Старая система возвращает одиннадцать защищённых лиц, включая мать Ильи Горина. Их план способен остановить Цветение, но уничтожит миллионы людей, приспособившихся к новому миру. До выброса Белого ствола остаётся семь дней, а затем — шесть часов.

Цикл «Неприкосновенный запас»

1. Срок годности

2. Норма потерь

3. Мёртвый резерв

4. Право последнего

5. Неприкосновенных нет

Объём художественного текста: 21 389 слов; 154 074 знаков с пробелами.

Ранее в цикле

Весной 2087 года протокол Последнего начал заменять живых людей их более свежими версиями. Илья, Вера Соколова, Вера Белова, Мира и Яков добрались до корневого узла Р-2 во время разрушительного паводка. Они отменили автоматическое наследование имени, должности и власти, сохранив новые версии отдельными людьми. После отключения протокола открылся НЗ-0 — скрытый реестр одиннадцати защищённых лиц, которых нельзя судить, отозвать или лишить доступа. Среди них — Надежда Горина, мать Ильи. До её возвращения осталось сорок семь часов.

Продолжение следует непосредственно из предыдущей книги.

Глава 1. Девять часов

Конец апреля 2087 года. До возврата НЗ-01 оставалось девять часов.

Девять часов — это много, если ждёшь человека. И мало, если к человеку прилагается государство. Виктор Руденко проверял охрану, Кочет — кабель, а я пытался понять, что из этого опаснее.

Мы добрались до места: корневой зал Р-2.

ВОЗВРАТ НЗ-01 НЕ ТРЕБУЕТ ЛОКАЛЬНОГО СОГЛАСИЯ

Схема не учитывала одного обстоятельства: НЗ-0 считал наши ограничения неисправностью. Схема не извинилась.

— Это приказ? — спросила Тая.

— Нет, — ответил Кочет. — Решение такое: не отключать известные клиники ради задержки неизвестного.

НЗ-0 считал наши ограничения неисправностью.

Тая проверила контрольную сумму, Кочет читал текст с бумажной копии.

Возле неё грелись те, кто не попал ни в одну таблицу и ждал результата задачи «удержать связь НЗ-0 на отдельном кабеле».

Я разжал пальцы и попросил повторить условие: не отключать известные клиники ради задержки неизвестного.

Проверка дала неприятный факт: сигнал шёл не по сети, а через силовую землю.

Я записал без смягчающих слов: не отключать известные клиники ради задержки неизвестного.

· · ·

Впереди — платформа у недостроенного моста.

План звучал коротко: собрать экспедицию до окончания отсчёта.

Мост выдерживал только дрезину и четырёх людей.

— Времени не хватает, — сказал Яков.

— Его никогда не хватает тем, за кого уже всё решили, — ответила Оля. — Дай им минуту.

Оля проверила проход, Яков следил за тылом. Мост выдерживал только дрезину и четырёх людей.

Яков сказал, что пароль устарел.

Здесь это означало одно: мост выдерживал только дрезину и четырёх людей.

Рядом с участком «платформа у недостроенного моста» кто-то таскал воду и ругался из-за мокрых дров. О задаче «собрать экспедицию до окончания отсчёта» эти люди знали только то, что после неё свет мог остаться или погаснуть. Пообещать было нечего.

Главный вопрос этой работы звучал слишком большим для места «платформа у недостроенного моста»: может ли спасённый человек потребовать благодарность в форме подчинения?

Яков спросил, кто ответит, если вариант «ехать без права говорить от имени всех» окажется ошибкой.

Я называл платой за то, чтобы задача «собрать экспедицию до окончания отсчёта» не превратилась в ещё одну аккуратную катастрофу.

Получили достаточно сведений, чтобы увидеть риск, и достаточно отказов, чтобы не назвать его общим.

Факт оставался простым: у каждого защищённого был собственный резерв энергии.

Цена работы на участке «платформа у недостроенного моста» проявилась не сразу.

· · ·

Перед нами — затопленный правительственный квартал. Железо честно показывало усталость: текло, грелось и скрипело. Люди предпочитали называть то же самое дисциплиной.

Задачу сформулировали без красивых слов: откачать чёрную воду из входного колодца.

До первого движения нас остановил факт: старые насосы ели топливо быстрее, чем уходила вода.

— Последствия для места «затопленный правительственный квартал» представляешь? — спросил Руденко.

— Нет, — честно сказала Мария. — Для места «затопленный правительственный квартал» запишем имена, ограничение и слово остановки.

Свет в соседнем помещении стал слабее, и кто-то там выругался.

Мария проверила давление на входе, Руденко — температуру корпуса.

Перед третьим Руденко остановил работу: снизу подняли ладонь, и четыре расчётные минуты перестали быть важными. Старые насосы ели топливо быстрее, чем уходила вода.

Ремонт получился недолговечным, зато срок его службы знали заранее — редкая роскошь.

Перед работой мы разложили на полу всё, что имели: схему места, инструмент, две аптечки и список тех, кого заденет задача «откачать чёрную воду из входного колодца».

