Бесплатный фрагмент - Дача и рассказы

Проф. Е. Л. Тропкович-Смирнов

Нашим научруком был Егор Львович, высокий старик, лет семьдесят пять, серебристые волосы, выстриженные виски и затылок, твёрдый и плавный шаг; стук деревянных каблуков, слышный в аудиториях ещё с парадной лестницы. Он приходил всегда в одном и том же, но свежем пиджаке. У него были длинные пальцы с продолговатыми розовыми ногтями, на мизинце левой руки носил тонкое золотое кольцо: «Сим победиши» с крестом.

Всю группу, нас было человек пять аспирантов, он позвал к себе после конференции. Было часов шесть вечера, весна, но темнело ещё рано. Он заказал такси, мы приехали на Ленинский проспект, во двор фасадной сталинки, бежевой и с башней. В подъезде консьержка, помню широкие и светлые лестницы: на площадках люстры, вокруг них лепнина, пшеница, серпы и молотки.

Мы зашли, он показал, куда вешать куртки, сказал, куда проходить, как разденемся, разулся, поставил туфли в шкаф для обуви, спросил нас, кто будет чай, и ушёл в кухню.

Мы прошли в гостиную, там были кресла и диван, но мы опешили и стояли посреди комнаты на ковре: все стены были в книжных шкафах, высоченных, почти до потолка, а потолки метра три-четыре. Книг так много, что дверцы должны ломиться, и их надо перевязывать тесёмкой, чтобы закрыть, но библиотека была в каком-то даже пугающем порядке. Все книги распределены по разделам, внутри разделов книги расставлены по алфавиту, в каждой полке лежит листочек с номерами страниц и заметками, что на каждой из них Егору Львовичу было интересно.

— Садитесь, что вы все стоите, — сказал Егор Львович, входя в гостиную с подносом чашек, составленных одна в другую, чайником и блюдцем сушек, мармелада, пастилы.

Егор Львович поставил поднос на рабочий стол, чистый, без тетрадок, книг, бумаг, расставил чашки, поставил рядом блюдце и сказал ещё раз всем садиться.

— Чай пока ещё настаивается, — сказал он и, сложа руки в карманы брюк, оглядел нас, — конференция, в общем, прошла неплохо, правда?

Егор Львович обернулся к столу и взял мармелад.

— Но есть и помарки, заметки на полях, да?

Он прожевал мармелад и заглянул в чайник.

— Теперь пора, — Егор Львович разлил чай и пригласил нас взять чашки.

Он взял оставшуюся и продолжил:

— У вас, Павел, был очаровательный доклад, материал удивительный, где вы его нашли?

— В Ленинке всё, — ответил Паша.

— В Ленинке, конечно, это очень интересно, но дикция ваша — надо читать по семь докладов в неделю и тренироваться, не заметите, как подниметесь на кафедру доктором, это полезно — практика.

Егор Львович отпил чай.

— У вас, Пётр, материал интересный, но анализ мог быть подробнее, много упускаете, то ли не замечая, то ли игнорируя для удобства. То и другое одинаково стоит исправить. Доказывать и добавлять всё в концепцию не надо, но должным образом описать ваши находки вы обязаны. Помогите учёным, которые сейчас визжат в ясельках, не прячьте от них то полезное, что вы наши, и чем они точно будут пользоваться, ведь, когда вы анализируете внимательно — это незаурядно, даже очень, Пётр, понимаете?

— Понимаю, Егор Львович, — ответил Пётр.

— Вашему докладу, Анна, — Егор Львович обратился ко мне, — не хватило презентации. Вы разбираете в одной части типографские техники девяностых годов девятнадцатого века, а их трудно представить из головы, прослушав десять докладов. Слушателя надо щадить, в разумных пределах, конечно.

Егор Львович выпил чашку:

— Кому-то ещё налить?

Мы ответили, что пока не надо, и Егор Львович налил себе. Он разобрал ещё пару докладов, не глядя в программку конференции, и закончил так:

— Конференция получилась, это главное, а то, о чём сказали — мелочи поправимые абсолютно. Работайте дальше, работайте дисциплинированно, и берите сушки, они новые, не как у стариков, — сказал он, заметил, что мы отводим взгляды от него, и добавил с улыбкой, — у других стариков.

Мы до этого не были у Егора Львовича, встречались с ним в аудиториях, видели на кафедре, в коридорах университета, редко в столовой. Мне казалось, его жизнь ограничена научной работой и преподаванием, что за ними Егору Львовичу ничего не то что неинтересно, но он и не замечает того, что вокруг науки, архивов, конференций и библиотек. Даже с коллегами профессорами он только здоровался, но никогда в коридорах университета подолгу не разговаривал.

