Бесплатный фрагмент - Цветы на снегу: Нежность, унесенная ветром перемен

Девочка

Вьётся локон золотой,

Сдобной крошкой пахнут пальцы,

И кружится над софой

Пыль в лучах, сплетая пяльцы.

На паркете, где тепло,

Зайчик солнечный резвится,

Бьётся светлое стекло

В тихом трепете ресницы.

Шёпот платьица в оборках,

Белоснежный пышный бант.

На некрашеных пригорках

Спит полуденный закат,

А для девочки — весна

На широком подоконнике:

Вся герань оживлена,

И ликуют ветры-конники.

Чинно куклы ждут чаёк,

Смотрят глазками-стекляшками.

По оврагам лёг дымок,

Пахнет мятою и кашками.

Дождь прошёл — и на стекле

Капли бисером искрятся,

Словно сказки на земле

В чистых отблесках родятся.

На коленке — след паденья,

Сбитый носик башмака.

Сколько сладостного пенья

В мир приносит птичья трель!

Тает нега, так легка,

В тонких пальчиках застыла,

И баюкает река

Всё, что детство полюбило.

У крыльца запел скворец,

Мамин голос кличет звонко.

Завершается дворец

Сказки милого ребёнка.

В мягких, кружевных подушках

Дремлет маленький народ,

И к фарфоровым игрушкам

Тихий ангел снизойдёт.

Лиличка

В затерянном городе, в доме с крыльцом,

Где воздух пропитан цветущей сиренью,

Жила себе Лилечка с ясным лицом,

Открытая радости и удивленью.

Веснушек рассыпчатых солнечный след,

Косички взлетали, как лёгкие крылья.

Был куклам предложен чвкуснейший обед,

Где сказка сплеталась с полуденной былью.

Оладьи румянились, каша дымит,

Но девочка носик наморщила прямо:

«Мне манная скука совсем не велит!

Варенья из роз положите мне, мама!»

Смеялся над нею шальной воробей,

Качаясь на краешке старого дома:

«Ты скоро начнёшь становиться взрослей,

И станет наука иная знакома!»

Но вечер вступал в свои мягкие права,

Она засыпала, кота обнимая,

А мама склонялась над ней, чуть дыша,

Перину и дрёму впотьмах поправляя.

Мерцали во сне золотые миры —

Безбрежное царство сверкающих сказок,

Где детство плывёт в упоенье игры,

Не ведая горечи, вздохов и масок.

Проснётся, натянет цветной сарафан,

И крикнет: «Ах, где моя шляпа?»

И хлынет веселье, как вешний фонтан,

Под мягкую россыпь кошачьего взгляда.

Майский жук гудит в окошко

В стекло стучится вестник мая,

Тяжёлый жук гудит в ночи.

Девчонка мечется, вздыхая,

В мерцанье трепетной свечи.

Клубится кошка мягкой тенью,

Мурлычет сладко под столом,

Склоняя детство к усыпленью,

Оберегая тихий дом.

Ползут узоры по обоям,

Дрожит серебряный разлив.

Незримым баюкая зноем,

Покой струится, молчалив.

Но сердце тонкое томится,

Рождая шёпоты во тьме:

«Скажи мне, мама, где таится

Ночное лихо на уме?

Зачем глядит из зазеркалья

Такая сумрачная жуть?

И может месяц сквозь вуали

Страх этот детский оттолкнуть?»

Мать улыбнётся, гладя косы,

Касаясь ласковой щеки,

Снимая робкие вопросы

Движеньем любящей руки:

«Не бойся, Лиличка, на страже

Седой рогалик вековой.

Он тоньше шёлковой оправы

Хранит невинный твой покой.

Он щедро сыплет на карнизы

Монеты звёздного тепла,

Чтоб ты забыла все капризы

И страх рассеялся дотла.

То плата верная за радость,

За колокольчик детских глаз.

Впусти в ресницы эту сладость,

Луна баюкает всех нас».

В ладонь зевнёт малютка глухо,

Уткнётся носиком в плечо,

И кошка, не шевеля ухом,

Спит, как пуховый колпачок.