Снаружи места ждали родственники и двое вооружённых добровольцев. Они не вмешивались, но задачу «откачать чёрную воду из входного колодца» переводили на свой язык: удар металла означал аварию, тишина — обман. Руденко вышел к ним и объяснил, что происходит.

Если сформулировать проблему аккуратно, получалось: может ли спасённый человек потребовать благодарность в форме подчинения?

Мария говорила о тех, кто был внутри, Руденко — о тех, кто зависел от результата снаружи.

Проверка дала главное: правительственный квартал затопили намеренно.

· · ·

Место называлось «шахта первой капсулы». Для задачи «вскрыть шлюз капсулы без команды возврата» этого было мало, для надежды — уже подозрительно много.

Требовалось вскрыть шлюз капсулы без команды возврата.

На месте выяснилось: любое касание ускоряло медицинский цикл.

— Начнём — система досчитает за нас, — сказала Тая.

— Не начнём — она тоже досчитает, — ответил Кочет.

Потом полезем.

Тая проверила подачу воды и только после этого коснулась фиксатора.

Кочет остановил процедуру на ручном вводе.

Любое касание ускоряло медицинский цикл.

У входа в место «шахта первой капсулы» собрались люди, которых никто не назначал свидетелями. Через пять минут поля были исписаны вопросами.

НЗ-0 предлагал свести спор к вероятностям.

Мы решили не подтверждать семейную или служебную преемственность.

На участке «шахта первой капсулы» мы потеряли несколько минут, зато человек снизу успел поднять ладонь.

· · ·

Впереди — временный медблок. Воздух был тёплым только возле аппаратуры; всё остальное — стены, инструменты, лица — казалось вынутым из долгого холода.

Последним пунктом значилось: принять человека, которого система уже назначила начальником.

Иммунитет Орлова включился раньше его сознания.

— Здесь написано: «иммунитет Орлова включился раньше его сознания», — сказал Яков.

Оля проверила подачу воды и только после этого коснулась фиксатора.

Яков остановил процедуру на ручном вводе.

Иммунитет Орлова включился раньше его сознания.

Оля села на пол и прислонилась к стене. Яков остался стоять, но спорить перестал.

Я нарисовал схему места «временный медблок» на обороте старой накладной. Оля добавила к схеме путь отхода; Яков — место, где нас можно остановить.

Пока мы выполняли задачу «принять человека, которого система уже назначила начальником» возле места «временный медблок», обычная жизнь упрямо не прекращалась.

Теперь спрашивал иначе: может ли спасённый человек потребовать благодарность в форме подчинения?

Она могла понадобиться позже, а позже в нашем мире всегда имело больше прав, чем настоящий момент. Я напомнил о задаче «принять человека, которого система уже назначила начальником».

Проверка подтвердила: иммунитет Орлова включился раньше его сознания. Решили: дать Орлову одежду и помощь, но не власть.

Цена стала видимой: первым словом Орлова стало не имя, а номер приказа.

Орлов открыл глаза, назвал меня по детскому индексу и потребовал вернуть государство до рассвета.

В медблоке пахло размороженной кровью и техническим спиртом. Капсула открывалась медленно, выпуская пар слоями. Под ним лежал сухой старик с серой щетиной, втиснутый в прозрачную рубашку датчиков. Государство вернулось без мундира, без охраны и без штанов. Кочет накрыл его одеялом и буркнул, что конституция может простудиться. Никто не засмеялся. На соседнем экране уже открывались закрытые до этого медицинские кассеты: инсулин, антибиотики, плазмозаменитель. Орлов ещё не пришёл в сознание, а его палец уже спасал людей, которых он не видел.

Первой зашла Вера. Проверила зрачки, дыхание, рубцы вокруг портов. На левом бедре обнаружила старую метку мобилизационного резерва, на груди — свежий ожог дефибриллятора. Орлов очнулся на вдохе, будто вынырнул. Рука сразу потянулась к панели. Тая перехватила запястье. Он не сопротивлялся — посмотрел на неё, потом на меня и назвал индекс, который я слышал только в детских архивах. В этом было хуже угрозы: он действительно знал, кем система собиралась меня сделать.

Руденко положил перед ним бумагу с нашими условиями. Орлов прочитал до конца, попросил карандаш и исправил одно слово: вместо «бывший координатор» написал «действующий». Карандаш я забрал. Он пожал плечами и попросил отчёт по резервам. Мы отказали. Тогда Орлов продиктовал код кассеты с противоожоговым препаратом, которого у Веры оставалось на две перевязки. Через минуту замок открылся. Очень трудно ненавидеть власть, когда она приходит с лекарством. Ещё труднее — не отдать ей за лекарство всё остальное.

Глава 2. Человек с печатью

На следующее утро.

Орлов пришёл в себя раньше, чем его тело согласилось с возвращением. Власть, наоборот, чувствовала себя прекрасно.

Дальше — медблок Р-2.

ДОСТУП ОТКРЫТ ЗАЩИЩЁННЫМ ЛИЦОМ. ПРАВО СОБСТВЕННОСТИ СОХРАНЕНО ЗА НЗ-0

Орлов был слаб телом и безупречен в приказах.

— Последствия для места «медблок Р-2» представляешь? — спросила Тая.

