Бесплатный фрагмент - Цитатник Ницше. Изречения, максимы, афоризмы

Что говорит твоя совесть?

— «Ты должен стать тем, кто ты есть»

Фридрих Ницше

Предисловие

Есть умы, чей свет в культуре разливается шире и щедрее, нежели того требуют их собственные философские тезисы, — и Ницше, бесспорно, из их созвездия. Яркая индивидуальность — блестящий эрудит, мыслитель, филолог, философ, социолог, психолог, искусствовед, лингвист, стихотворец, литератор, непревзойдённый мастер афористической прозы — Ницше внес огромный вклад в развитие философской мысли и мировой культуры. Наследие его не утрачено. Мысли его не умолкли — они звучат в суждениях о морали и силе, отзываются в художестве и музыке, в том прилежном изучении языка, коим занимаются лингвистика и семиотика. Они были написаны в прошлом веке, но не стали достоянием истории. Они по-прежнему живы, они ещё не разгаданы, — и потому всякий раз, когда мы обращаемся к ним, нас ждёт не успокоение, а новые вопросы.

Ницше не принадлежит одному только XIX веку — он стал частью того вечного разговора, который человечество ведёт само с собой. И поныне его читают не только философы, но и историки, и психологи, и все, кому дорог не окончательный ответ, а само движение мысли, в котором участвуют и голова, и сердце. Ибо, как известно, истина не даётся легко, но требует от человека всей полноты его существа. Это и есть подлинная судьба учения — когда оно становится насущным собеседником для людей самых разных призваний. И это естественно: подлинная мысль, если она искренна, всегда находит отклик за пределами своей узкой области, ибо касается самого устройства человеческой жизни.

И поныне личность Ницше остаётся во многом загадочной. За внешней резкостью и парадоксальностью его учения исследователи постоянно чувствуют нечто большее, чем просто совокупность идей, афористический свод взглядов, набор тезисов — они чувствуют живую, мятущуюся душу. Жизнь его была исполнена крутых поворотов, порой мучительных, порой решительных до дерзости, и эту внутреннюю драму он сумел передать в слове. Сочинения его стилистически совершенны, афоризмы глубинны, и за каждым из них — напряжённая работа мысли.

Сам Ницше не без горечи замечал, что его книги называли школой подозрения и даже презрения, но прибавлял — к счастью, также школой мужества. В этом признании слышится та редкая правдивость, которая не боится ни осуждения, ни непонимания. Ум его был остёр, характер независим, а отношение к жизни — свободно от предрассудков. Именно поэтому вокруг него и поныне не утихают споры, и эти споры объединяют людей самых разных взглядов, верований, происхождений. Ибо подлинная мысль, если она искренна, не знает национальных или сословных границ. И что особенно важно: наследие Ницше не стало достоянием одних лишь профессионалов. Им вдохновляются философы и поэты, художники и учёные. И всякий раз, обращаясь к его трудам, они открывают в них нечто новое, словно источник этот не иссякает. Поражает не только число тех, кто нашёл в нём опору для собственных исканий, но и необычайная широта тем, которые он затронул. В этом, пожалуй, и состоит мера истинной значимости мыслителя — когда он продолжает звучать в умах других, обретая новую жизнь.

Едва ли найдется тема, которую Ницше не затрагивал в своих произведениях. Круг тем, которых касался Ницше, необычайно широк. Предметом его размышлений становились и вера, и наука, и культура, и искусство, и музыка, и исторические судьбы народов, и люди, вершащие эти судьбы. Касался он и государственного строя, и трудового поприща, и сердечных уз, и того, что разводит сердца врозь. И если взглянуть на его творчество в целом, невольно поражаешься: он прикоснулся ко всему, из чего складывается жизнь человека — к её полноте, к её бесконечным поворотам. Но, как ни удивительна эта всеохватность, едва ли кому удастся вместить его мысли в тесные пределы какой бы то ни было завершённой доктрины. Слишком вольной была его мысль, слишком наполненной жизнью и внутренним горением, чтобы тесниться в узких пределах отвлечённого умозрения. Подобна она горному потоку, не ведающему преград, — он устремляется, куда велит ему природа, наполняя влагой всё вокруг и не приемля рукотворных плотин. И в этом его величие и его вечная молодость. Он не строил — он прозревал.

Среди мыслителей нового времени Ницше, пожалуй, один из самых трудных для понимания. Вокруг него до сих пор не утихают толкования, и каждое новое поколение читателей открывает в нём что-то своё. Но определить раз и навсегда, каков подлинный смысл его сочинений, какое место он занимает в истории мысли и что именно значит для нас сегодня, — задача едва ли разрешимая. И причина здесь не в небрежности исследователей, а в самой природе его творчества. Оно многогранно, как сама жизнь, и не поддаётся однозначным схемам. Сочинения Ницше нередко являют нам взгляды, которые с трудом уживаются друг с другом, а иногда он и вовсе вступает в спор с самим собой. Однако именно это, думается, и есть признак мысли неостывшей, неокаменевшей, — мысли, которая дорожит истиной больше, чем собственной последовательностью. И при всей многозначности его наследия нельзя не сказать определённо: Ницше опередил своё столетие. Смотрел вперёд он не столько благодаря учёности, сколько благодаря редкому дару — проницательности, которая позволяет различать главное в толще событий и замечать то сокровенное в человеке, что обычно ускользает от поверхностного взгляда.

Имя этого впечатляющего во всех смыслах философа известно каждому образованному человеку. Его яркие, врезающиеся в память слова и понятия — «вечное возвращение», «культура — это лишь тоненькая яблочная кожура над раскаленным хаосом», «воля к власти», «сверхчеловек», это страшное «Бог умер», загадочная «белокурая бестия» — давно уже перешагнули границы философских кабинетов и вошли в наш повседневный обиход. И это, на первый взгляд, свидетельство их силы. Но здесь таится и немалый соблазн. Ибо сами по себе, без той живой ткани мировоззрения, без особого строя чувств и ощущений, в котором они рождались, эти слова могут скорее затемнить, нежели прояснить суть учения Ницше. Они не терпят вырывания из контекста — из того целостного мира, где каждая мысль дышит и живёт в соседстве с другими. И это важно помнить, когда мы обращаемся к его наследию. Постичь Ницше нелегко: его мысль плотна, парадоксальна и метафорична. Читатель здесь не созерцатель, а соискатель — ибо каждая строка требует не столько чтения, сколько внутреннего усилия, размышления.

Литературное наследие Ницше, если вглядеться, на удивление пёстро по жанрам. Здесь и обстоятельные философские опыты, и афоризмы, словно удары молота, и частные письма, и мимолётные наброски. Среди адресатов его произведений — философы, психологи, теологи и специалисты в области культурологии. Но при всей множественности предполагаемых читательских групп сам автор не предпринимал попыток выстроить единую, внутренне непротиворечивую теоретическую конструкцию. Он, по-видимому, смотрел на такие предприятия с известной долей скепсиса, — и это, можно сказать, роднит его с теми, кто всегда предпочитает живую мысль мёртвой догме, вопрос — окончательному ответу, поиск — находке. Его занимало иное: не мёртвая схема, а мысль живая, дышащая, свободная, — та, что не укладывается в готовые рамки и всегда остаётся открытой. А обращена она к самым глубоким пластам бытия — к сущности языка, к пределам познания, к тем потаённым глубинам духа, куда обычной философии нелегко проникнуть. И потому, полагаю, его труды с одинаковым правом принадлежат и философии, и культурологи, и психологии. И в этом, если вдуматься, нет никакого внутреннего разлада. Напротив, эти стороны — философская, культурологическая, психологическая — не мешают друг другу, но, напротив, помогают полнее и глубже увидеть ту великую цельность и ту редкую многогранность, что отличали его ум и его творчество. Ницше не был приверженцем одной лишь отвлечённой теории — он был мыслителем жизни, и потому каждое его слово отзывается и в философии, и в истории духа, и в сердце каждого, кто способен его слышать. И, полагается, в этом их особое достоинство. Здесь сказывается иная, быть может, более трудная и более благородная задача: не выстроить стройное здание понятий, а коснуться самой жизни ума и сердца — и в этом прикосновении оставить след, не стираемый временем.

Несомненно, Ницше по праву принадлежит к тем мыслителям, для которых старейший и главнейший вопрос философии — вопрос о сущем — стал средоточием всех исканий. Но, как это часто бывает с крупными умами, единства в оценке его воззрений нет. Многие исследователи, и надо отдать им справедливость, указывают на кажущуюся разрозненность его идей: вместо стройного здания — блестящие, но обособленные эссе, вместо последовательной цепи — афоризмы, связанные меж собой скорее живым нервом души, нежели формальной логикой. И в этом, вероятно, сказывается дух самого времени. Эпоха великих создателей систем в немецкой философии — Канта, Фихте, Гегеля, с их всеобъемлющими учениями о бытии, познании и ценностях — отошла в прошлое, и вернуть её уже нельзя. Творчество Ницше непривычно, странно, оно не отвечает тому, чего мы по привычке ждём от философского труда. Но в этом и его особая миссия. Он был не строителем замкнутой системы, а обличителем успокоенной цивилизации, и роль его была иною. И если уж говорить без предвзятости, то именно он, отказавшись от мёртвой цельности, оказался тем, кто открыл путь новому складу философской мысли, — он заговорил на языке своего века, вводя новые слова для новых понятий, и в этом его непреходящая заслуга.

Сегодня Ницше, бесспорно, рассматривается прежде всего как отказавшийся признать истинность любого учения мыслитель, философия которого так или иначе оказывала влияние на представителей творческой интеллигенции, получив от нее некий импульс. Ницше, вооружившись тем, что он сам называл философским «молотом» — символом нового метода, — и уподобляя себя «динамиту», берётся за разрушение старых ценностей, то есть тех устоявшихся мнений, на которых держалась мысль предшествующих поколений. Он предпринимает переоценку всей прежней культуры во имя «философии жизни» и утверждает новые идеалы. Однако при всей этой ясности и даже воинственности его намерений, его собственный стиль письма не так прост, как может показаться. Он не поддаётся классификации, и это, пожалуй, одна из самых трудных и самых важных загадок его творчества. Со временем он изменял свой язык, интеллектуально богатый яркими образами, чтобы соответствовать определенному стилю, необходимому для создания его последующих произведений. Кроме того, появляются дополнительные противоречия. Для полного понимания стиля Ницше требуется рассматривать его как многослойный и многогранный. Его стиль в письме и знаменитая афористическая манера изложения практически неотделимы от его жизни, а потому нуждаются в интерпретации и описании с учётом её контекста. Ницше удивляет и вдохновляет не одно поколение читателей виртуозностью владения родным языком и авторской стилизацией речи. На протяжении более века разными исследователями текстов его произведений предприняты попытки связной и целостной интерпретации в целом творческого наследия мыслителя. Как пишут некоторые специалисты, фразеология Ницше с годами становится все более радикальной, он пытается прорваться сквозь границы лингвистики и концептуальных установок. Кажется, своеобразное «насилие» над языком, вызывающим порой изумление и бурное разбирательство, способствовало тому, что многие видели и продолжают видеть в нем не философа, а писателя-поэта-мыслителя, творца собственного, уникального для него языка изложения своих мыслей, насыщенного проницательными фразами, терминами и неологизмами.