А за струящейся гардиной

Горит хрустальная река,

Где над уснувшей детской свили

Венчальный полог облака.

И в этом ласковом сиянье,

Среди безмолвия кадил,

Свершает сон святое таинство,

Что свет над тьмою утвердил.

Девчачья песенка

Косая чёлка, бант в горох,

Скакалка бьётся о порог.

А на скамейке пять подруг

Смеются, глядя на испуг

Соседских мальчиков, что в ряд

Стоят и хмуро вдаль глядят.

Ля-ля-ля-ля, девчонки, пойте,

Пока июль над головой.

Пока нам десять, а не сто,

И лето — пестрое пальто.

В блокноте тайные слова,

Что нам не скажет дважды два.

Там про подружек, про луну,

Про то, как вырасту, усну

И вдруг проснусь уже большой,

С накрашенной слегка душой.

Ля-ля-ля-ля, девчонки, пойте,

Пока июль над головой.

Пока нам десять, а не сто,

И лето — пестрое пальто.

Щенок бежит наискосок,

Упал сандалик на песок.

А мир звенит, как тонкий шмель,

И кружит липовый кисель.

На плечи, словно легкий плащ,

Ложится пыль да шёпот чащ.

Ля-ля-ля-ля, девчонки, пойте,

Пока июль над головой.

Пока нам десять, а не сто,

И лето — пестрое пальто.

Мы свяжем ниткой сто цветов,

Наслушавшись ночных сверчков.

И будем верить до утра,

Что кончилась вчера игра,

А завтра ветер донесёт

До нас любовь и самолёт.

Грустилки

На карнизе дождь устроил танцы,

Бьёт по жести с самого утра.

В старой банке сохнут гиацинты,

Лиличка сидела у окна.

Туфелька слетела под кроватью,

Кукла смотрит в стенку без лица.

Этот день пропитан тихой статью —

Ни начала нету, ни конца.

Мама говорила: «Хватит киснуть».

Только как же, мама, не грустить,

Если тучи научились виснуть

Прямо в сердце, и не отпустить?

Грусть — она как серенький котёнок:

То мурчит, то просится на грудь.

И качаясь, словно поплавок,

Тянет Лилю в тёплую ночную муть.

За окошком лужи пузырятся,

Расплываясь мыльными кружками.

Лиличка хотела б рассмеяться —

Только смех застрял в груди комками.

Вечер подползёт неслышной тенью,

Молока нальют и гасят свет.

И уйдёт дневное настроенье

В сон, где грусти вовсе нет.

Сны про драконов

В недвижной толще изумрудных мхов,

Где плачет папоротник над зеркальной гладью,

Дракон спасает тайну древних снов

И дышит пламенем, подобно благодати.

Он в тишине свернулся вековым кольцом,

Не ведая губительного гнева,

И сумрак замер пред его лицом,

Заворожённый кротостью напева.

Чешуек тусклых золотистый слой

Подобен листьям, сброшенным садами,

Когда в них дремлет осени покой,

Омытый первыми холодными дождями.

Он сохранил в дыхании слова,

Которые для памяти утратил

Мой смертный век, где жадная молва

Развеяла святое на закате.

В его глазах, как в древнем янтаре,

Застыло время тонкой золотою сеткой,

Словно зажгли фонарик на заре

Под каменной речной глухой беседкой.

Прижав крыло к изломанной спине,

Он спит в безмолвии незыблемой гробницы,

Пока стою я в сонной тишине

И глажу бронзу медленной десницы.

А после — высь без страха и оков,

Где нет границ, тревоги и обиды,

Где он колышет море облаков,

Вплетая в рог слепящие кориды.

Он ловит пастью трепетную медь

Далеких всполохов ночной грозы крылатой,

И так легко сквозь вечность пролететь,

Забыв о том, что грянет день расплаты.

Но утро входит колко, словно ёж,

Разбив хрусталь причудливых видений.

Ты на холодной простыне дрожишь

Среди пустых, бессмысленных сплетений.

И лишь в груди, у боли под рукой,

Хранится след драконьего тепла,

Да слово тайное, что вечной берестой

На тыльной стороне тоски легло.