— Нет, — честно сказала Вера Белова. — Для места «медблок Р-2» запишем имена, ограничение и слово остановки.

Вера Белова проверила подачу воды и только после этого коснулась фиксатора. Орлов был слаб телом и безупречен в приказах.

Тая остановила процедуру на ручном вводе.

Разницу составили два вопроса, один отказ и пауза, в которую человек успел передумать.

Мы дали им лист с формулировкой задачи «снять последствия глубокого холода» и карандаш.

· · ·

Перед нами — южный склад антибиотиков.

План звучал коротко: открыть запечатанный медицинский резерв.

До первого движения нас остановил факт: кассеты открывались только под его биометрией.

— Начнём — система досчитает за нас, — сказал Руденко.

— Не начнём — она тоже досчитает, — ответила Мария-67.

Потом полезем.

Кассеты открывались только под его биометрией.

Я нарисовал схему места «южный склад антибиотиков» на обороте старой накладной. Руденко добавил к схеме путь отхода; Мария-67 — место, где нас можно остановить.

Пока мы выполняли задачу «открыть запечатанный медицинский резерв» возле места «южный склад антибиотиков», обычная жизнь упрямо не прекращалась.

Теперь спрашивал иначе: кому принадлежит добро, если ключ к нему пережил всех прежних владельцев?

На месте Руденко настаивал на паузе.

Я напомнил о задаче «открыть запечатанный медицинский резерв».

Проверка подтвердила: кассеты открывались только под его биометрией. Решили: принять лекарства без признания владельца.

Цена стала видимой: Орлов помнил последние часы до Цветения.

Мы решили принять лекарства без признания владельца.

· · ·

Место называлось «зал распределённых подписей». Задача звучала просто: проверить границы печати Орлова.

Задачу сформулировали без красивых слов: проверить границы печати Орлова.

На месте выяснилось: сеть пыталась удалить поля отказа.

— Здесь написано: «сеть пыталась удалить поля отказа», — сказал Аркадий.

— Здесь много чего написано, — ответил Кочет.

Кочет проверил контрольную сумму, Аркадий читал текст с бумажной копии.

Сеть пыталась удалить поля отказа.

Когда поле отказа появилось на экране, оно продержалось одиннадцать секунд.

Возле неё грелись те, кто не попал ни в одну таблицу и ждал результата задачи «проверить границы печати Орлова».

Я разжал пальцы и попросил повторить условие: копировать каждый приказ наружу.

Проверка дала неприятный факт: иммунитет нельзя было отозвать локальным большинством.

· · ·

В месте «кухня Каменки» собрались те, кого касалось решение, и те, кто привык принимать его за остальных.

Требовалось распределить лекарства без присяги.

Люди хотели лекарство раньше объяснений.

— Это приказ? — спросила Вера Белова.

— Нет, — ответила Тая. — Решение такое: не обменивать еду на лояльность.

На третьем выступающем очередь кончилась, и Тая ударила кружкой по столу.

Люди хотели лекарство раньше объяснений.

Вера Белова села на пол и прислонилась к стене. Тая осталась стоять, но спорить перестала.

Здесь это означало одно: люди хотели лекарство раньше объяснений.

Рядом с участком «кухня Каменки» кто-то таскал воду и ругался из-за мокрых дров. О задаче «распределить лекарства без присяги» эти люди знали только то, что после неё свет мог остаться или погаснуть. Пообещать было нечего.

Главный вопрос этой работы звучал слишком большим для места «кухня Каменки»: кому принадлежит добро, если ключ к нему пережил всех прежних владельцев?

Тая спросила, кто ответит, если вариант «не обменивать еду на лояльность» окажется ошибкой. Ответ был неполным — последствия всё равно достались бы многим. Тогда Вера Белова добавила: решение можно отозвать до последнего необратимого движения.

Я называл платой за то, чтобы задача «распределить лекарства без присяги» не превратилась в ещё одну аккуратную катастрофу.

Факт оставался простым: одна его подпись спасла пятерых детей.

Я записал без смягчающих слов: не обменивать еду на лояльность.

· · ·

Мы добрались до места: радиорубка.

Последним пунктом значилось: передать объектам полный текст его условий.

Схема не учитывала одного обстоятельства: часть объектов называла осторожность саботажем. Схема не извинилась.

— Времени не хватает, — сказала Мария-67.

— Его никогда не хватает тем, за кого уже всё решили, — ответил Руденко. — Дай им минуту.

Когда поле отказа появилось на экране, оно продержалось одиннадцать секунд. Часть объектов называла осторожность саботажем.

Руденко проверил контрольную сумму, Мария-67 читала текст с бумажной копии.

Мы сверили часы, имена и слово остановки. НЗ-0 принял только время. Остальные поля пометил как сведения без операционной ценности.

Перед работой мы разложили на полу всё, что имели: схему места «радиорубка», инструмент, две аптечки и список тех, кого заденет задача «передать объектам полный текст его условий».

Снаружи участка «радиорубка» ждали родственники и двое вооружённых добровольцев. Они не вмешивались, но задачу «передать объектам полный текст его условий» переводили на свой язык: удар металла означал аварию, тишина — обман. Мария-67 вышла к ним и объяснила, что происходит.