Будучи знатоком музыки, пианистом, композитором, Ницше, отмечавший философское значение музыки в жизни человека, придал языку музыкальность, особое звучание и новый ритм. Вокруг Ницше с самого начала разгорелись споры, и споры эти касались самой сути его дарования. Одни видели в нём провозвестника нового художественного слова, нового стиля, какой Германия ещё не знала. Многие думали о мыслителе как о человеке, чей дар не умещался в привычные рамки филологической учёности, — они видели в нём скорее того, кто постигал самую душу языка, будучи одарён при этом всеми свойствами, что даны лишь поэту, хотя собственно стихов он оставил нам не столь уж много. И вот что ещё примечательно. Его творения, как бы по-разному мы к ним ни относились, обозначили собой решительный поворот в судьбе немецкого слова — и в философском его применении, и в том, что мы называем словесным искусством. И здесь, думается, заключается его ни с чем не сравнимая заслуга: он не побоялся оставить те исхоженные пути, на которых стояла философия веками, вступил с этой философией в открытую схватку, судил её строго, но честно, и указал ей направление иное — более свободное, более живое. Этим направлением стал афоризм. Но афоризм для него не был всего лишь удобной формой, не был уловкой или данью времени, — он был прямым и непринуждённым продолжением его удивительного, ни на кого не похожего внутреннего мира. И потому, когда читаешь Ницше, никогда не отделяешь мысль от того, кто эту мысль рождает, — и это, быть может, самое важное, что можно о нём сказать. И это был путь, на который он вступил один, ибо равного ему в той поре не находилось.

Краткая биография

15 октября 1844 года в восточногерманском селе Рёккен, что под Лейпцигом, родился Фридрих Вильгельм Ницше. Он был первенцем, и потому, как это часто бывает в таких случаях, вся любовь и все упования старших обратились именно на него. Отец его был пастором, и дом их был открыт для прихожан, и жизнь текла в том неторопливом, освящённом молитвой ритме, который так характерен для сельских пасторских семей. Но, увы, земное счастье хрупко. Фридрих едва начал осознавать себя, когда лишился отца, а вскоре за ним ушёл и брат. И мальчик остался в семье один из мужчин. Это, как говорится, налагает на человека свой отпечаток, — ведь детство, по справедливому замечанию, определяет личность сильнее, чем все последующие годы. Жили они втроём — мать, он и сестра его. Он ходил в школу, постигал музыку, делал первые, ещё неловкие шаги в сочинительстве. Но уже в ту раннюю пору в нём обнаруживались способности необыкновенные, не часто встречающиеся у детей. К шести годам он уже бегло читал и писал, свободно играл на фортепиано — и делал это с той поразительной лёгкостью и одушевлённостью, которая не могла не вызывать удивления у всех, кто знал его тогда. Это была та редкая природная искра, которая горит лишь в немногих и которая затем, в зрелые годы, разгорается ярким пламенем. А с десяти лет — удивительное дело! — начал сам сочинять музыку и слагать стихи. В этих ранних опытах, быть может, уже проглядывала та многогранность души, что позднее поразила мир. Окончив гимназию, Ницше в 1864 году стал студентом Боннского университета. По настоянию матери и по семейной традиции он взялся сразу за два предмета — за классическую филологию и за теологию. Но уже тогда, как можно догадываться, филология влекла его куда более сильно, и это противоречие, быть может, таилось в нём с самого начала. Но, как это часто бывает, когда человек пытается идти по чужой, намеченной другими дороге, — что-то в нём воспротивилось. Уже через один семестр он оставил богословие, к которому, вероятнее всего, с самого начала питал чувства сложные, даже противоречивые. И с той поры он целиком и безраздельно отдался классической филологии — той науке, которая требовала от него всей полноты душевных сил и которая, надо думать, была ему более по сердцу. Авторитетом для него был знаменитый Ф. В. Ричль, учитель, который рано заметил и поощрял талант Ницше. Когда в 1865 году Ричля вызвали в Лейпциг, Ницше последовал за ним. Лейпцигские годы стали для молодого Ницше порой напряжённого умственного роста. Здесь не только завершилось его университетское образование и вышли в свет первые работы, принёсшие ему признание в филологических кругах, — здесь складывался самый образ его мыслящей души. Но подлинным рубежом, определившим весь дальнейший путь его творчества, стало не столько учёное признание, сколько событие иного рода, более глубокое, касающееся самого существа его миропонимания: он открыл для себя Шопенгауэра. В этом обращении сказалась та особенная черта, что свойственна была европейскому уму середины XIX века, — стремление вырваться за тесные пределы рассудочного, позитивистского мышления в область иррационального. Но вместе с тем здесь проявилось и нечто сугубо личное, сокровенное: та острота переживания, когда философское учение перестаёт быть отвлечённой теорией и становится для человека глубоко личным, почти исповедальным откровением.

Не менее значимой оказалась и встреча 1868 года с Рихардом Вагнером. В ней сплелись культурные векторы эпохи: вагнеровский синтез искусств, ницшеанский поиск новой мифологии, общее для обоих увлечение Шопенгауэром и ранним романтизмом. Эта связь — сложный узел взаимных влияний, восхищений и последующих разрывов — стала своеобразной моделью тех духовных коллизий, что разыгрывались в немецкой культуре последней трети XIX столетия. Их диалог оказался не просто биографическим фактом, но симптомом и катализатором целого ряда идейных процессов, которые на десятилетия определили лицо европейского интеллектуализма.

Однако лейпцигский период не был безмятежным. В 1867 году он прервал занятия — на целый год ушёл на добровольную военную службу. Но довести её до конца не пришлось: на его глазах извозчик зверски избивал лошадь. В слезах Ницше ринулся к животному, обхватил его шею и потерял сознание. И здесь нельзя не заметить странной повторяемости судьбы: спустя три года, уже будучи профессором в Базеле, он вновь ненадолго надевает военный мундир, на сей раз в качестве санитара, в дни Франко-прусской войны. И это примечательно вдвойне — ведь незадолго до того он сам, по своему свободному выбору, отказался от прусского подданства и предпочёл Швейцарию. Но, видимо, для человека его склада чувство долга, когда наступает час испытаний, оказывается выше всех бумажных формальностей. Он оставался верен не государству, а тому внутреннему зову, который побуждает быть с народом в годину бедствий, — и в этом, пожалуй, сказалась та благородная черта, которая отличала его всегда.

И вот уже в январе 1869 года ему — двадцатипятилетнему, без докторской степени — предлагают в Базельском университете кафедру греческого языка и словесности. Весть эта, надо думать, вызвала немалое изумление в учёном мире. Среди всех, кто прежде занимал это место, он оказался самым молодым. И в этом раннем признании, конечно, сказалась не одна лишь филологическая одарённость: большая часть его университетских трудов и первых печатных работ действительно посвящена словесности, но мысль его уже тогда билась над иным — над философией, над Шопенгауэром, над Ланге. Так что впоследствии, оглядываясь назад, мы видим: филология была для него не конечным пристанищем, а лишь первой ступенью, с которой начинался его трудный и одинокий путь к главным вопросам бытия. В эти годы Ницше поддерживает дружеские отношения с Рихардом Вагнером и его супругой Козимой Вагнер, он очень восхищался обоими. Но вскоре между Вагнером и Ницше возникла напряженность. В 1878 году наступил перелом.

Уже в 1873 году здоровье Ницше стало внушать опасения, и, как это часто бывает, недуг с годами лишь крепчал. К 1876 году болезнь настолько дала о себе знать, что он был вынужден оставить университетскую кафедру — сперва на время, с освобождением от занятий, а затем и вовсе на год. Он пытался вернуться, возобновлял работу, но силы, видимо, были уже не те, что прежде. И вот настал 1879 год — год решительного перелома. Ницше оставляет кафедру, отказывается от профессорского звания и навсегда прощается с университетской службой. Надо отдать должное тем, кто ведал тогда его судьбой в академических кругах: ему была назначена пенсия, и по тому времени пенсия эта была вполне достаточной, чтобы избавить его от тягостных мыслей о хлебе насущном. Для человека же, все помыслы которого были устремлены к умственному труду, это было поистине бесценным даром судьбы. Он обретал главное — свободу. Свободу жить не ради куска хлеба, а ради того, для чего он, собственно, и родился: ради мысли, ради слова, ради того незримого диалога с вечностью, который и составляет подлинное содержание жизни всякого философа. Теперь ничто не мешало ему всецело посвятить себя тому делу, которое стало для него смыслом его земного существования.

Последующее десятилетие прошло в скитаниях. Он жил и в швейцарском Зильс-Марии, и в итальянской Генуе, и в Ницце, и в Турине. Места эти совсем не случайны: за внешней переменчивостью жизни стояла постоянная внутренняя забота — найти тот уголок земли, где климат, воздух, само расположение гор и моря были бы наиболее благотворны для его хрупкого здоровья. И в этом постоянном передвижении, в этой погоне за целебным временем года чувствуется не просто слабость тела, но и та редкая воля, которая не позволяет человеку сдаться, а заставляет искать, пробовать, выбирать — даже когда выбор, казалось бы, уже так мал. В этот период им создано немало произведений, в том числе «Веселая наука» (1881–1882), «Так говорил Заратустра» (1883–1884), «По ту сторону добра и зла» (1886), «Генеалогия морали» (1887), «Сумерки идолов» (1888) и «Казус Вагнер» (1888), «Ecce Homo».

В начале данного периода у Ницше была крепкая, но в итоге болезненная дружба с немецким писателем и философом Паулем Рэем и Лу Саломе, незаурядной молодой женщиной, приехавшей из России. Все трое планировали жить вместе в своего рода интеллектуальной коммуне. Но вскоре Ницше, испытывая к Лу Саломе чувства, далекие от платоническо-дружеских, начал подозревать их в том, что они втайне от него состоят в романтических отношениях. Лу не захотела продолжать отношения с Фридрихом, который вел себя неподобающе.

