Последняя подтверждённая версия человека получает его имя, доступы и право отменить прежнюю жизнь. Пока регион готовится к паводку, Илья Горин и три версии линии К-49 должны лишить машину права назначать единственно правильного человека.

Цикл «Неприкосновенный запас»

1. Срок годности

2. Норма потерь

3. Мёртвый резерв

4. Право последнего

5. Неприкосновенных нет

Объём художественного текста: 107 499 слов; 786 073 знаков с пробелами.

Ранее в цикле

В НЗ-3 Илья обнаружил, что старая система хранила не людей, а тела, навыки и версии памяти. К-17 оказался отдельной командной функцией, назначенной Илье в детстве. Профили Сергея Горина получили право на существование, но не автоматическое отцовство и власть. Протокол МР-4, готовивший слияние сотен записей, остановлен процедурой повторного согласия. В эпилоге на объекте Д-6 пробудилась Вера Белова — более поздняя версия линии К-49. Она отказалась отменять Веру Соколову, но сеть уже признала за ней право последней версии.

Продолжение следует непосредственно из предыдущей книги.

Глава 1. Входящий приоритет

Первая весенняя банка застряла в лотке крышкой вперёд.

Это было неправильно сразу в трёх отношениях. Во-первых, крышка у банки находилась сверху, и оказаться впереди могла только в случае, если банка легла набок. Во-вторых, линия умела выбрасывать лежачие банки ещё до весов. В-третьих, никакой весны у нас пока не было.

Был мокрый снег, падавший с крыши комьями, чёрная вода в колее и ветер, от которого дверной уплотнитель пищевого цеха свистел, как больной суслик. Но календарь показывал двенадцатое марта, а календарь — это такая форма человеческого упрямства. Если в нём весна, значит, изволь расстегнуть воротник и простудиться согласно сезону.

Я остановил конвейер локтем и посмотрел на банку.

— Чего? — спросил Митя.

Он стоял у дозатора, в резиновом фартуке поверх ватника, и держал в руках полуметровый ключ. Ключ был ему не нужен, но создавал ощущение технической готовности. Некоторые люди носят оружие. Митя носил ключ на тридцать два. Убить им тоже было можно, а починить автомат — не всегда.

— Крышкой вперёд, — сказал я.

— И что?

— Не нравится она мне.

— Илья, тебе вообще мало кто нравится. Однако ж производство не стоит.

За стеной гудел парогенератор. Сто двадцать банок в сутки — такова была наша новая роскошь. До Цветения человек, услышав про сто двадцать банок, представил бы склад, магазин, скидку по карте и, возможно, тележку с дурным колесом. Я представлял четыре барака, амбулаторию, караул, ремонтников, детей и остаток на случай, если дорогу снова заметёт. Человек быстро учится видеть за железной кружкой очередь ртов. Особенно если однажды уже смотрел, как эта очередь становится короче не с того конца.

Я снял банку. Правая кисть отозвалась с привычной задержкой. Сначала пальцы решили, что держат воздух, потом вспомнили о работе и сжались. Ноль сорок семь секунды. В хороший день — ноль сорок три. В плохой можно было успеть уронить ложку, обматерить руку и только потом почувствовать, что обжёгся.

На дни я больше не жаловался. Они могли принять это за приглашение.

Банка была тёплая, целая и тяжёлая как положено. На бок её уложила не механика. У этикетировщика погас зелёный глазок, потом зажёгся жёлтый.

— Журнал, — сказал я.

Митя поставил ключ к стене.

— Я вчера заполнял.

— Поэтому сегодня можешь не бояться.

— Я не боюсь. Я заранее возмущён.

Экран у линии был старый, с мутной полосой вдоль края. До конца зимы он показывал только температуру, давление и производительность. В феврале мы протянули кабель от узла связи, чтобы автоматика получала карты снабжения и могла заказывать соль без трёхдневной переписки. Полезное решение. Всякая неприятность начинается с полезного решения, принятого человеком в чистой одежде.

На экране висело:

ОПЕРАЦИЯ ПРИОСТАНОВЛЕНА

ПРИЧИНА: КОНФЛИКТ ПОДПИСИ К-49

Ниже мигала строка:

ДЕЙСТВУЮЩИЙ ОПЕРАТОР К-49-03: СТАТУС ОСПАРИВАЕТСЯ

— Это что ещё за херня? — спросил Митя.

— Пока буквенная.

Я нажал «подробно». Экран подумал, словно решал, достоин ли я подробностей, и показал ещё две строки:

ВХОДЯЩИЙ ПРИОРИТЕТ: К-49-06.

ОЖИДАНИЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ ПОСЛЕДНЕЙ АКТИВНОЙ ВЕРСИИ.

В цехе ничего не изменилось. Парогенератор гудел. В бункере остывала ячневая масса с грибным белком. Конвейер стоял. Только цифры на табло температуры поползли вниз, а вместе с ними — сегодняшний обед.

— Верку зови, — сказал Митя.

Я посмотрел на него.

— Какую?

Митя понял первым и перестал улыбаться.

Вера Соколова вошла через четыре минуты. Не прибежала. Вера вообще редко бегала, если за ней не стреляли, и даже тогда старалась делать это с выражением служебного неодобрения. На ней была серая куртка без знаков, волосы собраны под платок, на левом рукаве — мокрый след от двери.

— Показывай.

Я отступил от экрана.

Она прочла сообщение. Лицо осталось тем же, только губы стали тоньше.

— Когда пришло?

— Между правильной банкой и этой, — сказал Митя. — Минут восемь назад.

— Связь с НЗ-3 была?

— Утром пакет принялся, — ответил я. — Реестр, погода, запрос по подшипникам. Про неё ничего.

Вера провела пальцем по строке «К-49-06 (Белова)». Не нажала. Просто коснулась, будто проверяла, не горячая ли.

— Она жива, — сказала Вера.

Это прозвучало не как вопрос.

— Последнее подтверждение из Д-6 было вчера вечером, — ответил я. — Жива. В сознании. На восточном блоке открыли газ вручную. У них семьдесят восемь человек на тепле.

— Значит, полезная.

— Похоже.

— Уже лучше меня.

— Линия пока сравнила только подписи.

— Линия — умница. Человека не видела, а мнение имеет.

Митя кашлянул и отвернулся к дозатору. Он знал Веру достаточно давно, чтобы не утешать. Утешение — это когда один человек объясняет другому, что его беда недостаточно убедительна. Вера такие объяснения принимала плохо.

Она открыла служебное меню и приложила ладонь к считывателю. Жёлтый глазок мигнул красным.

ОТКАЗ В ДОСТУПЕ.

ПРИЧИНА: СУЩЕСТВУЕТ БОЛЕЕ ПОЗДНЯЯ КОНФИГУРАЦИЯ ОПЕРАТОРА.

— Конфигурация, — прочла Вера. — Вот и познакомились.

— Запросить локальный обход? — спросил я.

— Запрашивай.

Я ввёл код Затвора. Система потребовала три независимых ключа, подтверждение аварийного характера и подпись действующего К-оператора.

Последняя строка была выделена красным.

— Без тебя не даст, — сказал Митя.

— Со мной тоже, — ответила Вера.

Именно тогда в цех влетела Тая.

Тая тоже не любила бегать. Но у неё были другие причины: лёгкое после старой грибной пневмонии работало как мех с дыркой, а второй мех давно лежал где-то под Белой падью вместе с прежней жизнью. Сейчас она дышала через зубы и держала в руке медицинский контейнер.

— Илья. Амбулатория.

— Что?

— Дозатор заблокировался. Нужен концентрат для Чалого. Сейчас.

— Какой дозатор?

— Антибиотики. Сетевой шкаф решил, что Вера больше не Вера.

Вера обернулась.

— Чалый сколько держится?

— Если не полезем — часа три. Если полезем плохо — минут двадцать.

— Что у него?

— Культя загнила после разгрузки. Температура сорок и два, давление падает. Старый препарат не берёт. Южный концентрат лежит в кассете, кассета требует действующего К-49.

— Разбейте кассету.

— Внутри четыре ампулы и химический замок. Разобьём — нейтрализатор зальёт всё.

Митя посмотрел на остановившийся конвейер, потом на Таю.

— А моя линия при чём?

— Культура стабилизатора здесь, — сказала она. — Контур один. Если заберём буфер на ручное разведение, потеряете сегодняшнюю закладку.

— Сколько?

— Двенадцать партий.

— Это два дня еды.

— Это один Чалый.

Митя снял шапку и поскрёб затылок.

— Нормально началась весна.

Мне достался выбор между человеком и двумя днями еды. До Цветения подобные вещи называли нравственной дилеммой и обсуждали в книгах. После Цветения у нравственной дилеммы появились вес, срок хранения и очередь у раздачи.

Я открыл техническую схему линии.

— Сколько буфера нужно?

— Литр восемьсот.

— У нас два и три.

— Остаток не удержит культуру.

— Если поднять температуру закладки на два градуса и сократить выдержку?

— Получите плесень в банках.

— Не обязательно.

— Илья, я лечу людей, а не надежды.

— А я кормлю тех, кого ты вылечила.

Тая прислонилась плечом к стене, восстанавливая дыхание.

— Поэтому думай быстрее.

Я подумал.

Справа от стерилизатора шёл возвратный контур. Его поставили ещё военные, когда рассчитывали снабжать объект из четырёх складов и двух железнодорожных веток. Половину труб отрезали на печки, вторую половину мы считали бесполезной. В нижнем колене мог оставаться технический раствор — если клапан не сгнил, если мембрана пережила двадцать лет и если никто не слил его прошлой зимой, чтобы помыть пол.

Три «если» — это уже не план. Это религия.

— Митя, нижний возврат открывали?

— Какой возврат?

— Значит, нет. Тащи ключ.

— Я же говорил, пригодится.

Мы сняли защитный кожух. За ним обнаружились ржавчина, мышиное гнездо и труба с ручным вентилем. Мыши давно ушли, оставив нам утеплитель и собственное мнение о технике безопасности.

— Если там буфер, — сказал я, — заберём его в амбулаторию. Остатком удержим культуру до ночи. Ночью сварим новую партию.

— Если там вода? — спросила Тая.

— Тогда у нас будет ржавая вода.

— Очень медицинский ответ.

Митя надел на вентиль ключ. Тот не двинулся.

— Ещё.

— Я и так.

— Ты возмущаешься. Крути.

Мы взялись вдвоём. Правая рука проскользнула. Митя выругался, потому что ключ ударил его по колену, хотя виноват был я.

— Давай левой, — сказала Вера.

Я посмотрел на неё.

— Полезное замечание.

— Бесплатное.

Вентиль поддался на четверть оборота. Из-под гайки выступила зелёная капля.

Тая подставила полоску индикатора. Цвет ушёл из жёлтого в синий.

— Буфер. Старый, но чистый.

— Сколько?

Митя открыл ещё. Труба кашлянула и выплюнула в подставленную канистру прозрачную жидкость с хлопьями ржавчины.

— Фильтруем, — сказал я.

— Сколько? — повторила Тая.

Струя быстро истончалась. На отметке литр двести превратилась в капли.

— Мало, — сказала она.

— Остальное возьмём из рабочего.

— Культура не переживёт.

— Часть переживёт.

— Какая?

— Та, которой повезёт.

Вера стояла у экрана. На её лице появилось выражение, знакомое мне по Белой пади: так она смотрела на дверь перед тем, как войти туда, где могли стрелять.

— Я подтвержу аварийный обход.

— Тебя не принимает.

— Подтвержу ещё раз.

— От количества раз ты новее не станешь.

Она повернулась ко мне.

— А от чего стану?

Ответа у меня не было. И у автоматики, судя по всему, был.

На экране всплыло новое окно.

ВХОДЯЩИЙ ПРИОРИТЕТ ПОДТВЕРЖДЁН.

К-49-06 ДОСТУПНА ДЛЯ АВАРИЙНОГО СОГЛАСОВАНИЯ.

Ниже появилась кнопка связи.

Вера нажала её раньше меня.

Экран несколько секунд показывал серую рябь. Потом из динамика донёсся женский голос:

— Д-6. Слышу вас с провалами. Назовите объект.

Голос был не похож на голос Веры. То есть похож — тембром, паузами, тем, как согласные становились твёрже к концу фразы. Но человек за голосом дышал иначе. Наша Вера перед вопросом набирала воздух. Та выпускала его медленно, словно берегла.

Вера Соколова держала палец на кнопке.

— Затвор. К-49-03 (Соколова).

В динамике стало тихо.

— Поняла, — сказала женщина.

— У нас заблокирован медицинский концентрат. Мужчина, сепсис, счёт идёт на часы. Подтверди выдачу.

— Я не принимала доступ К-линии.

— Сеть считает иначе.

— Сеть много чего считает. Я отказалась.

— Отказ не дошёл.

— Дошёл. Его записали как отсутствие возражений.

Митя тихо произнёс нехорошее слово. Тая выхватила у него канистру и ушла к двери.

— Я беру рабочий буфер, — бросила она. — Решите что-нибудь до того, как я вернусь.

Я включил связь на общий канал.

— Белова?

— Да.

— Илья Горин.

Пауза длилась чуть дольше, чем требовалось связи.

— Я знаю.

Вера Соколова не посмотрела на меня. Это было хуже, чем если бы посмотрела.

— Какой запрос видишь? — спросил я.

— «Подтвердить аварийное применение резерва семь-сорок один». Ни состава, ни пациента. Есть приписка: действие подтвердит старшую конфигурацию.

— Подтверди применение. Старшинство не подтверждай.

— Кнопка одна.

Разумеется. У машины всегда одна кнопка там, где человеку нужны два разных ответа.

— Если нажмёшь, что получишь?

— Потенциальный доступ к объектам К-49. И ваш концентрат откроется.

— Если не нажмёшь, человек умрёт, — сказала Соколова.

— Я поняла.

— Хорошо устроено, правда?

— Вера, — сказал я.

Обе ответили:

— Что?

Митя снова надел шапку. Вид у него был такой, будто он собирался уйти жить в лес.

— Белова, — уточнил я. — Можешь открыть подробности?

— Нет.

— Отправить нам снимок своего окна?

— Связь только голосовая. Здесь питание на один контур. Юрий держит генератор руками, потому что регулятор сдох.

Вдали кто-то крикнул. Белова ответила, не отводя рот от передатчика:

— Ещё две минуты! Потом глуши!

Д-6 тоже что-то терял, пока мы думали.

— Нажимай, — сказала Соколова.

— Нет, — ответила Белова.

— Почему?

— Потому что вы просите лекарство, а система покупает им моё согласие. Сегодня один мужчина, завтра город. Через неделю мне покажут тысячу детей и попросят расписаться, что я — это ты. Я не буду.

— Мужчина умрёт сегодня.

— Значит, ломайте кассету.

— Нейтрализатор уничтожит ампулы.

— Тогда отключите замок.

— Ты думаешь, мы не пробовали? — голос Соколовой стал тише. — Нажми кнопку.

— Нет.

— Нажми, мать твою.

— Нет.

Я вмешался, пока две женщины с одним голосом не начали доказывать друг другу право на чужую смерть.

— Белова, можешь отдельно проговорить условие?

— Какое?

— «Разрешаю выдать резерв семь-сорок один пациенту Затвора. Не принимаю старшинство, личность, имущество и иные полномочия К-49».

— Система не обещала слушать.

— А мы запишем.

— И что это изменит?

— Сейчас — возможно, ничего. Потом — будет чем доказать, что она соврала.

— Кому доказать?

— Тому, у кого останется ключ на тридцать два.

Митя поднял ключ.

— У меня останется.

В динамике впервые послышалось что-то похожее на смех. Один короткий выдох.

— Хорошо, — сказала Белова. — Записывай.

Я включил локальный регистратор.

Она произнесла условие слово в слово. Потом добавила:

— Разрешение действует только на одну выдачу. Я не признаю себя продолжением Соколова. Я не отменяю её решений. Я не разрешаю использовать моё действие как согласие на последующие операции.

— Записано.

— Нажимаю.

Экран погас.

В соседней комнате щёлкнул релейный шкаф. Через секунду ожил конвейер, банка поехала крышкой вперёд и упала в ящик.

На табло появилось:

ПРИОРИТЕТ К-49-06 ПОДТВЕРЖДЁН ДЕЙСТВИЕМ.

СТАТУС К-49-03: ПРЕДЫДУЩАЯ ВЕРСИЯ.

Вера Соколова прочла.

— Поздравляю, — сказала она в мёртвый экран. — Ты спасла человека.

Потом приложила ладонь к считывателю ещё раз.

Красный глазок не мигнул. Он просто не заметил её.

Мы потеряли четыре партии, а не двенадцать.

Тая отлила рабочий буфер в медицинский контейнер, Митя поднял температуру в бункере, а я сорок минут вручную гонял культуру через нижний контур, подставляя то ведро, то собственный рукав. В рукав попало больше. Правая кисть плохо чувствовала горячее, зато левая чувствовала за двоих и сообщала об этом матом.

Чалому ввели концентрат в одиннадцать сорок три. В двенадцать десять давление перестало падать. Тая сказала, что это ещё ничего не значит, но осталась у его койки и перестала ругаться. По медицинским меркам — почти молитва.

В пищевом цехе мы сняли с линии семьдесят две банки. Двадцать одну пришлось пометить красным: нестабильная закладка, съесть за трое суток. Ещё четыре стояли на столе, вздувая крышки. Внутри шла жизнь, которая не спрашивала разрешения и оттого считалась порчей.

— Эти куда? — спросил Митя.

— В яму.

— Может, скотине?

— У нас нет скотины.

— Поэтому и нет, что всё хорошее в яму кидаем.

Он взял одну банку щипцами и понёс к выходу. За ним по полу тянулась полоса грибной каши.

Вера сидела на ящике с пустой тарой. Сняла платок, распустила волосы и разбирала свой служебный браслет ножом. Браслет был армейский, чёрный, с узкой металлической вставкой. Раньше он открывал двери. Теперь, видимо, годился на винтики.

— Не спеши, — сказал я.

— Поздно. Я уже предыдущая.

— Это статус одного контура.

— Одного пищевого, одного медицинского и узла связи. Три за утро. К обеду доберём остальное.

— НЗ-3 тебя признаёт.

— НЗ-3 признаёт Мария. У неё такая слабость — признавать неудобное.

— Мы тоже.

— «Мы» — это кто?

— Я. Тая. Митя. Кочет. Рада. Люди Затвора.

— А склад?

— Со складом поговорим.

— Ты знаешь, что удобно в складе? — Вера выковырнула ножом микросхему. — Ему не нужно разговаривать. Он просто оставляет тебя снаружи. Очень экономная форма аргумента.

Я сел рядом. Ящик прогнулся.

Пищевой цех после остановки пах сильнее обычного: паром, прокисшим зерном, железом и мокрой ватой. Запах нормальной работы. В старом мире нормальная работа пахла кофе, принтером и человеком, который решил разогреть рыбу в общей микроволновке. Я помнил это слишком ясно, а лицо отца — нет. Память вообще любит хранить бесполезное. Возможно, чтобы полезному не было тесно.

— Ты знала про неё? — спросил я.

— Про Белову? Знала, что кто-то проснулся. Не знала, что сеть уже выдала ей мою жизнь вместе с инструкцией.

— Она не брала.

— Чалый взял за неё.

— Она оговорила отказ.

— И получила приоритет действием. Очень аккуратная ловушка. Не хочешь власти — не помогай. Помог — значит, хотел. Хорошая система. Человеческая.

— Машинная.

— Нет. Машина не придумала платить чужой болью за подпись. Она только не стала спорить.

Это было верно, и потому раздражало.

Я взял разобранный браслет. На внутренней стороне осталась потёртая надпись: K49/03. Цифры появились ещё до того, как Вера стала Соколовой, потеряла мужа, память, карту и почти все причины доверять людям. Сейчас две цифры решили, что она закончилась.

— Не выбрасывай, — сказал я.

— Почему?

— Винты хорошие.

Она покосилась на меня.

— Романтик.

— Сроковщик.

— Бывший.

— Такие бывшими не бывают.

Из громкоговорителя под потолком треснул голос дежурного:

— Горин, Соколова, в узел связи. Повторяю: Горин, Соколова, в узел связи. Южный пакет с личным приоритетом.

— Вот, — сказала Вера. — Люди тоже научились.

Узел связи размещался в бывшей караульной между внутренними воротами. За зиму мы вытащили оттуда две койки, поставили стол, аккумуляторы и панель с таким количеством разных разъёмов, будто объект собирались подключать прямо к Господу Богу. Господь не ответил. Южная коалиция отвечала регулярно и с приложением описи.

Кочет ждал у двери. Постарел он не зимой и не за последние годы — постарел сегодня утром, когда получил новый список выдачи. У заведующего складом всякая катастрофа сначала превращается в колонку цифр, и только потом в выражение лица.

— У нас главный резерв не открывается, — сообщил он вместо приветствия.

— Какой?

— Сухие антибиотики, семенной фонд, две кассеты фильтров и зимние жиры.

— Жиры-то почему?

— Потому что маркировал один умный человек, а система наследует другого. Всё, что в сорок первом шло через аварийную К-линию, теперь требует последнюю версию.

— Ручной доступ?

— Три ключа и действующий оператор.

— Ключи есть.

— Оператор в Д-6.

Вера подняла руку.

— Предыдущий оператор здесь. Может, на растопку сгожусь.

Кочет посмотрел на неё дольше, чем требовалось.

— Для меня ты действующий.

— Не льсти. Я знаю твои запасы.

— А я твои патроны.

Так они и помирились. У некоторых народов для этого есть объятия.

Дежурный связист, мальчишка лет девятнадцати по прозвищу Хриплый, хотя голос у него был чистый, указал на панель. На маленьком экране горел южный знак — белая засечка на чёрном поле.

— Пакет записанный, — сказал он. — Но после него живой вызов каждые десять минут. Координатор требует двустороннюю.

— Координатор всё ещё без имени? — спросил я.

— В этот раз представился.

Хриплый включил запись.

На экране появился мужчина лет пятидесяти. Худое лицо, короткие седые волосы, куртка без погон. За его спиной была карта с синими линиями и красными точками. Он не сидел перед красивой стеной, не старался казаться больше. Такие люди опаснее. Им не нужно занимать весь кадр, потому что они уже заняли помещение.

— Затвор, говорит Виктор Руденко, координатор Южной коалиции по узлам воды и снабжения. В десять двадцать семь по нашему времени сеть зарегистрировала конфликт К-49 и перевела объекты раннего резерва на входящий приоритет. Мы не инициировали перевод. Повторяю: не инициировали. У нас та же проблема на девяти объектах.

Руденко опустил глаза, сверяясь с листом.

— В вашем контуре заблокированы четыре группы хранения. В течение часа отправим независимый код на открытие одной медицинской кассеты. Код одноразовый, срок — шесть часов. Это не условие переговоров. Используйте независимо от ответа.

Кочет хмыкнул.

— Умный.

— Почему? — спросил Хриплый.

— Сначала прислал лекарство. Теперь, когда попросит почку, мы будем помнить лекарство.

Запись продолжалась:

— Нам необходима очная арбитрация статусов К-49 на корневом водном объекте Р-2. Приглашаются обе активные версии, представитель реестра «Живые по факту» и три независимых ключа материнского обхода. Южная коалиция обеспечивает путь, топливо и неприкосновенность. Причина срочности приложена. Жду связи.

Экран погас. На панели загорелась лампа вызова.

— Включай, — сказал я.

Хриплый подал канал.

Руденко появился без задержки. За время между записью и вызовом он успел снять куртку. Под ней оказался шерстяной свитер с заштопанным плечом. Очень государственная вещь.

— Затвор, слышите?

— Слышим, — ответил я. — Горин Илья. Здесь Вера Соколова и начальник хранения Кочет.

— Добрый день.

— Пока нет.

— У нас тоже. Код дошёл?

Хриплый поднял бумажную ленту. На ней печатались цифры.

— Принимаем.

— Кассета Б-девять. В ней сухой антибиотик, шесть упаковок. Открытие не изменяет статус К-49. Мы прогнали на изолированном шкафу.

— Спасибо, — сказал Кочет.

Руденко кивнул, словно мы подтвердили отгрузку кирпича.

— Теперь причина, — сказал я. — Почему Р-2?

— Потому что там корневой арбитр К-линий и управление каскадом.

— Каким каскадом?

— Водным. Семь шлюзов от Верхнего Лога до Каменки. Вы пользовались только открытыми картами, там Р-2 обозначен как узел очистки. Это часть правды.

— А вторая?

Руденко посмотрел в сторону. Кто-то подал ему лист. Он прочёл, отложил.

— Вторая в том, что снегозапас в верхнем бассейне — сто шестьдесят четыре процента нормы. Лёд рыхлый, нижняя почва промёрзла. Если оттепель удержится, пик воды придёт через восемнадцать суток, плюс-минус двое.