Если сформулировать проблему аккуратно, получалось: кому принадлежит добро, если ключ к нему пережил всех прежних владельцев?

Руденко говорил о тех, кто был внутри, Мария-67 — о тех, кто зависел от результата снаружи.

Проверка дала главное: он не скрывал, что потребует передачу контуров. После этого прежний план стал не неверным — чужим.

На карте зажглась НЗ-07, и система попросила меня подготовиться к встрече с матерью.

К рассвету у дверей Р-2 собрались представители семи поселений. Орлов потребовал стол, карту и горячую воду. Получил ящик, оборот старой ведомости и кружку, из которой до него пил Кочет. Начал без приветствия: перечислил работающие глубинные склады, указал расход топлива на каждом маршруте и назвал три лекарства, которые можно выдать в течение суток. Люди слушали. Впервые за много лет кто-то говорил о помощи не как о надежде, а как об отгрузке с номером вагона.

Потом он назвал условие. Все резервные объекты должны признать печать НЗ-0 и передать сводные реестры. Не присягнуть ему лично — Орлов был слишком умён для такого слова, — а восстановить непрерывность государственного управления. Руда называлась рудой, зерно зерном, подчинение непрерывностью. Старый мир погиб, но канцелярит пережил его в отличном состоянии.

Представитель Каменки спросил, кто будет отвечать за старые приказы. Орлов ответил: государство. Женщина уточнила, где его можно поставить к стенке, если оно снова утопит её посёлок. Кочет кашлянул в кулак, пряча улыбку. Орлов не обиделся. Он открыл медицинский склад и отправил две кассеты в Каменку без договора. Потом повторил условие тем же голосом. Так мы поняли его главный способ давления: он не отнимал помощь у непокорных. Он помогал — и превращал благодарность в долг, который человек начинал чувствовать сам.

Глава 3. Люди возле точки

Через шесть часов.

Лисий Лог стоял над НЗ-07 двадцать лет и не знал, что греет теплицы теплом моей матери.

Перед нами — дорога к Лисьему логу.

На месте к ней добавлялись холод, вес и люди.

ЛОКАЛЬНОЕ НАСЕЛЕНИЕ НЕ ВЛИЯЕТ НА ВОЗВРАТ ЗАЩИЩЁННОГО ЛИЦА

До первого движения нас остановил факт: Лисий лог не признавал внешних карт. Пришлось заново считать время и тех, кто мог за него заплатить.

— Здесь написано: «Лисий лог не признавал внешних карт», — сказала Вера Соколова.

Оля проверила проход, Вера Соколова следила за тылом.

На втором нас увидели, на третьем остановили свои. Вера Соколова сказала, что пароль устарел. Лисий лог не признавал внешних карт.

Здесь это означало одно: Лисий лог не признавал внешних карт.

Рядом с участком «дорога к Лисьему логу» кто-то таскал воду и ругался из-за мокрых дров. О задаче «провести дрезину по размытой ветке» эти люди знали только то, что после неё свет мог остаться или погаснуть. Пообещать было нечего.

Главный вопрос этой работы звучал слишком большим для места «дорога к Лисьему логу»: можно ли считать землю пустой, если карта не знает живущих на ней людей?

Вера Соколова спросила, кто ответит, если вариант «оставить дрезину и идти пешком» окажется ошибкой.

Я называл платой за то, чтобы задача «провести дрезину по размытой ветке» не превратилась в ещё одну аккуратную катастрофу.

Факт оставался простым: посёлок двадцать лет грелся отходящим теплом капсулы.

На участке «дорога к Лисьему логу» мы потеряли несколько минут, зато человек снизу успел поднять ладонь.

· · ·

Место называлось «посёлок над НЗ-07». Для задачи «объяснить жителям, что точка находится под их домами» этого было мало, для надежды — уже подозрительно много.

План звучал коротко: объяснить жителям, что точка находится под их домами.

На месте выяснилось: капсула питалась от их единственного генератора.

— Это приказ? — спросила Мира.

— Нет, — ответила Ива. — Решение такое: признать право посёлка на собственную землю.

Мира проверила подачу воды и только после этого коснулась фиксатора.

Капсула питалась от их единственного генератора.

Перед работой мы разложили на полу всё, что имели: схему места «посёлок над НЗ-07», инструмент, две аптечки и список тех, кого заденет задача «объяснить жителям, что точка находится под их домами». Список оказался длиннее ведомости оборудования.

Снаружи участка «посёлок над НЗ-07» ждали родственники и двое вооружённых добровольцев. Они не вмешивались, но работу переводили на свой язык: удар металла означал аварию, тишина — обман.

Если сформулировать проблему аккуратно, получалось: можно ли считать землю пустой, если карта не знает живущих на ней людей? Иногда это честнее, чем ставить подпись под чужой жизнью.

Мира говорила о тех, кто был внутри, Ива — о тех, кто зависел от результата снаружи.

К концу работы мы были беднее ресурсами и немного богаче правом продолжать.

Проверка дала главное: Надежда косвенно спасала людей, не зная их.