Ницше написал необычайно много, особенно в 1888 году, но стали заметны и первые признаки психического заболевания. В начале 1889 года в Турине случился психический срыв. Существуют разные версии о состоянии здоровья Ницше. Согласно одной из них, с 1881 года философ имел легкую форму биполярного расстройства, а симптомы прогрессивного паралича стали проявляться у него с 1888 года, за два года до его госпитализации в психиатрическую больницу. После смерти матери, с 1897 года, он провел остаток жизни под опекой сестры Элизабет Фёрстер-Ницше. Она была для него дорогим другом и находилась рядом с ним до его смерти, т.е. до 25 августа 1900 года.

Темы и основные идеи произведений Ницше

В трудах Ницше с исключительной силой заявлены те коренные вопросы, что всегда волновали человеческий дух: о власти, о свободе воли, о природе добра и зла, о той духовной пустоте, которую мы называем нигилизмом. Читать его нелегко. Мысль его напряжённа, порой неуловима, она не терпит поверхностного скольжения по строкам. Требуется известное душевное усилие, чтобы войти в его мир. Но это усилие вознаграждается сторицей: за кажущейся сложностью открывается удивительная ясность в видении человеческой природы, в понимании того, что движет поступками людей, что составляет суть их отношений — будь то любовь, дружба или борьба. Кругозор Ницше необыкновенно широк — от глубин индивидуального сознания до самых основ общежития. И, что особенно важно для нас сегодня, его размышления не стали достоянием одной лишь эпохи. Они обращены и к нам, ибо в них затронуто то, что не стареет, — вечные вопросы человеческого бытия.

Среди них — и учение о воле как о движущей силе всего сущего. Для Ницше воля есть не просто одно из свойств человека, но самая сердцевина его природы, тот внутренний огонь, что побуждает нас идти к избранной цели, достигать задуманного. Без неё жизнь человека становится неполной, бледной, лишённой подлинного напряжения. И в этом смысле воля выступает у него не только как личностное качество, но и как основа всего мирового движения, та незримая сила, что приводит в действие историю и судьбы народов. Мыслитель говорит об этом с той убеждённостью, которая не оставляет равнодушным и поныне. Он верил в то, что каждый обладает способностью проявлять свободу воли, делая выборы, которые приближают к достижению желаемых результатов, и призывал каждого человека стремиться к развитию собственной силы воли, чтобы достичь статуса «сверхчеловека» — индивида, который достиг величия благодаря силе характера и воли.

Взгляды Ницше на мораль противоречивы, так как он отвергал традиционные иудео-христианские представления о добре и зле. Он рассматривал определенные моральные ценности, в частности сострадание, альтруизм и смирение, как продукт слабых и страха человека, а не как проявление врожденной справедливости или истины. Мораль господ и мораль рабов: мораль господ зарождается в сильных духом, т.е. мораль людей сильной воли; мораль рабов — в слабых духом, она основана на чувстве недостаточности и слабости, проповедует смирение, покорность. Обе являются противоположностями. «Вечное возвращение»: согласно этой концепции, то, что мы делаем в жизни, будет бесконечно повторяться со временем. Данная идея поднимала вопрос о морали и ответственности, заставляя людей задуматься о том, как их действия могут повлиять на будущие поколения, т.к. они будут бесконечно повторяться.

Основной темой, пронизывающей множество работ Ницше, служит поиск новых истин через сомнение и пересмотр устоявшихся убеждений. Этот подход до сих пор вдохновляет многих современных философов.

Влияние философских идей Ницше на экзистенциализм

Влияние философии Ницше на экзистенциализм, в центре внимания которого находятся проблемы смысла жизни, индивидуальной свободы и ответственности, проявляется в немалой степени. Его философская мысль оказала значительное воздействие на развитие экзистенциализма. Он ввел в обиход такие понятия, как нигилизм, перспективизм и переоценка всех ценностей, которые стали ключевыми элементами экзистенциалистской философии.

Ницше предложил идею о том, что жизнь в своей сущности лишена смысла, цели и ценности, известную как нигилизм. Эта идея вызвала сомнение в традиционных моральных и религиозных убеждениях, привела к ощущению отчуждения от устоявшихся норм.

Перспективизм выступал в качестве еще одного значимого принципа, впервые разработанного Готфридом Лейбницем, утверждающим, что истина относительна, а не абсолютна. Это побудило людей размышлять самостоятельно и формировать собственное видение истины. Под понятием «перспективизм» мыслитель подразумевает способность к гибкой интерпретации. Он считал, что не существует абсолютных истин, и каждая интерпретация зависит от точки зрения человека. Это означает, что разные люди могут по-разному толковать одни и те же явления.

Концепция переоценки всех ценностей также была важной частью философии Ницше, который призывал не принимать ценности без размышления, а пересматривать их с новой точки зрения. Это понятие стало базовым для вызова существующим нормам и общественной критики, что характерно для экзистенциалистской мысли.

Ницше утверждал, что люди обладают способностью придавать смысл своей жизни через самовыражение и творчество, и это экзистенциалисты считали путем к самореализации личности. Эти идеи были неотъемлемой частью экзистенциалистской философии и послужили основой для более поздних культурных движений, в частности постмодернизма.

Связь идей, концепций Ницше с постмодернистской картиной мира

Влияние Ницше на постмодернизм можно считать неоспоримым. Его философские идеи вдохновили многих мыслителей, писателей и художников, желавших сорвать оковы традиций и устоявшихся норм в обществе. Уверенность мыслителя в необходимости поставить под сомнение традиции отражает дух постмодернизма. Например, концепция перспективизма стала значимой для постмодернистской философии. Она утверждает, что не существует абсолютных истин, кроме тех, которые мы создаем на основе нашей собственной точки зрения и опыта. Фактически, большая часть постмодернистской литературы исследует то, как язык может формировать реальность, если его используют для создания новых смыслов.

Поэтому многие сторонники постструктурализма, постмодернизма часто обращаются к работам Ницше, которые повлияли на их мышление. Эта связь между философией Ницше и мышлением современного человека продолжает развиваться и сегодня, особенно через влияние на социальный конструктивизм.

Влияние Ницше на социальный конструктивизм

Философия Ницше значительно повлияла и на современную социальную теорию. Одним из его ключевых вкладов служит идея социального конструктивизма, которая акцентирует внимание на том, что смысл и ценность чего-либо формируются обществом через общие убеждения и практики. Данная концепция оказала значительное воздействие на различные области, включая социологию, антропологию и психологию. Согласно позиции философа, наше восприятие реальности слишком зависит от социокультурных конструкций, и оно не может считаться объективным и естественным.

Его критика морали, особенно концепция «мораль господ и мораль рабов», также отражает принципы социального конструктивизма. Ницше утверждал, что моральные ценности не являются абсолютными истинами, а скорее, их можно назвать результатом влияния общества. То, что считается морально правильным, в значительной степени определяется доминирующими ценностями в обществе.

Идея сверхчеловека, предложенная Ницше, выражает индивидуальное действие и веру в индивидуальную свободу, выходящую за пределы традиционных норм в конкретной культуре или обществе. Сверхчеловек — это тот, кто преодолевает общепринятую мораль и формирует собственные ценности, утверждая контроль над своей судьбой.

Приведенные концепции позволяют ученым лучше понимать, как общества формируют ценности и ожидания, исследуя взаимодействие людей друг с другом и с институтами и организациями, помогают изучать распределение власти между разными группами и его влияние на процессы принятия решений как на национальном, так и на глобальном уровне.

В общем, теории Ницше способствуют исследованию сложностей человеческого поведения в современном мире. Его глубокие идеи по-прежнему вызывают сомнения в существующих представлениях о формировании идентичности и культурном производстве, предлагая ценные инструменты для дальнейшего изучения этих вопросов сегодня.

Восприятие сочинений Ницше

Реакция на сочинения Ницше вызвала множество дискуссий и споров. Несмотря на то, что некоторые признали его философию и ее актуальность, многие другие активно критиковали ее. Ницше разработал собственный, уникальный стиль философского мышления, который оказал долгосрочное воздействие на современную культуру. Его мысли и идеи были сложными, противоречивыми и парадоксальными, но они, безусловно, изменили наш мир и продолжают вдохновлять людей на размышления и дискуссии. Можно предположить, что сложный, противоречивый, динамичный образ мыслителя можно соотнести с архетипом трикстера.

Большинство ученых согласны с тем, что стиль письма Ницше сложен, и это затрудняет понимание его работ. Тем не менее многие видят ценность в исследовании его идей. При жизни Ницше часто критиковали за его радикальные и противоречивые взгляды на религию, мораль и общество, особенно его критика христианства была встречена враждебно. Однако после Второй мировой войны, с ростом интереса к экзистенциализму среди интеллектуалов и философов, интерес к работам Ницше вновь возрос. Ученые начали более глубоко изучать его философию и ее интерпретацию в различных контекстах.

Сегодня ученые продолжают исследовать влияние Ницше на западную культуру в разных областях, от эстетики до политики. Его воздействие остается заметным в литературе и искусстве, что свидетельствует об актуальности произведений философа. В настоящее время, в эпоху технологических достижений, интересно будет наблюдать, как наследие Ницше продолжает влиять на наше понимание человеческого существования и какие новые возможности могут открываться перед нами в будущем.

Ницше писал: «Надменный европеец девятнадцатого столетия, ты неистовствуешь! Твое знание не завершает природу, а, напротив, убивает твою собственную. Сопоставь хоть однажды высоту твоего познания с глубиной твоей немощи в действии. Цепляясь за солнечные лучи знания, ты, правда, поднимаешься все ближе к небу, но также и спускаешься в хаос. Твой способ передвижения, именно, карабкание вверх по лестнице знания, является для тебя роковым; основа и почва ускользают из-под твоих ног куда-то в неизвестное; жизнь творя лишается всех точек опоры и держится только на паутинных нитях, которые рвутся при каждом новом усилии твоего познания».

Критика христианства

Ницше был одним из наиболее критически настроенных философов в отношении христианства. Его критика резка и пронзительна, он подвергал сомнению многие аспекты религиозных убеждений. В своих работах мыслитель стремился показать, как христианство, по его мнению, контролирует людей через тактики страха, вины и стыда, не дает им свободу и самоопределение. Отвергал многие учения веры, считая их противоречивыми или лицемерными. Он выдвигал новую этическую структуру, основанную на власти индивидуальной воли над устоявшимися религиозными доктринами, стремясь освободить человечество от слепого послушания божественной власти. В итоге пришел к выводу, что христианство стало инструментом в руках власть имущих для манипулирования и подчинения, увековечивая ложные представления о жизни и препятствуя подлинному освобождению.