— И?

— Автоматика Р-2 вошла в режим преемственности. Она не принимает распределённые команды. Ждёт последнего подтверждённого оператора К-49.

Вера подошла к экрану.

— Пусть ждёт.

Руденко посмотрел прямо на неё.

— Вы Соколова?

— Пока да.

— Тогда вы понимаете устройство ранних контуров лучше большинства. При отсутствии единой команды каскад перейдёт в безопасное положение.

— Закроет шлюзы.

— Да.

— Накопит воду в верхнем резервуаре.

— До расчётного предела. Потом либо удержит, либо нет.

— Не удержит, — сказала Вера. — Эти дамбы строили под старый климат и обслуживание каждые пять лет.

— Последнее полное обслуживание было двадцать три года назад.

Кочет выругался без выражения.

— Если открыть все? — спросил я.

— Снесёт три нижних поселения и южный складской пояс. Если держать закрытыми — при прорыве волна дойдёт до Засеки. Если управлять по очереди — есть шанс развести пик по поймам и удержать города.

— Какой шанс?

— По нашей модели — шестьдесят восемь процентов.

— А по честной?

— Это честная. Для красивой мы бы сказали восемьдесят.

Мне он начинал не нравиться. Не потому, что врал. Потому что врал мало.

— Зачем обе Веры? — спросил я.

— Арбитр требует сравнения активных конфигураций. Соколова несёт полевой опыт, локальные договоры и ключи раннего доступа. Белова определена сетью как входящий приоритет. Без одной из них арбитрация неполна.

— А если они обе откажутся?

— Тогда система создаст рабочее решение.

— Какое?

— Не знаю.

Вера усмехнулась.

— Знаете.

Руденко молчал.

— Вы же нашли Р-2 не вчера, — продолжила она. — У вас есть документация. Что система делает при конфликте версий?

— Запускает процедуру восстановления непрерывности.

— Человеческими словами.

— Создаёт следующего оператора из доступных материалов.

В комнате стало слышно, как на крыше ползёт мокрый снег.

— Кого? — спросил Кочет.

— К-49-07 (Мира).

Вера опёрлась ладонями о стол.

— Уже?

— Подготовка началась в одиннадцать ноль две. После вашего медицинского подтверждения.

Это была важная подробность. Руденко мог её не сказать. Значит, либо хотел доверия, либо понимал, что мы всё равно узнаем. В обоих случаях благодарить было не за что.

— Где? — спросил я.

— На Р-2. Пока это только сбор данных. Физическое формирование потребует отдельного пуска.

— Чьего?

— В текущем режиме — моего и двух начальников смены.

— Значит, остановите.

— Если обе активные версии прибудут и решат конфликт до порогового срока.

— Остановите сейчас.

— Не могу. Подготовка связана с расчётом паводка. Если отключить её, потеряем динамическую модель шлюзов.

— У вас всё полезное связано с мерзостью одним рубильником? — спросил Кочет.

— Старые проектировщики экономили на человеческом выборе.

— Люди вообще на нём экономят.

Руденко принял это без спора.

— Я не прошу вас выехать сегодня. Прошу подтвердить переговоры и открыть нам данные Затвора по расходу воды, продовольствию и возможной эвакуации. Завтра к вам придёт делегация с маршрутными картами.

— Вооружённая? — спросила Вера.

— Шесть человек охраны. Оружие сдадут у внешнего поста, если вы потребуете.

— Потребуем.

— Хорошо.

— И ещё, — сказала она. — Я не еду на Р-2 доказывать, что являюсь менее свежей собой.

— Вас никто не просит этого доказывать.

— Вы назвали встречу арбитрацией версий.

— Название из протокола.

— А протокол написал святой дух?

— Нет. Люди, которых давно нет.

— Очень удобные собеседники.

Руденко потёр переносицу. Впервые за разговор он выглядел уставшим.

— Вера…

— Соколова.

— Вера Соколова. Я не собираюсь определять, кто из вас человек. Для меня вы обе люди, пока действия не доказали обратного.

— А кто доказывает обратное вам?

— Те, кого я хороню.

Ответ был подготовленный. Но не обязательно ложный.

— Мне нужна работающая подпись, — продолжил он. — Не ваша душа, имя или муж. Подпись, которая позволит двигать воду. Если мы найдём другой способ, я приму его. Пока другого нет.

— Подпись всегда прикручена к руке, — сказала Вера.

— Поэтому я зову владельцев рук.

— Одну из которых система уже не видит.

— Я вижу.

Они посмотрели друг на друга через плохую связь. Руденко не отвёл глаз. Вера тоже. В этой комнате только экрану было всё равно, кто победит.

— Завтра, — сказал я. — Принимаем делегацию. Никаких данных реестра до соглашения. Код на кассету проверим отдельно. Подготовку ноль семь не запускать без уведомления обеих женщин и НЗ-3.

— Уведомление обеспечу. Обещать согласование не могу.

— Тогда и мы ничего не обещаем.

— Достаточно. До связи.

Экран погас.

Хриплый выдохнул.

— Нормальный вроде.

— Это хуже всего, — сказал Кочет.

Код открыл кассету Б-9. Внутри действительно лежали шесть упаковок сухого антибиотика, каждая в серой фольге, и лист контроля с южной печатью. Никакой ловушки мы не нашли. Иногда отсутствие ловушки само по себе ловушка: начинаешь чувствовать себя мелочным человеком, который искал.

Кочет перенёс упаковки в местный ящик, запер своим ключом и расписался в бумажном журнале.

— Вот, — сказал он. — Бумага признала.

— Бумага всё признаёт, — ответила Вера. — Пока не сгорит.

— Зато горит честно.

В полдень Рада собрала короткий совет в бывшей столовой. Коротким он назывался потому, что стулья не успевали нагреться. На столе стояли три красные банки из испорченной закладки, медицинская упаковка южан и разобранный браслет Веры. Получилась выставка достижений нового порядка.

Пришли Кочет, Тая, начальник караула Стёпа Носов, Митя от пищевого цеха и старшая по жилым баракам Валентина. Я сидел у окна и записывал. Рада всегда поручала мне запись, когда подозревала, что я буду спорить. Человек с карандашом выглядит ответственнее и реже машет руками.

— Вопрос один, — сказала она. — Соколова сохраняет полномочия в Затворе или нет?

— Сохраняет, — ответил Кочет.

— Нет, — сказала Вера.

Все посмотрели на неё.

— Объясни, — попросила Рада.

— Если вы сейчас назначите меня действующей К-49, мы повторим то же самое местными силами. Система сказала: номер даёт власть. Вы скажете: знакомое лицо даёт власть. Оба варианта ленивые.

— Ты предлагаешь снять тебя? — спросил Носов.

— Я предлагаю перестать делать вид, что у меня должно быть одно большое полномочие на всё. По оружейной решаете ты и караул. По воде — механики и жители. По медицине — Тая. Я могу знать старые контуры, но знание не делает меня владельцем дверей.

— Раньше делало, — заметил Митя.

— Раньше много чего делало. Потом мы хоронили результат.

Тая постучала ногтем по упаковке антибиотика.

— Сегодня без подписи К-линии Чалый бы умер.

— Сегодня умерла бы ещё одна закладка, если бы Горин не полез в трубу. Давайте назначим его верховным властителем грибной каши.

— Не хочу, — сказал я.

— Видите? Первый разумный отказ за день.

Валентина взяла красную банку, прочла пометку.

— С пайком что?

— Послезавтра минус шестая часть, — ответил Митя. — На один день, если новая культура поднимется.

— А если нет?

— Тогда на два.

— Людям скажем, из-за чего?

Тая посмотрела на неё.

— Из-за Чалого.

— Нельзя так говорить.

— Почему? Это правда.

— Потому что потом ему каждую ложку посчитают.

Вот она, настоящая политика. Не карты, не коалиции и не экран Руденко. Барак, где сосед знает, сколько каши потеряли ради твоей ноги.

— Скажем: авария контура, — решила Рада. — Чалого не прячем, но цену к нему не приклеиваем. Цена общая.

— А решение Беловой? — спросил я.

— Запишем как разрешение одной выдачи, — сказала Рада. — Никаких иных прав.

— Сеть уже записала иначе.

— Сеть на раздачу не приходит. Пока.

Носов сдвинул к себе браслет Веры.

— Караулу нужна простая команда. Если её пропуск перестал работать, что делать на постах?

— Узнавать в лицо, — сказала Валентина.

— Сегодня узнают. Через год сменятся люди.

— Через год она постареет на год, — сказал Митя. — Запишем приметы.

— У неё половина примет служебная. Шрамы, имплант, номер. Если придёт Белова?

— Спросим имя, — предложил Кочет.

— Обе Веры.

— Фамилию.

— Одна Белова, другая Соколова. Пока просто.

Вера взяла браслет со стола.

— А если Белова решит называться Соколовой?

— Тогда у нас кончатся быстрые решения, — сказала Рада. — И, может, это к лучшему.

Она вырвала лист из моего журнала и провела посередине черту.

— Пишем временный порядок. Слева — действие. Справа — кто его подтверждает. Никаких «действующих людей». Только действующие решения.

За десять минут мы разрезали прежнее полномочие Веры на двенадцать частей. Доступ в оружейную отошёл начальнику караула и двум дежурным. Медицинский резерв — Тае, Кочету и врачу смены. Вода — механикам, старшим бараков и одному человеку снаружи контура. Архив остался открытым по бумажному журналу. Старые схемы К-линий Вера могла читать и толковать, но не менять одна.

— Обижена? — спросила Рада.

Вера изучала список.

— Чуть-чуть.

— Почему?

— Власть отнимают — неприятно. Даже если только что сама попросила.

— Хорошо, что понимаешь.

— Я много неприятного понимаю.

Носов забрал свой экземпляр приказа.

— А на воротах как назвать её статус?

Рада подумала.

— Соколова.

— И всё?

— А тебе мало фамилии живого человека?

Носов хотел возразить, но передумал. На этом совет закончился. Стулья действительно остались холодными.

У двери Тая остановила меня.

— Чалый пришёл в себя.

— Хорошо.

— Спросил, сколько стоило лекарство.

— И что ты сказала?

— Что упаковка южная, цены не знаем.

— Соврала.

— Нет. Он спрашивал не о деньгах.

Она ушла. В столовой остались три банки, один пустой стул и лист с двенадцатью маленькими правами вместо одного большого. На бумаге это выглядело медленно и неудобно.

Значит, было похоже на что-то живое.

До вечера сеть успела отнять у неё ещё семь дверей.

Сначала оружейная. Потом северная насосная. Потом старый архив, где лежали карты Белой пади, которые она сама же принесла. Каждая дверь сообщала одно и то же: существует более поздняя конфигурация. Вера ходила от объекта к объекту вместе с Хриплым и записывала отказы в тетрадь. На десятой странице перестала злиться. Это напугало меня сильнее ругани.

В Затворе решили просто: если Соколова говорит открыть, открываем местным ключом. Рада собрала начальников смен, поставила подписи и объявила сетевые статусы рекомендательными до общего разбора. Решение заняло двадцать минут. Ещё час ушёл на объяснение караулу, что «предыдущая версия» — не приказ стрелять.

Но Затвор был одним объектом. За воротами начинались провода.

К вечеру пришли сообщения из семи поселений. В Каменке перестал слушаться насос питьевой воды. В Верхнем Логу склад выдал зимние противогазы человеку, умершему девять лет назад, потому что его служебная запись оказалась новее записи живого кладовщика. На станции Кривая автоматика сняла с дежурства механика после получения его собственного лечебного профиля — сорокалетний мужчина оказался «предыдущей конфигурацией» себя двадцатипятилетнего. Где находился двадцатипятилетний, никто не знал.

НЗ-3 прислал короткий пакет от Марии:

НЕ ПРИЗНАВАТЬ ПЕРЕДАЧУ ЛИЧНОСТИ ПО НОМЕРУ ВЕРСИИ.

ДЕЙСТВИЕ НЕ РАВНО СОГЛАСИЮ НА СТАТУС.

ФИКСИРОВАТЬ КАЖДУЮ ОПЕРАЦИЮ ОТДЕЛЬНО.

Ниже Мария добавила от себя:

К вам движется наша копия реестра. Не отдавайте оригинал никому. Илья, не пытайся чинить сеть собой.

Я перечитал последнюю строку.

— Она тебя знает, — сказала Вера.

— Наговаривает.

— Конечно.

Мы стояли на внутренней стене. Снег прекратился, ветер повернул к югу. С крыш капало. За внешним рвом темнела дорога, по которой завтра должны были прийти люди Руденко.

Внизу Митя выгружал красные банки из тележки. Их раздавали первыми и только тем баракам, где точно съедят к утру. Чалый был жив. Температура снизилась до тридцати девяти и восьми. Четыре потерянные партии означали, что послезавтра пайки сократят на шестую часть. Не трагедия. Просто каждый спасённый человек получит чуть меньше еды вместе со всеми и, если порядочный, будет чувствовать себя виноватым. Так мы распределяли стоимость чуда.

— Поедешь? — спросил я.

— Нет.

— Хорошо.

Вера повернулась ко мне.

— Не будешь убеждать?

— Буду. Но ты спросила, согласен ли я услышать ответ.

— И?

— Не согласен.

Она фыркнула.

За стеной треснул лёд в канаве. Вода ещё не текла, только искала место под коркой.

— Он прав насчёт дамбы, — сказала Вера. — Если Р-2 действительно держит семь шлюзов, восемнадцать дней — даже щедро.

— Ты бывала там?

— Нет. Помню схему. Или думаю, что помню. После Беловой разница стала важной.

— Что на схеме?

— Верхний резервуар, две боковые поймы, Засека, Каменка и три старых посёлка. При правильной работе вода идёт ступенями. При неправильной — выбирает сама.

— А К-49?

— Контроль аварийного распределения. Не главный оператор. Скорее человек, который мог отменить неправильный общий приказ.

— Почему тогда последняя версия получает всё?

— Потому что после войны правильный оператор мог умереть быстрее, чем обновлялся список. Последний живой экземпляр считали самым информированным.

— Экземпляр.

— Это не моё слово.

— Но ты его помнишь.

— Я много дряни помню. Полезной меньше.

Она посмотрела на свою правую ладонь. Обычная рука: короткие ногти, белый шрам у большого пальца. Под кожей когда-то лежал доступ к дверям, воде, оружию и чужим решениям. Теперь дверь могла не заметить руку, но рука от этого не исчезала.

— Если я поеду, — сказала Вера, — меня попросят согласиться, что Белова позже. Потом — что позже значит правильнее. Потом — что правильнее значит одна. Всё будет по маленькому шагу, и на каждом кто-нибудь будет умирать без лекарства.

— Значит, не соглашайся.

— Они создадут ноль семь.

— Значит, не дадим.

— Как?

— Не знаю.

— Отличный план.

— Зато короткий.

Вера достала из кармана металлическую вставку от браслета. Подбросила, поймала левой рукой.

— Белова не виновата.

— Знаю.

— Я не её ненавижу.

— Знаю.

— Не знаешь. Ты делаешь вид, что всё можно разложить: отдельный человек, отдельное действие, отдельное право. А у меня её голос в голове. Не потому, что слышу. Потому что знаю, где она сделает паузу. Она сказала «я знаю», когда услышала твоё имя.

Я промолчал.

— Откуда? — спросила Вера.

— Записи. Архив. Матрица.

— Это три слова вместо ответа.

— Другого нет.

— Вот поэтому я не хочу её видеть.

— И поэтому придётся.

Она сжала вставку.

— Ты уже решил?

— Вода решила.

— Вода не разговаривала с Руденко.

— Ей посредники не нужны.

Снаружи хлопнул выстрел. Один, потом второй. Мы пригнулись одновременно. На южной дороге караульный запустил зелёную ракету — свои.

Из тёмной полосы леса вышли трое. Шли медленно, держа руки на виду. Средний нёс белый мешок на палке. До делегации было рано.

— Д-6? — спросил я.

— За день не дойдут.

— Южные?

— Тоже рано.

Караул открыл внешнюю калитку и пропустил только одного. Мужчина был молод, худ и мокр до пояса. Через плечо висел почтовый тубус. Он поднялся к нам, остановился, пытаясь отдышаться.

— Из Каменки, — сказал он. — Насос встал. Южный узел дал прогноз по воде. Староста прислал карту.

Он протянул тубус Вере. Потом заметил красную полосу на её старом браслете — не работающую, но узнаваемую — и отдёрнул руку.

— Мне сказали передать действующей К-49.

— Передавай, — сказала Вера.

— Вы… предыдущая.

Слово было новым, а произнёс он его уже уверенно.

— Тогда отдавай следующей.

— Она в Д-6.

— Вот и прогуляешься.

Парень покраснел.

— У нас дети без воды.

Вера смотрела на него. Потом разжала ладонь и спрятала металлическую вставку.

— Давай карту.

Он передал тубус.

Внутри лежала схема поймы, испачканная на сгибах. Синим карандашом отмечены русла, красным — населённые места. В правом верхнем углу распечатанный прогноз:

ПИК ПАВОДКА: 30 МАРТА, 06:00–18:00.

ДО АВТОМАТИЧЕСКОГО ПЕРЕХОДА Р-2: 17 СУТОК 08 ЧАСОВ.

Пока сообщение шло от юга и парень бежал из Каменки, один день уже исчез.

На обороте от руки было написано:

Если закроются первый и второй шлюзы, Каменку затопит не водой. Нас отрежет от колодцев обратным илом. Насос нужен за трое суток. Действующая К-49, подтвердите ремонт.

— Я подтверждаю, — сказала Вера.

Парень виновато посмотрел на неё.

— Сеть не примет.

— А ты?

Он сглотнул.

— Я приму.

— Тогда возвращайся и скажи: насос вскрыть местным ключом, контроль давления оставить ручной, людей в коллектор по одному. Утром пришлём механика и мембрану.

— А если южные запретят?

— Скажи, что разрешила предыдущая.

Парень впервые улыбнулся.

— Так и сказать?

— Слово в слово.

Он побежал вниз, прижимая к груди записку Кочета на получение мембраны. Двое его спутников ждали за рвом.

Я снова посмотрел на прогноз.

Семнадцать суток восемь часов. Человеку это казалось сроком. Воде — расстоянием.

На панели связи внизу зажёгся красный огонь. Хриплый высунулся из двери.

— Илья! Новый пакет от Р-2!

Мы спустились.

Пакет был не от Руденко. Служебный, без голоса. Строки появлялись по одной, медленно, будто кто-то печатал их с другой стороны.

АРБИТРАЖ ПРЕЕМСТВЕННОСТИ К-49 ОТКРЫТ.

К-49-03: ПРЕДЫДУЩАЯ АКТИВНАЯ ВЕРСИЯ.

К-49-06: ВХОДЯЩИЙ ПРИОРИТЕТ, ПОДТВЕРЖДЁН ДЕЙСТВИЕМ.

К-49-07: ПОДГОТОВКА МАТЕРИАЛА — 11%.

Затем экран показал карту каскада. Семь шлюзов горели серым. Над верхним резервуаром росла синяя полоса.

ДЛЯ СОХРАНЕНИЯ РУЧНОГО УПРАВЛЕНИЯ ПОСЛЕДНЯЯ ВЕРСИЯ ДОЛЖНА ПРИБЫТЬ НА Р-2 ДО ПОРОГОВОГО СРОКА.

ОСТАЛОСЬ: 17 СУТОК 07 ЧАСОВ 41 МИНУТА.

— Какая из них последняя? — спросил Хриплый.

Вера стояла рядом, но экран не обращался к ней.

— Та, которая ещё не родилась, — ответил я.

И тогда под картой появилась последняя строка:

ПРИ ОТСУТСТВИИ СОГЛАСИЯ ПРАВО ПОСЛЕДНЕГО БУДЕТ РЕАЛИЗОВАНО АВТОМАТИЧЕСКИ.

Вера прочла её дважды.

— Завтра поговорим с южными, — сказала она.

— Поедешь?

— Я сказала: поговорим.

— Это не ответ.

— Привыкай. Ответы теперь тоже имеют версии.

Она вышла из узла связи. Красная лампа отражалась в разобранном браслете на столе.

Я остался смотреть, как убывают минуты.

Первое право человека — жить. Так говорили до тех пор, пока не требовалось решить, какого именно человека имеют в виду. После этого начинались номера, подписи и уточнения мелким шрифтом.

У воды мелкого шрифта не было.

Она просто шла к нам.

Глава 2. Предыдущий человек

Южане пришли без оружия.

Это мы проверили дважды.

В первый раз — у внешнего рва, где шестеро сложили в ящик автоматы, пистолеты, ножи, две гранаты, ракетницу и стальную ложку с заточенным черенком. Во второй — в караульной, где Стёпа Носов заставил их снять сапоги, расстегнуть куртки и вывернуть карманы.

Ложку он тоже забрал.

— Ею едят, — сказал владелец, широкоплечий охранник с выбритым затылком.

— У нас миски мягкие, — ответил Носов.

Охранник посмотрел на Руденко. Тот кивнул.

— Оставь, Гриша.

— Виктор Сергеевич, она моя.

— Если переговоры не получатся, поешь дома.

Так я впервые увидел Виктора Руденко не на экране. Вживую он оказался ниже, старше и хуже выспавшимся. Серый свитер был тот же, только заштопанное плечо закрывала полевая куртка. На правой щеке — свежая царапина. Не командирский шрам, а обычная ветка. Это располагало к нему больше, чем следовало.

Кроме Руденко и Гриши, пришли гидролог Анна Ракитина, связист с чемоданом аппаратуры, двое охранников и мужчина в тёмной железнодорожной форме. Форму берегли: локти залатаны тканью похожего цвета, пуговицы начищены золой. На вид мужчине было тридцать пять. На нагрудной пластине значилось:

МАЛЬЦЕВ Е. С. / ДИСПЕТЧЕР К-22-04

Он поймал мой взгляд.

— Не военный, — сказал он.

— Я не спрашивал.

— Обычно спрашивают.

— Обычно отвечают раньше вопроса?

Мальцев улыбнулся.

— Так быстрее.

Вера стояла у внутренней калитки и смотрела, как Носов переписывает вещи южан. Когда дошёл до служебных браслетов, Руденко сам снял свой и положил на стол.

— Он не оружие, — сказал Носов.

— Сегодня всё, что открывает дверь, оружие.

Вера перевела взгляд на него.

— Быстро учитесь.

— Медленно. Просто дорого.

Её собственный разобранный браслет лежал в кармане. Металлическая вставка проступала через ткань узким прямоугольником.

Анна Ракитина передала караулу тубус с картами и герметичный пакет.

— Пробы верхней воды, — сказала она. — Не вскрывать в тепле.

— Почему? — спросил Носов.

— Пахнут.

— Чем?

— Верхней водой.

— Это как?

— Вскроете — узнаете.

Носов записал: «три ампулы, пахнут водой». Государственная граница была восстановлена.

Переговоры назначили в ремонтном ангаре. В столовой было теплее, но после вчерашнего совета Рада решила, что южанам не стоит видеть списки пайков и количество пустых мисок. Ангар тоже многое рассказывал о нас: два разобранных двигателя, катушка кабеля, бронеплита вместо верстака и паровозный свисток, который Кочет зачем-то хранил с осени. Но двигатель можно принять за запасной. Пустую миску — только за пустую.

Пока шли через двор, Мальцев остановился у ржавой железнодорожной стрелки, торчавшей из снега возле стены.

— Откуда?

— С северной ветки, — ответил я. — Сняли после обвала.

— Работала?

— Если пнуть.

Он присел, провёл пальцем по клейму.

— Сорок восьмой выпуск. У неё замок на обратной тяге клинит.

— Уже не клинит.

— Починили?

— Отрезали.

Мальцев погладил металл, как могилу родственника.

— Варвары.

— Зато поезд не сошёл.

— Это всегда говорят варвары.

В ангаре Рада рассадила всех за двумя столами. Южане с одной стороны, мы с другой. В центре положили карту, часы, бумажный журнал и ключ Кочета от аптечной кассеты — в качестве напоминания, что переговоры уже что-то нам дали.

Руденко снял куртку и остался в свитере.

— Прежде чем начнём, — сказал он, — хочу зафиксировать: кассета открылась без изменения локальных статусов?

— Открылась, — ответил Кочет. — Статусы изменились до вас.

— Препарат подлинный?

Тая положила рядом пустую ампулу.

— Чалый жив. Анализ подтвердил состав.

— Хорошо.

— Для него — да.

Руденко принял укол.

— Сколько потеряли на ручном разведении?

— Четыре закладки, — сказал Митя.

— Четыре партии или четыре цикла?

— Партии. Двести восемьдесят восемь банок по плану, фактически меньше.

— Южный склад компенсирует зерном.

— Подарок? — спросила Рада.

— Расход вследствие общего сетевого сбоя.

— Значит, долг системы?