Я записал без смягчающих слов: признать право посёлка на собственную землю.

· · ·

Впереди — теплица из автобусных рам. Пол дрожал от нагрузки; по вибрации Кочет определял неисправности лучше, чем довоенная панель.

Задачу сформулировали без красивых слов: не отключить теплицы при отборе мощности.

Семенной рассаде требовалось непрерывное тепло.

— Времени не хватает, — сказал Семён Лис.

— Его никогда не хватает тем, за кого уже всё решили, — ответил Кочет. — Дай им минуту.

Кочет проверил давление на входе, Семён Лис — температуру корпуса.

Перед третьим Семён Лис остановил работу: снизу подняли ладонь, и четыре расчётные минуты перестали быть важными.

Семенной рассаде требовалось непрерывное тепло.

Кочет сел на пол и прислонился к стене. Семён Лис остался стоять, но спорить перестал.

Десять ушло на проверку железа, ещё десять — на разговор с людьми, которым предстояло остаться рядом.

У входа в место «теплица из автобусных рам» собрались люди, которых никто не назначал свидетелями. Мы дали им лист с формулировкой задачи «не отключить теплицы при отборе мощности» и карандаш.

Пришлось менять порядок и оставлять свободный проход наружу.

Когда работа на участке «теплица из автобусных рам» закончилась, никто не праздновал. Исправный прибор всего лишь позволял дожить до следующего разговора.

· · ·

Мы добрались до места: силовой колодец.

Требовалось отделить кабель возврата от поселковой сети.

Схема не учитывала одного обстоятельства: НЗ-0 объявил землю охранной зоной. Схема не извинилась.

— Последствия для места «силовой колодец» представляешь?

— Нет, — честно сказала Оля. — Для места «силовой колодец» запишем имена, ограничение и слово остановки.

Экран погас, вернулся и предложил восстановить «повреждённые» полномочия.

НЗ-0 объявил землю охранной зоной.

Оля проверила контрольную сумму, Вера Соколова читала текст с бумажной копии.

Оля добавила к схеме путь отхода; Вера Соколова — место, где нас можно остановить.

Пока мы выполняли задачу «отделить кабель возврата от поселковой сети» возле места, обычная жизнь упрямо не прекращалась.

Теперь спрашивал иначе: можно ли считать землю пустой, если карта не знает живущих на ней людей?

Я напомнил о задаче «отделить кабель возврата от поселковой сети».

Проверка подтвердила: НЗ-0 объявил землю охранной зоной. Решили: обмануть дроны старой пищевой маркировкой.

Цена стала видимой: Оля помнила другую версию смерти матери.

· · ·

Дальше — нижний вход капсулы.

Последним пунктом значилось: добраться до матери раньше автоматических дронов.

Защитные дроны считали жителей временным населением.

— Начнём — система досчитает за нас, — сказала Мира.

— Не начнём — она тоже досчитает, — ответила Ива.

Потом полезем.

Мира проверила подачу воды и только после этого коснулась фиксатора. Защитные дроны считали жителей временным населением.

Возле неё грелись те, кто не попал ни в одну таблицу и ждал результата задачи «добраться до матери раньше автоматических дронов». Маленькое обещание оказалось тяжелее общего плана.

Мы не позволили ей сложиться: остановились, заменили порядок действий и отдали один инструмент тем, кто оставался после нас.

Я разжал пальцы и попросил повторить условие: открывать капсулу при свидетелях Лисьего лога.

Проверка дала неприятный факт: до возврата оставалось меньше суток.

Мы решили открывать капсулу при свидетелях Лисьего лога.

Лисий лог стоял прямо над капсулой НЗ-07. Дома держались на сваях, вбитых в бетон старой охранной зоны. Чтобы вернуть Надежду, требовалось пустить генератор на полную мощность и оставить посёлок без насосов на восемь часов. Староста показал мне детскую комнату в подвале: девять коек, два кислородных мешка и вода по щиколотку. Его не интересовало, кем была моя мать. Его интересовало, сколько детей задохнётся, пока она возвращается.

Мы торговались не за капсулу, а за часы. Оля разобрала привод старой дрезины и подключила его к насосу. Мира отдала свой накопитель, рискуя потерять часть краткой памяти. Я предложил К-17 как стабилизатор сети, но Вера запретила: после Р-2 функция отзывалась на команды НЗ-0 слишком охотно. Пришлось делать медленно, руками, с двумя остановками на охлаждение. Жители Лисьего лога стояли рядом с оружием. Не охраняли нас — охраняли право прекратить нашу семейную историю, если она начнёт убивать их настоящее.

Дроны пришли на шестом часу. Старые, белые, с эмблемой резерва под грязью. Они потребовали освободить охранную зону. Староста ответил из двустволки и снёс камеру первому. Второй прожёг ему плечо. Ива бросилась вытаскивать старика, получила ожог ладони и всё равно не выпустила кабель. Когда дроны легли в воду, генератор просел. Из динамика капсулы донёсся женский голос. Он назвал меня Илюшей. Я не слышал этого имени с тех пор, как умер отец, и сразу ему не поверил.