Отношение Ницше к творческому наследию других философов

Отношение Ницше к философским воззрениям других мыслителей было сложным и нередко напряженным. Его взгляды на философию существенно отличались от мнений предшественников и современников, что приводило к острым дискуссиям между ним и другими философами. Ницше часто высказывал критику в адрес традиционных философских понятий и старался вызвать сомнение в общепринятых парадигмах, представляя новые способы мышления о жизни, истине, морали и сущности.

Можно утверждать, что в большей части карьеры Ницше придерживался критической позиции в отношении взглядов, учений других философов. Тем не менее периодически он признавал ценность определенных идей, высказанных философами прошлого, Платоном и Аристотелем, чье влияние ощущалось в западной культуре на протяжении многих столетий. Иногда Ницше ссылался на работы Канта и Гегеля, чтобы поддержать свои аргументы или выразить свою точку зрения. Но, как правило, это заканчивалось отвержением их выводов.

Несмотря на все разногласия, нельзя отрицать, что идеи мыслителя вызвали значительный интерес в мире философии и остаются по-прежнему влиятельными сегодня.

Значение наследия Ницше

Творческое наследие Ницше — неисчерпаемый источник вдохновения и размышлений. Его влияние на современный мир все еще ощущается через его идеи, которые оказали существенное влияние на последующую философскую мысль, особенно, как указано ранее, на экзистенциализм и постмодернизм. Таким образом, он стал значительной фигурой не только в философии, но и в более широком культурном пространстве.

В сущности, наследие Ницше можно рассматривать как вызов: взять на себя ответственность за формирование собственного смысла жизни, вместо того чтобы подчиняться существующим нормам и ограничениям, наследованным от предыдущих поколений. Этот вид автономии, по мнению философа, доступен каждому человеку, независимо от его происхождения или убеждений. Мощное наставление Ницше, возможно, будет формировать мировоззрение людей и в далеком будущем.

Влияние идей Ницше на массовую культуру

Философия Ницше глубоко повлияла на современную культуру. Его идеи о вызове традиционным моральным ценностям и призыве к индивидуализму нашли отклик в современном мире. Под воздействием этих идей находится множество областей, в частности литература, искусство, музыка, театр, кино.

Он остается одним из самых читаемых философов современности, и многие обращаются к его работам в поисках вдохновения или понимания процессов, происходящих вокруг человека, в его духовном мире. Но некоторые читатели могут выбирать его идеи, не всегда полностью осознавая их глубокий смысл, что вызывает справедливую критику. Тем не менее сила идей и концепций Ницше проявляется в их способности вдохновлять новые поколения, несмотря на возможные искажения и неправильные интерпретации.

Философ, вероятно, не удивился бы современным интерпретациям его работ, т.к. он призывал каждого человека находить собственный смысл жизни и создавать собственную систему ценностей на основе собственного опыта. Современные мыслители, следуя этому подходу, часто опираются на его понимание человеческой природы, что говорит об актуальности и влиятельности идей Ницше.

Идеи Ницше и современная наука

Воздействие философии Ницше на современную науку проявляется в различных сферах исследований. Его ключевые идеи, такие как «воля к власти», «вечное возвращение», находят применение в психологии, социологии и философской антропологии. При этом они задают определённую оптику для изучения человеческого поведения. Концепция самореализации личности, рассматриваемая философом, применяется в различных методах терапии.

Критика морали Ницше оказывает влияние на дискуссии, посвященные этическим темам, в научных сообществах, поднимая вопросы о ценностях и моральных нормах. Его труды стимулируют ученых к анализу и сомнению в существующих системах знаний, выделяя творческое мышление вместо механического запоминания фактов или слепого следования установленным процедурам, призывают бросить вызов авторитетам, которые могут застрять в устаревших системах знаний, не слишком доверяя предвзятым представлениям или предубеждениям, изучая новые направления мысли с помощью инновационных методов исследования.

Встреча философии Ницше и современной науки открывает захватывающие перспективы для дальнейшего расширения нашего понимания себя, других, окружающей среды через междисциплинарное взаимодействие ученых и специалистов разного научного профиля и разных областей науки. Его идеи нашли широкое признание, несмотря на противоречия в произведениях. Ницше подверг сомнению традиционные религиозные убеждения и соответствовал развитию науки XIX века. Влияние философа будет ощущаться в истории мысли, поскольку новые поколения изучают его вдохновляющие произведения.

Ницше со своим «иконоборческим» подходом к морали и ценностям считал, что множество этических систем созданы не для истинной справедливости и честности, а для удобства. Вместо этого он предложил систему ценностей, основанную на самовыражении и творчестве.

Понятие нигилизма тесно связано с философией Ницше. Согласно нигилизму, жизнь лишена объективного смысла и цели, мы для себя придаем ей значение. Таким образом, Ницше вызвал сомнение в общепринятых взглядах, призывая нас взять ответственность за собственную жизнь, отвергая идею предопределения судьбы.

В итоге его философия стала вызовом и источником вдохновения для пересмотра религии, морали и нигилизма. Эти идеи служат объектом споров, обсуждений и в наши дни, несмотря на их долгое существование.

Ницше — по-прежнему влиятельный философ, внесший огромный вклад в наше понимание человеческого существования, антропологической сущности человека. Он переосмыслил мораль, религию и вызвал дискуссии о роли и динамике власти в обществе. Его работы вдохновляют людей всех сфер общества, побуждая сомневаться в убеждениях и стремиться к знаниям, выходящим за пределы традиционных представлений об истине.

В разные исторические периоды Ницше оказывал определенное воздействие на общество, и даже сегодня он выступает одной из наиболее обсуждаемых фигур в мире философии, культуры. Его философия остается важным и влиятельным учением среди современных философов, которые либо стремятся развивать его идеи, либо находят сомнения в его оригинальных концепциях. Это влияние прослеживается как среди авторитетных ученых, так и среди молодых интеллектуалов.

Таким образом, несмотря на более чем столетнюю историю учения, идеи Ницше по-прежнему актуальны и имеют глубокий смысл в контексте нашего современного понимания жизни и реальности. Это свидетельствует не только о стойкости его философских идей, но и об их универсальной применимости в разных областях знаний.

Неоспоримо, что Ницше сыграл ключевую роль в формировании философской картины мира на многие годы вперед. Его собственные философские взгляды позволили людям пересмотреть некоторые из самых сложных проблем человечества, ориентируя их на новое понимание тем, которые могли казаться устаревшими или застоявшимися.

Надеемся, ознакомившись с афоризмами, изречениями и высказываниями Фридриха Ницше, приведёнными в настоящем сборнике, читатель не только составит общее представление о мировоззрении одного из самых оригинальных мыслителей в истории философии, но и найдёт для себя пищу для размышлений, ценные наблюдения и неожиданные углы зрения на привычные вопросы.

Тайны человеческой природы, жизненный путь

— Жизнь состоит из редких единичных мгновений высочайшего значения и из бесчисленно многих интервалов, в которых в лучшем случае нас окружают лишь бледные тени этих мгновений. Любовь, весна, каждая прекрасная мелодия, горы, луна, море — все это лишь однажды внятно говорит сердцу — если вообще когда-либо внятно говорит. Ибо многие люди совсем не имеют этих мгновений и суть сами интервалы и паузы в симфонии подлинной жизни. (1.3, 469)

— Люди не стыдятся думать что-нибудь грязное, но стыдятся, когда предполагают, что им приписывают эти грязные мысли. (1.3, 285)

— Подобно тому как кости, мускулы, внутренности и кровеносные сосуды окружены кожей, которая делает выносимым вид человека, так и побуждения и страсти души прикрыты тщеславием: оно есть кожа души. (1.3, 284)

— Сколь ни несомненно то, что из двух половин жизни, бдения и сна, первая представляется нам без всякого сравнения более предпочтительной, важной, достопочтенной, жизнедостойной, даже единственно жизненной, я тем не менее решаюсь, при всей видимости парадокса, утверждать с точки зрения той таинственной основы нашей сущности, явление коей мы представляем, — прямо обратную оценку сновидения. (1.1, 68)

— Как беден был бы человеческий дух без тщеславия! Теперь же он подобен изобилующему товарами и постоянно пополняющемуся магазину, который привлекает покупателей всякого рода: почти всё они могут найти в нем и получить, если только приносят с собой ходячую монету (восхищение). (1.3, 283)

— Питать мысль о мести и осуществить ее — значит испытать сильный припадок лихорадки, который, однако, проходит; но питать мысль о мести, не имея силы и мужества выполнить ее, — значит носить в себе хроническую болезнь, отравление души и тела. Мораль, которая смотрит только на намерения, оценивает оба случая одинаково; обыкновенно же первый случай признают худшим (ввиду дурных последствий, которые может повлечь за собой осуществление мести). Обе оценки близоруки. (1.3, 278)

— …страсть не хочет ждать; трагическое в жизни великих людей состоит часто не в конфликте с временем и с низостью их ближних, а в их неспособности отложить свое дело на год или два; они не могут ждать. — Во всех дуэлях увещающие друзья должны установить одно: могут ли еще ждать заинтересованные лица. Если нет, то дуэль разумна, поскольку каждый из обоих участников говорит себе: «Либо я буду еще жить, тогда он должен тотчас же умереть, либо наоборот». Ждать значило бы в таком случае продолжать страдать от ужасной пытки оскорбленной чести на глазах ее оскорбителей; а это именно может быть большим страданием, чем какого вообще стоит жизнь. (1.3, 278)

— Грубые люди, когда они чувствуют себя оскорбленными, обыкновенно считают, что они оскорблены в высочайшей степени, и рассказывают о причине оскорбления в сильно преувеличенных словах для того, чтобы насладиться сполна возбужденным чувством ненависти и мести. (1.3, 278)

— В светских беседах три четверти всех вопросов и ответов направлены на то, чтобы причинить собеседнику маленькую боль; поэтому так много людей жаждут общества: оно дает им сознание их силы. Злоба, проявляясь в таких бесчисленных, но очень небольших дозах, есть могущественное возбудительное средство жизни — точно так же как благожелательность, распространенная в мире людей в таких же формах, есть повсеместное целебное средство. — Но много ли найдется людей, которые будут иметь честность сознаться, что причинять боль доставляет удовольствие? что люди нередко развлекаются — и хорошо развлекаются, — причиняя огорчение другим людям, хотя бы мысленно, и стреляя в них дробью мелкой злобы? Большинство людей слишком нечестны и немногие — слишком добры, чтобы знать что-либо об этом pudendum; пусть же они, если хотят, отрицают правоту Проспера Мериме, который говорит: «Sachez aussi qu’il n’y a rien de plus commun que de faire le mal pour le plaisir de le faire». (1.3, 273)

