без малого тридцать пять лет… Познакомились ещё совсем юными. Тоже в балетном училище.

1962 год

За окном мелькали посёлки, поля, стойбища. Мы мчались так, будто наша скорость могла повлиять на решение ангелов отпустить Клэр обратно на землю.

— Она всегда была такой. Вот как ты. Только ещё более дерзкой. Более независимой.

Борис Львович крепко сжимал руль. Костяшки пальцев белели на глазах. Ещё никогда я не видела преподавателя в таком состоянии.

— Я случайно заметила у неё фотографию какой-то женщины.

Я не могла промолчать. Мне просто необходимо было сказать ему об этом. Конечно, умолчав о подробностях.

Стержин глубоко вздохнул.

— С неё-то всё и началось… Клэр тогда уехала в Париж. Танцевала в Гранд-Опере.

— В Гранд-Опере?! — От этой новости у меня перехватило дыхание.

— Да. Её пригласил сам Мишель Севорье. Он был на гастролях в Москве и увидел партию «Спящей красавицы» в её исполнении.

Я ошарашенно покачала головой… Если бы я знала, кто учил меня в маленьком танцевальном зале. Господи, если бы я только знала! Хотя что бы это изменило?! Я и так видела этот талант, эту стать, эту дерзость. Талант всегда виден. Труд всегда виден. А когда это соединено в одного человека и подавно…

— Первое время Клэр присылала мне восторженные письма. Рассказывала о том, с какими удивительными людьми познакомилась, в какие заведения ходит, какие постановки танцует. Тогда же она вскользь упомянула о некой Мишель Мариен.

Я увидела, как пальцы Бориса Львовича опять побелели, а на скулах заходили желваки.

— Затем письма стали приходить всё реже. Хотя я сам писал ей раз в неделю. Всё чаще в её письмах мелькали фразы, что ей плохо… Больно. Что с ней произошло то, чего никогда прежде не происходило. Она писала, что чувствует себя игрушкой в чужих руках. Отверженной и ненужной. Клэр! Это моя-то умница и красавица Клэр! Я спрашивал её, кто он, этот подонок, посмевший зародить зерно сомнения в моей прекрасной и любимой подруге? Я готов был поехать и набить морду любому, кто посмел её обидеть. Но она никогда мне об этом так и не сказала… Через два года она вернулась в Москву. Чёрная и выжженная дотла. Она была жалкой крохотной тенью самой себя.

На этой фразе он споткнулся и нажал на тормоз. Машина заглохла. Борис Львович выскочил из неё и отошёл к обочине. Через стекло я видела, как он закрыл лицо руками. Его плечи сотрясались от рыданий. Я тоже заплакала — от жалости ко всем: к несчастной Клэр, с которой случилась какая-то огромная трагедия, сломавшая её жизнь; к Стержину, который ехал хоронить близкого человека; даже к себе, которой так и не удалось вымолить прощение у той, которой я доверяла в этом мире больше всех.

Выйдя из машины, я подошла к преподавателю и обняла. Он уткнулся мне в плечо. Больше не плакал. Просто стоял, закрыв глаза.

— Однажды, примерно через год после возвращения Клэр из Парижа, мы сидели с ней в кафе неподалёку от нашей академии. Клэр тогда приехала ко мне в гости — впервые за этот период. После Парижа она вернулась в свой родной город. И твой. Устроилась на завод инструментальщицей. Да-да. Моя прима-балерина выдавала работягам промасленные инструменты.

Таких людей, как Клэр, ничего не может сломать, кроме одного — кроме любви… Она бьёт их наотмашь, под дых, заставляя согнуться от боли. Так они и ходят, согнутые, — эти люди-однолюбы. Прямые снаружи, но с уродливым горбом внутри, в котором навек поселилась боль, поняв, что это самое уютное место на свете.

Единственное, что она сделала во имя своего прошлого (да и будущего тоже, потому что жизнь для неё — это танцы), — открыла маленький танцевальный клуб в подвале. Про балет забыла. Но говорила, что иногда танцевала сама для себя.