Глава 4. Сорок семь часов

В ночь возврата НЗ-07.

Мать вернулась через сорок семь часов. Моё детство — нет.

Место называлось «школьный подвал Лисьего лога». Для задачи «стабилизировать давление в капсуле» этого было мало, для надежды — уже подозрительно много.

РОДСТВЕННАЯ ЛИНИЯ ПОДТВЕРЖДЕНА. ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ РЕАКЦИЯ НЕ ТРЕБУЕТСЯ

На месте выяснилось: медицинский модуль подчинялся только Орлову.

— Времени не хватает, — сказала Оля.

— Дай им минуту.

Вера проверила пульс и температуру, затем закрыла экран ладонью. Надежда проверила подачу воды и только после этого коснулась фиксатора.

Оля остановила процедуру на ручном вводе.

Медицинский модуль подчинялся только Орлову.

Я нарисовал схему места «школьный подвал Лисьего лога» на обороте старой накладной. Стрелки получились кривыми, зато рядом с каждой стояло имя. Надежда добавила к схеме путь отхода; Оля — место, где нас можно остановить.

Пока мы выполняли задачу «стабилизировать давление в капсуле» возле места «школьный подвал Лисьего лога», обычная жизнь упрямо не прекращалась. Машина называла всё это фоновым населением.

Теперь спрашивал иначе: сколько правды обязан ребёнку человек, который спасал мир за счёт собственного исчезновения? Разница казалась словесной, пока не приходилось выбирать, кто имеет право сказать «нет».

На месте Надежда настаивала на паузе.

Я напомнил о работе.

Проверка подтвердила: медицинский модуль подчинялся только Орлову. Решили: принять медицинскую помощь Орлова.

Цена стала видимой: мать узнала Олю раньше меня.

· · ·

В месте «камера восстановления» собрались те, кого касалось решение, и те, кто привык принимать его за остальных.

План звучал коротко: вывести Надежду из холода.

Надежда проснулась с провалом в двадцать восемь лет.

— Последствия для места «камера восстановления» представляешь? — спросила Вера Белова.

— Нет, — честно сказала Вера Соколова.

На третьем выступающем очередь кончилась, и Вера Белова ударила кружкой по столу.

Надежда проснулась с провалом в двадцать восемь лет.

Вера Соколова села на пол и прислонилась к стене. Вера Белова осталась стоять, но спорить перестала.

Возле неё грелись те, кто не попал ни в одну таблицу и ждал результата задачи «вывести Надежду из холода».

Один голос требовал сперва сделать и только затем объяснить; другой — обратного порядка. Я оставил за работающим право остановки, а за затронутыми — право узнать цену до старта.

Я разжал пальцы и попросил повторить условие: не обнимать по требованию памяти.

Проверка дала неприятный факт: она сама подписала включение в НЗ-0.

· · ·

Дальше — старая учительская: холодно, тесно и слышно каждое слово. Поэтому мы его выбрали.

Задачу сформулировали без красивых слов: проверить личность без семейного автоматизма.

Схема не учитывала одного обстоятельства: система называла меня наследником. Схема не извинилась.

— Начнём — система досчитает за нас, — сказала Тая.

— Не начнём — она тоже досчитает, — ответил Кочет.

Потом полезем.

Система называла меня наследником.

На третьем выступающем очередь кончилась, и Кочет ударил кружкой по столу.

Здесь это означало одно: система называла меня наследником.

Рядом с участком «старая учительская» кто-то таскал воду и ругался из-за мокрых дров. О задаче «проверить личность без семейного автоматизма» эти люди знали только то, что после неё свет мог остаться или погаснуть. Пообещать было нечего.

Главный вопрос этой работы звучал слишком большим для места «старая учительская»: сколько правды обязан ребёнку человек, который спасал мир за счёт собственного исчезновения?

Кочет спросил, кто ответит, если вариант «остановить дроны физически» окажется ошибкой.

Я называл платой за то, чтобы задача «проверить личность без семейного автоматизма» не превратилась в ещё одну аккуратную катастрофу.

В старом мире это сочли бы слабостью.

Факт оставался простым: легенда о воспалении лёгких была её частью.

Мы решили остановить дроны физически.

К вечеру место «старая учительская» изменилось на величину, которой не было на карте: здесь появилось решение, принятое теми, кого оно касалось.

· · ·

Дальше — двор у теплиц.

Требовалось защитить посёлок от статуса охранной зоны.

Дроны начали размечать дома под снос.

— Здесь написано: «дроны начали размечать дома под снос», — сказала Оля.

— Здесь много чего написано, — ответила Надежда.

Надежда проверила давление на входе, Оля — температуру корпуса. Дроны начали размечать дома под снос.

Перед третьим Оля остановила работу: снизу подняли ладонь, и четыре расчётные минуты перестали быть важными.

Перед работой мы разложили на полу всё, что имели: схему места «двор у теплиц», инструмент, две аптечки и список тех, кого заденет задача «защитить посёлок от статуса охранной зоны».

Снаружи участка «двор у теплиц» ждали родственники и двое вооружённых добровольцев. Они не вмешивались, но задачу «защитить посёлок от статуса охранной зоны» переводили на свой язык: удар металла означал аварию, тишина — обман. Оля вышла к ним и объяснила, что происходит.