— Когда кто-либо долго и упорно хочет казаться чем-нибудь, то в результате ему уже трудно быть чем-либо другим. Профессия почти каждого человека, даже художника, начинается с лицемерия, с внешнего подражания, с копирования эффектов. Тот, кто всегда носит на лице маску приветливости, должен в конце концов приобрести власть над благожелательным настроением, без которого нельзя достигнуть выражения приветливости, — и в результате это настроение в свою очередь овладевает им — он действительно становится благожелательным. (1.3, 273)

— Из страстей вырастают мнения; косность духа превращает последние в застывшие убеждения. — Но кто ощущает в себе свободный, неутомимо жизненный дух, тот может через постоянные перемены предупреждать это застывание; и если он всецело есть мыслящая лавина, то в голове его не окажется никаких мнений, а только достоверности и точно измеренные вероятности. — Мы же, имеющие смешанное существо, то горящие огнем, то охлаждаемые духом, — преклоним колена перед справедливостью, как единственной богиней, которую мы признаём. Огонь в нас делает нас обычно несправедливыми и, в отношении этой богини, нечистыми; никогда мы не смеем в таком состоянии брать ее руку, никогда в это время к нам не обращена строгая улыбка ее сочувствия. Мы почитаем ее, как невидимую под покрывалом Изиду нашей жизни; со стыдом мы приносим ей, как штраф и жертву, нашу скорбь, когда огонь сжигает и пожирает нас. Тогда нас спасает дух и не дает нам совсем сгореть и обуглиться; он отрывает нас от жертвенного алтаря справедливости или закутывает нас асбестовой тканью. Спасенные от огня, мы идем тогда, гонимые духом, от мнения к мнению, через перемену партий, как благородные изменники всего, чему только можно изменить, — и все же без чувства вины. (1.3, 488)

— …жестокий человек жесток не в такой степени, как это думает его жертва; представлять страдание — не то же самое, что испытывать его. Так же обстоит дело с несправедливым судьей, с журналистом, который мелкими нечестностями вводит в обман общественное мнение. Причина и действие во всех этих случаях окружены совершенно различными группами чувств и мыслей, тогда как непроизвольно предполагают, что страдающий и деятель думают и чувствуют одинаково, и, согласно этому допущению, измеряют вину одного по страданию другого. (1.3, 284)

— «Свободный ум» — это холодное слово дает радость в таком состоянии, оно почти греет. Живешь уже вне оков любви и ненависти, вне «да» и «нет», добровольно близким и добровольно далеким, охотнее всего ускользая, убегая, отлетая, улетая снова прочь, снова вверх; чувствуешь себя избалованным, подобно всякому, кто видел под собой огромное множество вещей, — и становишься антиподом тех, кто заботится о вещах, которые его не касаются. И действительно, свободного ума касаются теперь вещи, — и как много вещей! — которые его уже не заботят… (1.3, 235)

— Мы хвалим или порицаем, смотря по тому, дает ли нам то или другое большую возможность обнаружить блеск нашего ума. (1.3, 285)

— Основание, почему могущественный человек склонен к благодарности, состоит в следующем. Его благодетель своим благодеянием как бы незаконно вторгся в сферу могущественного человека и нарушил ее границы; в виде возмездия последний в свою очередь вторгается в сферу благодетеля посредством акта благодарности. Это есть более мягкая форма мести. Не получив удовлетворения в благодарности, могущественный человек показал бы себя бессильным и впредь считался бы таковым. Поэтому каждое хорошее общество — а это первоначально всегда означает общество могущественных — ставит благодарность в число первых обязанностей. — Свифт бросил реплику, что люди благодарны в той же мере, в какой они склонны к мести. (1.3, 269)

— Что характер неизменен — это в строгом смысле слова неверно; напротив, это излюбленное утверждение означает лишь, что в течение краткой продолжительности жизни человека воздействующие мотивы не могут задевать достаточно глубоко, чтобы стереть запечатлевшиеся черты многих тысячелетий. Но если мы вообразим себе человека восьмидесятитысячелетнего возраста, то в нем мы имели бы даже абсолютно изменчивый характер, так что из него постепенно развивалось бы множество различных индивидов. Краткость человеческой жизни склоняет ко многим ошибочным утверждениям о свойствах человека. (1.3, 268)

— Все суждения о ценности жизни развиты нелогично и потому несправедливы. Нечистота суждения лежит, прежде всего, в характере доступности материала, который именно весьма неполон, во-вторых, в способе, каким ему подводится итог, и, в-третьих, в том, что каждая отдельная часть материала есть в свою очередь результат нечистого познавания, и притом совершенно неизбежно. Ни один опыт, например, о человеке, как бы близок нам ни был последний, не может быть настолько полным, чтобы мы имели логическое право подвести ему общий итог; все оценки преждевременны и неизбежно должны быть таковыми. Наконец, мера, которою мы мерим, — наше существо — есть не неизменная величина, у нас есть настроения и колебания, и все же мы должны были бы знать себя как прочное мерило, чтобы справедливо оценить отношение какой-либо вещи к нам. Быть может, из этого должно вытекать, что вообще не следует судить; если бы только можно было жить, не производя оценок, не имея симпатий и антипатий! — ибо всякая симпатия и антипатия связаны с оценкой. Инстинкта, влекущего к чему-либо или отвлекающего от чего-либо, без сознания того, что хочешь полезного и избегаешь вредного, — инстинкта без некоторого рода познающего определения ценности цели не существует у человека. Мы — изначально нелогичные и потому несправедливые существа и можем познать это; и это есть одна из величайших и самых неразрешимых дисгармоний бытия. (1.3, 260)

— Мудрость, глубокая жизненная мудрость содержится в том, чтобы долгое время прописывать себе даже само здоровье в небольших дозах. (1.3, 236)

— Всякая вера в ценность и достоинство жизни основана на нечистом мышлении; она возможна только потому, что сочувствие к общей жизни и страданиям человечества весьма слабо развито в личности. Даже те редкие люди, мысль которых вообще выходит за пределы их собственной личности, усматривают не эту всеобщую жизнь, а только ограниченные части последней. Если уметь обращать взор преимущественно на исключения — я хочу сказать, на высокие дарования и богатые души, — если их возникновение считать целью мирового развития и наслаждаться их деятельностью, то можно верить в ценность жизни именно потому, что при этом упускаешь из виду других людей, т. е. мыслишь нечисто. (1.3, 260)

— Нам важно хорошее мнение людей, во-первых, потому, что оно нам полезно, и, во-вторых, потому, что мы хотим доставить им радость (дети — родителям, ученики — учителям и благожелательные люди — вообще всем остальным людям). Лишь там, где кому-либо важно хорошее мнение людей независимо от пользы или от его желания доставить радость, мы говорим о тщеславии. В этом случае человек хочет доставить радость самому себе, но за счет других людей, либо склоняя последних к ложному мнению о себе, либо даже рассчитывая на такую степень «хорошего мнения», при которой оно должно стать в тягость всем остальным (посредством возбуждения зависти). Отдельный человек обыкновенно хочет подтвердить мнением других мнение, которое он имеет о себе, и укрепить его в своих собственных глазах; но могущественная привычка к авторитету — привычка, которая так же стара, как человек, — заставляет многих основывать собственную веру в себя на авторитете, т. е. получать ее лишь из чужих рук: они доверяют суждению других больше, чем собственному суждению. — Интерес к самому себе, желание доставить себе удовольствие достигают у тщеславного такой высоты, что он склоняет других к ложной, преувеличенной оценке себя самого и затем все-таки опирается на чужой авторитет, т. е. он вводит в заблуждение и все же сам верит в него. — Итак, нужно признаться, что тщеславные люди хотят нравиться не столько другим, сколько самим себе, и что они заходят в этом так далеко, что даже пренебрегают своими выгодами: ибо им часто важно сделать своих ближних неблагосклонными, враждебными, завистливыми, т. е. настроить их на невыгодный для себя лад, только чтобы иметь радость и наслаждение от самих себя. (1.3, 285)

— Всякий, кто объявляет, что кто-либо другой есть глупец или дурной человек, сердится, если последнему удается показать, что он на самом деле не таков. (1.3, 286)

— Когда кто-либо подчиняется более могущественному противнику, выговаривая при этом условия (например, осажденный город), то это основано на том, что в противном случае можно уничтожить себя, сжечь город и тем причинить могущественному большой ущерб. Поэтому здесь возникает некоторого рода равенство положения, на почве которого могут быть установлены права. Противник имеет выгоду от нашего сохранения. — В этом смысле существуют права в отношениях между рабами и господами, именно в той мере, в какой владение рабами полезно и важно господину. Право первоначально совпадает со случаем, когда кто-либо кажется другому ценным, важным, необходимым, непобедимым и т. п. В этом отношении и слабейший имеет еще права, но меньшие. Отсюда знаменитое unusquisque tantum juris habet, quantum potentia valet (или, точнее: quantum potentia valere creditur). (1.3, 287)

— Как может человек иметь удовольствие от бессмыслицы? А ведь всегда, когда на свете смеются, это имеет место; и можно даже сказать, что почти всюду, где есть счастье, есть и удовольствие от бессмыслицы. Выворачивание опыта наизнанку, превращение целесообразного в бесцельное, необходимого в произвольное, но притом так, что этот процесс не причиняет никакого вреда и лишь воображается из шаловливости, доставляет наслаждение, потому что это на мгновение освобождает нас от власти необходимого, целесообразного и опытно данного, в которых мы обыкновенно видим неумолимых владык; мы играем и смеемся, когда ожидаемое (которое обычно тревожит и беспокоит нас) осуществляется без вреда для нас. Это есть радость рабов на празднествах сатурналий. (1.3, 348)

— Злоба имеет своею целью не страдание другого человека само по себе, а наше собственное наслаждение, например наслаждение чувством мести или сильным нервным возбуждением. Уже каждый случай, когда мы дразним кого-то, показывает, что нам доставляет удовольствие испытывать нашу силу на другом и приобретать радостное чувство собственного превосходства. (1.3, 294)