Тайна первая: соседский взгляд

В сырой палитре ржавых гаражей

Застыл ноябрь бесцветно и убого.

Холодный воздух, острый, как ножей

Незримых лезвия, лежал вдоль всей дороги.

Он мял ремень, потупив мутный взор,

Не находя спасительного слога,

И молчаливый, тягостный укор

Казался горше приговора бога.

А я стояла, обращаясь в тень,

Сквозь сумерки сочилась безнадёжность,

Стирая в прах еще недавний день

И нашу выморочную возможность.

Он промелькнул, как серый тусклый дым,

Чужим движеньем кашлянул в ладони,

Отрекся взглядом, стал совсем чужим,

Спеша забыть, как в этой фальши тонет.

И, сделав вид, что не знаком со мной,

Туда, где тьма клубится по-хозяйски,

Свернул в овраг, укрытый бузиной,

Оставив стынуть этот вечер майский.

Тайна вторая: записка

На рыхлой мятой промокашке

Цвёл неуклюжий синий слон.

Дышала тайна нараспашку

Сквозь полудетский полусон.

Печатный шрифт держал осанку,

Рябил наивный строгий ряд:

«Он будет в семь…» — и спозаранку

Чернила кляксою горят.

Кружком обведена семёрка,

Размыт неведомый герой,

И пахнет сумеречно, горько

Крапива за глухой стеной.

В сарае, пряча под мешками,

Я вечность видела в листке:

Как вечер гаснет над мостками,

Как ключ сжимается в руке.

Давно разрушены калитки,

И стёрся тот невинный след,

Но слон из тонкой синей нитки

Хранит невысказанный свет.

Тайна третья: расставание

Умчался в зной, в неведомую даль,

Где сосны шепчут лагерному лету.

Ни строчки не прислал, а мне не жаль —

Привыкла я к молчанию поэта.

Лишь на скамье, нагретой добела,

Оставил след внезапного прощанья:

Медаль за бег да вырезка орла

На выцветшем флажке воспоминанья.

Я спрятала в коробку из-под чая

Простую медь и тонкий лоскуток.

Их каждый вечер бережно встречаю,

Когда закат стекает на восток.

Там запах трав и жестяного звона,

Там прячется невысказанный вздох,

И прошлого наивные законы,

И пыль давно исхоженных дорог.

Те тайны больше ничего не значат,

Узоры стерлись в глубине страниц,

И сердце над пропажею не плачет,

Не ищет среди сотен бледных лиц.

Лишь легкая, прозрачная печаль,

Как тихий свет растаявшего мая,

Лежит на дне, где ветхая медаль

Минувшее тепло оберегает.

Цветы

Он приносил мне одуванчик —

Пушистый, солнечный комок:

«Поставь, пожалуйста, в стаканчик,

Чтоб он еще пожить денек

В воде студеной тонконого

Сумел под утренним лучом…»

И в этой просьбе было много

Того, о чем мы помолчим.

Потом ромашку у забора

Срывал тайком от тети Зин,

Шептал: «Гадай без разговора,

Там лепесток всего один

Остался лишним на примете,

И значит — выпадет «люблю»…»

И легкий, ласковый наш ветер

Кружил оторванный стебель.

А на тринадцать — три гвоздики,

В кульке газетном, впопыхах.

Он шел к доске, неловкий, милый,

С глухой тревогой на губах.

Урок шумел, скрипели парты,

Но он стоял, потупив взор,

И на сухой равнине карты

Пылал рассыпанный костер.

В звенящем мае колокольчик

Дрожал на нитке расписной,

Когда по лужам мимо кочек

Мы шли из школы в летний зной.

Сцепив горячие мизинцы,

Вели наивный разговор,

И чистый звон лесной крупицы

Звучит во мне и до сих пор.

А в первом классе клевер красный,

Чуть-чуть примятый и живой,

Лежал в пенале не напрасно

Меж промокашкой и канвой.

И день сиял прозрачно-ясный,

И детской нежностью согрет

Был тот несмелый, чуть опасный,

Его лукавый, мягкий свет.