Если сформулировать проблему аккуратно, получалось: сколько правды обязан ребёнку человек, который спасал мир за счёт собственного исчезновения?

Надежда говорила о тех, кто был внутри, Оля — о тех, кто зависел от результата снаружи.

Проверка дала главное: обход трёх ключей предназначался не для К-17.

· · ·

Перед нами — комната свидетелей.

Последним пунктом значилось: записать первую беседу без закрытых фрагментов.

До первого движения нас остановил факт: каждый вопрос звучал как требование оправдания.

— Это приказ?

— Нет, — ответила Вера Белова. — Решение такое: отложить личные ответы ради опасности для всех.

Вера Соколова проверила контрольную сумму, Вера Белова читала текст с бумажной копии.

Вежливость у системы всегда появлялась перед попыткой что-нибудь отнять. Каждый вопрос звучал как требование оправдания.

У входа в место «комната свидетелей» собрались люди, которых никто не назначал свидетелями. Мы дали им лист с формулировкой задачи «записать первую беседу без закрытых фрагментов» и карандаш.

Я записал без смягчающих слов: отложить личные ответы ради опасности для всех.

Цена работы на участке «комната свидетелей» проявилась не сразу.

Надежда вернулась моложе, чем я её помнил. Для неё прошло несколько часов; для меня — почти три десятилетия. Она искала глазами мальчика, которого оставила, и нашла мужчину с седыми волосами, плохой ногой и чужой функцией в нервной системе. Я ждал объяснения. Она попросила зеркало. Это было честнее, чем объятие, но в ту минуту я её за честность ненавидел.

Оля вошла следом. Надежда узнала её не сразу, потом назвала детское прозвище, известное только семье. Оля ударила её ладонью по лицу. Слабо — после работы на насосе кисть почти не слушалась. Надежда приняла удар и не стала говорить, что понимает. Вера осмотрела её, задавая вопросы о дате, имени и последнем воспоминании. На вопрос о Белом стволе Надежда солгала. Неудачно: пульс ускорился раньше ответа.

Мы включили запись. Надежда рассказала, что вошла в НЗ-0 добровольно, надеясь переписать систему после возвращения. Об имплантации детей возражала, но остановить её не смогла. Об отце говорила без оправданий: Сергей выбрал сохранить К-17, потому что считал будущую катастрофу неизбежной. Потом она попросила закрыть канал и поговорить семьёй. Я отказал. Семья была именно тем местом, где ложь прожила дольше всего. Тогда Надежда сказала при всех: Белый ствол существовал, санитарный контур сохранился, а Орлов вернулся не ради складов. Он вернулся закончить очистку мира.

Глава 5. Материнская поправка

Утром после возвращения Надежды.

Архив под школой хранил три версии согласия Надежды. Правдивой оказалась та, которую система пыталась стереть.

Впереди — архив под школой. Нам требовалось найти исходный текст согласия Надежды, не позволив записи снова стать приказом.

НУЛЕВАЯ СТАТЬЯ ПРИОСТАНОВЛЕНА: НЕЗАВИСИМЫЙ СВИДЕТЕЛЬ НЕДОСТУПЕН

Архив показывал только удобную редакцию.

— Не начнём — она тоже досчитает, — ответила Мария.

Потом полезем.

Надежда проверила контрольную сумму, Мария читала текст с бумажной копии.

Архив показывал только удобную редакцию.

Мария осталась стоять, но спорить перестала.

Перед работой мы разложили на полу всё, что имели: схему места «архив под школой», инструмент, две аптечки и список тех, кого заденет задача «найти исходный текст согласия Надежды». Кочет посмотрел на часы, но спорить не стал: часы после Цветения почти всегда работали на того, у кого было больше патронов.

Снаружи участка «архив под школой» ждали родственники и двое вооружённых добровольцев. Они не вмешивались, но задачу «найти исходный текст согласия Надежды» переводили на свой язык: удар металла означал аварию, тишина — обман. Мария вышла к ним и объяснила, что происходит.

Если сформулировать проблему аккуратно, получалось: может ли мёртвый ребёнок оставаться живой совестью системы?

Надежда говорила о тех, кто был внутри, Мария — о тех, кто зависел от результата снаружи.

Проверка дала главное: нулевая статья делала иммунитет зависимым от свидетеля.

Мы решили копировать архив на бумагу.

· · ·

Мы добрались до места: кабельный лаз.

План звучал коротко: восстановить сгоревший канал этического контроля.

Схема не учитывала одного обстоятельства: система стирала пометки при чтении. Схема не извинилась.

— Здесь написано: «система стирала пометки при чтении», — сказал Яков.

— Здесь много чего написано, — ответила Мария-67.

Система стирала пометки при чтении.

Мария-67 проверила контрольную сумму, Яков читал текст с бумажной копии.

Вторая для него не существовала, хотя именно там прозвучали условия, при которых нас соглашались не считать оккупантами.