— Самый благородный вид красоты есть тот, который не сразу захватывает, который овладевает не бурным упоением (такая красота легко возбуждает отвращение), а тот медленно вливающийся вид красоты, который почти незаметно уносишь с собой, который потом иногда снова встречаешь во сне и который, наконец, после того как он долго скромно лежал в нашем сердце, всецело овладевает нами, наполняет наши глаза слезами и наше сердце — тоской. — К чему стремимся мы, созерцая красоту? К тому, чтобы быть прекрасными; нам мнится, с этим должно быть связано много счастья. — Но это есть заблуждение. (1.3, 326)

— Значительный род удовольствия и тем самым источник нравственности возникает из привычки. Привычное делают легче, лучше, следовательно, охотнее, при этом испытывают удовольствие и знают из опыта, что привычное уже испытано, т. е. полезно; обычай, с которым можно жить, свидетельствует о своей целебности, благодетельности, в противоположность всяким новым, еще не испытанным приемам. Обычай представляет, следовательно, соединение приятного с полезным и вдобавок не требует размышления. Где только человек может употребить принуждение, он применяет его, чтобы внедрить и укрепить свои обычаи, ибо для него они суть испытанная жизненная мудрость. Точно так же союз людей вынуждает каждого отдельного члена следовать одному и тому же обычаю. Тут имеет место ложное заключение: так как с известным обычаем чувствуешь себя хорошо или так как по крайней мере с его помощью сохраняешь существование, то этот обычай необходим, ибо он считается единственной возможностью благополучной жизни; чувство удовлетворения жизнью как бы возникает только из него. Это понимание привычного как условия бытия проводится до мельчайших деталей нравов; поскольку знание действительных причинных связей среди низко стоящих народов и культур очень невелико, то люди с суеверным страхом озабочены, чтобы все шло своим привычным порядком; даже если обычай тяжел, суров, обременителен, он соблюдается ради своей мнимой высшей полезности. Не понимают, что та же степень благополучия может существовать и при других нравах и что даже достижимы большие степени его. С другой стороны, ясно сознается, что все обычаи, даже самые суровые, с течением времени становятся приятнее и мягче и что даже самый строгий образ жизни может стать привычкой и тем самым — удовольствием. (1.3, 289)

— Из военной школы жизни. — Что не убивает меня, то делает меня сильнее. (2.2, 558)

— Если сообразить, что человек в течение многих тысячелетий был животным, в высшей степени доступным страху, что все внезапное, неожиданное заставляло его быть готовым к борьбе, быть может даже готовым к смерти, и что даже позднее, в социальных условиях жизни, вся обеспеченность покоилась на ожидаемом, на привычном в мнении и деятельности, то нельзя удивляться, что при всем внезапном, неожиданном в слове и действии, если оно врывается без опасности и вреда, человек становится веселым, переходит в состояние, противоположное страху: съежившееся, трепещущее от страха существо расправляется, широко раздвигается — человек смеется. Этот переход от мгновенного страха к краткому веселью зовется комическим. Напротив, в феномене трагического человек от большого, длительного веселья переходит к великому страху; но так как среди смертных великое, длительное веселье встречается гораздо реже, чем повод к страху, то на свете гораздо больше комического, чем трагического; смеяться приходится гораздо чаще, чем испытывать потрясение. (1.3, 336)

— Вера в великие, исключительные, плодотворные умы не необходимо, но весьма часто связана еще с тем религиозным или полурелигиозным суеверием, что эти умы имеют сверхчеловеческое происхождение и обладают некоторыми чудесными способностями, в силу которых они приобретают свои познания совсем иным путем, чем остальные люди. Им приписывают, пожалуй, непосредственное проникновение взором в сущность мира, как бы сквозь отверстие в покрове явлений, и верят, что они без усилий и строгости науки, в силу этого чудесного ясновидения, могут сообщить что-то окончательное и решающее о человеке и мире. Пока чудо в области познания еще находит верующих, можно согласиться, пожалуй, что это приносит пользу самим верующим, поскольку они таким безусловным подчинением себя великим умам создают лучшую дисциплину и школу для своего собственного ума на время его развития. Напротив, по меньшей мере спорно, полезно ли суеверие о гении, о его привилегиях и исключительных способностях для самого гения, если оно укоренится в нем. Является во всяком случае опасным признаком, когда на человека нападает трепет перед самим собой — будь то знаменитый трепет Цезарей или рассматриваемый трепет гения; когда запах жертвоприношений, которые, естественно, посвящают одному лишь Богу, проникает в мозг гению, так что он начинает шататься и считать себя чем-то сверхчеловеческим. Постепенные следствия этого: чувство безответственности, исключительных прав, вера, что уже общение с людьми есть милость с его стороны, безумный гнев при попытке сравнить его с другими или даже оценить его ниже других и осветить неудачное в его произведении. Благодаря тому что он перестает критиковать себя, под конец из его оперения начинает выпадать одно пышное перо за другим; это суеверие подрывает корни его силы и делает его, быть может, даже лицемером, после того как он теряет ее. Итак, для самих великих умов, вероятно, полезнее, если они уяснят себе свою силу и ее источник, т. е. если они постигнут, какие чисто человеческие качества сочетались в них и какие счастливые обстоятельства выступили при этом: а именно, неуклонная энергия, решительное устремление к определенным целям, великое личное мужество, далее, счастливое воспитание, которое своевременно дало им лучших учителей, лучшие образцы и методы. Правда, если целью их является производить наибольшее действие, то неясность о самих себе и отмеченный придаток полубезумия всегда хорошо помогали им, ибо во все времена поклонялись и завидовали именно той силе в них, с помощью которой они делают людей безвольными и внушают им безумную мысль, будто их ведут сверхъестественные вожди. Более того, людей возвышает и воодушевляет вера в то, что кто-либо обладает сверхъестественной силой; и в этом смысле безумие, как говорит Платон, принесло людям величайшие благодеяния. — В отдельных редких случаях эта доля безумия могла служить также средством, с помощью которого налагалась крепкая узда на такую, во всех отношениях склонную к эксцессам, натуру; и в жизни отдельных личностей безумные идеи часто имеют значение целебных ядов; но в конечном счете у каждого «гения», который верует в свою божественность, ядовитость этой веры обнаруживается все более по мере того, как «гений» стареет; вспомним хотя бы пример Наполеона, существо которого, несомненно, приобрело могучее единство, выделяющее его из всех современных людей, в силу его веры в себя и свою звезду и вытекающее из нее презрение к людям, пока наконец та же самая вера не перешла почти в безумный фатализм, отняла у него его быстрый и острый взор и стала причиной его гибели. (1.3, 333)

— Наше назначение распоряжается нами, даже когда мы еще не знаем его; будущее управляет нашим сегодняшним днем. (1.3, 237)

— Как в старости человек вспоминает свою юность и справляет праздники воспоминания, так и отношение человечества к искусству будет скоро трогательным воспоминанием о радостях юности. Быть может, никогда еще прежде искусство не воспринималось так глубоко и интимно, как теперь, когда его, по-видимому, окружает магия смерти. Вспомним тот греческий город в нижней Италии, который ежегодно в определенный день справлял свои греческие празднества среди воздыханий и слез о том, что иноземное варварство все более побеждает его принесенные с родины нравы; нигде, вероятно, люди не наслаждались так сильно эллинским началом, никогда не впивали этот золотой нектар с таким сладострастием, как среди этих вымирающих эллинов. На художника скоро будут смотреть как на прекрасный пережиток; точно дивному чужестранцу, от силы и красоты которого зависело счастье прежних времен, ему будут оказывать почести, какие редко выпадают на долю равного нам. Лучшее в нас, быть может, унаследовано от чувств прежних эпох, которые теперь уже вряд ли доступны нам непосредственно; солнце уже закатилось, но небо нашей жизни еще пламенеет и сияет его лучами, хотя мы уже не видим его. (1.3, 357)

— Гораздо чаще кажется сильным характером человек, следующий всегда своему темпераменту, чем следующий всегда своим принципам. (1.3, 453)

— После того как во многих труднообъяснимых поступках я нашел проявления удовольствия от эмоции самой по себе, мне хотелось бы и в отношении самопрезрения, которое принадлежит к признакам святости, а также в действиях самоистязания (через голод и бичевание, вывих членов и симуляцию безумия) видеть средство, с помощью которого такие натуры борются с общей усталостью своей жизненной воли (своих нервов); они пользуются самыми мучительными раздражающими средствами и жестокостями, чтобы хоть на время очнуться от того отупения и скуки, в которые они так часто впадают в силу своей духовной бесчувственности и указанного подчинения чужой воле. (1.3, 318)

— Как известно, чувственная фантазия умеряется и даже почти подавляется при правильных половых сношениях и, наоборот, разнуздывается и дичает при воздержании или беспорядочных сношениях. (1.3, 319)

— Все естественное, чему человек навязывает представление дурного, греховного (как он привык еще и теперь делать это в отношении эротического момента), отягощает, омрачает воображение, создает пугливый взор, заставляет человека враждовать с самим собой и делает его неуверенным и недоверчивым; даже его сны приобретают привкус измученной совести. И все же это страдание от естественного совершенно не основано на самой природе вещей: оно есть лишь следствие мнений о вещах. Легко понять, как люди портятся благодаря тому, что они называют дурным неизбежно естественное и позднее ощущают его таковым. Религия и те метафизики, которые хотели бы видеть человека злым и греховным по природе, пускают в ход эту уловку: они чернят природу в его сознании и тем делают его самого дурным, ибо он научается ощущать себя дурным, так как не может снять с себя одеяние природы. Постепенно, при долгой жизни в природном элементе, он чувствует себя подавленным таким бременем грехов, что нужны сверхъестественные силы, чтобы снять с него это бремя; и тем самым на сцену выступает рассмотренная уже потребность в спасении, которая соответствует совсем не действительной, а лишь воображаемой греховности. (1.3, 320)

— Кто не умеет сохранять во льду свои мысли, тот не должен предаваться горячке спора. (1.3, 398)

— Мы чтим и презираем в юные годы еще без того искусства оттенять наши чувства, которое составляет лучшее приобретение жизни, и нам по справедливости приходится потом жестоко платиться за то, что мы таким образом набрасывались на людей и на вещи с безусловным утверждением и отрицанием. Все устроено так, что самый худший из вкусов, вкус к безусловному, подвергается жестокому одурачиванию и злоупотреблению, пока человек не научится вкладывать в свои чувства некоторую толику искусства, а еще лучше, пока он не рискнет произвести опыт с искусственным, как и делают настоящие артисты жизни. (2.1, 266)