Тогда я сказал ей, что она всегда танцевала так, будто противостояла всему миру сразу. На что Клэр ответила:

— Знаешь, за что я получила Золотую Маску? Помнишь Павла Дроздова, самого придирчивого критика балетного мира? Так вот, когда я исполнила партию Чёрного Лебедя на сцене Гранд-Оперы, он выскочил из зрительного зала и встал передо мной на колени, говоря: «Я стою на коленях не перед тобой… Я стою перед Великим Искусством в твоём лице! Если у Бога есть руки, не сомневайся, сейчас он рукоплещет тебе! Но не за твои идеальные па и фуэте, а за дерзость. Дерзость явить миру свою душу! Дерзость противостоять тем, кто боится следовать за своим сердцем и выбирать свободу…»

Тогда я ответил, что Павел был прав. Похоже, это и был единственный раз, когда я согласился с ним до конца.

Я задал ей другой вопрос, спрашивая, откуда в ней так много бури и боли. Ответ запомнил на всю жизнь:

— В каждом из нас есть бури и торнадо. Просто не каждый может выпускать их адаптивно. Мне повезло. Моё творчество — это сублимация. Хотя, что уж говорить, всё творчество — это одна сплошная сублимация…

Борис Львович замолчал. Его взгляд ушёл куда-то вглубь себя. Я не решалась нарушить тишину — понимала, что он ещё не закончил.

Через несколько минут он продолжил, уже тише:

— Иногда я приезжал к ней, в её город. Мы пили чай и молчали. Или она рассказывала мне о своих учениках — тех самых, из подвального клуба. И о тебе. Говорила, что видит в тебе то, чего не смогла сберечь в себе — жажду жизни. В последний год я заметил, что она стала чаще ходить в церковь. Не как верующая, скорее, как человек, ищущий тишины. Там, среди свечей и полумрака, она, кажется, находила то, что не могла найти в танцах.

Он поднял глаза на меня. В них больше не было слёз — только спокойная, усталая мудрость.

— Ты спрашивала, что с ней случилось? — он слегка улыбнулся. — Ничего особенного. Просто жизнь, Варя. Просто жизнь… Такая, какая она есть. С её взлётами и падениями, с её победами и поражениями. С её любовью и болью.

Я молча кивнула. Слова были не нужны. Борис Львович встал, подошёл к окну и долго смотрел на улицу. Потом обернулся:

— Пойдём? Нас ждёт прощание.

Мы сели в машину, а где-то вдали, казалось, звучала музыка — та самая, которую Клэр танцевала в своём сердце до последнего вздоха.

Глава 16. Декабрёва. 2025 год

Когда рассказываешь кому-то о своей жизни, будто переживаешь её ещё раз. Образы встают у меня перед глазами. Не знаю, что сейчас представляет у себя в голове писательница… Какой она видит Клэр? Каким — Стержина?.. Именно от неё потом зависит, какими их увидят те, кто будет читать мою историю.

— Можно воды?

В горле пересохло. Я говорила без малого три часа. Все сигареты, которые были в пачке, закончились. Но я знала, что на сегодня мой диалог ещё не окончен. Мне и так можно приходить в этот дом всего раз в неделю. Изредка — два. Понимаю, что более частые визиты — верх наглости.

Писательница принесла прозрачный стакан, предложив кофе и бутерброды. Я уже давно не чувствую сильной потребности в еде. Тем более сейчас она будет только отвлекать. Вежливо отказываюсь и продолжаю рассказ.

— На похороны мы успели. Не буду описывать, как всё прошло… Такие мероприятия всегда проходят примерно одинаково. Уже после мы сидели дома у Пэтруса. Поминали Клэр водкой. Иначе и не могло быть. Пили долго. Много говорили. Уже не плакали. Потом Пэтрус вспомнил о письме и принёс его, отдавая мне вместе с каким-то стеклянным пузырьком. Я открыла конверт, сразу узнала почерк наставницы и, прочитав первые строки: «Порой от дорогого человека остаётся только бутылёк с вишнёвой водой…», — выбежала из комнаты.

Руки затряслись мелкой дрожью. От воспоминаний бросило в пот. Я кинула быстрый взгляд на писательницу. Она сидела, почти не дыша. Смотрела на меня во все глаза и ловила каждое слово. Внезапно я разозлилась на неё. Кто я ей? Всего лишь увлекательная история… Живая книга… Библиотека на двух ногах. Зачем я выворачиваю перед ней душу?! Господи, какая я глупая… И какая глупая эта затея — ходить сюда, говорить, ворошить прошлое…

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.