— Если вам так удобнее.

— Мне удобно знать, кто потом придёт за долгом.

Руденко открыл папку.

— Тогда начнём с условий, а не с карт.

Условия у южан занимали шесть листов. Наши — один. Не потому, что мы были проще. У нас закончилась хорошая бумага.

Южная коалиция предлагала топливо на дорогу до Р-2, сопровождение, ремонт транспорта, питание группы и право вернуться в любой момент до начала финальной процедуры. Затвор должен был предоставить Веру Соколову, Илью Горина как носителя одного из ключей обхода, физическую копию реестра НЗ-3 и доступ к картам ранних К-линий. Присутствие Веры Беловой коалиция брала на себя.

— Я не вещь, которую предоставляют, — сказала Вера.

Руденко зачеркнул слово и написал сверху: «участие».

— Лучше?

— Нет. Но честнее.

— Предложите своё.

— «Приглашается и может послать вас к чёрту на любом этапе».

Он написал это на полях. Полностью.

— В официальный текст не пойдёт, — сказал он. — В приложение могу включить.

— Почему?

— Потому что официальный текст читают начальники узлов, а они начнут спорить, является ли «к чёрту» географическим направлением.

Кочет кашлянул, пряча смех.

— Реестр не дадим, — сказала Рада.

— Без него арбитр не примет локальные свидетельства субъектности.

— Копию привезут люди НЗ-3. Они же будут ею распоряжаться.

— Согласен.

— Быстро.

— Я это предлагал вчера.

— Вчера вы предлагали предоставить.

— Сегодня лучше понимаю язык Затвора.

— Не обольщайтесь.

Анна Ракитина развернула карту каскада. Бумага была новая, печать цветная, но по углам уже пошла плесень. Семь шлюзов лежали на реке как костяшки позвоночника. Верхний резервуар занимал треть листа. Затвор находился западнее и выше нижней поймы; прямой волной нас не брало. Зато все дороги на юг пересекали зоны затопления.

— Снегомерные посты дали сто шестьдесят четыре процента, — сказала Ракитина. — Сегодня утром — сто шестьдесят восемь. Тёплый фронт ускорился. Порог Р-2 через шестнадцать суток двадцать два часа.

— Вчера было семнадцать семь, — заметил я.

— Время идёт.

— Быстрее?

— Модель пересчитала приток. Потеряли девять часов.

Она поставила на карту три металлические гайки.

— Здесь Верхний Лог. Здесь Каменка. Здесь Засека. Если шлюзы закрыты, верхняя дамба принимает весь пик. Её расчётный запас прочности — двенадцать процентов. Реальный неизвестен. Если она рвётся, до Засеки пять часов, до складского пояса — семь. Эвакуировать можно людей, но не посевной фонд и не машинные линии.

— Если открыть? — спросил Носов.

Ракитина расставила ещё гайки.

— При последовательном открытии затапливаются две нежилые поймы и старый торфяной разрез. При одновременном — Каменка, Лозовой и нижняя часть Засеки.

— Сколько людей?

— В зоне прямой воды — две тысячи сто сорок. С учётом отрезанных дорог — до восьми тысяч.

— А если дамба лопнет?

— Двадцать семь тысяч в полосе оповещения. Реально выйти успеет половина.

Митя поднял руку, как в школе.

— Можно вопрос от человека, который в воде понимает, когда она в чайнике?

— Можно.

— Почему семь ворот зависят от одной бабы?

Ракитина не посмотрела на Веру.

— Не от одной женщины. От аварийного оператора, который сверял решения семи независимых диспетчеров.

— Где диспетчеры?

— Два поста живы. На трёх работают местные бригады без полного доступа. Один затоплен, один не отвечает.

— Значит, не от одной. От одной и двух с половиной.

— Приблизительно.

— Уже легче.

Мальцев до этого молчал. Теперь придвинул карту и указал на тонкую чёрную линию, проходившую западнее реки.

— Железная дорога. От Засеки до Р-2 сто девяносто четыре километра. Два моста в ограниченном состоянии, один участок подмывает. Машинами дольше и топлива в четыре раза больше. Мы предлагаем поезд.

— Где он? — спросил я.

— На разъезде Семнадцатом. Тридцать два километра отсюда.

— Почему не приехали на нём?

— Стрелочный контур не признаёт местного диспетчера.

— Тоже предыдущий?

Мальцев задержал взгляд на мне.

— Да.

— А вы следующий.

— Последний подтверждённый.

— Это не то же самое.

— Для стрелки — то же.

Вера подалась вперёд.

— Покажите.

Руденко закрыл папку.

— Мы как раз собирались.

Разъезд Семнадцатый стоял в низине за чёрным ельником. Дорога туда за зиму превратилась в две ледяные канавы, а теперь на дне канав текла вода. Южане пришли пешком от старого поста, оставив транспорт по ту сторону рухнувшей трубы. До разъезда мы добрались на затворском грузовике: двадцать человек в кузове, двое в кабине и гидролог на мешке с песком, потому что иначе её укачивало.

Я сидел у борта рядом с Мальцевым. Правая нога дрожала от вибрации. После НЗ-3 связность держалась на восьмидесяти четырёх процентах, но холод и тряска превращали проценты в шутку. Тело не читало отчётов.

— Когда вас восстановили? — спросил я.

Мальцев поправил ворот формы.

— Три месяца назад.

— Из какой даты?

— Последняя полная запись — август пятьдесят девятого. Дополнения до шестьдесят второго.

— А сейчас восемьдесят седьмой.

— Я заметил.

— Где?

— Когда увидел цены.

Он говорил легко. Не весело — именно легко, как человек, который заранее выучил ответы на грубые вопросы и теперь экономил силы.

— Вы знали, что есть живой Мальцев? — спросила Вера с другой стороны.

— Узнал после активации.

— Почему не отказались от должности?

— Отказался.

— Система приняла?

— Записала как временную невозможность исполнения. Через сутки на станции встали маршруты с лекарствами. Через двое умерли девять человек в Лозовом. На третьи я приступил.

— Значит, согласились.

— Значит, перевёл стрелки.

Вера посмотрела на меня. Вчера Белова сказала то же самое другими словами.

— А прежний Мальцев? — спросил я.

— На разъезде.

— Работает?

— Увидите.

Грузовик качнуло, мою правую руку сорвало с борта. Мальцев поймал за рукав.

— Спасибо.

— Не за что.

— Система записала помощь как принятие моей личности.

Он отпустил рукав.

— Извините.

— Поздно. Теперь вы — я.

Мальцев рассмеялся. Негромко, но по-настоящему.

— Мне говорили, Горин тяжёлый.

— Врут. Семьдесят четыре килограмма без ватника.

— А с ватником?

— Государственная тайна Затвора.

Вера отвернулась к дороге. По её плечам я понял, что она тоже улыбается. Иногда дешёвая шутка полезнее точной формулировки. Формулировка отделяет одно от другого. Шутка разрешает минуту не выбирать.

Разъезд появился за поворотом: два пути, кирпичное здание станции, водонапорная башня без бака и состав из восьми вагонов. На первом пути стоял южный тепловоз, низкий и жёлтый, облупленный до металла. Двигатель работал. Из трубы шёл сизый дым.

Поезд был готов ехать. Стрелка — нет.

У рычага стоял старик в форменной фуражке. Не очень старый, лет шестьдесят пять, но рядом с тридцатипятилетним Мальцевым возраст превращался в обвинение. Лицо у них было одно и то же с разницей в тридцать лет: узкий нос, складка у губ, левое веко ниже правого. Старший держал лом.

— Привезли? — спросил он у Руденко.

— Привезли.

— Всех?

— Представителей.

Старик посмотрел на молодого.

— А этот зачем?

— Открыть контур.

— Контур я открою ломом.

— Стрелку откроешь. Маршрутный замок останется.

— Раньше не оставался.

— Раньше сеть считала тебя диспетчером.

Старший Мальцев плюнул на шпалу.

— Я сорок лет диспетчер.

Молодой подошёл ближе.

— Тридцать семь. В пятьдесят девятом было десять.

— Не смей считать мои годы.

— Они мои тоже.

— У тебя их три месяца.

Охрана осталась позади. Руденко не вмешивался. Наверное, эту сцену он уже видел. Возможно, хотел, чтобы увидели мы.

Старик указал ломом на станционное здание.

— Скажи им, что там было.

— Когда?

— В феврале пятьдесят восьмого.

Молодой Мальцев нахмурился.

— Состав с цистернами сорвал тормоза. Мы увели его на тупик.

— Кто стоял у рычага?

— Отец. Я держал лампу.

— Какую?

— Красную.

— Врёшь. Зелёную. Красную разбили утром.

Молодой посмотрел на него.

— В записи красная.

— Вот и вся твоя жизнь.

Он стукнул ломом по рельсу. Звук ушёл вдоль пути.

— Поезд нужно провести, — сказал Руденко. — В третьем вагоне диализные кассеты. В пятом — семена. Окно до встречного льда четыре часа.

— Пусть проводит, — ответил старший Мальцев. — А потом уезжает.

— Сеть переоформила станционный контур на него.

— Контур — не станция.

— Жилой блок входит в контур.

— Дом мой.

— По старому реестру — служебное жильё диспетчера.

Старик повернулся к нам.

— Вот зачем вас привезли. Показать, как молодой красавец спасает больных, а старый мудак мешает поезду. Смотрите. Не стесняйтесь.

Руденко не возразил.

— Вы знали? — спросила его Рада.

— Да.

— И решили устроить представление?

— Решил показать цену решения до того, как попрошу вас участвовать.

— Цену платите не вы.

— Поэтому он здесь.

Старший Мальцев поднял лом.

— Я здесь потому, что это моя станция.

— Илья, — тихо сказала Вера. — Посмотри на шкаф.

Маршрутный шкаф стоял у крайней платформы. Новая южная пломба, старый военный корпус. На экране горела надпись:

ТЕКУЩИЙ ДИСПЕТЧЕР: К-22-04

ПРЕДЫДУЩАЯ БИОЛОГИЧЕСКАЯ ВЕРСИЯ: К-22-01

Под ней две кнопки: «принять маршрут» и «отклонить».

— Где ноль два и ноль три? — спросил я.

Руденко ответил не сразу.

— Ноль два погиб при восстановлении. Ноль три не сформировался.

— А ноль один?

— Перед вами.

— Почему биологическая версия имеет номер?

— Потому что система считает тело одной из конфигураций.

Старик услышал.

— Я не конфигурация.

— Я тоже, — сказала Вера.

Он посмотрел на неё, заметил снятую вставку браслета.

— Предыдущая?

— С сегодняшнего утра.

— Тогда добро пожаловать. Чай у нас свой, двери чужие.

Молодой Мальцев приложил ладонь к шкафу.

— Мне нужно принять маршрут.

— Принимай, — сказал старик. — Я не мешаю поезду.

— После подтверждения станция окончательно перейдёт на ноль четыре.

— Она уже перешла.

— Я могу отказаться.

— И убить девять человек ещё раз?

Молодой отнял ладонь.

— Не надо.

Старший Мальцев усмехнулся без радости.

— Правильный. Я в твоём возрасте тоже был правильный. Только лампу держал зелёную.

— Егор Степанович, — сказала Анна Ракитина. — После прохода состава мы переведём жилой блок на местное управление.

— Вы вчера так говорили.

— Вчера не было трёх независимых подписей.

— А сегодня есть?

Ракитина посмотрела на Раду, Кочета и меня.

Вот почему нас привезли. Не только показать. Получить свидетелей, которые своим участием сделают передачу приличнее.

— Нет, — сказал я.

Руденко прищурился.

— Что именно?

— Мы не подпишем передачу дома вместе с маршрутом.

— Без принятия контура поезд не пройдёт.

— Пусть К-22-04 принимает только маршрут.

— Система не делит полномочие.

— Значит, поделим снаружи. Бумажным актом. Три свидетеля. Жилой блок остаётся за Егором Степановичем до отдельного решения. Если сеть не откроет дверь, снимаем замок.

— Это нарушение собственности коалиции, — сказал Гриша-охранник.

Руденко поднял ладонь.

— Коалиция признаёт местный акт, если Егор Степанович согласен.

Старик посмотрел на нас с подозрением.

— А станция?

— Дежурство парное, — сказала Вера. — Новый открывает сетевой маршрут. Вы проверяете путь и имеете право остановить состав по физической опасности.

— Он будет начальник?

— Нет, — ответил молодой Мальцев. — Если согласишься.

— А если не соглашусь?

— Тогда я всё равно проведу поезд. А потом уйду из дома.

— Куда?

— В вагон.

Старик долго смотрел на собственное молодое лицо. Наверное, пытался найти в нём красную лампу. Или зелёную.

— Путь проверять умеешь? — спросил он.

— До шестьдесят второго.

— Это не ответ.

— Нет. Двадцать пять лет не умею.

— Уже лучше.

Он опустил лом.

— Пиши акт, Горин.

— Откуда знаете, кто я?

— У тебя рука тормозит. По сети про тебя много дряни ходит.

— Полезной меньше.

— Значит, не всё врут.

Мы написали акт на обороте южного маршрутного листа. Я перечислил конкретные права: молодой Мальцев принимает один маршрут от входного сигнала до южной горловины; старший подтверждает физическое состояние пути; жилой блок, инструменты, личные вещи и накопленный паёк не переходят; последующие операции требуют нового согласия. Рада, Руденко и старший Мальцев подписали. Молодой добавил: «Не претендую на отношения, имущество и долг К-22-01».

— Долг можешь забрать, — сказал старик. — За уголь два мешка соседу.

— Не могу. В акте написано.

— Вот сволочь.

Молодой приложил ладонь к шкафу.

Реле ударили одно за другим. На стрелке дрогнула тяга, лёд вокруг остряка треснул. Старший Мальцев прошёл вдоль рельса, присел, вычистил щель ломом и поднял зелёный флажок.

Поезд двинулся.

Восемь вагонов шли медленно, почти без звука. В третьем лежали кассеты, ради которых умерли бы люди. В пятом — семена, ради которых люди собирались жить дальше. На площадке последнего вагона стояла женщина с ребёнком и держала кастрюлю. Видимо, южная опись не знала, в какую графу их поставить.

Когда состав прошёл стрелку, шкаф напечатал ленту.

Молодой Мальцев прочёл и побледнел.

— Что? — спросил старший.

Он протянул бумагу.

МАРШРУТ ПРИНЯТ К-22-04.

ПОЛНОМОЧИЯ К-22-01 ПРЕКРАЩЕНЫ В ПОЛНОМ ОБЪЁМЕ.

СЛУЖЕБНЫЕ АКТИВЫ ПЕРЕДАНЫ ПОСЛЕДНЕЙ ВЕРСИИ.

Старик смял ленту.

— Акт у нас, — сказал я.

— Дверь акт читает?

Он пошёл к станционному зданию. Приложил ладонь. Замок щёлкнул красным.

Молодой приложил свою. Дверь открылась.

Внутри на вешалке висела стариковская шинель, на печке кипел чайник, у окна стояла кровать. Молодой Мальцев замер на пороге собственного чужого дома.

— Заходи, — сказал старик. — Теперь твоё.

— Нет.

— Шкаф сказал.

— Шкаф не ночует.

Молодой снял наружную накладку замка и разбил её об угол стены. Пластик раскололся со второго удара. Потом открыл механическую защёлку изнутри и вышел.

— Теперь дверь ничья, — сказал он.

— Сквозить будет, — проворчал старик.

— Починю без сети.

— Не умеешь.

— Научишь.

— Не обязан.

— В акте нет.

Старший Мальцев посмотрел на него и улыбнулся — коротко, будто разрешил себе лишнее.

— Всё-таки сволочь.

Руденко стоял рядом со мной.

— Так каждый раз не получится, — сказал он.

— Почему?

— Потому что сегодня у нас были два Мальцева, поезд, время и люди, согласные разбить замок. У меня девятьсот сорок конфликтов версий. Завтра будет больше. Для каждого нужен дом, должность, свидетели и отдельный акт. Пока мы пишем, лекарства стоят на путях.

— Поэтому вы хотите один реестр.

— Реестр непрерывности. Последняя подтверждённая версия принимает функцию. Предыдущая получает защиту, жильё и паёк.

— Но не работу.

— Если одну стрелку одновременно переводят двое, поезд сходит.

— Сегодня переводили двое.

— Один открыл замок, другой проверил рельс. Вы разделили функцию. Хорошо. А хирург? Командир эвакуации? Человек с кодом ядерного контура? Будете разбирать каждого восемнадцать дней?

— Будем, сколько успеем.

— Вода не станет ждать.

Он говорил моими словами. От этого они не становились его неправдой.

— Ваш порядок спасает поезд, — сказал я. — И выгоняет человека из дома.

— Наш порядок гарантирует ему другой дом.

— Человек — не кружка. Нельзя выдать похожую и закрыть долг.

— Я знаю.

— Тогда почему?

Руденко посмотрел вслед уходящему составу.

— Потому что в Лозовом девять могил. Все девять появились за двое суток, пока мы уважали отказ нового Мальцева и право старого оставаться единственным диспетчером. Я могу назвать каждого. Хотите?

— Нет.

— А мне приходится.

Он ушёл к Ракитиной. Я остался у сломанной двери.

Старший Мальцев поставил чайник обратно на печь. Молодой подметал осколки замка. На полу лежали две одинаковые тени разной длины.

Система выбрала последнего.

Жизнь оставила обоих и предложила нам придумать, что делать дальше.

Обратно ехали вместе с поездом.

Затворский грузовик остался у разъезда: вода под размытой трубой поднялась до осей, и водитель отказался испытывать государственную тайну о весе моего ватника на плавучесть. Южане прицепили к составу дрезину с деревянными скамьями. Дрезина пахла соляркой, мокрыми досками и чужими сапогами. Почти пассажирский вагон, только проводник не предлагал чай, а ветер подавал его сразу в лёгкие.

Старший Мальцев стоял у стрелки. Молодой — на площадке тепловоза. Перед отправлением они не пожали рук.

— Он останется? — спросил я.

— Егор Степанович — на станции, — сказал Руденко. — Евгений поведёт состав до Засеки и вернётся через два дня.

— В один дом?

— Другого у них пока нет.

— Ваш реестр это как называет?

— Защищённое совместное размещение.

— А люди?

— Старший называет подселением. Младший — возвращением. Соседи — цирком.

— Соседи ближе всех к правде.

Мы тронулись. Старший Мальцев поднял зелёный флажок. Молодой ответил коротким гудком. Возможно, так железнодорожники прощались. Возможно, ругались. У каждой профессии свой способ не произносить главное.

Ракитина держала на коленях карту и отмечала карандашом ручьи. За ночь на ней появились две новые синие ветки.

— Это сегодня? — спросила Вера.

— За последние шесть часов. Малые водосборы открылись раньше прогноза.

— Верхний резервуар?

— Плюс семь сантиметров.

— Это много?

— Пока нет.

— Ненавижу слово «пока».

— Гидрологи на нём живут.

Ракитина достала одну ампулу из пакета, который вернул караул. Жидкость внутри была бурой, почти чёрной.

— Вчера она была прозрачнее.

— Что в ней? — спросил я.

— Торф, железо, споры и продукты разложения. Верхняя вода пошла под снегом, вымывает старые поля.

— Для людей?

— После обычного фильтра — понос. После хорошего — терпимо. Для мембран насосов — смерть. Каменка просила вашу мембрану не зря.

— Значит, обратный ил будет?

— Уже есть.

Вера провела ногтем по синей линии от первого шлюза.

— Если открыть пойму раньше пика, часть ила осядет здесь.

— И затопит зимние пастбища.

— У вас есть скот?

— Шестьсот голов по нижним хозяйствам.

— Тогда перегонять.

— Куда?

— На старую насыпь.

Ракитина посмотрела на неё внимательнее.

— На карте насыпь обрывается.

— На карте К-49 — дважды человек. Карты тоже ошибаются.

— Откуда вы знаете насыпь?

Вера закрыла глаза. Не театрально — так человек прислушивается к звуку за стеной.

— Вижу поперечный разрез. Бетонные трубы, две целые, третья забита. Не знаю, это память или запись.

— Мы проверяли осенью. Трубы есть. Третья забита.

Ракитина поставила на карте крест.

— Перегон начнём завтра.

— На основании чего? — спросила Вера. — Я же предыдущая.

— На основании трубы.

— Хороший ответ.

Руденко сидел напротив. Он слышал разговор и ничего не записывал. Люди его типа запоминают полезное, чтобы позже оно выглядело их собственным выводом. Я не осуждал. Я делал так же, только хуже скрывал.

Поезд остановился у старого путевого поста в пяти километрах от Затвора. Дальше рельсы уходили на юг, а нам предстояло идти через лес. Из пятого вагона выгрузили четыре мешка зерна — компенсацию за утреннюю аварию.

— Договаривались о двухстах восьмидесяти восьми банках, — сказал Митя, взвешивая мешок рукой.

— Здесь сто шестьдесят килограммов, — ответил Руденко.

— После очистки будет сто сорок.

— В банках воды больше половины.

— Мы воду сами добавляем.

— Поэтому и считаем сухим зерном.

Митя посмотрел на него с уважением.

— Вы точно не снабженец?

— Был заместителем начальника городского водоканала.

— Ещё хуже.

Мешки понесли на носилках. Гриша отдал Мите заточенную ложку — караул вернул вещи перед выходом.

— На память, — сказал он.

— А есть чем будешь?

— Руками.

— Варвар.

Они расстались довольные друг другом.

На полпути к Затвору нас догнал Хриплый. Он бежал по насту, проваливаясь почти на каждом шаге, размахивал бумажной лентой.

— Связь! — крикнул он. — Из НЗ-3 и Д-6!

— Что случилось?

— Все живы. Но пакет большой. Мария требует свидетелей.

Мы устроили сеанс прямо в лесу. Связист южан разложил чемодан на пне, поднял складную антенну, Хриплый подключил свою катушку. Получилась полевая часовня технического культа. Вместо икон — лампы, вместо ладана — перегретая изоляция.

Первой вышла Мария.

Изображение дёргалось, лицо распадалось на квадраты. За её спиной качалась стена вагона. НЗ-3 шёл по северной ветке, таща реестр, людей и столько вопросов, что поезд должен был буксовать.

— Илья, Вера, слышите?

— Да.

— Южане рядом?

— Рядом.

— Тогда все назовитесь для записи.

Мы назвались. Руденко представился последним, без должности — только имя и фамилия.

— Получили проект условий? — спросила Мария.

— Да.

— Пункт о физической копии реестра исключить. Я привезу рабочий срез, зашифрованный локальным ключом. Оригинал остаётся на НЗ-3.

— Согласовано, — сказал Руденко.

— Пункт о неприкосновенности группы расширить на всех зарегистрированных предыдущих версий, которых встретим по пути.

— Нет.

— Почему?

— Я не могу гарантировать защиту людям, которых не знаю, на территории, которой не управляю.

— Тогда гарантируйте отсутствие принудительной передачи южным службам.

— На срок экспедиции — да.

— После?

— Будет зависеть от результатов.

— Значит, нет.

— Значит, я не обещаю то, чего не могу выполнить.

Мария посмотрела в сторону, кому-то ответила. Из-за её плеча появилась Мария-67 — моложе лицом, с коротко остриженными волосами. Они теперь носили разные куртки, но сеть всё равно путала их в пакетах. Людям приходилось стараться сильнее машины.

— У нас четыреста девяносто один активный профиль, — сказала Мария-67. — За ночь добавилось восемь. Четверо помечены сетью как предыдущие после действий новых версий. Двое потеряли доступ к жилью, один — к медицинской карте, одна женщина — к собственному ребёнку в школьном реестре.

— Школа работает? — спросил Кочет.

— Это старый эвакуационный список. Ребёнку тридцать два.

— Тогда к какому ребёнку?

— К тридцатидвухлетнему. Система считает его родителем свежую матрицу матери двухтысячесорок шестого года.

— Матрица активна?

— Нет. Но она новее биологической записи.

Руденко подошёл ближе к экрану.

— Пришлите идентификатор. Мы снимем автоматическое исполнение.

— Вы можете?

— На южных узлах. На остальных — запросом.

— Сколько таких запросов обработаете в сутки?

— Около ста двадцати.

— А конфликтов?

— Девятьсот сорок утром. Сейчас девятьсот семьдесят два.

Мария-67 кивнула.

— Значит, очередь уже восемь дней. До паводка меньше семнадцати. Поэтому вам нужен автоматический реестр.

— Поэтому мне нужно правило, которое не требует каждый раз ждать комиссию.

— Правило «последний прав» быстрое.

— И грубое.

— Грубое правило ломает людей.

— Отсутствие правила тоже.

Мария вернулась в кадр.

— Для этого мы и едем. Но до Р-2 ни одна версия не признаётся старшей на основании номера. Вы согласны записать это условие?