— Связанность воззрений, обратившаяся через привычку в инстинкт, ведет к тому, что зовется силою характера. Когда человек действует на основании немногих, но всегда одинаковых мотивов, то его действия приобретают большую энергию; если эти действия гармонируют с принципами связанных умов, то они получают признание и возбуждают при случае в их виновнике чувство чистой совести. Немногочисленные мотивы, энергичное поведение и чистая совесть составляют то, что зовется силой характера. Человеку с сильным характером недостает знания многих возможностей и направлений действования: его интеллект не свободен, связан, ибо он показывает ему в определенном случае, быть может, только две возможности; между последними он соответственно всей своей природе с необходимостью должен выбирать, и он делает это легко и быстро, потому что ему не приходится выбирать между пятьюдесятью возможностями. Воспитывающая среда хочет сделать каждого человека несвободным, ставя всегда перед ним лишь наименьшее число возможностей. Воспитатели рассматривают индивида так, как будто он, хотя и есть нечто новое, должен стать повторением. Если человек непосредственно представляется чем-то незнакомым, никогда не бывшим, то из него нужно сделать нечто знакомое, бывалое. Хорошим характером в ребенке называют проявляющуюся в нем связанность уже существующим; ребенок, становясь на сторону связанных умов, обнаруживает сперва свое пробуждающееся чувство солидарности; но на основе этого чувства он позднее станет полезным своему государству или сословию. (1.3, 361)

— Не надо проявлять трусости по отношению к своим поступкам! не надо вслед за тем бежать от них! — Угрызения совести неприличны. (2.2, 559)

— По сравнению с тем, кто имеет на своей стороне традицию и не нуждается в обосновании своего поведения, свободный ум всегда слаб, особенно в действовании: ибо он знает слишком много мотивов и точек зрения и потому имеет неуверенную, неопытную руку. Каковы же средства, чтобы все же сделать его относительно сильным, так чтобы он по крайней мере мог пробиться и не погиб бесплодно? Как возникает сильный ум (esprit fort)? Это есть единичный случай общего вопроса о созидании гения. Откуда берется та энергия, та непреклонная сила и выдержка, с которой отдельный человек вопреки традиции стремится приобрести совершенно индивидуальное познание мира? (1.3, 362)

— Фамильярность человека сильнейшего раздражает, потому что за нее нельзя отплатить тою же монетой. (2.1, 305)

— Свободным умом называют того, кто мыслит иначе, чем от него ждут на основании его происхождения, среды, его сословия и должности или на основании господствующих мнений эпохи. Он есть исключение, связанные умы суть правило; последние упрекают его в том, что его свободные принципы либо возникли из желания выделяться, либо же заставляют в нем предполагать свободные поступки, т. е. поступки, несоединимые со связанной моралью. Иногда ему говорят также, что те или иные свободные принципы должны быть объяснены из его умственной бестолковости или ненормальности; но так говорит лишь злоба, которая сама не верит тому, что говорит, а хочет только причинять вред: ибо свидетельство в пользу большей остроты и верности его интеллекта обыкновенно написано на лице у свободного ума, и настолько отчетливо, что и связанные умы понимают его достаточно хорошо. Но два других выведения свободомыслия принимаются честно; и действительно, многие свободные умы возникают одним из этих двух способов. Тем не менее суждения, до которых они доходят такими путями, могут все же быть более правильными и достоверными, чем суждения связанных умов. В познании истины все сводится к тому, что она достигнута, а не к тому, по какому мотиву человек искал ее и каким путем ее нашел. Если свободные умы правы, то связанные умы не правы, хотя бы первые пришли к истине из безнравственности, а последние из нравственности доселе оставались в заблуждении. — Впрочем, к существу свободного ума не принадлежит то, что он имеет более верные мнения, а лишь то, что он освободился от всякой традиции, все равно, успешно или неудачно. Но обыкновенно он все же будет иметь на своей стороне истину или по крайней мере дух искания истины: он требует оснований, другие же — только веры. (1.3, 359)

— Я не доверяю всем систематикам и сторонюсь их. Воля к системе есть недостаток честности. (2.2, 560)

— Отношение связанного ума к вещам определяется не основаниями, а привычкой; он, например, христианин не потому, что уяснил себе различные религии и сделал выбор между ними; он англичанин не потому, что решил быть таковым, а просто он нашел готовыми христианство или британство и взял их без всяких оснований, подобно тому как человек, родившийся в стране, производящей вино, потребляет вино. Позднее, когда он уже был христианином или англичанином, он, быть может, изобрел и некоторые основания в пользу своей привычки; эти основания можно опрокинуть, но тем самым еще не разрушается вся его позиция. Заставьте, например, связанный ум привести основания против двоеженства, — тогда можно узнать, покоится ли его святая ревность в защите моногамии на основаниях или на привычке. Привычка к духовным основным принципам, лишенным основания, называется верой. (1.3, 360)

— Если нам приходится переучиваться по отношению к какому-нибудь человеку, то мы сурово вымещаем на нем то неудобство, которое он нам этим причинил. (2.1, 298)

— Многое, что на известных ступенях человека есть обременение жизни, служит для более высокой ступени облегчением, потому что такие люди узнали более тяжелые виды обременения жизни. Случается также и обратное: так, например, религия имеет двойственный лик, смотря по тому, взирает ли на нее человек снизу, желая, чтобы она сняла с него тягость и нужду, или сверху вниз, как на оковы, которые были наложены на него, чтобы он не залетел слишком высоко. (1.3, 389)

— Никто не благодарит духовно одаренного человека за вежливость, когда он приспособляется к обществу, в котором невежливо обнаруживать даровитость. (1.3, 399)

— Вдвойне охотно бросаешься в воду спасать утопающего, когда находятся люди, которые не решаются на это. (1.3, 400)

— Самый неприятный для обеих сторон способ отвечать на полемику — это сердиться и молчать: ибо нападающий объясняет себе обыкновенно молчание как признак презрения. (1.3, 400)

— Мало найдется людей, которые, затрудняясь в материале для беседы, не выдали бы секретных дел своих друзей. (1.3, 400)

— Гуманность знаменитых духовными дарованиями людей состоит в том, чтобы в общении с незнаменитыми людьми любезно признаваться в своей неправоте. (1.3, 400)

— Люди, которые не чувствуют себя уверенными в обществе, пользуются всяким случаем, чтобы перед обществом показать на ком-либо, кто ниже их, свое превосходство, например, с помощью насмешек. (1.3, 400)

— Люди полагают, что все одновременное должно быть как-нибудь связано между собой. Родственник умирает вдали от нас и в то же время он снится нам — следовательно… Но бесчисленные родственники умирают и при этом не снятся нам. Здесь случается то же, что с потерпевшими кораблекрушение моряками, принесшими обет богам: позднее в храме нельзя найти имен тех, которые погибли, несмотря на обет. — Человек умирает, сова кричит, часы останавливаются — в один и тот же час ночи; нет ли тут какой-либо связи? Интимное отношение к природе, предполагаемое этим допущением, льстит человеку. — Этот вид суеверия в утонченной форме можно найти у историков и живописцев культуры, привыкших испытывать своего рода водобоязнь в отношении всякого бессмысленного совпадения фактов, которым ведь так богата жизнь отдельных людей и народов. (1.3, 375)

— Чужое тщеславие приходится нам не по вкусу только тогда, когда оно задевает наше тщеславие. (2.1, 304)

— Циник познаёт связь между увеличением и усилением страданий людей более высокой культуры, с одной стороны, и обилием потребностей — с другой; он постигает, следовательно, что из обилия мнений о прекрасном, подобающем, надлежащем, утешительном должны были возникнуть богатые источники как наслаждения, так и страдания. Опираясь на это знание, он воспитывает себя в регрессивном направлении, отказываясь от многих из этих мнений и освобождаясь от некоторых требований культуры; этим он приобретает чувство свободы и могущества, и постепенно, когда привычка делает для него сносным его образ жизни, он действительно реже и слабее ощущает страдания, чем культурный человек, и приближается к домашнему животному; сверх того, он во всем ощущает прелесть контраста — и может также ругаться сколько угодно — благодаря чему он снова возвышается над психическим миром животного. — Эпикуреец стоит на той же точке зрения, как и циник; между ними обычно есть лишь разница в темпераменте. Далее, эпикуреец использует свою более высокую культуру, чтобы сделать себя независимым от господствующих мнений; он возвышается над последними, тогда как циник ограничивается только отрицанием. Он как бы бродит в тихих, защищенных от ветра, полутемных аллеях, в то время как над ним, среди ветра, верхи деревьев шумят, выдавая ему, как бурно мятется вокруг него мир. Напротив, циник как бы ходит голышом среди порывов ветра и закаляет себя, пока не впадает в бесчувствие. (1.3, 386)

— Мысль о самоубийстве — сильное утешительное средство: с ней благополучно переживаются иные мрачные ночи. (2.1, 302)

— Мы часто совершаем ошибку, когда страстно боремся с каким-либо направлением, партией или эпохой, потому что мы случайно замечаем лишь их внешнюю сторону, их вырождение или необходимо присущие им «недостатки их добродетелей» — быть может, потому что мы сами преимущественно разделяли их. Тогда мы поворачиваемся к ним спиной и ищем противоположного направления; однако лучше было бы отыскивать их сильные, хорошие стороны или развивать их в самом себе. Правда, чтобы поощрять возникающее и несовершенное, нужен более острый взор и более сильная воля, чем чтобы усмотреть его несовершенство и отречься от него. (1.3, 469)

— Одно нужно иметь: либо от природы легкую душу, либо душу, облегченную искусством и знанием. (1.3, 453)

— Кто направляет свою страсть на дела (науки, государственное благо, интересы культуры, искусства), тот отнимает много огня у своей страсти к личностям (даже если они суть представители этих дел, как государственные люди, философы, художники суть представители своих творений). (1.3, 453)

— Вращаясь среди ученых и художников, очень легко ошибиться в обратном направлении: нередко в замечательном ученом мы находим посредственного человека, а в посредственном художнике очень часто — чрезвычайно замечательного человека. (2.1, 300)

— Что человек собою представляет, это начинает открываться тогда, когда ослабевает его талант, — когда он перестает показывать то, что он может. Талант — тоже наряд: наряд — тоже способ скрываться. (2.1, 299)

— Иной павлин прячет от всех свой павлиний хвост — и называет это своей гордостью. (2.1, 292)

— В борьбе с глупостью самые справедливые и кроткие люди в конце концов делаются грубыми. Быть может, именно этим они становятся на правильный путь защиты: ибо для глупого лба по праву необходим, в виде аргумента, сжатый кулак. Но так как у них, как сказано, кроткий и справедливый характер, то это средство вынужденной самообороны причиняет им самим больше страдания, чем их противникам. (1.3, 408)