У входа в место «кабельный лаз» собрались люди, которых никто не назначал свидетелями. Мы дали им лист с формулировкой задачи «восстановить сгоревший канал этического контроля» и карандаш. Именно поэтому их пришлось прочитать вслух.

Один человек возразил, двое промолчали, трое подтвердили участие.

В журнале участка «кабельный лаз» появились время, имена и цена.

· · ·

Дальше — тепличная котельная. Плохая заключалась в том, что остановить его могло оказаться труднее.

Задачу сформулировали без красивых слов: удержать тепло в теплицах.

К-17 отзывался на материнский код.

— Это приказ? — спросила Ива.

— Нет, — ответила Мира. — Решение такое: выключить один медицинский насос ради теплиц.

Ива проверила давление на входе, Мира — температуру корпуса. К-17 отзывался на материнский код.

Перед третьим Мира остановила работу: снизу подняли ладонь, и четыре расчётные минуты перестали быть важными.

Я нарисовал схему места «тепличная котельная» на обороте старой накладной. Ива добавила к схеме путь отхода; Мира — место, где нас можно остановить.

Пока мы выполняли задачу «удержать тепло в теплицах» возле места «тепличная котельная», обычная жизнь упрямо не прекращалась.

Теперь спрашивал иначе: может ли мёртвый ребёнок оставаться живой совестью системы?

На месте Ива настаивала на паузе. Каждый по-своему говорил разумно, и от этого хотелось выругаться.

Я напомнил о задаче «удержать тепло в теплицах».

Проверка подтвердила: К-17 отзывался на материнский код. Решили: выключить один медицинский насос ради теплиц.

Цена стала видимой: её тело погибло при аварии капсулы.

Я записал без смягчающих слов: выключить один медицинский насос ради теплиц. Ниже оставил место для последствий.

· · ·

Перед нами — закрытый сектор НЗ-07 (Надежда).

Требовалось открыть запись НЗ-11.

До первого движения нас остановил факт: НЗ-11 не имела командных полномочий.

— Времени не хватает, — сказала Мария.

— Дай им минуту.

Надежда проверила контрольную сумму, Мария читала текст с бумажной копии.

НЗ-11 не имела командных полномочий.

Мы назвали тех, кто оставался внутри.

Возле неё грелись те, кто не попал ни в одну таблицу и ждал результата задачи «открыть запись НЗ-11».

Я разжал пальцы и попросил повторить условие: считать запись Сони человеком лишь там, где она может ответить.

Проверка дала неприятный факт: сохранилась некомандная речевая запись.

· · ·

Место называлось «площадь Лисьего лога». Для задачи «объяснить жителям смысл найденной поправки» этого было мало, для надежды — уже подозрительно много.

Последним пунктом значилось: объяснить жителям смысл найденной поправки.

На месте выяснилось: Орлов потребовал немедленно вернуть Надежду в Р-2.

— Последствия для места «площадь Лисьего лога» представляешь? — спросил Яков.

— Нет, — честно сказала Мария-67. — Для места «площадь Лисьего лога» запишем имена, ограничение и слово остановки.

Мария-67 проверила подачу воды и только после этого коснулась фиксатора.

Яков остановил процедуру на ручном вводе. Потеряли препарат, сохранили пациенту право проснуться не по расписанию машины.

Орлов потребовал немедленно вернуть Надежду в Р-2.

Здесь это означало одно: Орлов потребовал немедленно вернуть Надежду в Р-2.

Рядом с участком «площадь Лисьего лога» кто-то таскал воду и ругался из-за мокрых дров. О задаче «объяснить жителям смысл найденной поправки» эти люди знали только то, что после неё свет мог остаться или погаснуть. Пообещать было нечего.

Главный вопрос этой работы звучал слишком большим для места: может ли мёртвый ребёнок оставаться живой совестью системы?

Яков спросил, кто ответит, если вариант «ехать на переговоры с Орловым открыто» окажется ошибкой. Тогда Мария-67 добавила: решение можно отозвать до последнего необратимого движения.

Я называл платой за то, чтобы работа не превратилась в ещё одну аккуратную катастрофу.

Факт оставался простым: для восстановления голоса нужен живой биографический канал К-17.

До следующего шага с нами оставались первое признание, что моя командная связка ещё кому-то нужна.

Материнская поправка находилась не в основном архиве, а в журнале отказов. Надежда спрятала её между медицинскими противопоказаниями, потому что служебные фильтры не считали отказ частью управления. Нулевая статья состояла из одной фразы и двадцати страниц условий: иммунитет защищённого действителен лишь пока независимый свидетель признаёт его добровольным и отзываемым. Свидетелем значилась НЗ-11 — Соня Громова, одиннадцатилетняя дочь сотрудника комиссии.

Орлов утверждал, что запись повреждена и потому не имеет силы. Надежда отвечала, что повреждение возникло после её изоляции. Мы открыли контрольные журналы. В ночь перед консервацией НЗ-0 взрослые семь раз запускали проверку, пока ребёнок не дал нужный ответ. В восьмой записи звука не было. Только кардиограмма и строка: «свидетель согласен». Мария-67 увеличила сигнал и нашла в нём движение губ. Соня говорила «нет», а система записала молчание.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.