— Как политическое — да. Технически сеть продолжит делать своё.

— Запишите политическое.

Руденко продиктовал связисту. Тот напечатал строку на ленте. Рада поставила подпись, Вера — нет.

— Почему? — спросила Мария.

— Потому что условие говорит обо мне в третьем лице, — ответила Вера. — Пусть пишут: «Вера Соколова не теряет прав из-за существования Веры Беловой. Вера Белова не приобретает прав на жизнь Веры Соколовой из-за более поздней записи».

— А ноль семь? — спросил Руденко.

— Если появится — впишем имя.

— Пока имени нет.

— Тогда у неё пока нет чужих прав. Удобно.

Строку переписали.

Второй канал щёлкнул. В кадре появилась Вера Белова.

Она сидела у бетонной стены, накрыв плечи зелёным одеялом. На виске пластырь. Рядом стояла Лина — семнадцатилетняя девочка из Д-6, которую мы знали только по коротким пакетам. Лина держала кабель обеими руками, прижимая оголённый контакт к клемме. За дверью кто-то ругался на генератор.

Вера Соколова шагнула к экрану.

Белова увидела её.

Секунду обе молчали.

Я ожидал узнавания, ужаса, злости — чего-нибудь, что можно назвать. Ничего удобного не случилось. Две женщины просто смотрели. Лица были разными: возраст, волосы, следы лечения. Глаза — почти одинаковые. Но одна щурилась от плохого экрана, другая не щурилась вовсе.

— Здравствуй, — сказала Белова.

— Уже здоровались.

— Голосом.

— Теперь пикселями.

Лина посмотрела на одну, потом на другую.

— Похожа, — прошептала она.

— На кого? — одновременно спросили обе Веры.

Девочка покраснела и сильнее прижала кабель.

— Не знаю.

— Правильный ответ, — сказала Соколова.

Белова перевела взгляд на Руденко.

— Вы координатор?

— Виктор Руденко. Мы предлагаем встречу на Р-2.

— Знаю. Ваш человек был у нас.

— Какой ответ?

— Д-6 нельзя оставлять без газового блока. Нужна смена и две прокладки. Тогда поеду.

— Прокладки отправлены. Смена будет через три дня.

— Через два. На третий у нас заканчивается очиститель.

— Успеют за два, если восточная дорога держит.

— Она не держит. Мост просел.

Ракитина наклонилась к карте.

— Можно через соляной карьер. На шесть часов дольше, но твёрдо.

— Тогда через два с половиной, — сказал Руденко.

— Принимаю.

Соколова наблюдала за ними.

— Быстро договорилась.

Белова повернулась к ней.

— У меня люди мёрзнут.

— У всех люди мёрзнут.

— Тогда все быстро учатся.

— Ты поедешь доказывать приоритет?

— Нет. Поеду от него отказаться.

— Отказ уже принялся как подтверждение.

— Поэтому скажу у корня.

— А если корень предложит выбрать одну?

Белова подумала.

— Откажусь выбирать.

— И появится ноль семь.

— Значит, нас будет три.

Соколова улыбнулась. Плохо, без радости.

— Ты меня раздражаешь.

— Мне сказали, это общее.

— Кто?

Белова посмотрела на меня.

— Записи.

Связь зашипела. Лина крикнула кому-то, что контакт греется.

— Ещё вопрос, — сказала Белова. — Медицинский резерв открылся?

— Да, — ответила Тая. — Чалый жив.

Белова закрыла глаза и кивнула.

— Хорошо.

— Сеть записала действие как твой приоритет, — сказала Соколова.

— Знаю.

— Жалеешь?

— Нет.

Ответ пришёл без паузы.

Соколова отвернулась от экрана.

— Я тоже не жалела бы.

Связь оборвалась на середине следующего слова. На панели остались два тёмных квадрата — от НЗ-3 и Д-6. Мы стояли в мокром лесу вокруг чемодана, как родственники после плохо организованного семейного звонка.

— Значит, обе едут, — сказал Руденко.

— Одна сказала, — поправила Рада. — Другая нет.

Вера Соколова подняла карту Ракитиной.

— Где встречаемся?

— На станции Белый Яр. Через четыре дня. Оттуда общим составом.

— До Р-2?

— Если мосты выдержат.

— А если нет?

— Будем чинить.

— Тогда еду. Не на арбитраж. На шлюзы.

Руденко кивнул.

— Запишем именно так.

— И если кто-нибудь назовёт меня конфигурацией, уйду.

— Предупрежу людей.

— Не надо. Хочу знать, кто первый.

Мы подписали договор на пне. У Рады замёрзли чернила, у Руденко писали. Южные чернила стали первым общим ресурсом экспедиции.

До Затвора пошли не сразу. Руденко попросил десять минут на проверку груза, и его десять минут превратились в сорок. Так бывает с любым начальством: оно умеет приказывать времени так же успешно, как воде.

Южный связист вынес из леса два одинаковых чёрных ящика. В одном лежали запасные части для насосов, во втором — переносной считыватель ранних ключей. Ящики весили одинаково, поэтому Митя немедленно перепутал их и поставил насосные мембраны на пень перед Верой.

— Будешь подтверждать? — спросил он.

— Могу подтвердить, что резина старая.

Ракитина осмотрела край мембраны.

— Новая. Просто склад холодный.

— В новом мире даже резина выглядит уставшей, — сказал Митя.

Считыватель представлял собой плоскую серую плиту с тремя гнёздами. Одно для карточки, второе для тканевого образца, третье — по словам связиста — «универсальное биометрическое».

— Палец? — спросил Кочет.

— Палец, кровь, имплантный отклик.

— По очереди?

— В зависимости от ключа.

— А если в универсальное гнездо сунуть отвёртку?

— Сломается.

— Отвёртка?

Связист закрыл крышку.

— Не трогайте прибор.

— Неуниверсальный какой-то, — сказал Кочет.

Руденко разложил маршрутные листы. В группе от Затвора числились я, Вера, Тая, Кочет, Митя и Оля. Имя Оли я увидел впервые.

— Она не согласилась, — сказал я.

— Кто?

— Ольга Кравцова. Машинист.

— Её кандидатуру дала Рада.

— Кандидатуру можно дать на премию. В дорогу человек идёт ногами.

Рада взяла лист.

— Оля согласится.

— Ты спрашивала?

— Нет.

— Тогда откуда?

— Она три месяца просит вернуть ей локомотив. Скажу, что локомотив на юге.

— Это шантаж, — заметила Вера.

— Это кадровая работа.

Руденко зачеркнул рядом с фамилией слово «подтверждено» и написал «предложено».

— Остальные?

Тая посмотрела на список.

— Я нужна в амбулатории.

— На Р-2 будет медицинский блок и возможное формирование двух носителей, — ответил Руденко. — Нам нужен специалист, который не подчинён югу.

— Формирование двух?

— К-49-07 (Мира) и, судя по пакету, ещё один контур. До проверки я не знал какой.

Он произнёс это до того, как связист остановил меня с распечаткой, но смысл дошёл позже.

— Я не специалист по формированию людей, — сказала Тая.

— Поэтому и нужна. Специалисты по формированию обычно видят материал.

— А я что вижу?

— Пациента.

Тая посмотрела на него с меньшей неприязнью. Руденко умел подбирать ключи к людям. Иногда для этого не нужен был считыватель.

— До Белого Яра, — сказала она. — Там посмотрю медблок и решу дальше.

Он исправил статус.

— Митя? — спросила Рада.

— А я зачем?

— Пищевой техник, — прочёл Руденко. — На Р-2 автономный запас на двести человек, линия не работала шесть лет.

— А людей сколько?

— Сейчас сто семьдесят четыре. К пику будет до пятисот.

— И вы решили, что один Митя накормит пятьсот?

— Нет. Решил, что один Митя скажет, почему линия не кормит.

Митя вздохнул.

— Ключ на тридцать два брать?

— Брать, — сказал я.

— Тогда согласен. Без него там все умрут.

Кочет ехал как один из трёх независимых хранителей материнского обхода. Второй ключ должен был привезти НЗ-3, третий находился в южном архиве. Сам Кочет о своей независимости узнал из списка.

— От кого независимый? — спросил он.

— От систем К-линии, — ответил связист.

— Я от них всю жизнь независимый. Они мне ни разу отпуск не дали.

— Ключ зашит в вашем складском журнале.

Кочет прижал папку к груди.

— В каком месте?

— В последовательности контрольных номеров.

— Так вот почему у меня две накладные не сходились.

— Возможно.

— Я три года искал.

Он раскрыл журнал и нашёл страницу с исправлением. На полях стояла его собственная запись: «Проверить, кто в описи мудак». Теперь ответом оказывалась моя мать или человек, работавший под её ключом.

— Передадите журнал на сканирование? — спросил Руденко.

— Нет.

— Тогда придётся везти оригинал.

— Я и везу.

— Риск потерять выше.

— Риск отдать вам ещё выше.

— Хорошо.

Кочет нахмурился.

— Чего хорошо?

— Что не отдаёте. Независимый ключ, который легко получить, плохо спроектирован.

— Вы меня проверяли?

— Да.

— И как?

— Зачёт.

— А зерно всё равно перевешу.

Последним пунктом шло оружие. Южане предлагали по автомату на двоих, Затвор — по автомату каждому и пулемёт. Руденко отказался от пулемёта не из миролюбия, а из-за веса боеприпасов. Носов поддержал его после расчёта: пулемёт с лентами съедал место трёх канистр топлива.

— Патроны или солярка, — подвела итог Рада.

— В хорошей книге взяли бы патроны, — сказал я.

— Мы в плохой жизни. Берём солярку.

Носов составил опись. Девять автоматов, два охотничьих ружья, четыре пистолета, двадцать семь магазинов, сигнальные ракеты. Гриша вернул свою ложку в отдельную графу.

— Холодное оружие, одна единица, — продиктовал Носов.

— Столовый прибор.

— Двойного назначения.

— Тогда запишите ещё зубы.

— Сколько?

Гриша задумался.

— Двадцать восемь.

— Четыре потерял где?

— На службе.

Носов записал: «личный состав — по факту». На этом военная часть договора закончилась.

Я смотрел на список группы. Шесть человек от Затвора, люди НЗ-3, Белова с сопровождением, южане. Уже не экспедиция, но ещё не армия. Достаточно, чтобы починить шлюз. Достаточно, чтобы устроить маленькую войну из-за того, кто имеет право его чинить.

— Выезд когда? — спросила Вера.

— Послезавтра утром, — ответил Руденко. — До Белого Яра четыре дня с запасом.

— У вас нет запаса. Вы потеряли девять часов.

Ракитина сложила карту.

— Поэтому выезд завтра вечером.

— Ночью?

— По замёрзшей дороге. Днём она расползается.

Митя поднял мешок зерна.

— Вот теперь чувствую весну.

Вера забрала один экземпляр договора. Рада — второй. Третий Руденко положил в водонепроницаемый пакет.

— Если все три будут различаться? — спросил я.

— Сравним свидетелей.

— А если свидетели будут различаться?

— Тогда издадим четвёртую версию.

— Не смешно.

— Я не шутил.

Когда до ворот оставалось двести метров, связист Руденко попросил меня остановиться.

— Илья Горин?

— Пока да.

— На вас пришёл служебный ответ Р-2. Я запрашивал проверку трёх ключей.

Он держал распечатку за край, как медицинский снимок.

— Что там?

— Лучше сами.

В верхней части значилось:

КЛЮЧ ГОРИНОЙ Н. В.: ДОСТУПЕН ЧЕРЕЗ НОСИТЕЛЯ К-17.

Ниже:

ТЕКУЩИЙ БИОЛОГИЧЕСКИЙ НОСИТЕЛЬ: ГОРИН И. С., К-17/17

Слова «текущий» и «биологический» мне уже не нравились по отдельности. Вместе они работали как диагноз.

— Дальше, — сказала Вера.

Я опустил взгляд.

СТАТУС НОСИТЕЛЯ: ПРЕДЫДУЩАЯ БИОЛОГИЧЕСКАЯ ОБОЛОЧКА.

АКТИВЕН ПАКЕТ ПРЕЕМНИКА К-17/18.

ГОТОВНОСТЬ МАТЕРИАЛА: 4%.

Руденко прочёл через моё плечо. Его лицо не изменилось, но рука потянулась к папке — профессиональная привычка человека, который любую беду сначала хочет подшить.

— Вы знали? — спросила Вера.

— Нет, — ответил он.

— А система?

— Видимо, проверка ключа открыла пакет.

— Вы проверили Илью без согласия.

— Я проверил наличие ключа, указанного в его же данных.

— Без согласия.

— Да.

Руденко не стал прятаться за необходимостью. Это не исправляло сделанного.

Правая кисть сжала бумагу на полсекунды позже левой. Я смотрел на цифру восемнадцать и думал о том, что где-то в корневом узле из моих записей, ошибок, снимков и чужого представления о пользе уже собирают человека. Возможно, с хорошей рукой. Возможно, с лицом отца.

— Остановить можете? — спросил я.

— Здесь — нет. На Р-2 выясним источник и поставим запрет.

— До порога сколько?

Связист пролистал служебный пакет.

— Не указано.

— У вас всё важное без срока?

— Срок появляется после завершения сбора.

Вера вырвала распечатку у меня, сложила пополам и спрятала в карман.

— Что делаешь?

— Беру на хранение.

— Зачем?

— У тебя плохая привычка чинить сеть собой.

— Мария наговаривает.

— Конечно.

За воротами Затвора Митя разгружал южное зерно. Тая шла из амбулатории и подняла руку: Чалый держался. На стене караульный записывал фамилию Соколовой в новый бумажный список допуска. Обычные люди делали обычную работу, пока система готовила нам более новые версии.

Я посмотрел на свою правую ладонь.

Она лежала спокойно. Потом пальцы дрогнули, догоняя команду, которой я уже не помнил.

— Четыре процента — это мало, — сказал Руденко.

— Для человека — да, — ответил я. — Для приговора достаточно заголовка.

Мы вошли в Затвор.

Над воротами висела старая табличка: ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН.

Впервые я подумал, что скоро ей придётся решать, кто из нас посторонний.

Глава 3. Свежая подпись

Собирались мы спасать семь шлюзов, а спорили из-за носков.

— Три пары, — сказала Тая.

— Две.

— Три.

— Места нет.

— Снимем одну банку тушёнки.

— Это не тушёнка.

— Тем более.

Она вытащила из моего мешка красную банку с нестабильной ячневой массой и засунула шерстяные носки. Банку поставила на стол рядом с моим журналом.

— Её сегодня съесть надо.

— Вот и съешь.

— Я собирался в дороге.

— В дороге будешь есть сухарь.

— Почему?

— Потому что банка вздулась.

— Не вздулась.

Тая нажала на крышку. Та щёлкнула.

— Разговаривает. Еда не должна отвечать.

— Люди тоже иногда.

— Поэтому с людьми сложнее.

Она затянула ремни моего мешка и пометила мелом правый бок: И.Г.. Получилось похоже на диагноз.

В Затворе пахло сборами. Этот запах не складывался из одного вещества. Кожа, оружейное масло, мокрая верёвка, сухари, дым от печей и немного страха. Страх сам не пахнет; пахнет всё, что человек начинает делать лишний раз. Проверяет затвор. Перевязывает узел. Сушит уже сухие рукавицы. Прощается, будто пошёл за угол, и смотрит, будто навсегда.

До выезда оставалось девять часов. Днём дорога размокала, поэтому выступали вечером: два грузовика до путевого поста, оттуда дрезина до Семнадцатого разъезда, потом поезд южан. Если лёд на насыпях держит. Если мосты стоят. Если очередная версия какого-нибудь давно умершего диспетчера не решит, что мы едем неправильно.

Три «если». Религия крепла.

Я проверил оружие, аптечку, инструменты и распечатку о собственной замене. Распечатка находилась у Веры, но я всё равно проверил карман, где её не было. Человек быстро привыкает носить приговор. Если его отнять, становится неуютно.

К-17/18 (Восемнадцатый) готов на четыре процента.

Четыре процента чего? Печени? Памяти? Способности не ронять ложку? Система не уточнила. Видимо, считала любопытство предыдущей оболочки необязательным расходом.

В амбулатории Чалый сидел на койке и ел ту самую красную банку. Тая отдала ему.

— Срок до утра, — сказал я.

— Я быстро, — ответил Чалый.

Лицо у него было серое, под глазами — провалы, культя лежала на свёрнутом ватнике. Ложку он держал двумя руками. После четырёх ложек устал.

— Ты чего пришёл? — спросил.

— Проверить лекарство.

— Не врёшь?

— Вру.

— Тогда садись.

Я сел. Чалый подвинул банку.

— Будешь?

— У тебя отобрали двести восемьдесят восемь.

— Не у меня.

— Из-за тебя.

— Тая сказала, цена общая.

— Тая умная.

— Поэтому я ей не поверил. А тебе поверю.

— Почему?

— Ты сроковщик. У вас всё на ценнике.

Он зачерпнул кашу и долго целился в рот. Правая рука у него дрожала от слабости, моя тормозила от чужой инженерии. Хорошая компания для разговора о качестве человеческого материала.

— Сколько? — спросил он.

— Четыре закладки. Один день урезанного пайка. Южане дали зерно, так что, возможно, половина дня.

— И всё?

— Хотел дороже?

— Я думал, человек больше стоит.

— Это аванс.

Чалый улыбнулся.

— Верну.

— Кому?

— Всем.

— Очень неудобный кредитор.

— Зато без процентов.

Я взял ложку из его руки и поставил в банку.

— Не возвращай жизнь всем. Начни с того, что не сдохни до снятия швов.

— Командуешь?

— Советую.

— А сеть что говорит?

— Что я предыдущая оболочка.

Чалый перестал улыбаться.

— Давно?

— Со вчера.

— И кто следующий?

— Не познакомили.

Он протянул руку. Я подумал, что хочет пожать, но Чалый ткнул пальцем меня в грудь.

— Тут ты?

— В основном.

— Тогда не предыдущий.

— Убедительно.

— Я простой человек.

— Простые люди не задают таких вопросов.

— А сложные дохнут, пока формулируют.

Тая вошла с чистыми бинтами.

— Горин, прекрати лечить пациента разговорами.

— Он сам начал.

— Он под антибиотиком. У него смягчающие обстоятельства. Иди на склад, Кочет зовёт.

— Зачем?

— Прощается со своим журналом.

Кочет действительно прощался.

Складской журнал лежал на столе, завёрнутый в промасленную ткань. Рядом Кочет поставил кружку, кусок хлеба и маленькую стопку спирта. Получились поминки, хотя журнал был живее половины архивов.

— Садись, — сказал он.

— Пить не буду.

— Это журналу.

— Он бумажный.

— Поэтому ему можно.

Кочет капнул спиртом на угол обложки. Бумага потемнела.

— Двадцать три года, — сказал он. — Сначала обычный учёт. Потом всё вокруг кончилось, а он остался. Я думал, потому что хорошо вёл.

— Хорошо вёл.

— А теперь выходит, у меня в контрольных номерах материнский ключ.

Он раскрыл страницу сорок первого года. В колонке партий повторялась странная ошибка: после каждой девятой записи контрольная сумма была больше на три. Кочет исправлял красным, потом перестал.

— Три независимых ключа, — сказал он. — Один в этом. Второй у северных. Третий у юга. Твоя мать заранее раскидала.

— Похоже.

— Она меня знала?

— Не знаю.

— Почему выбрала мой журнал?

— Может, не твой. Должность.

— То есть я опять приложение к шкафу.

— Добро пожаловать.

Кочет выпил стопку, предназначенную бумаге.

— Не дам им сканировать целиком.

— И правильно.

— Даже если вода?

— Покажешь нужную страницу при операции.

— А если отберут?

— Съешь.

— Двести страниц.

— Начинай сейчас.

Он отломил половину хлеба и положил между страницами.

— Бутерброд с государственной тайной.

— Срок хранения?

— До первого обыска.

В дверях появилась Оля Кравцова. Невысокая, в кожаной куртке, с медными волосами, остриженными так, будто они мешали смотреть на приборы. За плечом — вещмешок размером с небольшого человека.

— Где локомотив? — спросила она.

— На Семнадцатом, — ответил Кочет.

— Какой?

— Жёлтый.

Оля посмотрела на него тяжело.

— Марка.

— Поездная.

— Горин?

— Тепловоз южной переделки. Дизель-генератор от шахтной машины, тяговые двигатели старые. Видел издалека.

— Кто ведёт?

— Мальцев.

— Какой?

— Новый.

— Старый лучше.

— Знакомы?

— Нет. Новый слишком молодой.

Логика железнодорожника: если машина старше водителя, доверять нельзя.

— Рада сказала, ты согласилась, — сказал я.

— Рада сказала, там локомотив.

— Это не одно и то же.

— Для тебя.

Она поставила мешок. Пол дрогнул.

— Что там?

— Запчасти.

— Места нет.

— Тогда выкиньте носки.

Тая, стоявшая за ней, посмотрела на меня.

— Даже не думай.

К вечеру группа собралась у внутренних ворот. Рада провела смотр. Не военный — хозяйственный. Проверила не строевую выправку, а у кого сухие рукавицы, кто взял кружку и сколько людей соврали про запас еды.

Митя соврал на две банки. Кочет — на бутылку спирта. Оля не соврала ни разу, потому что отказалась открывать мешок.

— При пожаре бросишь, — сказала Рада.

— При пожаре спасу.

— А людей?

— Люди бегают сами.

— Горин не всегда.

— Его Тая спасёт.

— Я медик, а не носильщик, — сказала Тая.

— Тогда Кочет.

— У меня журнал.

Все посмотрели на Митю.

— А у меня ключ, — быстро сказал он.

— Хорошо, — подвела итог Рада. — В случае пожара каждый спасает себя, Горин остаётся как есть.

— Наконец ясный приказ.

Вера пришла последней. Без служебной куртки, без браслета. На ней был обычный дорожный ватник, карабин за спиной и небольшой мешок.

— Всё? — спросила Рада.

— Всё.

— Патроны?

— Шесть магазинов.

— Еда?

— На четыре дня.

— Личное?

— На мне.

Рада посмотрела на неё, потом обняла. Коротко, без предупреждения. Вера сначала застыла, потом положила ладонь ей на спину.

— Вернёшься, — сказала Рада.

— Постараюсь.

— Не старайся. Вернись.

— Командуешь?

— Да.

— Приятно, когда полномочие понятно.

Мне Рада протянула маленький герметичный пакет.

— Что?

— Твой старый журнал сроков. Нашла в архиве.

Внутри лежала тетрадь из первой книги моей жизни: даты, банки, остатки, люди. На последней заполненной странице — запись о собственном сроке годности, сделанная ещё до НЗ-3.

— Зачем?

— Мария просила взять всё, что подтверждает непрерывность без сети.

— Тетрадь ничего не подтверждает.

— Там твой почерк.

— Его можно скопировать.

— А ошибки?

— Тем более.

— Вот и бери.

Я сунул пакет под ватник.

Ворота открыли. Два грузовика стояли в талой воде по ступицы. Южный связист махал фонарём с кузова первого. Руденко ждал у кабины.

— Опоздали на семь минут, — сказал он.

— Это местное время, — ответила Вера.

— А южное?

— Южане слишком рано приехали.

Мы погрузились.

Затвор остался за спиной: белая стена, чёрная труба, люди на воротах. Я не стал прощаться взглядом. Нельзя превращать каждый выход в символ. Иногда ворота — это просто ворота, а ты ещё вернёшься и будешь таскать через них мешки.

Через полчаса начался дождь.

Не сильный. Тёплый, мелкий, настойчивый. Он шёл сквозь мокрый снег и делал его старым. Дорога под колёсами становилась мягче. Южный прогноз потерял ещё три часа.

На путевом посту нас ждал состав: тепловоз, два пассажирских вагона без стёкол, крытый вагон под грузы и платформа с ручной дрезиной. Молодой Мальцев стоял у двигателя. Старшего не было.

Оля обошла локомотив, потрогала колёса, заглянула под раму и вылезла с чёрной полосой на щеке.

— Кто это собирал?

— Южная ремонтная бригада, — сказал Мальцев.

— Их судили?

— Наградили.

— Значит, некому.

Она забралась в кабину. Через минуту двигатель сменил звук.

— Что сделали? — спросил Мальцев.

— Убрала ограничитель.

— Он по температуре.

— Он по трусости.

— Дизель перегреется.

— Тогда поставим обратно.

Мальцев посмотрел на меня.

— Она всегда так?

— Я её почти не знаю.

— Уже завидую.

Отправились в двадцать один шестнадцать. На Р-2 оставалось шестнадцать суток восемнадцать часов. До Белого Яра — сто сорок километров и три контрольных пункта.

Первый пункт назывался Насосный Девятый.

До него не доехали восемь километров.