Я рассматривала книжные полки, рабочий стол, пока Егор Львович разбирал доклады, искала фотографии, альбомы, диски, кассеты, пластинки — что-то, что говорило бы о прошлом Егора Львовича, о том, что его детство, молодость, студенчество были, но ничего не находила: между томами словарей стояли собрания сочинений, после них энциклопедии, растянувшиеся на несколько полок, ни журналов, ни тетрадок, ни старых раскрасок.

Я хотела узнать что-то о нём, о своём научном руководителе, думала, как спросить о его жизни, но не получалось придумать вежливый вопрос.

— Как у вас семьи, господа и дамы аспиранты? — спросил Егор Львович и откусил сушку, — зря не угощаетесь.

Мы сидели на диване и креслах, смотрели вверх на Егора Львовича и молчали.

— Вы со мной? Почему тишина? — спросил он, — личная жизнь есть у вас?

Я несмело посмотрела на коллег, заметила чуть растерянный взгляд Паши.

— Я встречаюсь два года, Вика, вы её видели, — ответил Пётр, — она была на прошлой конференции, выступала.

— Тем не менее, не пренебрегайте внимательным анализом материала, — с улыбкой сказал Егор Львович, — а у Вики был хороший доклад, материал средний, но то, что она из него вытянула — очень интересно.

— А я холост, — сказал Паша.

— И я одна, — добавила я, потому что хотела участвовать в разговоре.

— А вам нет оправдания, можно работать лучше, — также улыбаясь обратился к нам Егор Львович.

— А вы? — обратился он к другим аспирантам.

Один сказал, что встречается, другая, что всё не так просто.

Я смотрела на Егора Львовича и ждала, что он скажет.

Он взял пастилу и запил чаем.

— И я один, и я холост, — сказал Егор Львович, — но это не предмет для патетики, — он улыбнулся, но не так широко и заметно, как раньше.

Мы с аспирантами посмотрели друг на друга, не зная, что отвечать Егору Львовичу, молчать ли, ждать, что скажет дальше.

— Это вопрос для дискуссии, между прочим, — Егор Львович говорил, не поднимая взгляд от чашки, — следует ли быть семейным человеком, когда знаешь, чем заняться. Ведь так получается, что о семье вспоминаете в момент отдыха от работы. Если работа интересная — не отвлекаешься от неё и отдыхая.

Егор Львович посмотрел на нас и покачал головой:

— Заговариваю вас бестолковыми вещами.

Мы сказали Егору Львовичу, что нам интересно, что это не бестолковый разговор.

— Вы просто очень доброжелательные, — махнул рукой Егор Львович, — а вещи даже детские.

В гостиной снова стало тихо.

— У вас нет семьи, Егор Львович? — спросила я и заволновалась, как он ответит, как отшутится.

— Семьи у меня нет, — ответил Егор Львович, — и даже чай завариваю сам, — добавил он в шутку, не улыбаясь.

— Почему? — спросила я ещё, хотела, чтобы Егор Львович понял, мне, если не коллегам, интересно, что он не говорит впустую.

— Я что-то скажу на тему, если не только вы, Анна, покажете какое-то участие, — засмеялся Егор Львович.

— Нет, нам интересно, но неловко, — сказал Паша.

— Могу представить, но уже надо бросать неловкость: посмотрите хоть на меня, — Егор Львович взял чайник, — вы не пьёте чай совсем, у вас остыл. Горячего?

Мы ответили, что в порядке и горячего чая не надо.

— Это уже предмет рефлекса в моём случае — раз так отчаянно взялся за горячую кастрюлю голыми руками, что и к плите не подхожу больше.

Егор Львович налил себе чай.

— У кого-то, понимаете, что-то заканчивается, и они рады начать что-то ещё, что-то новое. Мне же и больно, и дорого жалеть прошедшее. Привычка странная, лучше бы курил, правда. Но уже сколько лет прошло, не переломил себя, и не старался, в общем, а теперь поздно. И жаль, да, но это привычка. Единственное — мысль, что никого нет, давит, чем старше, тем ощутимее. Ощущение, что надо умирать без мнимой страховки, как в прыжках с тарзанкой, в виде живых и молодых родственников.

Егор Львович выпил всю чашку залпом и посмотрел на нас.

— Набьют моё имя несчастному камню, приколотят к нашей alma-mater, чтобы ваши внуки ходили мимо, спрашивали друг друга, кто это, и отвечали, что не знают. Замечательно? — пошутил Егор Львович.

Мы тихо посмеялись и ничего не отвечали.