Теперь иные дни и моды,

Другие сыплются дожди.

Но сквозь прошедшие невзгоды,

Оставив холод позади,

Храню в жестяной банке чайной

Тот первый, хрупкий стебелек —

Он в тишине уснул печальной,

Сберегши детства уголек.

Смотрели в небо

Мы выносили старый плед

В сырую, сонную траву,

Когда в домах гасили свет,

Стирая явь и синеву.

Вступала полночь на порог,

Дрожал предутренний туман,

И начинался диалог —

Без лишних фраз, простой, как стан.

Срывалась ясная звезда

В бездонный полог высоты,

Я загадала навсегда

Сто самых призрачных «а ты?..».

Ты не смеялся, не шутил,

Не звал наивным мой каприз,

Лишь взглядом сумрак бороздил,

Склоняя ветви сосен вниз.

Твой палец целился во тьму:

«Смотри, Медведица плывёт,

По золотому кораблю

Спешит неведомый народ».

Я не могла найти ковша

Среди сияющей парчи,

Но замерла, едва дыша,

Коснувшись твоего плеча.

И отступил ночной покой,

И в сердце вспыхнуло светло:

Не просто тихо и легко,

А обжигающе тепло.

Мечтали врозь, сплетая нить,

Среди невидимых дорог:

Ты — о мопеде, чтоб лететь,

И чтоб забить победный гол.

А я — про белый кружев шёлк,

Про тихий дом и звон ключей,

И чтоб никто не пересёк

Следы неспешных тех ночей,

Когда рассветная роса

Смывает звёздную пыльцу,

И луч, скользнувший в небеса,

Огнём струится по лицу.

Красивая девчонка и хулиган

Она была как ясный свет в окне:

Косичек ленты, безупречный взгляд.

А он бродил на мрачной стороне,

В карманах пряча въедливый распад —

Осколки стекол, горечь грубых слов,

Окурки, ссадины прошедших драк,

Тяжелый груз дворовых тупиков,

Где каждый шорох принимался за врага.

Она легко чертила у доски

Законы формул в тишине звонка,

А он сжимал от злобы позвонки,

Не зная, где найти спасенья край.

В слепой испуг закручивая дни,

Толкал других, вступая в дикий бой,

Как будто только в этой западне

Он оставался истинно собой.

Но как-то раз косой холодный дождь

Стеной упал на школьное крыльцо.

Она стояла, ощущая дрожь,

И капли били в бледное лицо.

Он вышел следом, сумрачен и нем,

Отбросив дерзость показных манер,

И рваный край пакета, словно шлем,

Над ней раскрыл, прервав дождливый сплин.

Пускай смеялись школьницы вдали —

Она взглянула, не тая упрек.

В ее глазах сомненья не цвели,

Лишь тихий свет навстречу ей притек:

«Ты весь промок, простынешь под дождем…»

Он глухо бросил: «Я привык. Иди».

И ветхий мир, охваченный огнем,

Вдруг замер в обрывающейся груди.

Она ждала у каменных дверей,

Встречая взглядом, полным чистоты.

И он менялся на исходе дней,

Сжигая в пепел прошлые мосты.

Забыл табак, жестокость и вражду,

Стер с кулаков следы глухих обид,

И, победив слепую немоту,

С ней на одном наречье говорит.

Спор на поцелуй

Мы спорили до хрипоты,

Стучали пальцами по карте.

Я говорила: «Врёшь мне ты,

Что в поцелуе нет азарта».

А он смеялся: «Ерунда,

Механика губами к коже.

Целуют раз и навсегда,

А спорят — кто из нас дороже».

«Давай проверим, — я в ответ, —

На спор, без чувств и без условий».

В его глазах мелькнул рассвет

И тут же спрятался под брови.

Мы встали молча у окна,

Считая про себя до тридцати.

Внизу чирикала весна,

Не понимая, что случится.

Он наклонился. Тишина

Звенела в воздухе натянуто.

Я губы сжала — вот те на.

А он дышал, как в поле мята.

И поцелуй — один, второй ли —

Случился сам, без «раз, два, три».