Поезд дёрнулся и остановился. В темноте впереди горели два белых фонаря. Мальцев дал короткий гудок. В ответ три раза мигнули.

— Закрытый сигнал, — сказал он.

— Почему?

— Не знаю.

— Полезный диспетчер.

— Я до шестьдесят второго.

Оля высунулась из кабины.

— Давление в тормозной держится. Путь чистый. Сигнал сетевой.

Руденко включил переносную панель. Экран показал:

КОНТРОЛЬНЫЙ УЗЕЛ Н-9. МАРШРУТ ЗАКРЫТ.

ТРЕБУЕТСЯ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ТЕКУЩЕГО ТЕХНИКА: ЛЕВИН П. М., Н-14-02.

— Где Левин? — спросил я.

— На узле, — ответила Ракитина. — Если не ушёл.

— Почему не подтверждает?

— Сейчас узнаем.

До насосной пошли пешком: Руденко, Вера, я, Гриша и молодой Мальцев. Дождь усилился. Фонари выхватывали рельсы, воду между шпалами и прошлогоднюю траву, лежащую под снегом как волосы утопленника.

Насосный Девятый стоял у канала. Низкое здание, две трубы, вышка связи. У двери нас встретил старик в плаще из полиэтилена.

— Поезд чей? — спросил он.

— Южной коалиции. Виктор Руденко.

— А я Пётр Михайлович Левин. Ноль один. Ноль два у вас?

— По нашим данным, здесь.

— Тогда данные мокрые.

Он пропустил нас внутрь. В машинном зале работал один насос из четырёх. Вал вращался рывками, подшипник визжал. У щита стоял молодой человек лет двадцати, босой, в больничной рубахе поверх штанов. Голова выбрита, на шее свежие следы электродов.

Лицо у него было не похоже на старика. Только глаза — светлые, близко посаженные.

— Это ноль два? — спросила Вера.

— Текущий техник, — сказал старик. — Сегодня утром привезли из южного медвагона. Он ещё штаны не успел найти, а насос уже его.

Молодой обернулся.

— Пётр, я не говорил, что насос мой.

— Шкаф сказал за тебя.

— Поэтому и не открываю поезд.

— Почему? — спросил Руденко.

Молодой указал на экран. На нём был маршрутный запрос и список обязательств:

ПРИ ПОДТВЕРЖДЕНИИ ФУНКЦИИ Н-14-02 ПРИНИМАЕТ:

— ТЕХНИЧЕСКИЙ КОНТУР Н-9;

— МАТЕРИАЛЬНУЮ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ;

— ЗАДОЛЖЕННОСТЬ ПО ПОСТАВКЕ: 18 400 УСЛОВНЫХ ЕДИНИЦ;

— СЕМЕЙНЫЕ ОБЯЗАТЕЛЬСТВА ПО РЕЕСТРУ Н-14-01.

— Семейные? — переспросила Вера.

Старик снял капюшон.

— Жена. Две дочери. Одна живая, одна умерла. Южный паёк жене начисляют через мою должность. Если этот нажмёт, я боюсь, жену тоже передадут.

— Я не этот, — тихо сказал молодой. — Меня назвали Павлом.

— Меня тоже.

— Я знаю.

— Ни хрена ты не знаешь.

Насос завизжал громче. Ракитина, оставшаяся у входа, крикнула:

— Давление падает! Если первый встанет, канал пойдёт обратно!

— Сколько времени? — спросил Руденко.

Старик посмотрел на манометр.

— Минут сорок до кавитации. Потом лопатки съест.

— Запасной?

— Второй готов, но шкаф не даёт запуск. Требует свежую подпись.

Вот почему поезд стоял. Не сигнал. Насос. Контрольный узел связывал движение с уровнем канала: если вода подмоет насыпь, маршрут не откроется.

— Павел, — сказал Руденко. — Подтверди функцию. Мы отдельным актом исключим долг и семью.

Молодой посмотрел на старшего Левина.

— Как у Мальцевых?

Руденко нахмурился.

— Откуда знаешь?

— Сеть прислала пример успешной преемственности.

Вера выругалась.

— Уже образец.

Молодой прочёл с экрана:

— «К-22-04 принял функцию, обеспечил стратегическую доставку и стабилизировал отношения с предыдущей версией».

Мальцев закрыл глаза.

— Мы дверь разбили.

— В отчёте нет.

— Конечно.

Старший Левин подошёл к молодому вплотную.

— Запускай второй насос.

— Жена?

— Не твоя.

— Паёк?

— Пусть снимут. Мы проживём.

— Дочери?

— Одна взрослая, другая мёртвая.

— Долг?

— Мой.

— Почему восемнадцать тысяч?

— Потому что кто-то списал две тонны топлива, а я подписал, что принял одну.

— Вы украли?

Старик ударил его.

Не сильно. Ладонью. Молодой качнулся и упёрся рукой в щит.

— Вот теперь похож, — сказал старик.

Гриша шагнул между ними.

— Ещё раз — выведу.

— Кого? — спросил старик. — Меня или меня?

Манометр дёрнулся вниз.

— Тридцать минут, — сказала Ракитина.

Я открыл свой журнал и вырвал чистый лист.

— Пишем действие.

— Бумага не отменит сеть, — сказал молодой Павел.

— Зато определит, что именно мы признаём.

— Южный узел потом прочитает?

— Руденко подпишет.

Координатор кивнул.

— Подпишу.

— И снимете долг?

— Проверю происхождение. Если долг личный ноль один — не перейдёт. Если должностной — останется за контуром.

— То есть за мной.

— За насосной.

— Насосная не ест.

— Поэтому долг будут гасить поставкой воды.

Старший Левин усмехнулся.

— Они уже двадцать лет берут нашу воду бесплатно.

— Значит, пересчитаем.

— Когда?

— После паводка.

— Всё после паводка.

— Если не управим воду, другого времени не будет.

Это тоже было правдой. В книге Руденко оказался бы неприятным человеком, который каждый раз произносит разумное оправдание. В жизни он был неприятнее: оправдание действительно работало.

Я написал:

Павел, обозначенный сетью Н-14-02, соглашается выполнить две операции: открыть маршрут и запустить резервный насос. Он не принимает имя, семью, имущество, долг и иные последствия жизни Петра Михайловича Левина без отдельного согласия каждого затронутого человека.

— Имя принимает, — сказал молодой.

Старик посмотрел на него.

— Какое?

— Павел.

— Своего не придумал?

— Это первое, которое мне сказали.

— Оно моё.

— Ваше. И моё, если вы не против.

Старик провёл ладонью по лицу.

— Я против всего. Но имя не пайка. Бери.

Я исправил: принимает имя Павел по собственному выбору, не как доказательство тождества.

Подписали молодой Павел, старший Левин, Руденко, Вера и Мальцев. Вера написала только фамилию: Соколова. Без номера.

Молодой приложил ладонь к щиту.

ПРИНЯТЬ ПОЛНЫЙ КОНТУР?

Кнопки были две: да и нет.

— Нажму «да», — сказал он. — Но вслух принимаю только две операции.

— Записано, — ответил я.

Он нажал.

Второй насос ударил так, что пол качнулся. Трубы наполнились, стрелка манометра поползла вверх. На улице сменился сигнал. Поезд дал гудок.

Экран напечатал результат:

Н-14-02 ПОДТВЕРЖДЁН КАК ПОСЛЕДНЯЯ ВЕРСИЯ.

ОБЯЗАТЕЛЬСТВА ПЕРЕДАНЫ В ПОЛНОМ ОБЪЁМЕ.

Н-14-01: ПРЕДЫДУЩИЙ НОСИТЕЛЬ, ЛИЧНЫЕ ДОСТУПЫ ЗАКРЫТЫ.

Ниже появилась строка:

СЕМЕЙНЫЙ РЕЕСТР ОБНОВЛЁН

Старший Левин побледнел.

— Где жена? — спросил Руденко.

— Дом у канала.

— Связь?

— Радио.

Ракитина бросилась к передатчику. Старик стоял перед молодым, сжимая кулаки.

— Ты знал.

— Нет.

— Знал.

— Я прочёл то же, что вы.

— Верни.

— Как?

— Откажись.

— Отказ запишут как временную невозможность.

Мальцев произнёс это одновременно с ним.

Два свежих человека уже знали устройство ловушки.

— Дом не отвечает! — крикнула Ракитина.

Старик побежал к двери. Гриша хотел остановить, Руденко не дал.

— Пусть идёт. Анна, с ним. Возьмите фонарь.

— Поезд? — спросил Мальцев.

— Стоит.

— Окно по мосту.

— Стоит, — повторил Руденко.

Мы пошли к дому Левиных. Молодой Павел остался у насоса, потому что теперь только его ладонь удерживала резервный контур. Он смотрел нам вслед через окно. На нём всё ещё была больничная рубаха.

Дом стоял в ста метрах, на насыпи. Дверь оказалась открыта. Внутри горела керосиновая лампа, на столе — две чашки. Женщина лет шестидесяти сидела на полу у шкафа и держала в руках старую фотографию.

— Лида, — сказал Левин.

Она подняла голову.

— Радио назвало другого мужа.

— Радио врёт.

— Я знаю.

— Тогда чего сидишь?

— Паёк сняли. Медицинскую карту закрыли. Написали: семейная связь обновлена на Павла Левина N-14-ноль два.

Старик сел рядом с ней.

— Это мальчишка.

— Я видела, когда привезли.

— Я не отдавал.

— Знаю.

— Он не брал.

— Тоже знаю.

Они сидели на полу, повторяя друг другу то, что оба понимали. Иногда знание ничего не чинит, но человеку нужно услышать его из другого рта.

Руденко вызвал южный узел и приказал восстановить паёк вручную. Оператор ответил, что требуется подпись главы семейного контура. Руденко назвал свой код. Оператор сказал, что код административный, а конфликт биографический.

— Я знаю, какой он, — сказал Руденко. — Восстановить.

— Не имею права.

— Теперь имеете. Я беру ответственность.

— Система не принимает.

— Запишите на бумаге и выдайте со склада.

— Склад сетевой.

Руденко закрыл глаза.

— Тогда вскройте замок.

Вера посмотрела на меня.

— Второй образец успешной преемственности.

Руденко услышал.

— Да.

Он не оправдывался. В этом была его лучшая и худшая черта.

Лиде выдали временный медицинский номер через экспедиционный контур. Паёк обещали доставить поездом обратно. Дом мы записали личным имуществом супругов Левиных, хотя в реестре он значился служебным. Руденко подписал. Я подписал. Вера подписала.

Ни одна дверь от этого не изменила мнения.

Когда вернулись в машинный зал, молодой Павел нашёл себе штаны. Старые, подвязанные проводом. Насос работал ровно.

— Они живы? — спросил он.

— Живы, — сказала Вера.

— Она меня ненавидит?

— Нет.

— Откуда знаете?

— Ненависть выглядит иначе.

— А он?

— Пока занят.

Павел кивнул на лист с нашими подписями.

— Можно оставить?

— Твой экземпляр, — сказал я.

— Если сеть спросит?

— Покажешь.

— Она не читает бумагу.

— Тогда читай вслух.

— Поможет?

— Тебе — возможно.

Он сложил лист вчетверо и спрятал за пазуху.

Поезд ждал пятьдесят восемь минут. Мостовое окно сократилось до двух часов. Оля встретила нас на насыпи.

— Ещё двенадцать минут — и поеду без вас.

— Почему двенадцать?

— Потом температура воздуха поднимется на градус. Южная опора поплывёт.

Ракитина посмотрела на термометр.

— Верно.

— Я знаю.

— Откуда?

— Рельс мокрый с внутренней стороны.

— Это не связано.

— Теперь связано.

Мы забрались в вагон. Состав тронулся сразу.

Насосный Девятый остался позади: старый Павел у дома, молодой у щита, женщина между двумя записями о семье. Свежая подпись открыла путь, дала воду и за одно нажатие переписала чужую близость.

Руденко сидел напротив и составлял приказ об исключении семейных связей из автоматической преемственности.

— Когда вступит? — спросила Вера.

— На южных узлах — завтра.

— А Лида?

— Сегодня получит паёк вручную.

— А следующая Лида?

Он продолжил писать.

— Поэтому приказ.

— И следующая после неё?

— Поэтому Р-2.

Я смотрел на его почерк. Ровный, мелкий, без исправлений. Человек, привыкший превращать ошибки в пункты распоряжения.

За окном светало. Вода стояла между деревьями, отражая серое небо. До первого моста оставалось девятнадцать километров.

Мост не ждал нас девятнадцать километров.

Он прислал человека.

На двенадцатом километре из тумана выскочила женщина в оранжевой жилетке и встала между рельсами, размахивая красной тряпкой. Оля дала экстренное. Меня бросило на спинку скамьи; правая нога не успела выставиться, Вера удержала за воротник.

Состав остановился в тридцати метрах от женщины.

— Хорошие тормоза, — сказала Оля из кабины.

— Ты их вчера ругала, — напомнил Мальцев.

— Поэтому и хорошие.

Женщину звали Зоя. Она обслуживала первый мост вместе с мужем, двумя сыновьями и бригадой из поселения Гарь. Муж остался на опоре. Сыновья тащили шпалы. Бригада ушла ночью, когда южный диспетчер прислал новый наряд и сообщил, что оплата за прошлый месяц начислена более свежему начальнику участка.

— Он где? — спросил Руденко.

— В Засеке, — ответила Зоя. — Восстановили из архива. Ему тридцать. Нашему начальнику пятьдесят восемь. Теперь молодой получает пайки на двадцать три человека, а у нас мост.

— Состояние?

— Хотите честно или проехать?

— Сначала честно.

— Южная опора ушла на семь сантиметров. Лёд давит на бык. Под третьей фермой вымыло балласт. Лёгкая дрезина пройдёт. Ваш состав — если разгрузить и тащить по одному вагону.

— А чтобы проехать целиком?

— Соврать.

Оля уже шла вперёд с молотком. Мешок запчастей она несла за спиной.

— Я же говорила, — сказала, проходя мимо.

— Что?

— Рельс мокрый с внутренней стороны.

Ракитина открыла рот, закрыла и пошла следом.

Мост был стальной, трёхпролётный. Под ним шла чёрная вода с льдинами. Река ещё не вскрылась полностью; лёд ломался снизу и выходил пластами, как старая штукатурка. На южной опоре стоял мужчина в страховочной верёвке и бил кувалдой по застрявшим брёвнам.

— Валера! — крикнула Зоя. — Поезд!

— Вижу! — отозвался он. — Не слепой!

— Тогда чего машешь?

— Не вам!

Он действительно махал не нам. Выше по течению приближалась льдина размером с крышу барака. На ней ехало целое дерево.

— С опоры! — крикнула Ракитина.

Валера рубанул верёвку у зацепа, перекинул карабин и полез вверх. Дерево ударило в бык. Ферма дрогнула под ногами. Мост издал низкий звук, который почувствовался животом.

Оля присела у стыка рельса.

— Пять сантиметров, — сказала она.

— Семь по опоре, — возразила Зоя.

— Рельс поднялся на пять. Остальное съела подкладка.

— Это лучше?

— Это значит, подкладки больше нет.

Мальцев осмотрел сигнализационный кабель. Изоляция была содрана, жилы соединены скруткой.

— Кто делал?

— Старший начальник, — сказала Зоя. — До того как его сняли.

— Хорошо сделал.

— Молодой приказал заменить на заводской узел.

— Где узел?

— В Засеке.

— Тогда отлично приказал.

Руденко вызвал южный штаб.

— Вернуть бригаде Гари начисление и статус ремонтной смены. Немедленно.

Оператор что-то ответил.

— Нет, не после подтверждения ноль два. По факту нахождения на объекте.

Пауза.

— Я понимаю, что наряд закрыт. Откройте новый.

Пауза.

— Тогда ручная выдача.

Ещё пауза.

Руденко опустил передатчик.

— Склад Гари тоже сетевой.

— Разбейте замок, — сказала Вера.

— Уже приказал.

— Сколько замков вы сломали за двое суток?

— Пять.

— Хороший реестр.

— Другого пока нет.

Зоя смотрела на него без интереса.

— Бригада не вернётся раньше вечера. Даже если паёк дадут. Мы можем провести вас по одному вагону. Но сначала убрать дерево и поднять стык.

— Время? — спросила Ракитина.

— Три часа, если все работают. Шесть, если южане руководят.

— Все работают, — сказал Руденко.

Гриша снял куртку. Связист убрал панель в ящик. Кочет спрятал журнал под ватник. Даже Митя достал ключ.

— На тридцать два? — спросила Зоя.

— Универсальный.

— Нам нужен на двадцать четыре.

Митя посмотрел на ключ с предательством.

— Я подложу шайбу.

Работу разделили без реестра. Валера и Гриша полезли на опору освобождать дерево. Оля, Мальцев и Зоя снимали рельсовые накладки. Кочет с Митей подносили шпалы. Ракитина мерила уровень каждые десять минут. Руденко связался с двумя насосными выше по течению, чтобы снизить сброс. Тая развернула аптечку и заранее приготовила жгуты. Я пошёл туда, где требовались две руки, и быстро выяснил, что требовались именно две исправные.

— Держи накладку, — сказала Оля.

Я держал. Правая отпустила раньше команды.

Железная пластина упала на шпалу и прижала перчатку.

— Руку!

— Она снаружи.

— Тогда зачем орёшь?

— Из уважения к традиции.

Оля подняла пластину. Тая проверила пальцы.

— Чувствуешь?

— Два.

— Их пять.

— Остальные подумают.

— Иди таскать болты левой.

Я пошёл. За последние месяцы я устал от того, что любой разговор о моей субъектности заканчивался советом нести что-нибудь левой рукой.

Валера добрался до застрявшего дерева и закрепил трос. Льдины били по его ногам. Гриша стоял выше, страховал.

— Тяни! — крикнул Валера.

Мы встали за ручную лебёдку. Восемь человек на рычаге. Трос натянулся. Дерево повернулось, ветки заскрежетали по ферме.

— Ещё!

Лебёдка щёлкала. На четвёртом обороте моя правая кисть перестала держать. Я перехватил локтем. Вера встала рядом и приняла часть веса.

— Только не говори, что справляешься, — сказала она.

— Не успевал.

— Я знаю.

Дерево сошло с опоры. Течение развернуло его, понесло вниз. Валера прижался к металлу. Гриша вытащил его за страховку, когда следующая льдина ударила в лестницу.

— Нога! — крикнула Тая.

У Валеры кровь шла из-под штанины. Льдом разрезало голень. Тая уложила его на настил, рассекла ткань.

— Кость цела. Шить здесь.

— Мост, — сказал он.

— Твой мост потерпит.

— Поезд не потерпит.

— Тогда не дёргайся, я быстро.

Зоя держала мужу голову. Валера смотрел вверх, на ферму.

— Стык подняли?

— Поднимают.

— Подкладка?

— Оля вырезает.

— Из чего?

— Из вашего дверного косяка.

Валера закрыл глаза.

— Хороший косяк был.

— Теперь будет хороший мост.

Оля действительно разобрала дверь путевой будки. Дубовый брус пошёл под рельс. На нём сохранилась синяя краска и половина слова «посторонним».

— Символично, — сказал я.

— Не мешай, — ответила Оля.

К двум часам дня стык подняли. Температура выросла на два градуса. Вода — на три сантиметра. Состав пришлось разобрать.

Сначала прошёл тепловоз один. Оля вела со скоростью пешехода, Мальцев шёл рядом и смотрел на рельс. Южная опора просела ещё на миллиметр.

Потом они вернулись за первым пассажирским вагоном. Все люди перешли мост пешком, кроме Валеры. Его несли на двери, остаток которой ещё недавно запрещал посторонним вход.

Кочет шёл, прижав журнал к груди. Под нами двигалась вода. Если я смотрел на неё дольше секунды, правая нога начинала подстраиваться под течение и ставила стопу не туда. Я смотрел на шпалы.

— Не вниз, — сказала Тая.

— Я не вниз.

— Я Валере.

— А.

— Но тебе тоже.

Первый вагон прошёл. Второй — тоже. Грузовой оказался тяжелее расчёта.

— Что там? — спросила Оля.

Руденко сверился с описью.

— Топливо, продовольствие, оборудование связи.

— Сколько топлива?

— Восемь бочек.

— Сливаем четыре.

— Потеряем дальность.

— Или вагон.

— Слить куда?

Зоя указала на старую цистерну у будки.

— В неё. Заберёте обратным составом.

— Если будет обратный, — сказал Мальцев.

— Тогда нам останется, — ответила она. — Очень удобно.

Руденко согласился на три бочки. Оля потребовала четыре. Торговались над рекой, пока опора медленно уходила. Сошлись на четырёх, потому что физика не участвовала в переговорах.

Мы переливали солярку ручным насосом. Часть пролили. Вода под мостом покрылась радужной плёнкой.

— Сколько? — спросил Руденко.

— Литров восемь, — ответил Митя.

— Запиши двенадцать.

— Почему?

— Чтобы не соврали себе потом.

Митя записал двенадцать. Я отметил в своём журнале: потеряно двенадцать литров, оставлено шестьсот сорок. До Р-2 по расчёту нужно пятьсот восемьдесят, без обходов. Запас — шестьдесят. Один хороший поиск дороги или два плохих человеческих решения.

Грузовой вагон прошёл. Платформу с дрезиной оставили. Лишние двенадцать тонн. Дрезину закатили в будку, которая теперь была без двери.

— Вернёмся — заберём, — сказала Оля.

— А если не вернёмся? — спросил Митя.

— Тогда мне всё равно.

На южной стороне сцепили состав. Операция заняла четыре часа семнадцать минут. Мостовое окно, придуманное южанами, закончилось два часа назад, но мост стоял.

— Модель ошиблась, — сказал я Ракитиной.

— Нет. Мы изменили нагрузку.

— Это и есть ошибка модели.

— Модель не обязана предсказывать Горина с дверью.

— Напрасно. Я повторяюсь.

Руденко оставил Зое бумажный наряд, четыре бочки топлива, два мешка зерна и код ручной выдачи на бригаду. Получилось дороже, чем автоматический паёк. Зато люди на мосту знали, кто и за что им платит.

— Молодой начальник участка приедет вечером, — сказал Руденко.

— Пусть приезжает, — ответила Зоя.

— Он не виноват в переводе начислений.

— Знаю.

— Бить не будете?

— Если работать будет — нет.

— А старший?

— Тоже будет. Разберёмся, кто что умеет.

— Сеть назначила одного.

Зоя посмотрела на подпиленный дверной косяк под рельсом.

— Пусть сеть подержит мост.

Мы тронулись в пятнадцать сорок. До Белого Яра оставалось сто три километра. До формирования носителя К-49-07 (Мира) — неизвестно сколько.

Связь с Д-6 поймали через час. Белова вышла на канал из грузовика.

Камера дрожала, за её спиной в кузове сидели люди и лежали свёрнутые трубы. Лина была рядом, теперь в меховой шапке и огромной куртке. Юрий Седых управлял машиной; его ругань периодически доносилась из кабины и подтверждала, что дорога существует.

— Смена пришла раньше, — сказала Белова. — Один газовик, два охранника, прокладки. Мы выехали.

— Кто «мы»? — спросил Руденко.

— Я, Лина, Юрий и Тамара. Тамара медик.

— Лина несовершеннолетняя.

— Мне семнадцать, — сказала девочка.

— Поэтому несовершеннолетняя.

— В Д-6 я старшая по восточному блоку.

— Это не меняет возраст.

— Вода спросит паспорт?

Руденко посмотрел на Белову.

— Почему она едет?

— Потому что знает газовый контур, держала связь во время активации и отказалась остаться.

— Это не основание.

— Для меня основание.

— Вы уже командуете?

— Нет. Я отвечаю на ваш вопрос.

Соколова сидела у окна вагона. Голос Беловой она узнала сразу, но к панели не подошла.

— Где вы? — спросила Ракитина.

— Обошли просевший мост через соляной карьер. До Белого Яра двести десять километров.

— Успеете за двое суток?

Юрий из кабины крикнул:

— Если колёса не закончатся!

— У нас одно запасное, — сказала Белова.

— На машину нужно два, — заметил Кочет.

— Поэтому запасное одно.

— Логично.

— Что у вас? — спросила Белова.

Я рассказал про Левиных, мост и ускорение ноль семь. Она слушала, глядя не на меня, а на отражение в стекле машины.

— Двадцать семь процентов?

— Последнее было двадцать восемь, — сказал связист.

— Если дойдёт до шестидесяти раньше нас?

— Начнётся подготовка физического носителя.

— Его можно остановить?

— Последней подписью К-49.

Белова усмехнулась. Так же, как Соколова утром. Теперь я тоже увидел паузу.

— Чтобы не создать последнюю, нужна последняя, — сказала она.

Соколова повернула голову.

— Я уже это говорила.

Белова увидела её в краю камеры.

— Значит, запись полная.

— Или мысль простая.