— Нас как-то подобным образом собирал наш научный руководитель, Самойлов Михаил Иванович, суровый академик, классик, дома, по улице, в университете ходил в такой тюбетейке, круглые очки делали его взгляд ещё более, знаете, отстраненным. Он как-то звал на дачу, в большой деревянный дом, один этаж, чердак и веранда. Показывал, как у него не зацветают розы, но как много растёт моркови, сидя на коленях указывал нам на ботву, отмечал, какая она пышная и пушистая — знак, что морковь будет сладкая. Правда или нет, не знаю. Рассказывал, как стриг газон, говорил, греки не пренебрегали спортом, и нам не следует, грозил пальцем: «Лев Толстой сам косил, а Горький был два метра ростом», — Егор Львович помолчал, покрутил в руке чашку и спросил, — Что вас радует, чем отвлекаетесь в свободное время?

Пётр рассказал о теннисе, Паша о фигурках из керамики и фарфора.

— Сами лепите? — спросил Егор Львович.

— Сам, в мастерской друзей из керамики, фарфоровые просто собираю, по блошкам.

— Очень интересно. У меня квартира, что блошка — посмотрите, может, подберёте что-то, сторгуемся.

— Хорошо, Егор Львович, — посмеялся Паша.

Я добавила про рисование и наблюдение за птицами. Другие аспиранты сказали о скалолазании, о готовке.

Мы допили чай, Егор Львович предложил ещё сушек или мармелада, мы поблагодарили, помолчали и скоро стали собираться.

Егор Львович проводил нас, хотел заказать такси. Мы сказали, что метро ещё открыто.

По пути к станции мы говорили, какой был странный разговор; обсудили конференцию: долгую и скучную, но с парой докладов, которые были ничего.

Месяц встречи нашей группы проходили, как обычно, только Егор Львович иногда спрашивал Петра о Вике, Пашу о керамике, меня о видах птиц.

— Сегодня у вас не будет семинара, — сказал ректор, пришедший к нам в аудиторию, — Егор Львович умер, только что узнали. Скоро мы вас прикрепим к новым научным руководителям.

Библиотеку Егора Львовича раздали за отсутствием родственников студентам.

Через года полтора открыли мемориальную табличку профессору Е. Л. Тропкович-Смирнову. На ней был оттиск — портрет Егора Львовича в профиль, на котором он походил на Михаила Ивановича Самойлова.

Дача

Дача — загородный дом, используемый его владельцами для проживания.

Словарь

1. Родители

— Есть новости?

Галина закрыла кофейник фарфоровой крышкой.

— Сдал, мам! — ответил Антон, — разуюсь, расскажу.

— Давай, — сказала Галина, вздохнув с облегчением, и понесла кофейник к столу.

— Чай? — спросил Антон из своей комнаты.

— Кофе, — Галина открыла дверцы шкафа и осмотрела полки, — ты будешь?

— Буду.

Галина поискала на полках и взяла два блюдца и чашки.

Кофейные пары были тёмно-синие, с тонкой золотой нитью на ручке и на крае блюдца.

— Идёшь? я наливаю.

— Иду-иду.

Галина наклонила кофейник над чашкой: кофе зазвенел о тонкие стенки.

— О, это же мой сервиз, — Антон зашёл в кухню и сел за стол, — спасибо.

— По случаю достала, — Галина села напротив сына.

Антон отпил кофе и кивнул:

— Экзамен сдал отлично.

— Что осталось?

— Ничего, лето.

— Поздравляю, — Галина отпила кофе, — а на чашке трещина, — она приподняла чашку над головой, рассмотреть скол, — на ручке внизу, вот, нашла.

— Папа ещё не дома?

— Нет, уехал по делам куда-то. Что придумал на лето?

— Мы же обсуждали, — быстро сказал Антон.

— Напомнишь? — Галина улыбнулась и быстро поднесла чашку к губам, — так что?

— На дачу с Яной.

— Точно-точно.

Антон допил и потянулся за кофейником:

— Налить?

— Налей, пожалуйста.

Кофе глухо застучал по дну чашки, где скопился осадок.

— Почему достала кофейник? Не знаю, сколько стоит без дела, — Антон глотнул кофе, — горький.

— Настроение такое. Убирала шкафы, за жестянками с кофе стоит этот красавец. Вымыла, протёрла.

— Откуда взялся дачный сервиз дома?

— Прошлым летом привезли, когда ты не ездил.

— Точно, — Антон выпил ещё, — из капсул — не то?

— Сегодня — не то, — сказала Галина.

В комнате было светло. Солнце напекало стену дома.