— Нашему сильнейшему инстинкту, тирану в нас, подчиняется не только наш разум, но и наша совесть. (2.1, 302)

— Если бы не существовало любопытства, люди мало делали бы для блага ближнего. Любопытство же под именем долга или сострадания втирается в дом несчастного и нуждающегося. — Быть может, даже в прославленной материнской любви есть добрая доля любопытства. (1.3, 408)

— Я полагаю, что каждый человек должен иметь собственное мнение о каждой вещи, о которой возможны мнения, ибо он сам есть самобытная, неповторяющаяся вещь, которая должна стать ко всем вещам в новое, никогда не бывалое отношение. Но леность, лежащая в глубине души деятельного человека, препятствует ему черпать воду из своего собственного колодца. — Со свободой мнений дело обстоит так же, как со здоровьем: то и другое индивидуально, в том и другом нельзя установить общеобязательного понятия. То, что одной личности необходимо для ее здоровья, есть для другой уже источник заболевания, и многие пути и средства к свободе духа будут более развитым натурам представляться путями и средствами к рабству. (1.3, 391)

— В хвале больше назойливости, чем в порицании. (2.1, 303)

— Смена любви и ненависти определяет на долгое время внутреннее состояние человека, который хочет стать свободным в своем суждении о жизни; он ничего не забывает и все засчитывает вещам — хорошее и дурное. Под конец, когда вся душа его исписана опытом, он не будет презирать и ненавидеть бытие, но не будет и любить его, а будет возвышаться над ним, созерцая его то с радостью, то с печалью и, подобно самой природе, переживая то летнее, то осеннее настроение. (1.3, 391)

— Мужественных людей можно склонить к какому-либо действию, изображая его более опасным, чем оно есть. (1.3, 397)

— Любезности, которые оказывают нам нелюбимые люди, мы причисляем к их поступкам против нас. (1.3, 397)

— Кто серьезно стремится стать свободным, тот без всякого принуждения попутно теряет склонность к заблуждениям и порокам; даже досада и огорчение все реже будут нападать на него. Ведь воля его ничего не взыщет сильнее, чем познания и средства к познанию, т. е. длительного состояния духа, в котором он более всего способен к познаванию. (1.3, 392)

— «Я это сделал», — говорит моя память. «Я не мог этого сделать», — говорит моя гордость и остается непреклонной. В конце концов память уступает. (2.1, 291)

— Человек, который болен и лежит в постели, приходит иногда к заключению, что обычно он болен своей службой, занятием или своим обществом и из-за этой болезни потерял всякую рассудительность в отношении самого себя: он приобретает эту мудрость благодаря досугу, к которому его принуждает его болезнь. (1.3, 392)

— В мирной обстановке воинственный человек нападает на самого себя. (2.1, 292)

— Один хочет быть интересным своими суждениями, другой — своими симпатиями и антипатиями, третий — своими знакомствами, четвертый — своим одиночеством — и все ошибаются в расчете. Ибо тот, перед кем разыгрывается зрелище, мнит при этом, что он сам есть единственное достойное внимания зрелище. (1.3, 408)

— Презирающий самого себя все же чтит себя при этом как человека, который презирает. (2.1, 293)

— Благородная душа будет охотно чувствовать себя обязанной к благодарности и не будет боязливо избегать случаев, при которых ей приходится обязываться; точно так же она будет потом умеренна в выражениях благодарности; тогда как низкие души не хотят ни к чему обязываться или потом чрезмерны или слишком старательны в выражениях благодарности. Последнее, впрочем, встречается и у лиц низкого происхождения или находящихся в зависимом положении: услуга, оказанная им, представляется им чудом милости. (1.3, 409)

— Много говорить о себе — может также служить средством для того, чтобы скрывать себя. (2.1, 303)

— Человек, которому что-либо не удается, охотнее объясняет эту неудачу злым умыслом другого человека, чем случайностью. Его раздраженное чувство облегчается тем, что он мыслит причиной своей неудачи личность, а не что-то безличное: ибо лицам можно отомстить, козни же случая нужно безропотно проглотить. Поэтому лица, окружающие монарха, когда ему что-либо не удалось, обыкновенно указывают ему на отдаленную личность как на мнимую причину неудачи и приносят ее в жертву интересу всех придворных; иначе недовольство монарха разразилось бы над ними всеми, так как он ведь не может мстить самой богине судьбы. (1.3, 410)

— Очень умным людям начинают не доверять, если видят их смущенными. (2.1, 294)

— Ужасные переживания жизни дают возможность разгадать, не представляет ли собою нечто ужасное тот, кто их переживает. (2.1, 294)

— Подобно тому, как водопад в своем падении становится более медленным и парящим, так и великий человек дела действует обыкновенно с большим спокойствием, чем можно было ожидать от его бурного порыва перед действием. (1.3, 453)

— Лица, которые воспринимают какую-либо вещь до последней ее глубины, редко остаются ей верными. Они ведь вынесли глубину на свет; и тогда в ней всегда обнаруживается много худого. (1.3, 454)

— Все идеалисты воображают, что дело, которому они служат, существенно лучше, чем другие дела в мире, и не хотят поверить, что, если их делу вообще суждено расцвести, ему необходим тот же дурно пахнущий навоз, который нужен и всем иным человеческим начинаниям. (1.3, 454)

— Кому не приходилось хотя бы однажды жертвовать самим собою за свою добрую репутацию? (2.1, 294)

— Почему симпатии и антипатии так заразительны, что почти нельзя жить вблизи сильно чувствующего человека, не заполняясь, подобно сосуду, всеми его «за» и «против»? Прежде всего полное воздержание от суждения очень трудно, а иногда прямо невыносимо для нашего тщеславия; оно по цвету похоже на нищету мыслей и чувств или на боязливость, немужественность; и потому мы вынуждены по меньшей мере занять определенную позицию, иногда враждебную направлению нашей среды, если эта позиция доставляет больше удовольствия нашей гордости. Обыкновенно же — и это есть второе — мы совсем не сознаем перехода от равнодушия к симпатии и антипатии, а постепенно привыкаем к чувствам нашей среды, и так как симпатическое присоединение к мнению и взаимное понимание весьма приятны, то мы скоро начинаем носить все знаки и партийные цвета этой среды. (1.3, 410)

— Тонкой душе тягостно сознавать, что кто-либо ей обязан благодарностью; грубой душе — сознавать себя обязанной кому-либо. (1.3, 400)

— Мы ошибаемся в определении степени, в какой нас ненавидят или боятся; ибо хотя мы сами и хорошо знаем степень нашего расхождения с какой-либо личностью, партией, направлением, но последние знают нас весьма поверхностно, а потому и ненавидят лишь поверхностно. Мы часто встречаем благожелательность, которая нам необъяснима; но если мы ее понимаем, то она нас оскорбляет, ибо показывает, что на нас смотрят недостаточно серьезно и придают нам недостаточное значение. (1.3, 401)

— Сильнейший признак отчуждения во взглядах двух людей состоит в том, что оба говорят друг другу иронические вещи, но никто из них не чувствует иронии в словах другого. (1.3, 400)

— Кто дает советы больному, приобретает чувство превосходства над ним, все равно, были ли советы приняты или отвергнуты. Поэтому раздражительные и гордые больные ненавидят советчиков еще больше, чем свою болезнь. (1.3, 396)

— Жажда равенства может выражаться в том, что стремишься либо перетянуть всех к себе вниз (через умаление, замалчивание, подножку), либо самому подняться ко всем (через признание, помощь, радость от чужой удачи). (1.3, 396)

— Сострадательные натуры, всегда готовые на помощь в несчастье, редко способны одновременно и на сорадость: при счастье ближних им нечего делать, они излишни, не ощущают своего превосходства и потому легко обнаруживают неудовольствие. (1.3, 399)

— Очень спесивые люди, которым было оказано меньше внимания, чем они ожидали, долго пытаются обмануть в этом отношении себя и других и становятся хитроумными психологами, чтобы убедиться, что их все-таки достаточно почтили; если они не достигают этой цели и покрывало обмана разрывается, то они предаются тем большей ярости. (1.3, 402)

— Кто приносит в дар великое, не встречает благодарности: ибо одаряемый обременен уже самим принятием дара. (1.3, 399)

— Кто что-либо рассказывает, у того легко можно подметить, рассказывает ли он потому, что его интересует факт, или потому, что он хочет заинтересовать своим рассказом. В последнем случае он будет преувеличивать, употреблять превосходные степени и т. п. Тогда он обыкновенно рассказывает хуже, так как думает не столько о деле, сколько о себе. (1.3, 403)

— Мы не ненавидим еще человека, коль скоро считаем его ниже себя; мы ненавидим лишь тогда, когда считаем его равным себе или выше себя. (2.1, 304)

— В конце концов мы любим наше собственное вожделение, а не предмет его. (2.1, 304)

— Исключительные умы испытывают удовольствие от бестактностей, высокомерных и даже враждебных выходок честолюбивых юношей против них; это — шалости горячих лошадей, которые еще не носили на себе всадников и все же вскоре будут гордо носить их. (1.3, 402)

— Лучшее средство помочь очень стесняющимся людям и успокоить их состоит в том, чтобы решительно хвалить их. (1.3, 396)

— Мы только тогда придаем особое значение обладанию какой-либо добродетелью, когда замечаем ее полное отсутствие у нашего противника. (1.3, 396)

— Мы часто противоречим какому-нибудь мнению, хотя нам, собственно, лишь несимпатичен тон, каким оно излагается. (1.3, 396)

— Кто сознательно добивается интимности в общении с другим лицом, тот обыкновенно не уверен, обладает ли он его доверием. Кто не сомневается в доверии, придает мало значения интимности. (1.3, 396)

— Иногда в нашем отношении к другому человеку восстанавливается надлежащее равновесие дружбы, когда на нашу собственную чашу весов мы кладем несколько крупиц несправедливости. (1.3, 396)

— Опаснейшие врачи — это те, которые в качестве прирожденных актеров умеют мастерски обманывать, подражая прирожденному врачу. (1.3, 397)

— Два человека, тщеславие которых одинаково велико, сохраняют после встречи плохое впечатление друг от друга, ибо каждый из них был так занят впечатлением, которое он хотел произвести на другого, что другой не произвел на него никакого впечатления; оба замечают наконец, что их старания тщетны, и каждый ставит это в вину другому. (1.3, 402)

— Самомнение при наличности заслуг оскорбляет еще больше, чем самомнение людей без заслуг: ибо уже сама заслуга оскорбляет. (1.3, 401)