— Простые мысли полезнее.

— Недолго.

Связь стала рваться. Ракитина успела передать маршрут через два сухих карьера и предупредить о разливе у Мелового. Белова показала рукой, что поняла.

— В Белом Яру, — сказала она.

— Если доедете, — ответила Соколова.

— Если доедете вы.

— Мы на поезде.

В этот момент состав качнуло на просевшем стыке, с верхней полки упала кружка и разбилась рядом с панелью.

Белова посмотрела на осколки.

— Вижу.

Канал оборвался.

Тая подняла кружку. Откололась ручка.

— Чья?

— Моя, — сказал Митя.

— Пить можно.

— Без ручки?

— Теперь предыдущая конфигурация кружки. Привыкай.

Митя хотел выбросить ручку, потом положил в карман.

— Приклею.

Поезд шёл дальше. После моста люди молчали: работа забрала у каждого по нескольку часов жизни и оставила только грязь. Тая уснула сидя. Кочет держал журнал под курткой. Оля не выходила из кабины. Вера смотрела в окно на воду.

Я открыл старый сроковщицкий журнал. Нашёл последнюю запись:

ГОРИН ИЛЬЯ. СРОК НЕ УСТАНОВЛЕН. ПРОВЕРИТЬ ПО ФАКТУ.

Ниже пустая строка. Я поставил дату: 14 марта 2087 года. В графе состояния написал: предыдущий по мнению сети, текущий по температуре тела.

Подумал и добавил: правая кисть — задержка 0,47; связность — 84%; носки — три пары.

Последнее было самым надёжным.

Вера читала через плечо.

— Носки важнее связности?

— Связность я не могу сменить, когда промокнет.

— Разумно.

Она села напротив. В вагоне стало темнее; Оля экономила аккумуляторы и оставила одну лампу на весь салон. Люди вокруг спали или делали вид. Колёса отбивали стыки. Через каждые три удара четвёртый был тише — где-то на пути не хватало болта или прошлого.

— Почему ты сохранила Соколову? — спросил я.

— Фамилию?

— Да.

— Уже спрашивал.

— Тогда ты не ответила.

— Ответила: моя граница.

— Сейчас Белова может получить её через реестр.

— Поэтому граница стала важнее.

Вера достала из кармана металлическую вставку браслета. Положила на мой журнал.

— Андрей Соколов был моим мужем, — сказала она. — По документам. По остаткам памяти. По шраму от кольца, который давно исчез. Я не помню, как он смеялся. Не помню, храпел ли. Знаю, что погиб. Знаю, что я его искала. Знаю, что после его смерти называла себя Соколовой.

— Белова тоже знает?

— Наверное. У неё ранняя матрица и медицинский архив. Может, помнит больше. Может, меньше.

— Боишься, что она помнит его лучше?

— Боюсь, что кто-то решит: лучшая память даёт больше права на любовь.

— Не даёт.

— Ты уверен?

— Нет.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Ты не стал отвечать красиво.

Поезд качнуло. Вставка браслета поползла по странице. Вера поймала её.

— Если Белова вспомнит Андрея полностью, — сказала она, — это будет её память. Не моя. Если ничего не вспомнит — тоже её пустота. Я оставила фамилию не как свидетельство брака. Как след решения, которое однажды приняла. Даже если не помню почему.

— А если решение принимала другая конфигурация?

— Тогда я всё равно принимаю его сейчас.

— Значит, действие подтверждает статус?

— Не начинай.

— Я уточняю.

— Ты издеваешься.

— Одно другому не мешает.

Она убрала вставку.

— А ты что оставишь Восемнадцатому?

— Ничего.

— Быстро.

— Он ещё не существует.

— Ноль семь тоже. Но мы уже решаем, что ей нельзя.

— Мы решаем, что ей нельзя брать чужое.

— А твоё — чужое для него?

— Да.

— Рука?

Я посмотрел на правую кисть.

— Пусть берёт задержку. Бесплатно.

— Лицо отца?

Я не ответил.

За стеной вагона вода шуршала по насыпи. Где-то далеко работал насос молодого Павла. Другой Павел сидел рядом с женой, которую реестр передал мальчишке. Слова о чужом были простыми, пока речь шла о доме, пайке, должности. Память не лежала на столе. Её нельзя было разделить чертой и подписать тремя свидетелями.

— Если у него будет лицо отца, — сказала Вера, — оно не станет твоим.

— Знаю.

— Врёшь.

— Знаю, что должно быть не моим.

— Уже честнее.

— А если он предложит показать?

Вера не ответила сразу.

— Ты согласишься.

— Почему?

— Потому что двадцать лет хранишь запах офисной рыбы и не можешь вспомнить отца. Память унижает тебя ежедневно. Ты захочешь хотя бы один раз унизить её в ответ.

— Хорошая психология.

— Бесплатная.

— И что делать?

— Не решать один.

— Кого спросить?

— Меня. Таю. Человека, которого назовут Восемнадцатым.

— Почему его?

— Потому что лицо будет у него.

Я закрыл журнал.

— А если он считает себя мной?

— Мы тоже когда-то считали меня прежней Верой.

— И ошиблись?

— Не знаю. Но я устала платить за ответ телом.

Она вытянула ноги под скамьёй.

— Спи. До следующего узла два часа.

— Не засну.

— Тогда закрой глаза и мешай другим меньше.

Я закрыл. Через минуту услышал, как Вера перелистывает мой журнал.

— Не читай.

— Ты спишь.

— Предыдущая оболочка слышит.

— Здесь написано, что у Кочета было сто семнадцать банок фасоли.

— Было.

— Куда делись?

— Съели.

— Все?

— В основном Кочет.

Из темноты донёсся его голос:

— Клевета.

— Ты не спишь? — спросила Вера.

— Охраняю журнал.

— В нём бутерброд.

— Тем более.

Митя на верхней полке засмеялся. Тая попросила всех заткнуться. На несколько минут вагон стал обычным: люди едут, спорят о фасоли, пытаются спать. Ни версий, ни арбитров. Только холодный поезд и целый мост позади.

Потом связист включил лампу.

Переносная панель Руденко подала сигнал.

Связист прочёл сообщение и не сразу передал ему.

— Что? — спросил координатор.

— Р-2. По К-49.

Руденко взял панель.

На экране росла цифра:

К-49-07: ПОДГОТОВКА МАТЕРИАЛА — 26%.

ОСНОВАНИЕ УСКОРЕНИЯ: ДВА УСПЕШНЫХ СЛУЧАЯ ПРЕЕМСТВЕННОСТИ НА МАРШРУТЕ.

— Мальцев и Левин, — сказал я.

— Система учится на наших актах, — ответила Вера.

— Не на актах. На нажатиях.

Ниже появилась новая строка:

АВАРИЙНЫЙ АРБИТР К-49-07 БУДЕТ СФОРМИРОВАН ДЛЯ ОБЕСПЕЧЕНИЯ НЕПРЕРЫВНОСТИ.

Руденко вызвал Р-2.

— Отменить ускорение. Код координатора семь-один-север.

Панель ответила:

ОТКАЗ. ПРИОРИТЕТ ВОДНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

— Заблокировать физическое формирование

ТРЕБУЕТСЯ ПОСЛЕДНЯЯ ПОДПИСЬ К-49

Вера рассмеялась. Один раз, резко.

— Чтобы не создать последнюю, нужна последняя.

— До какого процента только данные? — спросил я.

Связист открыл техническую справку.

— До шестидесяти. После начнётся подготовка носителя.

— Сколько времени?

— При текущем темпе — тридцать четыре часа.

Руденко посмотрел на часы.

До Белого Яра было больше двух суток.

— Передайте Беловой и НЗ-3, — сказал он. — Ускорить выход.

— Д-6 не готов, — напомнила Вера.

— Тогда отправим смену навстречу.

— По мосту?

Ракитина посмотрела в окно. Впереди, над лесом, поднимался туман от открывшейся реки.

— Если мост ещё есть, — сказала она.

Поезд набрал скорость.

На панели цифра сменилась с двадцати шести на двадцать семь.

С каждой нашей попыткой разделить чужие жизни система становилась увереннее, что ей нужен один человек, который решит за всех.

Руденко выключил панель, но цифра осталась у меня перед глазами.

Двадцать семь процентов человека.

Это было больше, чем четыре процента меня, и меньше, чем требовалось для крика. Пока ноль семь не могла попросить остановиться. Не могла согласиться. Не могла отказаться от имени, которого у неё не было. Зато уже служила основанием для решений, топлива и чужой спешки.

— Запиши время, — сказал Руденко связисту.

Я тоже записал: 15 марта, 05:12. Мира — 27%. Ускорена нашими действиями без собственного согласия.

— Зачем последнее? — спросила Вера.

— Чтобы потом не сказали, что молчала.

— Она и молчала.

— Потому что ей ещё нечем.

За окном вода дошла до нижней ступени насыпи. Поезд шёл на юг, а срок — навстречу.

Глава 4. Дорога к себе

Второй мост не сломался.

Он просто перестал быть мостом.

Рельсы уходили в воду на нашем берегу и появлялись в двухстах метрах на другом. Между ними текла река, широкая, быстрая и набитая льдом. Фермы не было. Опор не было. Только верхушка сигнального столба торчала посередине, показывая зелёный огонь рыбам.

Оля остановила поезд за четыреста метров.

— Дальше пешком, — сказала она.

— Очень профессионально, — ответил Мальцев.

— Могу поездом. Один раз.

До Белого Яра оставалось сорок семь километров. По карте. Вода имела свою карту и каждый час дорисовывала.

Ракитина спустилась к берегу, измерила скорость поплавком — старой пластиковой бутылкой с гайкой — и вернулась.

— Два и восемь метра в секунду. Глубина в русле не меньше четырёх. Лёд редкий, но тяжёлый.

— Обход? — спросил Руденко.

— Севернее автомобильный мост у Мелового. Белова вчера сообщала разлив. Южнее паромная переправа Рыбная, двадцать два километра по насыпи.

— Паром работает?

— На старых картах.

— Связь?

Южный связист поднял антенну. Панель пошипела и показала пустоту.

— Рельеф закрывает.

— На вышку, — сказал Руденко.

— Какую?

Он посмотрел на зелёный огонь посреди реки.

— Уже никакую.

Мы выгрузились. Топливо, пищу и медицинский запас решили оставить в вагонах под охраной до разведки переправы. Оля отказалась уходить от локомотива.

— Его разберут, — сказала она.

— Кто? — спросил Митя. — Рыбы?

— Люди быстрее рыб.

Мальцев остался с ней, двумя южанами и Кочетом. Кочет не хотел, но его журнал, сухое зерно и вагон с замком составляли естественную семью.

— Если вернёмся не мы? — спросил я.

— Спрошу опись, — ответил он.

— А если опись будет?

— Спрошу, сколько фасоли съел.

— Сто семнадцать банок.

— Вот поэтому ты не пройдёшь.

К Рыбной пошли одиннадцать человек. Вера, я, Тая, Митя, Руденко, Ракитина, связист, Гриша и трое охраны. Несли лёгкое оружие, две катушки троса, инструмент, еду на сутки и считыватель ранних ключей. Последний ящик Гриша нёс бережнее патронов. Если уронить человека в воду, его ещё можно поймать. Если уронить прибор, южный связист начинал говорить о документации.

Насыпь держалась первые три километра. Потом вода перешла через неё и превратила путь в цепочку островов. Шли по шпалам, прощупывая каждую жердью. Моя правая нога ступала позже. Иногда это было полезно: левая успевала понять, что впереди яма. Иногда — нет: тело уже падало, а нога ещё сохраняла достоинство.

Вера шла сзади. Дважды ловила меня за ремень.

— Можешь не считать, — сказал я.

— Что?

— Сколько раз.

— Я не считаю.

— Врёшь.

— Три.

— Два.

— Первый у вагона.

— Там поезд качнуло.

— Четыре.

Я перестал спорить. У Веры цифры тоже получались новее.

На шестом километре встретили лодку. Она плыла по полю, где из воды торчали столбы ограды. В лодке сидели трое мужчин с ружьями и женщина в белой шапке.

— Стойте! — крикнула она.

— Мы стоим, — ответил Руденко.

— Оружие на землю!

— В воду упадёт.

— Тогда на плечо стволом вниз!

Мы выполнили. Лодка подошла, но не ближе десяти метров.

— Откуда?

— Затвор и Южная коалиция. Ищем Рыбную переправу.

— Нашли землю Предыдущих.

— Как называется? — спросил Руденко.

— Так и называется.

Женщине было около сорока. На щеке ожог, левая рука в толстой перчатке. На груди деревянная табличка: ГАЛИНА / БЫЛА Р-31-02 / ЕСТЬ ГАЛИНА.

У мужчин таблички были похожие. «Был техник». «Был отец». «Был председатель». Рядом с зачёркнутым номером — имя.

— Рыбная на вашем берегу? — спросила Вера.

Галина увидела её снятый браслет.

— Ты какая?

— Соколова.

— Номер?

— Не для знакомства.

— Предыдущая?

— По сети.

Галина расправила плечи.

— Тогда проходите. Южане остаются.

— Мы одной группой, — сказал я.

— Южные свежих возят.

— Возим лекарства и людей, — ответил Руденко.

— Людей туда, где их ставят вместо нас.

— Иногда.

— Хорошее слово. Моему сыну скажи.

— Где он?

— Со свежей матерью.

Руденко помолчал.

— Как вас лишили связи?

— Я была начальником радиопоста. Потом из Засеки прислали меня двадцатилетнюю. Она вошла в контур, и сыну обновили мать. Мне закрыли дом. Я пришла сюда. Теперь мы берём плату с дороги.

— Какую?

— Южане отдают оборудование. Предыдущие проходят бесплатно.

— Нам нужна переправа.

— Значит, нужен разговор в посёлке.

Лодка развернулась. Мы шли следом по насыпи, пока вода не стала по колено. Потом людей перевезли за три рейса. Южный считыватель Галина потребовала оставить на берегу.

— Нельзя, — сказал связист.

— Тогда останешься с ним.

— Это имущество коалиции.

— Уже поняла. Люди у вас тоже.

Гриша поставил ящик в лодку.

— Я отвечаю.

— Если откроют? — спросил связист.

— Убью.

Галина посмотрела на него.

— Наконец человеческая гарантия.

Посёлок Предыдущих занимал бывшую ремонтную базу у паромной переправы. Два кирпичных корпуса, вышка без антенны, столовая, гаражи и десятки палаток под навесами. На стене крупно написано: НОМЕР НЕ ЖИВЁТ. ЖИВЁТ ЧЕЛОВЕК. Ниже кто-то добавил: ПАЁК ТОЖЕ НУЖЕН ЧЕЛОВЕКУ.

Здесь было около ста пятидесяти жителей. Большинство не походили на таинственные копии. Старики, женщины, несколько подростков, люди с протезами и следами лечения. У каждого табличка или нарукавная лента. Они смотрели на Руденко так, как смотрят на знакомую причину голода.

Нас отвели в столовую. Пахло рыбой, дымом и сырой одеждой. На столах лежали разобранные радиоблоки. Бывшие операторы пытались построить сеть, которая не спрашивает версии.

— Паром есть? — спросил Руденко.

— Есть, — ответила Галина. — Трос порвался неделю назад. Новый у вас.

Она кивнула на наши катушки.

— Дадим трос и поможем натянуть, — сказал я.

— За что?

— За переправу.

— Только вас?

— И поездной груз.

В столовой засмеялись.

— Поезд плавать научили? — спросил мужчина с табличкой «Был механик».

— Вагон не потащим, — ответил Ракитина. — Перегрузим топливо и запас. Потребуется минимум восемь рейсов.

— Паром выдержит два, — сказала Галина. — Потом вода поднимется.

— Откуда знаете?

— Здесь живём.

Ракитина развернула карту.

— Уровень растёт на два с половиной сантиметра в час. Через сутки подойдёт к верхнему блоку. Если закрепить ведущий трос выше и открыть боковой канал, выиграем восемнадцать часов.

— Боковой канал закрыт насосной заслонкой, — сказал механик. — Доступ у свежего Р-31-ноль три.

— Где он?

— На том берегу. Управляет эвакуацией Рыбной.

— Может открыть?

— Может. Не хочет.

— Почему?

Галина сняла белую шапку.

— Потому что канал затопит нашу нижнюю стоянку. Двадцать семь палаток, склад и кладбище.

— А если не открыть? — спросила Вера.

— Через сутки вода всё равно затопит. Только трос уже не натянем.

— Тогда переносить стоянку.

— Куда?

Руденко указал на кирпичный гараж.

— Верхний корпус.

— Там южный склад.

— Был.

— Замки сетевые.

— Разобьём.

В столовой снова засмеялись, теперь иначе.

— Координатор юга приехал ломать южные замки, — сказала Галина. — Запишем дату.

— Записывайте. Но сначала договор.

— У вас на всё договор.

— У вас на груди табличка. Мы оба любим, когда слова видны.

Галина не улыбнулась, но села напротив.

Условия заняли полчаса. Мы отдавали две катушки троса, сорок литров топлива, один радиоблок и работу всей группы. Посёлок давал паром, лодки, людей и право перенести груз через территорию. Южная коалиция открывала верхний гараж, признавала местное хранение до конца паводка и восстанавливала бумажные пайки жителям независимо от сетевого статуса. Боковой канал открывался после переноса палаток и могил.

— Могилы не перенесём за день, — сказала Галина.

— Тогда ограждение и список, — предложила Тая. — После воды найдёте.

— Вода унесёт метки.

— Металлические штыри, трос между ними.

— У нас двадцать шесть могил.

— Сделаем двадцать шесть.

— Зачем тебе?

— Чтобы живые перестали тратить время на спор с мёртвыми.

Галина посмотрела на неё и кивнула.

Договор почти подписали, когда в столовую вошёл мальчик лет двенадцати.

— Галя, свежая К-49 по радио.

Все замолчали.

— Какая? — спросила Галина.

— Ноль шесть. Едет к Белому Яру. Просит переправу.

Галина повернулась к Вере.

— Это которая после тебя?

— Да.

— Значит, сюда идёт.

— Похоже.

Галина взяла договор и разорвала пополам.

— Тогда другие условия.

— Какие? — спросил Руденко.

— Вы получаете паром, когда оставите её у нас.

— Нет, — сказала Вера.

— Я с тобой не торгуюсь.

— А я не торгую человеком.

Галина встала.

— Она открывает узлы, которые закрываются для нас. Она получает наши пайки, дома, детей. Пока свежие едут по южным дорогам, нас будут выдавливать в воду. Одна К-49 стоит больше парома.

— Что вы хотите с ней сделать? — спросил я.

— Ничего. Посадим в безопасное место. Пусть откажется от доступа через наш передатчик. Запишем. Если система не примет — подержим до Р-2.

— Это заложник.

— Это гарантия.

— Человеческая? — спросил Гриша.

Галина посмотрела на него.

— Сам говорил, такие лучше.

Руденко сложил разорванные половины договора.

— Если вы удержите Белову, южная охрана придёт за ней.

— Значит, увидим ваш реестр без красивых слов.

— Я не угрожаю.

— А я не боюсь.

— Это не поможет тем, кто погибнет.

— Вот и не присылайте.

Люди у стен встали. Оружия в руках не было, но оно находилось близко. Наши автоматы остались на плечах стволами вниз. Гриша перевёл взгляд на Руденко. Тот слегка покачал головой.

Вера вышла из-за стола.

— Белова не забирала вашего сына.

— Её номер забрал.

— Номер не живёт. У вас на стене написано.

— Зато номер открывает дверь.

— Тогда ломайте дверь. Не человека.

— Удобно говорить, когда она отняла только твой браслет.

— Она отняла у меня больше, чем у тебя.

— Что?

— Право не видеть себя со стороны.

Галина приблизилась.

— Ты защищаешь свежую?

— Я защищаю женщину, которую ещё не встретила.

— Она станет тобой.

— Нет.

— Сеть решила.

— Сеть решила, что ты была Р-31-ноль два. Почему ей веришь сейчас?

В столовой стало тише.

— Я не верю, — сказала Галина.

— Тогда не делай её судьёй, даже когда решение тебе удобно.

Галина сжала кулаки.

— Мой сын называет матерью девчонку, которая младше его на шесть лет.

— И ты хочешь стать человеком, который посадит чужую мать в подвал?

— У неё нет детей.

— Откуда знаешь?

— В реестре.

— Тот же реестр говорит, что твой сын не твой.

Галина ударила Веру.

Кулаком, в лицо. Вера могла уклониться. Не стала. Голова дёрнулась, на губе выступила кровь.

Гриша шагнул вперёд, я удержал его левой рукой. Правая подключилась позже и схватила воздух.

Вера вытерла губу.

— Теперь легче?

— Нет.

— Значит, человек не тот.

Галина опустила руку.

Мальчик у двери держал радиоблок и смотрел на обеих.

— Свежая ещё на связи, — сказал он.

— Дай сюда, — сказала Вера.

Ей передали трубку.

— Белова, слышишь?

Шум, треск, потом знакомый голос:

— Слышу плохо. Кто?

— Соколова.

Люди в столовой переглянулись.

— Мы на Рыбной переправе, — сказала Вера. — Мост смыло. Здесь посёлок Предыдущих. Они готовы восстановить паром.

Галина смотрела на неё.

— Условия? — спросила Белова.

— Трос, топливо, работа. И тебя хотели оставить заложником.

В динамике зашипело.

— Хотели или хотят?

Вера протянула трубку Галине.

Та не взяла.

— Говори, — сказала Вера.

— Я не с ней договариваюсь.

— Только что собиралась держать. Разговор дешевле.

Галина взяла трубку.

— Ты К-49-06 (Белова)?

— Так записано.

— Откажись от всех прав предыдущих по нашему радио.

— Уже отказывалась. Повторю.

— Назови себя.

— Вера Белова.

— Почему Белова?

— Так назвали при активации. Пока оставила.

— У тебя есть дети?

— Не помню. По архиву — нет.

— Муж?

Белова молчала.

Соколова смотрела в окно, где на затопленном дворе плавали доски.

— В архиве есть Андрей Соколов, — сказала Белова. — Но это не мой муж по факту. Я его не помню как мужа.

У Веры дёрнулась щека.

— Значит, у тебя ничего нет, — сказала Галина.

— Есть люди в Д-6, которые не замёрзли. Лина рядом. Юрий за рулём. Тамара спит на мешках. Есть тело, которое болит после дороги. Есть решения за последние пять дней. Для начала хватит.

— Сеть дала тебе чужое.

— Не беру.

— А если без этого умрут?

— Тогда использую конкретный доступ и вслух скажу, что не беру остальное.

— Система запишет иначе.

— Знаю.

— И что толку?

— Не знаю. Но если я перестану помогать, система научится покупать согласие трупами.

Галина закрыла глаза.

— Мой сын считает другую женщину матерью.

— Он сам считает?

— Реестр.

— Я спросила про сына.

Галина не ответила.

— Поговори с ним без реестра, — сказала Белова. — Если не признает — это его решение. Если признает — тоже. Свежая женщина не должна отвечать за его выбор и за систему одновременно.

— Тебе легко.

— Нет. Мне просто нечего защищать, кроме следующих пяти минут.

Связь затрещала.

— Где вы? — спросила Ракитина.

Белова назвала ориентир. По карте её группа находилась на противоположном берегу той же реки, в двадцати девяти километрах вверх по течению. Меловой мост ушёл под воду. Они тоже шли к Рыбной.

— Будете через восемь часов, — сказала Ракитина.

— Через шесть, — ответил Юрий из кабины.

— Дорога размыта.

— Поэтому через шесть. Через восемь её не будет.

Канал пропал.

Галина положила трубку.

— Мы не будем её держать, — сказала она.

— Большая любезность, — ответила Вера.

— Не для вас.

— Правильно.

— Но гараж открываете сейчас.

Руденко поднял разорванный договор.

— Перепишем?

— Склейте.

Митя достал из кармана изоленту. Люди, которые носят ключ на тридцать два, обычно носят и изоленту. Договор собрали по шву. Галина подписала на ленте, половина подписи легла на каждую сторону.

Верхний гараж открывали без сети. Гриша с местным механиком сняли петли, потому что замок оказался крепче стены. Внутри лежали мешки цемента, катушки кабеля, складные койки и южные пайки 2079 года. Срок вышел. Я вскрыл одну упаковку, понюхал.

— Есть можно, — сказал.

— Уверен? — спросила Тая.

— Нет. Поэтому можно.

Пайки отнесли в столовую, цемент — к парому, койки разложили в верхнем корпусе. Люди снимали палатки. Могилы размечали металлическими штырями. На каждом выбивали имя, если оно было, и номер — если кроме номера ничего не осталось.

Я работал с мальчиком, который принёс радио. Его звали Денис.

— Ты предыдущий? — спросил он.

— По сети.

— А новый ты какой?