Мы оба в тот же миг повторили,

Что проиграли изнутри.

Никто не выиграл. Сидели,

Плечом к плечу, в закатный час.

Глаза горели и глядели

Уже не в карту, а на нас.

Первая любовь

Она летит, как шарик из руки —

Случайно, ввысь, в другое измеренье.

Мы для неё — всего ученики,

Ещё не знавшие сердцебиенья.

Она взрослеет раньше нас на миг,

Стыдится слёз, уткнувшись в край подушки,

Сжигает в пепел тайный свой дневник

И разбивает памятную кружку.

Мы думаем: предательство и тьма,

Но это время рвёт свои страницы.

Она боится этого сама,

Не зная, где границам раствориться.

Она спешит укрыться и сбежать,

Пока мы пишем робкие признанья.

Ей нужно непременно опоздать,

Чтоб избежать глухого увяданья.

Она уходит в поле за двором,

Где дремлет у гаражного откоса

Забытая скамейка под дождём,

Не задавая лишнего вопроса.

И мы теряем эту тонкость дня,

Как батарейку старого прибора,

Не удержав неровного огня

В пустых аллеях тихого простора.

Нас не учили бережно хранить —

Учили отпускать легко и вольно.

Оборвана сияющая нить,

И первая любовь летит безбольно.

Прятки

Все играли в прятки. Двор гудел,

Прячась в длинных тенях у забора.

Кто-то в ворох листьев налетел,

Кто-то замер в створе коридора.

Только мы, забыв про всё вокруг,

Посреди двора стояли рядом,

Не разжав озябших детских рук,

Отрешённым провожая взглядом

Шумную возню, чужой азарт,

Беготню в пылающих аллеях.

Словно был давно закончен старт,

И никто догнать нас не посмеет.

Золотом кружился листопад,

Отменяя правила и сроки.

Мы не знали, кто из нас водит,

Смыты были детские упрёки.

Крикнул кто-то: «Выдадут шаги!

Вас найдут сейчас — бегите в тени!»

Но сомкнулись пальцы вдоль руки,

И исчезли суета и время.

Опустел просторный, темный двор,

Разбрелись усталые соседи.

Осень, тихо выметя узор,

Нас укрыла в негасимом свете.

Дворовая песня

Под широким старым клёном я лады терзал упрямо,

Пел про серые вагоны, лагеря и злую масть.

Ты прошла тропою узкой, недоступна и пряма,

Опасаясь невзначай опешивший взгляд украсть.

Шла с тяжёлой сумкой мама, папа тлел цигаркой горькой,

Ты меж ними трепетала, как лампада в толще скал.

Я ударил по струне с немым отчаяньем и скорбью,

И разбившийся аккорд к твоим следам упал.

Ты назад не оглянулась, только дрогнули ресницы,

Пальцы сжали уголок узорного платка в тиши.

Я остался во дворе, и песня раненой синицей

Билась в раму застеклённую навстречу для души.

Вечер выплеснул на плиты синеватую гуашь,

Потянуло сладким дымом из распахнутых окон.

Я играл уже не людям, охраняя образ ваш,

Устремляя в неизвестность затаённый свой огонь.

Ты в гостях пила неспешно чай с лимонной кислой долькой,

Вполуха внимая взрослым про житейский вечный спор,

И не ведала, что снизу, под балконной ветхой кромкой,

Юный голос для тебя слагает песнь в упор.

Не про тяготы разлуки, не про ссылки и этапы —

Про тебя, что шла сквозь сумрак, как струящаяся нить.

Звук искал к тебе дорогу, огибая все преграды,

Чтобы в вышине заоблачной навеки след хранить.

Ты спала уже, не зная этих ветреных созвучий,

На уютном мягком кресле, в чистом свете тишины.

Я допел, зажёг окурок под листвою темно-кудрой

И гитару прислонил к щербатой плоскости стены.

А наутро вышел в город, спрятав память без упрёка,

Притворившись перед всеми, будто не было тоски,

Будто не звенели струны о сиянии далёком

И аккорд не рассыпался от касания руки.