Галина хотела проветрить, но на улице парил пух, скользя по окнам. Свет пронизывал высокую кудрявую прическу Галины, ломался в волосах, отсвечивал где-то серебристым, где-то рыжим цветом. По полу кухни скользили прозрачные тени от пуха.

— Яна …, — сказала Галина и с тихим стуком, чуть дрожащей рукой, подняла чашку из блюдца, — плохо помню, кто это. Она тебе нравится или там что-то другое?

— Мам! — Антон обернулся к матери и нахмурился, — что за вопрос?

— А что? если не помню.

— Ты помнишь, — сказал Антон и посмотрел в стол, мимо матери: не хотел ни говорить об экзамене, ни отвечать на вопросы.

— Так что, — Галина, не отпив, поставила чашку обратно, — она нравится тебе?

Антон покачал головой, подумал: «Буду молчать — лучше не станет», и вздохнул:

— Очевидно, что нравится. Абы с кем на дачу не ездят.

— Это хорошо, — сказала Галина и задумалась: расспросить ли дальше, или пока хватит, но из-за любопытства, похожего на детский, бросила, — Чем займётесь? Не на грядки же?

— Пошло-поехало, мам! — Антон встал, отодвигая стул так, что пол загудел, покрутится на месте и, топая, ушёл в свою комнату.

Галина приподняла светлые брови и отпила кофе.

Антон стоял в дверном проёме, смотрел на комнату и часто дышал, думал, почему спрашивают? зачем? что за вопросы? и знал ответ на каждый.

— Извини, мам, — Антон зашёл в кухню, тихо отодвинул стул и сел, — фильм посмотрим, настолки.

— Понятно, — Галина подняла одну бровь и посмотрела на сына: «Хорошо, что врёт», — подумала она, — нальёшь ещё?

— Конечно, — Антон взял кофейник: кофе стукнул по слою гущи, искрясь и пенясь поднялся к чистому краю и золотистой кайме.

— Постелешь ей в комнате, сам на диван? — Галина смотрела на Антона, ловила взгляд.

— Думаю, что так, да, — Антон поставил кофейник, смотря в стол, не моргая, и сглотнул пересохшим горлом, — воды?

— Буду, — сказала Галина, еле сдерживая улыбку: «Врун».

Антон встал из-за стола и открыл шкаф.

— Как её зовут ещё раз?

— Яна зовут, — ответил Антон и подумал: «Я даже не против этих расспросов, но всё же обсуждали. Имя можно было уже запомнить», и достал две кружки.

— Точно, да, Яна. Красивое имя, мне нравится, — Галина услышала, как полилась вода и решила не говорить под руку.

— Держи, — Антон поставил воду Галине и сел.

— Спасибо, мы с ней виделись?

— Виделись, — Антон стал пить.

— Точно! на дне рождения?

Он кивнул и выдохнул в кружку носом: «Всё по кругу».

— Понятно, — сказала Галина, подняла тонкими жилистыми пальцами стакан и отпила воды, — она хорошая девушка.

Из-за стены резко и громко запели птицы; дверной звонок.

Галина торопливо встала и пошла в прихожую.

— Ага! всё в порядке? — она встала на цыпочки и обняла мужа.

— В порядке-в порядке, — он обнял Галину, хлопнул её большой обветренной ладонью по спине и выпрямился, — где Антон Борисыч, как его сессия?

— Дома, всё сдал, — ответила Галина, не отпуская шею Бориса, — на отлично.

Антон вышел из кухни и встал в прихожей.

— Умница! Поздравляю, — Борис положил руки на плечи Галины и отодвинул, — Какой теперь план? — он нагнулся развязать шнурки, — Ты куда-то собирался ехать, да? — снял туфли и выдохнул, — ну?

— На дачу, пап, — Антон подошел к отцу и пожал руку.

— С кем?

— С Яной, пап.

— Это хорошо, Яна — хорошая, что будете делать?

— Настольные игры, фильм посмотрим какой-нибудь, — ответил Антон, как бы произносил беспроигрышную отговорку.

— Понятно, внуков прятать не будете?

— Пап.

— Ага! Рад, что едете, не злись, — Борис зашёл в кухню, — кофе пьёте?

— Пьём, — сказала Галина, улыбаясь, — Антон разливает.

— Остался ещё?

— Да, у нас кофейник.

— А, буржуа. Нет, я из машины сделаю, спасибо.

Борис открыл шкаф, взял капсулу и вставил в кофемашину:

— Яна тоже всё сдала?

— Да.

— Хорошо, умница, когда едете?

— Завтра.

— Расслабься, пожалуйста, я не хотел тебя обижать, — Борис достал из шкафа чашку и поставил под кран, — не думал, что эта тема для тебя так чувствительна.

— Она для всех чувствительна.