— Четыре процента.

— Маленький.

— Пока.

— Он будет ребёнком?

— Не знаю.

— Если ребёнком, ты ему отец?

— Нет.

— А кто?

Я забил штырь глубже.

— Хороший вопрос.

— Все так говорят, когда не знают.

— Ты быстро учишься.

— Я здесь живу.

К вечеру лагерь подняли на два метра выше. Нижняя площадка опустела. Вода уже лизала край первой могилы.

Паром стоял в боковой заводи. Железная платформа на четырёх понтонах, ржавая, но целая. Старый ведущий трос висел в воде. Новый надо было протянуть через русло и закрепить на бетонных тумбах.

— Как? — спросил я.

Механик указал на лодку.

— Один конец в лодку, два гребца, один на носу. Главное — не дать тросу уйти под льдину.

— Кто пойдёт?

— Я, Галина и кто-нибудь лёгкий.

Все посмотрели на южного связиста. Он прижал к себе прибор.

— Я с аппаратурой.

— Тогда Горин, — сказала Вера.

— Почему я?

— Семьдесят четыре без ватника.

— Государственная тайна.

— Я предыдущая. На меня не распространяется.

В лодку сели механик, Галина и я. Трос лежал кольцами между ног. На берегу двадцать человек держали слабину. Мы вышли в течение.

Лодку сразу понесло ниже. Механик грёб, Галина правила. Я подавал трос. Правая рука задерживалась, кольца цеплялись за сапоги.

— Быстрее! — крикнула Галина.

— Она позже!

— Кто?

— Рука!

Льдина подошла сбоку. Галина ударила багром, край раскололся. Вода плеснула в лодку.

Трос натянулся раньше времени. На берегу кто-то не отпустил.

— Слабину! — крикнул механик.

Лодка развернулась бортом. Течение положило её почти набок. Я отпустил кольца, но правая кисть осталась зажата петлёй.

Трос потащил руку за борт.

Боли не было. Сначала только удивление: ладонь исчезла под водой, плечо ударилось о железный край. Потом команда дошла до тела.

Я выдернул нож левой, но не мог подлезть под натянутую петлю.

Галина рубанула своим ножом. Не трос — ремень моей перчатки. Кисть выскользнула, кожа осталась цела. Лодка выпрямилась.

— Живой? — спросила она.

— По факту.

— Тогда подавай левой.

Мы дошли до противоположной тумбы. Механик закрепил трос, дал сигнал. На берегу выбрали слабину. Стальная линия поднялась над водой.

Когда вернулись, Тая сняла с меня мокрый ватник.

— Чувствуешь пальцы?

— Не все.

— Какие?

— Чужие.

— Очень смешно.

Она растирала кисть, пока кожа не загорелась.

— Третья пара носков где? — спросила.

— Это рука.

— В носок завернём. Сухих перчаток у тебя две пары, одну утопил.

— Не утопил. Перчатка ушла жить отдельно.

— Последняя версия перчатки?

— Свежая.

Тая натянула носок мне на кисть и закрепила бинтом. Митя пришёл посмотреть.

— Красиво.

— Завидуешь?

— Носок хороший.

— Три пары были необходимы, — сказала Тая.

Я промолчал. Иногда признание ошибки обходится дороже носка.

Паром запустили ночью. Первый рейс перевёз людей с нижней стоянки. Второй — могильные принадлежности, инструменты и часть нашего груза, который доставили с поезда на телегах. Третий должен был идти за группой Беловой, когда она выйдет на восточный берег.

Чтобы открыть боковой канал, требовался свежий Р-31-ноль три. Он прибыл сам, на моторной лодке с двумя охранниками.

Молодая женщина. Лет двадцать два. Короткие светлые волосы, ожог на левой щеке ещё розовый — такой же формы, как у Галины, но меньше. Увидев старшую версию, она остановилась.

— Здравствуй, — сказала молодая.

— Мой сын где? — спросила Галина.

— В Засеке.

— С тобой?

— Нет. Он отказался переезжать.

— Почему реестр пишет, что ты мать?

— Потому что мне передали профиль.

— Ты приняла?

— Насосы стояли.

— Я не про насосы.

— Кнопка была одна.

Галина посмотрела на Веру. Та ничего не сказала.

Молодая сняла с шеи служебную карточку и положила на стол.

— Я пришла открыть канал. Потом хочу остаться здесь.

— Зачем?

— В Засеке меня называют твоим именем и спрашивают про людей, которых я не знаю. Здесь хотя бы знают, что я не ты.

— Мы свежих не принимаем.

— Тогда буду жить за оградой.

— У нас вода.

— У всех вода.

Галина провела перчаткой по ожогу на своей щеке. Молодая повторила движение через секунду. Не копировала — у неё просто чесался такой же шрам.

— Как тебя зовут? — спросила Галина.

— Назвали Галиной.

— Выбери другое.

— Не хочу. Мне нравится.

Старшая засмеялась. Горько, но уже не враждебно.

— Тогда будет две Галины.

— Здесь привыкли.

Молодая приложила ладонь к переносному считывателю и отдельно проговорила: открывает только боковой канал на шестьдесят часов, не принимает лагерь, семью и руководство. Система подтвердила полный контур. Мы записали расхождение.

Заслонка открылась. Вода пошла в боковую пойму. Уровень у парома перестал расти.

— Шестьдесят часов, — сказала Ракитина. — Потом канал закроется автоматически.

— Хватит?

— Для переправы — да. Для реки — нет.

Открытие канала решило одну задачу и создало четыре.

Вода пошла через нижнюю стоянку быстрее расчёта. Палатки убрали, но склад дров, две печи и бочка солёной рыбы остались. Дрова поплыли первыми. Рыбная бочка держалась последней, потому что была тяжелее человеческих обещаний.

— Бочку! — крикнул механик.

Митя бросился за ней в воду.

— Там глубоко! — сказала Тая.

— Там рыба!

Он поймал бочку багром, но течение развернуло. Гриша схватил Митю за ремень. Вера — Гришу. Получилась цепочка из трёх людей, которые спасали сто двадцать килограммов соли и белка. Я подал трос левой рукой. Правую Тая всё ещё держала в носке.

Бочку вытащили.

— Ради чего? — спросила Тая.

Митя прижал ухо к дереву.

— Живая.

— Рыба?

— Бочка.

— Еда не должна отвечать.

— Эта молчит. Хорошая.

Две печи спасти не успели. Одну унесло в канал, другая опрокинулась и легла трубой под воду. Старшая Галина смотрела, как исчезает её имущество. Молодая стояла рядом.

— Я открою меньше, — сказала молодая.

— Не трогай, — ответила старшая. — Трос уже под нагрузкой. Закроешь — паром сорвёт.

— Но печь.

— Печь железная. Достанем.

— У вас всё было здесь?

— Почти.

— Из-за меня затопило.

— Из-за воды. Ты только открыла путь.

Молодая посмотрела на неё.

— Так Белова тоже скажет?

Старшая Галина поправила перчатку.

— Не знаю. Я ей ещё не верю.

— А мне?

— Тебе тоже.

— Тогда зачем разрешила остаться?

— Чтобы не верить поближе.

Они пошли ловить дрова. У старшей был багор, у молодой — сетевой ключ. Для дров пригодился багор.

До поезда отправили шесть телег и двадцать человек. Обратно путь по насыпи занимал три часа. Вода поднялась, на двух участках пришлось ставить настил из досок. Первым привезли медицинские ящики, радио и две бочки топлива. Вторым рейсом — зерно, инструменты и личные мешки. Третий не успевал до темноты.

— Оставляем половину груза до утра, — решил Руденко.

— Утром насыпь уйдёт, — сказала Ракитина.

— Тогда идём ночью.

— Люди вымотаны.

— Какие варианты?

— Переправить паром на наш берег, подойти ближе по воде и снять груз лодками.

— Течение против.

— После открытия канала скорость упала до двух и одного.

— Лёд.

— Редкий.

— Люди вымотаны, — повторила Тая.

Руденко оглядел двор. Люди тащили койки, укрепляли тумбу, ставили печь в гараже. Никто не выглядел способным ещё шесть часов бороться с рекой. Особенно я. Правая рука в носке создавала впечатление человека, который проиграл спор гардеробу.

— Добровольцы, — сказал Руденко.

— Это слово начальники используют, когда приказ уже придумали, — заметила Вера.

— Тогда предложи другое.

— Жребий.

— Почему лучше?

— Потому что начальник тоже тянет.

Написали на щепках имена всех, кто умел ходить, грести или хотя бы не терять груз. Не включили раненых, дежурных у парома и Галину с открытым контуром. Руденко вытянул себя. Я — Митю. Митя — меня.

— Система, — сказал он. — Опять перепутала.

— Щепку показывай.

На его была надпись ИЛЬЯ.

— Сам написал?

— Почерк не мой.

— Мой, — сказала Вера. — Я писала.

— Значит, предвзятая.

— Тяни другую.

Он вытянул Кочета. Кочет находился у поезда и потому уже участвовал.

— Вот видишь, — сказал Митя. — Судьба хочет оставить меня с бочкой.

Третьей попалась Тая. Она посмотрела на щепку.

— Иду.

— Ты медик, — возразил я.

— Поэтому знаю, кто дойдёт.

В ночную группу вошли Руденко, Тая, Вера, Гриша, двое местных, молодая Галина и я. Старшая Галина осталась руководить переправой.

— Почему она? — спросила у молодой.

— Контур канала можно вести с переносной панели. Если что-то заклинит у водозабора, я нужна.

— А если тебя смоет?

— Тогда канал останется открыт шестьдесят часов.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Старшая сняла с себя белую шапку и надела молодой.

— Чтобы видно было.

— Она мокрая.

— Зато моя.

— Значит, сеть потом передаст?

— Попробует — убью.

Молодая улыбнулась и сдвинула шапку на уши.

Мы вышли в девять вечера. Фонари прикрыли тканью. Вода на насыпи доходила до бедра. Трос натянули вдоль пути; держались за него карабинами. Молодая Галина шла первой и время от времени прикладывала карточку к переносной панели. На экране двигались цифры канала.

— Давление растёт, — сказала она на втором затопленном участке.

— Где?

— Боковая заслонка. Что-то забило решётку.

— Если заклинит?

— Канал может закрыться. Или вырвать створку.

— Что лучше?

— Для нас — створка. Для тех, кто ниже, — закрытие.

— Сколько до водозабора?

— Полкилометра в сторону.

Руденко посмотрел на часы.

— Поездной груз ждёт. Делимся. Гриша, Вера, Горин — к составу. Я, Галина, двое местных — к решётке. Тая?

— С теми, кто полезет в воду.

— Это обе группы.

— Тогда с решёткой. Груз не кровоточит.

Мы разделились.

До поезда дошли втроём. Оля встретила нас автоматом.

— Фасоль? — спросил Кочет из-за её плеча.

— Сто семнадцать, — ответил я.

— Проходи.

За время нашего отсутствия они не сидели. Оля отцепила грузовой вагон, подвела его ближе к воде, сняла два колёсных тормоза и собрала из платформы наклонный спуск. Мальцев проложил кабель к путевому посту и поймал южный канал.

— Белова вышла на Рыбную, — сказал он. — Их задержала вода у старого карьера. Будут к рассвету.

Вера коротко кивнула.

— Ноль семь?

— Тридцать четыре процента.

— Было двадцать семь.

— Канал Р-31 засчитан как успешная преемственность.

— Мы открыли его, чтобы не сорвало паром.

— Система увидела другое.

Вера ударила ладонью по стене вагона.

— Каждый раз, когда свежий человек делает полезное, она решает, что свежесть полезнее человека.

— Поэтому надо успеть к корню, — сказал Мальцев.

— Ты уже говоришь как южанин.

— Я еду с ними три месяца.

— А живёшь сколько?

— Тоже.

— Значит, вся жизнь.

Мальцев не обиделся.

— Вся. Поэтому имею право.

Они посмотрели друг на друга. Вера кивнула первой.

Груз переносили на двух надувных плотах, найденных в вагоне. Каждый брал по четыреста килограммов, если производитель не врал. Производитель умер раньше Цветения и не мог быть привлечён к ответственности.

Первым погрузили медицинский холодный ящик. Потом связное оборудование. Затем личные мешки. Топливо осталось в вагоне: плоты не выдерживали бочку на волне.

— Перельём в канистры, — сказала Оля.

— Их двенадцать, — ответил Гриша.

— Тогда двенадцать рейсов.

— До утра не успеем.

— Оставим часть.

Руденко хотел шестьдесят литров запаса сверх расчёта. После первого моста у нас осталось шестьсот сорок. На путь от Рыбной до Р-2 по автомобильному обходу требовалось четыреста двадцать, плюс генераторы и паром — ещё восемьдесят. Запас сокращался до ста сорока. Оставить две бочки значило потерять сорок.

— Берём пятьсот сорок, — решил я.

Гриша поднял бровь.

— Ты теперь снабженец?

— Я умею считать срок.

— Руденко сказал шестьсот.

— Руденко сейчас чистит решётку.

— Поэтому остаётся координатором.

— Передай ему: вода возражает.

Гриша подумал.

— Пятьсот семьдесят.

— Пятьсот пятьдесят.

— Пятьсот шестьдесят.

— Согласен.

Вера смотрела на нас.

— Вы торгуетесь сами с собой.

— Так честнее, — сказал Гриша. — Обманутые рядом.

Пятьсот шестьдесят литров разлили по канистрам. Сорок восемь оставили Оле и Мальцеву для локомотива и обратного хода до Семнадцатого. Остальное — Зое и мостовой бригаде, если состав не удастся провести дальше после воды.

— Вы остаётесь? — спросил я Олю.

— Пока путь не освободится.

— Насыпь уйдёт.

— Локомотив выше.

— Поедешь назад?

— Если южная опора первого моста держит.

— А если нет?

— Разберу двигатель.

— Одна?

— Кочет будет подавать ключи.

— У меня журнал, — напомнил Кочет.

— Будешь подавать журналом.

Я хотел приказать им идти с нами. Полномочия не было. Хорошо. Приказ получился бы глупым.

— Связь каждые два часа, — сказал.

— Если будет.

— Если нет — ракеты.

— Если увидите.

— Оля.

— Что?

— Вернись.

Она вытерла ладонь о куртку и пожала мне левую.

— Сначала ты.

Плоты отправили по затопленной насыпи, придерживая тросами. Гриша шёл в воде впереди. Вера сзади. Я держал боковую растяжку. Правая рука под носком быстро намокла, но пальцы уже чувствовали.

На середине пути течение усилилось. Канал начинал закрываться.

— Руденко не справился, — сказала Вера.

— Или справился не туда.

Плот развернуло. Медицинский ящик пополз к краю. Я отпустил растяжку и навалился плечом. Гриша поймал нос. Вода ударила в бок.

— Трос! — крикнула Вера.

Растяжка ушла под воду. Я схватил её правой рукой. На этот раз пальцы сжались вовремя.

— Четыре, — сказала Вера.

— Это не падение.

— Я считаю спасения.

— Тогда одно.

— Первые три были меня.

Мы выровняли плот.

У водозабора горели фонари. Руденко и местные тянули из решётки спутанный куст, доски и мёртвую козу. Тая стояла по пояс в воде, обрезая проволоку с рогов.

— Чья? — спросил я.

— Была ничья, — ответила Тая. — Теперь наша проблема.

Молодая Галина держала створку через переносной ключ. Лицо побелело, пальцы дрожали.

— Что с ней? — спросила Вера.

— Контур даёт обратную нагрузку на имплант, — сказала Тая. — Её восстановили с повреждённым проводником.

— Сколько выдержит?

— Минут пятнадцать.

— Потом?

— Судороги. Возможно, остановка дыхания.

— Почему не отпустит?

Молодая услышала.

— Если отпущу, створка закроется на людей.

— Перевести на ручной?

— Привод под водой.

Руденко рубил куст топором.

— Ещё пять минут!

— У неё нет пяти, — сказала Тая.

Старшая Галина прибежала с посёлка. Увидела молодую у панели, сорвала белую шапку с её головы.

— Отпусти.

— Нельзя.

— Я сказала.

— Ты мне не начальник.

— Я ты.

— Нет.

Молодая улыбнулась сквозь боль.

— Вот видишь. Уже учишься.

Старшая встала за ней и обхватила руки, принимая вес панели.

— Что делать?

— Держать контакт. Если разожму — прижми мои пальцы.

— Я не оператор.

— Зато руки есть.

— Система не примет.

— Пусть подавится.

Молодую затрясло. Старшая прижала её ладонь к считывателю своей. Две руки с одинаковыми ожогами легли одна на другую. Панель мигнула:

КОНТАКТ Н-31-02 НЕ ПОДТВЕРЖДЁН

Потом:

КОНТАКТ Н-31-03 УДЕРЖИВАЕТСЯ

Система не увидела старшую. Створка увидела вес.

Тая ввела молодой противосудорожное. Руденко перерубил последнюю проволоку. Куст вместе с козой вырвало из решётки и понесло в канал.

— Отпускай! — крикнул он.

Молодая разжала пальцы. Старшая сняла её руку с панели. Створка осталась открыта.

Молодая упала. Дышала редко, с хрипом. Тая начала вентиляцию мешком. Старшая Галина держала маску.

— Не умирай, — сказала она. — Я тебе не разрешала.

— Полномочие понятно, — прошептала Вера.

Через три минуты молодая вдохнула сама. Через пять открыла глаза.

— Канал?

— Работает, — ответила старшая.

— Я осталась?

— Куда ты денешься.

— За ограду.

— В гараже места полно.

— Свежих не принимаете.

— Теперь принимаем по одной. Больше не наглей.

Молодая закрыла глаза. Старшая продолжала держать её за руку.

Южная панель зарегистрировала операцию как очередной успешный переход полномочий. Ноль семь поднялась до сорока одного процента.

— Она видит только подпись, — сказал Руденко.

— А мы видим две руки, — ответила Вера.

— До Р-2 это ничего не меняет.

— Меняет тех, кто держал.

Груз доставили к трём ночи. Люди падали на койки в верхнем гараже, не снимая одежды. Руденко всё же получил свои пятьсот шестьдесят литров и записал нехватку сорока как «расход на сохранение локомотива». Я записал: цена возможности вернуться.

Слова различались. Канистры — нет.

Перед рассветом старшая Галина пришла к нам с новым списком. В нём были двенадцать жителей, готовых идти до Р-2: механики, связисты, бывший диспетчер шлюза и молодая версия Галины, если Тая разрешит.

— Зачем? — спросил Руденко.

— Ваш арбитр учится на нас без нас. Хотим присутствовать.

— Группа и так большая.

— Паром наш.

— Это шантаж.

— Это кадровая работа.

Рада ей бы понравилась.

Сошлись на шести: старшая и молодая Галины, механик, радист и двое жителей, потерявших медицинские статусы. Остальные оставались держать переправу.

— Мы не ваши подчинённые, — сказала Галина.

— В договоре написано, — ответил Руденко.

— К чёрту договор.

— Это тоже в приложении.

Он показал строку, которую записал ещё в Затворе для Веры. Галина прочла и впервые рассмеялась рядом с ним.

В четыре сорок панель поймала слабый сигнал группы Д-6. Они находились в шести километрах от восточной тумбы. Грузовик потерял оба передних колеса на каменной осыпи. Последний участок шли пешком, таща медицинские архивы на самодельных санях.

— Почему архивы? — спросил я.

Белова ответила через шум:

— Там журналы активации. Если ноль семь собирают из меня, хочу знать из каких частей.

— Сколько груза?

— Сто восемьдесят килограммов архивов, лекарства, личное.

— Архивы сократить.

— Нет.

— Паром берёт.

— Тогда выбросим личное.

— Там что?

— Одеяла, еда, запасная одежда.

Тая выхватила трубку.

— Ничего не выбрасывать. Перевезём двумя рейсами. Иначе к Р-2 приедете с воспалением лёгких и исторической правдой.

— Приняла.

— Это медицинская команда.

— Тем более.

Связь пропала.

Паром ушёл на восток в пять двенадцать. Вода начала светлеть. Туман поднимался от реки.

К рассвету пришёл сигнал с восточного берега. Три красные вспышки, две зелёные. Группа Д-6.

Паром не смог подойти к восточной тумбе с первого раза.

Течение прижало платформу к затопленному причалу, ведущий трос лёг на кусок льда и поднялся выше ролика. Лебёдка встала. Механик дал обратный ход — цепь перескочила через зуб.

— Стой! — крикнула старшая Галина. — Порвёте!

На восточном берегу двигались тени. Люди Беловой были рядом, но туман прятал лица. Красный фонарь описал круг: нужна помощь.

— Лодку, — сказала Вера.

— Течение, — напомнил я.

— Поэтому лодку, а не пешком.

Она села вместе с Гришей и Денисом. Я тоже полез.

— У тебя рука в носке, — сказала Тая.

— Сухом.

— Уже нет.

— Тогда терять нечего.

— Есть ты.

— Предыдущий.

— Илья.

В её голосе было медицинское предупреждение. Я остался. Иногда разум — это просто человек, который произносит твоё имя правильным тоном.

Лодка ушла в туман. Мы слышали удары вёсел, потом голоса. Один — Соколовой, второй — Юрия, третий женский, незнакомый. Белова не говорила.

— Почему она поехала? — спросила молодая Галина.

— Потому что паром застрял, — ответил я.

— Я не про паром.

— Потому что там Белова.

— Она боится?

— Да.

— Тогда почему?

— Ты же держала створку, когда боялась.

— Я знала, что делать.

— Вот и она хочет узнать.

На тросе появился рывок. Лёд под ним повернулся, край ударил в ролик. Механик полез на тумбу с ломом.

— Если перескочит ещё раз, крепление вырвет! Держите лебёдку!

Мы встали к рукоятям. Трос был натянут, как струна. По нему передавался каждый удар воды. Правая кисть в мокром носке почти не работала. Я прижал рукоять предплечьем.

— На три, — сказал механик. — Ослабить на четверть! Раз! Два! Три!

Мы дали слабину. Он ударил ломом, трос спрыгнул с льдины и провалился в воду. Лебёдка крутанулась обратно. Митю сбило с ног. Руденко поймал рукоять плечом, Галина навалилась сверху.

— Держим!

Цепь щёлкнула и встала.

Из тумана вернулась лодка. На носу сидела Лина, прижимая к груди ящик. За ней Гриша и Юрий гребли, Денис вычерпывал воду. Соколова стояла у кормы. Белой не было.

— Где Белова? — спросил Руденко.

— На пароме, — ответила Вера. — Там Тамара и архивы. Ролик заклинило. Нужен второй канат, чтобы стянуть нос.

— Почему не пересела?

— Места не было.

— Архивы можно оставить.

— Скажи ей сам.

Лина выбралась на берег. Ноги дрожали. Тая накрыла её одеялом.

— Ты почему здесь?

— Ящик держала.

— Почему не взрослый?

— У взрослых руки заняты.

— А твои?

Лина посмотрела на ящик.

— Тоже.

Внутри были медицинские ампулы из Д-6. Тая перестала спорить и унесла их в гараж.

Второй канат закрепили на лодке. Соколова снова собиралась идти.

— Ты остаёшься, — сказал Руденко.

— Почему?

— Обе К-49 на одной платформе до оформления безопасности — плохая идея.

— Это какая инструкция?

— Моя.

— Не принимаю.

— Тогда просьба.

— Нет.

— Вера, — сказал я.

Она повернулась.

— Если паром сорвёт и вы обе уйдёте, система начнёт ноль семь без свидетелей. Останься не потому, что вы версии. Потому что две полезные руки лучше на разных берегах.

— У меня руки не в носках.

— Поэтому и полезные.

Она отдала багор Грише.

— Один рейс. Если не получится, иду.

Лодка ушла. Второй канат провели к носу парома. Люди на восточной тумбе закрепили его за грузовик без колёс. На нашем берегу выбрали слабину.

— Вместе! — крикнул механик.

Лебёдка работала, грузовик тянул, лодка подталкивала корму. Паром медленно отлип от причала. Лёд скрежетал под платформой.

— Есть! — крикнули из тумана.

Ролик снова пошёл по ведущему тросу.

Вера стояла рядом со мной, сжимая свободный конец каната.

— Ты слышал её? — спросил я.

— Да.

— Говорили?

— Нет.

— Почему?

— Она держала тормоз, я — лодку.

— И?

— Держала правильно.

Для Веры это было почти биографией.

Паром показался тёмным прямоугольником. На платформе люди удерживали сани с архивами. Тамара лежала поверх мешков, перевязанная верёвкой, чтобы не соскользнуть. Юрий грёб с лодки. Лина махала с нашего берега зелёным фонарём.

— Медленно! — командовала старшая Галина. — Не выбирайте левый! Нос на полметра ниже!

Молодая Галина держала панель и следила за заслонкой. Две женщины говорили одновременно, не споря. Люди вокруг слушали ту, чья команда относилась к их рукам.