Ты гадала на ромашках и вела дневник

Ты гадала на белых ромашках упрямо,

Пряча тонкий дневник под подолом плаща.

А подружка пытать продолжала и прямо

Всё выспрашивать тайну, от зависти злясь.

Ты бледнела в тиши, отводя робкий взгляд,

Ни словечка болтливой душе не открыв.

Только полночь хранила мерцающий ряд

Тайных строчек, скрывавших душевный порыв.

Он позвал прокатиться в вечернем дыму —

Без пустых обещаний, без громких речей.

Ты застыла, не зная: доверить кому

Этот трепет предчувствий и первых ночей?

И, махнув на прощание маме рукой,

Ухватилась за старый холодный металл.

Он крутил без оглядки педали с тоской,

Ты держалась за край полотна, чтоб не пал.

Вы летели сквозь сумрак раскидистых клёнов,

Мимо окон, струивших оранжевый свет.

Он был старше всего на крупицу законов,

Но свободней и ярче на тысячу лет.

В этот миг растворились и страх, и тетрадь,

И цветок, облетевший на блюдце до дна.

Только встречного ветра слепая печать,

Да сплетенье ладоней, где тайна одна.

Пусть подружка назавтра вернётся с упрёком,

Будет душу расспросом нелепым травить —

Ты смолчишь о спасительном этом истоке,

Что впервые учил без оглядки любить.

На странице дрожащей останется: «Сбылось.

Не скажу ей ни слова — пускай посмеётся».

И, ссыпая опавшую белую горсть,

Ты почувствуешь: в сердце затеплилось солнце.

Драка

Она ни в чём пред миром не повинна:

Ни в том, что рыжий полыхал закат,

Ни в том, что ты, взметнувшись беспричинно,

Пошёл на чей-то ядовитый взгляд.

Она стояла у ступеней школы,

В ладонях пряча трепет и тетрадь.

А воздух рвал чужой оскал весёлый,

И ты шагнул — крушить и умирать.

Не рыцарь чести — раненая птица,

Ты бил сплеча в глухую пустоту.

А ей сквозь слёзы выпало дивиться

На эту злую, дикую черту.

Свечой дрожала, тонкою былинкой,

Чуждаясь этой бешеных страстей,

И чистый вечер ледяной крупинкой

Застыл на бледной выпуклости дней.

Ты победил. На стынущем граните

Лежишь, упившись гордостью слепой.

Сентябрь прядёт туманов серых нити

Над буйной, окровавленной головой.

Ей в память ляжет не строка признанья,

Не нежный шелест яблонь за окном,

А это глупое, слепое наказанье,

Окрашенное болью и стыдом.

Она чиста. Но в сумерках у школьной

Ограды плачет в тишине сырой

Над мальчиком, что сделал слишком больно

Себе и ей, решив, что он — герой.

Записка

Она смеялась звонко, нос курносый,

И ямочки сквозили на щеках.

Сентябрь вплетал в растрёпанные косы

Прохладный полдень в золотых мазках.

А он стоял у крашеной скамейки,

В потертой куртке, с ветхою струной,

И думал: «Как к такой заре-злодейке

Шагнуть сквозь робость и дворовый зной?»

Она скользнула быстрым теплым взглядом,

Спрятав улыбку в девичью ладонь.

Он не робел обычно — встал с ней рядом,

Но в горле встал колючий сушь-огонь.

На краешке разорванной газеты,

Что уронил на ящик дед-таксист,

Он вывел неуклюжие куплеты,

Ломая почерк, словно гимназист:

«Ты лучше всех девчонок. Я — Серёга.

Приди на танцы в среду, в старый клуб.

Не знаю сам, куда ведёт дорога,

Но очень жду». И вздох сорвался с губ.

Она прочла — и снова рассмеялась,

Без капли фальши, нежно, как ручей,

И в ямочках на щечках затерялась

Вся простота невысказанных речей.

Взглянула ввысь на облачную просинь,

Сложила лист в коричневый портфель.

Затихли споры, отшумела осень,

И среду принесла круговорот-метель.

Он ждал у входа в клуб до самой боли,