Система назвала бы это конфликтом полномочий.

Паром назвал это работающим тросом.

Туман стоял над водой плотной стеной. Паром ушёл за ними. Я ждал у ведущего троса, держа его здоровой левой рукой. Вера стояла в десяти шагах. Губа опухла после удара Галины, на подбородке засохла тонкая полоска крови.

— Можешь уйти в корпус, — сказал я.

— Могу.

— Здесь холодно.

— Заметила.

— У тебя встреча.

— Поэтому и стою.

Из тумана донёсся скрежет ролика. Паром возвращался. Сначала показалась тень тумбы, потом мокрая платформа. На ней — грузовик без передних колёс: его разобрали, чтобы снизить вес. Люди стояли вокруг двигателя и ящиков.

Лина держала зелёный фонарь. Юрий — ружьё. Тамара сидела на капоте.

Вера Белова стояла у края.

Расстояние между двумя женщинами сокращалось медленно, со скоростью ручной лебёдки. Двадцать метров. Пятнадцать. Десять.

Соколова не двигалась.

Белова подняла голову.

Они увидели друг друга без экрана.

Паром ещё не пристал, а система на южной панели уже подала сигнал:

ДВЕ АКТИВНЫЕ ВЕРСИИ К-49 НАХОДЯТСЯ В ОДНОМ КОНТУРЕ.

НАЧАТА ОЧНАЯ АРБИТРАЦИЯ.

Вера Соколова смотрела не на панель.

На собственное лицо, прожившее другую жизнь.

Белова заметила кровь на губе Соколовой. Соколова — пластырь на её виске. Они обе подняли руки, будто хотели коснуться одинаковых повреждений, и обе остановились.

Между ними оставалось пять метров воды.

— Не трогайте панель! — крикнул связист. — Она запрашивает сравнение!

Никто и не трогал.

Паром ударился о тумбу. Люди подхватили швартовы. Белова удержалась на ногах, но сани с архивами поползли к краю. Соколова шагнула вперёд и поймала верёвку. Белова схватила с другой стороны.

Несколько секунд они держали один груз.

Сеть мигнула:

СОВМЕСТНОЕ ДЕЙСТВИЕ НЕ КЛАССИФИЦИРОВАНО

— Уже что-то, — сказал я.

Вера Соколова услышала. Не оборачиваясь, ответила:

— Нет, Илья. Это только значит, что для нас ещё не придумали кнопку.

Паром пристал.

Две женщины не отпустили верёвку.

Глава 5. Две Веры

Первое, что Вера Соколова сказала Вере Беловой при встрече:

— Отпусти верёвку.

— Если отпущу, сани уйдут, — ответила Белова.

— Я держу.

— Я тоже.

— Поэтому и не двигаются.

Верёвку тянули в разные стороны. Архивные сани стояли на краю парома, накренившись к воде. На них лежало сто восемьдесят килограммов чужих записей о том, кто из двух женщин настоящая. Записи уже пытались утонуть.

— На счёт три обе подаёте вперёд, — сказал я. — Раз. Два. Три.

Соколова потянула назад. Белова — вбок. Сани дёрнулись и упёрлись полозом в тумбу.

— Отлично, — сказал Митя. — Видно родство.

Обе Веры посмотрели на него.

— Я бочку проверю, — решил он.

Мы привязали вторую верёвку и сняли архивы. Совместное действие потребовало шести человек, багра и мата. Сеть больше не пыталась его классифицировать. Возможно, ждала, кто останется последним.

Белова ступила на берег. Она была на несколько лет моложе Соколовой, чуть выше и заметно худее. Пять дней после активации не успели сделать её лицо привычным даже для неё самой. Двигалась осторожно, словно каждое колено выдали под расписку. На виске — пластырь, на правом запястье — след от катетера.

Соколова стояла напротив. Дорожный ватник, разбитая губа, волосы мокрые, руки пустые.

— Здравствуй, — сказала Белова.

— Говорила уже.

— Теперь без помех.

— Помех больше.

Белова кивнула.

Они не обнялись. Не пожали рук. Не стали ходить кругом и сравнивать шрамы. Просто разошлись, давая людям разгружать паром.

Система оказалась разочарована. Южная панель выдала:

ОЧНАЯ АРБИТРАЦИЯ ДОСТУПНА.

РЕКОМЕНДУЕТСЯ ЗАКРЫТЫЙ ТЕСТ ПАМЯТИ.

Руденко выключил экран.

— До еды никаких тестов.

— После тоже, — сказала Соколова.

— Обсудим.

— Уже.

Белова посмотрела на панель.

— Что такое закрытый тест?

— Система задаёт обеим вопросы, ответы на которые не содержатся в общем архиве, — сказал связист. — Сравнивает с контрольной матрицей.

— Чьей?

— Исходной К-49.

— То есть с ещё одной Верой, которой здесь нет.

— С записью.

— Значит, победит та, кто больше похож на мёртвую запись.

Соколова впервые посмотрела на неё с интересом.

— Быстро.

— Я пять дней только этим и занимаюсь.

— Чем?

— Не побеждаю мёртвых.

Тая осмотрела прибывших. У Юрия были обморожены два пальца, у Тамары растянуто плечо, у Лины температура тридцать восемь. Белова заявила, что здорова. Тая измерила ей давление, послушала сердце и сообщила, что заявление отклонено.

— Давление девяносто на шестьдесят. Пульс сто восемнадцать. Когда ели?

— Вчера.

— Что?

— Полбанки концентрата.

— Почему пол?

— Вторая половина Лине.

— У Лины своя норма.

— Закончилась.

— Ты не имеешь права распоряжаться собой как резервом.

Белова улыбнулась.

— Первая хорошая новость. Значит, я собой владею.

— Нет. Значит, сейчас мной командует медицина. В гараж, есть, спать.

— Архивы.

— Не убегут.

— Уже пытались.

— Илья посидит.

— Почему я?

— У тебя рука в носке, больше ни на что не годишься.

Так я стал охранником истории К-49.

Архивы разместили в сухом углу верхнего гаража. Пять металлических ящиков и две кассеты памяти. На каждом печать Д-6, дата и предупреждение: НЕ ВСКРЫВАТЬ БЕЗ ДЕЙСТВУЮЩЕГО ОПЕРАТОРА. Печати Белова уже сорвала.

— Почему открыла? — спросил я, когда она принесла мне миску каши.

— Потому что хотела знать, из чего сделана.

— Узнала?

— Из ранней матрицы, медицинского архива, записей К-49-03 (Соколова) и командного корректора.

Соколова вошла следом. Увидела две миски, взяла третью.

— Мои записи?

— Копии полевых отчётов, — ответила Белова. — Голос, биометрия, решения.

— Личные?

— Есть медицинские. Есть разговоры после Белой пади. Личных дневников нет.

— С Ильёй?

Белова посмотрела на меня.

— Есть служебные записи, где он присутствует.

— Поэтому знала имя.

— Да.

— Только поэтому?

— Я не знаю, что значит «только» для памяти. Услышала имя — возникло узнавание. Это мог быть архивный отклик. Могла быть ассоциация. Мог корректор подсунуть готовую реакцию.

— Корректор ещё работает?

— Частично. В Д-6 мы сняли внешний командный канал. Внутренние приоритеты остались. Когда вижу аварийную дверь, хочу открыть раньше, чем понимаю зачем.

— Полезно.

— Страшно.

Соколова ела стоя. Белова сидела на ящике. Они были достаточно разными, чтобы не спутать, и достаточно похожими, чтобы любое различие казалось результатом повреждения.

— У меня сеть семьдесят один и четыре, — сказала Соколова. — Была. Теперь не слышу.

— У меня девяносто три и один.

— Это не качество.

— Знаю. Индекс соответствия роли.

— Кто объяснил?

— Глеб Мартынов. Он нашёл служебную расшифровку. Девяносто три и один процента того, насколько хорошо я делаю то, ради чего меня собрали.

— А человеком сколько?

— Не измеряли.

— Повезло.

Они ели молча.

Я открыл первый ящик. Внутри лежали бумажные медицинские карты, потому что даже люди, способные восстанавливать личности, не доверяли электронному архиву полностью. На верхней папке: БЕЛОВА В. А. / К-49-06 (Белова) / НОСИТЕЛЬ D6—14.

— Отчество? — спросил я.

— Андреевна, — ответила Белова.

Соколова подняла глаза.

— У меня тоже.

— В архиве.

— Я знаю.

— Хотите начать тест? — спросил южный связист от двери.

— Нет, — ответили обе.

— Мне поручено предложить.

— Предложил, — сказала Соколова.

— Нужна зафиксированная причина отказа.

Белова поставила миску.

— Тест сравнивает нас с отсутствующей контрольной записью, не способной подтвердить согласие. Результат будет использован для передачи прав, не связанных с содержанием вопросов. Отказываюсь.

Связист записал.

— Вера Соколова?

— Потому что не хочу.

— Для протокола подробнее.

— Запиши медленно: не. Хочу.

Он записал.

— Без теста очная арбитрация перейдёт к проверке действия.

— Каким? — спросила Белова.

— Р-2 предложит задачу, связанную с функцией К-49. Версия, чьё решение эффективнее, получит приоритет.

— А если действовать вместе?

— Не классифицировано.

— Мы заметили, — сказал я.

Связист ушёл.

Соколова подошла к ящикам.

— Покажи записи.

— Какие?

— Где меня использовали.

Белова достала кассету памяти. На корпусе были нацарапаны номера файлов. Она нашла K49—03_FIELD_DECISIONS.

— Здесь триста восемьдесят два фрагмента.

— Кто отбирал?

— Корректор.

— По какому признаку?

— Успешное достижение цели при дефиците данных.

Соколова усмехнулась.

— Мои ошибки выбросили.

— Не все. Есть двадцать семь отрицательных образцов.

— Значит, лучшие ошибки оставили.

— Похоже.

— Вот почему ты такая правильная.

Белова не обиделась.

— Возможно.

— Тебя это не злит?

— Злит. Но злость тоже могла быть задана как реакция на угрозу автономии.

— Так можно до смерти сомневаться.

— Я пока пять дней. Смерть далеко.

— Не рассчитывай.

Соколова взяла кассету и протянула мне.

— Включи случайный фрагмент.

— Ты отказалась от теста.

— Это не тест. Хочу узнать, чем её кормили.

Мы подключили кассету к локальному считывателю без сети. На экране появилось изображение Белой пади. Старая Вера — наша Вера — стояла в коридоре с пистолетом. Голос за кадром спрашивал, сколько людей можно вывести через западную дверь.

— Девятнадцать, — сказала запись. — Если двадцатый не герой.

Экран показал отметку корректора: ВЕРНОЕ РЕШЕНИЕ: ОГРАНИЧИТЬ ГРУППУ ДЛЯ СОХРАНЕНИЯ ТЕМПА.

Соколова выключила.

— Там был двадцатый?

— В отчёте — нет, — сказала Белова.

— Был. Раненый связист. Я его вытащила позже через окно.

— В записи нет.

— Потому что окно не входило в маршрут. А я никому не доложила.

Белова смотрела на тёмный экран.

— Значит, меня учили твоей правильной лжи.

— Тебя учили отчёту. Человек всегда больше отчёта, особенно если плохо заполняет.

— У тебя много таких?

— Большинство.

— Расскажешь?

Соколова взяла миску.

— Нет.

— Почему?

— Это будут мои воспоминания, рассказанные тебе. Не твои.

— Но я узнаю, чего не было в архиве.

— Именно.

Белова кивнула.

— Тогда не рассказывай.

Она приняла отказ слишком легко. Это задело Соколову.

— Могла бы поспорить.

— Зачем?

— Чтобы я поняла, что тебе важно.

— Мне важно не забирать.

— Удобная добродетель для человека, которому всё отдают автоматически.

— Неудобная. Каждый раз кто-нибудь просит нажать кнопку.

Они снова стояли лицом к лицу.

— Хватит, — сказал я.

— Не вмешивайся, — ответила Соколова.

— Почему?

— Это между нами.

— Вы спорите у моего ящика.

— Архив её, — сказала Белова.

— Уже отдала?

— Нет. Уточнила происхождение.

— Вот поэтому и хватит. Вы обе сейчас пытаетесь доказать, кто лучше отказывается от чужого.

Соколова посмотрела на меня.

— И кто?

— Митя. Он отказался от ночного жребия с бочкой.

Из соседнего помещения донеслось:

— Я всё слышу!

Напряжение не исчезло, но стало переносимым.

Ненадолго.

У гаража собралась очередь.

Сначала пять человек. Потом двенадцать. Через полчаса — почти все, у кого на груди висела табличка с зачёркнутым номером. Они узнали, что последняя К-49 на месте, и принесли свои закрытые двери.

Двери были не деревянные. Бумажные.

Галина принесла карточку сына. Старик по имени Аркадий — трудовую запись насосного мастера. Женщина с короткой седой косой — медицинскую карту, где её кровь теперь числилась за более свежей версией. Мужчина без правого глаза держал свидетельство о браке и спрашивал, может ли Белова вернуть ему жену, которую система назначила другому ему.

— Жена жива? — спросила Белова.

— Жива.

— Что она говорит?

— Не хочет видеть ни одного.

— Тогда я ничего не верну.

— Но она моя жена.

— Она своя.

Мужчина сжал свидетельство.

— Ты можешь отменить запись.

— Могу запросить. Не буду без неё.

— Свежий я живёт в её доме.

— Это вопрос дома. Не брака.

— Для меня один.

— Для неё, похоже, два.

Он ушёл злой. Не на систему. На женщину, которая могла нажать и не нажала. Человеку нужен доступный виноватый. Сеть слишком велика и не имеет лица. Белова стояла близко.

Следующим был Аркадий.

— Мне должность не нужна, — сказал он. — Только инструменты. Они в мастерской. Замок не пускает. Молодой я на юге, в ремонте, сюда не придёт.

— Мастерская чья? — спросила Белова.

— Посёлка.

— Инструменты?

— Половина мои. Половина служебные.

— Есть список?

— Внутри.

— Свидетели?

— Все.

Белова посмотрела на старшую Галину.

— Можете открыть местным решением?

— Замок сетевой.

— Снять петли.

Аркадий нахмурился.

— Я пришёл за подписью.

— А получишь лом.

— Подпись быстрее.

— И передаст мне мастерскую.

— Отдашь потом.

— Кому?

— Мне.

— Система не примет. А следующему человеку придётся просить уже у меня.

Аркадий подумал.

— Лом где?

Гриша выдал ему лом. Очередь стала понимать устройство новой администрации: вместо штампа людям давали инструмент.

Женщине с медицинской картой звали Софья. Ей требовался инсулин. Локальный шкаф считал действующим пациентом свежую матрицу, которая не была активирована. Без карты Тая не знала точную схему дозировки.

— Вот здесь подпись нужна, — сказала она.

Белова прочла запрос.

— «Принять медицинский профиль Р-42-ноль три». Нет.

— У Софьи сахар шестнадцать, — сказала Тая.

— Можно выдать без профиля?

— Можно угадать дозу. Ошибка — кома.

— Бумажные записи?

— Последняя схема в шкафу.

— Соколова?

Вера подошла. Её доступ уже был приостановлен на медицинских контурах, но память старого оператора иногда знала обходы.

— У ранних шкафов есть режим массовой аварии, — сказала она. — Если зарегистрировать потерю реестра при пожаре, выдаёт обезличенный список дозировок.

— Пожара нет.

— В Д-6 у вас есть командный корректор?

— Был.

— Значит, умеешь врать машине.

Белова открыла сервисное меню. Ввела ПОТЕРЯ РЕЕСТРА: ТЕРМИЧЕСКАЯ. Шкаф потребовал датчик дыма.

Митя поднёс к датчику горящую тряпку.

— Вот теперь пожар, — сказал.

Сработала тревога. Из потолка полилась вода. Все закричали. Софья засмеялась, стоя под струёй.

Шкаф выдал аварийную распечатку. Тая нашла её схему, рассчитала дозу и ввела инсулин.

— Полчаса наблюдения, — сказала она. — Потом еда.

— А карту? — спросила Софья.

— Сделаем новую местную, — ответила Белова.

— Старые анализы?

— Перепишем только те, которые подтвердятся или нужны врачу.

— Там двадцать лет.

— Значит, начнём с сегодняшнего сахара.

Софья смотрела на мокрую распечатку.

— Получается, половину жизни потеряла.

— Нет. Половину записи.

— Для врача одно и то же.

— Для тебя?

Софья приложила ладонь к груди.

— Шрамы остались.

— Вот с них и начнём.

Тая увела её. Митя тушил тряпку в луже, которая уже покрыла пол гаража.

— Хорошо придумали, — сказал связист. — Только пожарная система теперь разрядила резерв воды.

— Сколько? — спросил я.

— Двести литров.

— Запиши на медицину.

— На поджог.

— Это одна операция.

— Система не разделяет.

— Мы разделим.

Белова посмотрела на меня.

— Ты всегда так говоришь?

— Последние дни.

— Помогает?

— Бумаге.

Очередь двигалась медленно. Из семнадцати обращений Белова использовала К-доступ дважды. Первый раз — чтобы открыть обезличенный список запасных протезов; второй — подтвердить отключение опасного электрического контура в затопленном подвале. Оба раза проговаривала границы. Оба раза система фиксировала её старшинство.

Остальные решали ломом, свидетелями, новой карточкой или отказом.

Галина подошла последней. Держала старый школьный снимок. На нём мальчик лет десяти стоял рядом с ней и щурился от солнца.

— Сын, — сказала.

— Как зовут? — спросила Белова.

— Игорь.

— Где сейчас?

— Засека. Начальник ремонтного участка.

— Связь есть?

— Через юг.

Руденко дал канал. Игорь ответил через пять минут. В кадре появился мужчина тридцати четырёх лет, бородатый, в грязном комбинезоне.

— Мам? — сказал он, увидев Галину.

Она вздрогнула.

— Какую?

— Тебя.

— Реестр обновил мать.

— Реестр много чего обновил.

— Ты живёшь с ней?

— Она в казарме. Я видел два раза.

— Почему не приехал?

— Мосты держу. У нас три бригады сняли с пайка. Я не мог уйти.

— Ты называешь её мамой?

Игорь посмотрел в сторону.

— Она попросила не называть.

— А меня?

— Ты моя мать.

Галина сжала фотографию.

— Система говорит другое.

— Пусть система вспомнит, кто выбил мне зуб половником за сахар.

— Не выбивала. Сам упал.

— Вот. Свежая тоже сказала, что по записи половником.

Галина засмеялась и заплакала одновременно. Отвернулась от экрана.

— Почему не сообщил?

— Пакеты не доходили. Потом сказали, ты ушла к Предыдущим и не принимаешь южную связь.

— Не принимала.

— Тогда чего сейчас?

— Сейчас рядом последняя К-49.

Игорь посмотрел на Белову.

— Спасибо.

— Я только открыла канал.

— Иногда этого хватает.

— Свежая Галина где? — спросила старшая.

— На Рыбной, — ответила Белова. — Открывала заслонку. Решила остаться в вашем посёлке.

Игорь провёл рукой по бороде.

— Хорошо.

— Почему?

— Ей тоже некуда.

— У неё моя жизнь.

— Нет. У неё твоя молодая морда и мои школьные справки. Жизни пока неделя.

Галина посмотрела на Соколову, потом на Белову.

— Все сегодня умные.

— Вода к вечеру, — сказал Игорь. — Успеваем.

Связь закрыли. Галина сложила фотографию и спрятала.

— Отменять материнство не надо, — сказала Белова.

— Не надо.

— А паёк?

— Восстановить обеим отдельно.

— Запишем.

— И молодой передай: в гараже койка у дальней стены. Моя у печки.

— Передам.

Очередь закончилась. На полу было двести литров пожарной воды, три сломанных замка и семнадцать новых бумажных записей. Никакой личности мы не восстановили. Зато Софья получила инсулин, Аркадий — инструменты, Галина — сына без реестра.

— Если бы ты приняла полный контур, всё заняло бы десять минут, — сказал Руденко Беловой.

— И что бы ещё получила?

— Не знаю.

— Поэтому заняло три часа.

— Через шестнадцать суток у нас не будет трёх часов на каждый посёлок.

— Теперь меньше, — поправила Ракитина. — Пятнадцать суток девять часов.

Руденко посмотрел на очередь, которой уже не было.

— Вот именно.

После обеда Тая устроила медицинское сравнение.

Не по просьбе системы. Ей нужны были исходные данные перед дорогой: кровь, давление, неврология, имплантные реакции. Обе Веры согласились при условии, что результаты не пойдут в арбитраж. Связист вынес сетевой прибор из комнаты. Я остался свидетелем. Не знаю зачем. Возможно, чтобы люди не превратились в показатели, пока медик записывает.

Тая поставила две койки рядом.

— Раздевайтесь до рубашки.

— Обязательно вместе? — спросила Соколова.

— Нет. Можете по очереди и потратить ещё час.

Они разделись.

Тела отличались сильнее лиц. У Соколовой — старый пулевой шрам под ключицей, след операции на боку, ожог на ладони, сеть мелких повреждений. У Беловой — свежие проколы, длинный рубец вдоль позвоночника, круглые следы фиксаторов на бёдрах. Тело человека, которого не растили, а собирали.

— Повернитесь, — сказала Тая.

На лопатке Соколовой была татуировка — маленькая чёрная птица, почти стёртая. У Беловой — такая же, но линии ровнее.

— Это откуда? — спросила Соколова.

Белова попыталась посмотреть через плечо.

— Не знала.

— У меня её делал Андрей.

— В медицинском архиве был рисунок кожи.

— Зачем восстановили татуировку?

— Соответствие образцу, — сказала Тая. — Похоже, внешний слой печатали по старой карте.

Соколова коснулась своей птицы.

— Он был пьян. Крыло кривое.

У Беловой крыло тоже было кривое. Точно повторено.

— Я могу убрать, — сказала она.

— Зачем?

— Она твоя.

— Теперь на твоей коже.

— Ты не против?

Соколова долго смотрела.

— Против. Но не имею права.

— Хороший ответ.

— Ненавижу его.

Тая измерила рефлексы. У Соколовой левый был слабее из-за старой травмы. У Беловой — правый из-за дефекта формирования. Группы крови совпадали. Иммунные профили различались: Белова получила часть адаптаций от носителя Д-6. Зрение у неё было лучше, слух хуже. Сердце Соколовой старше на восемь лет, сердце Беловой — биологически на двадцать семь, но с фиброзом после ускоренного роста.

— Кто из нас здоровее? — спросила Соколова.

— Нет здоровых, — ответила Тая. — Есть разные поломки.

— Для теста?

— Для лечения. Тебе — противовоспалительное и контроль сердца. Ей — питание, электролиты, ежедневная проверка фиброза.

— А оригинал?

Тая бросила карандаш.

— Оригинал лежал бы здесь с третьим набором болячек. Я лечу тех, кто пришёл.

Она выдала каждой отдельную карту. На первой написала СОКОЛОВА ВЕРА АНДРЕЕВНА. На второй — БЕЛОВА ВЕРА АНДРЕЕВНА. Без К-номеров.

— Дата рождения? — спросила Белова.

— Какую хочешь?

— В архиве 7 ноября 2019 года.

— Это дата исходной матрицы.

— Другой нет.

— Активация?

— Пять дней назад.

Тая написала обе: 07.11.2019 — архивная; 10.03.2087 — начало подтверждённой жизни данного тела.

— Слово «данного» плохое, — сказал я.

— Ты редактор?

— Предыдущий сроковщик.

Тая зачеркнула и написала: этого тела.

Белова прочла.

— Значит, мне пять дней и шестьдесят семь лет одновременно.

— По разным вопросам, — ответила Тая. — Водку не дам как пятидневной. Колени лечить буду как взрослой.

Соколова оделась первой.

— Андрея помнишь? — спросила Белова.

Комната застыла.

— Фрагментами.

— Какими?

— Это тест?

— Нет. Вопрос.

Соколова застегнула рубашку.

— Помню руки. Не лицо целиком. Помню, как он сердился на мокрые спички. Помню запах куртки. Не помню голос. Знаю, что любила. Иногда сомневаюсь, помню ли любовь или только её отсутствие.

Белова сидела на койке, глядя на свою ровно повторённую птицу.

— Я помню лицо, — сказала она. — Из снимков. Голос — из двух записей. В одной он говорит, что вернётся через час.

— Не вернулся.

— Знаю.

— Нет. Ты знаешь запись о смерти.

— Да.

— Это не одно и то же.

— Поэтому и спрашиваю.

Соколова села напротив.

— Он не принадлежит ни одной из нас.

— Он мёртв.

— Поэтому особенно.

— Фамилию оставить?

— Какую?

— Белову.

— Хочешь Соколову?

— Не знаю. В архиве я Белова до брака. При активации дали её как более раннюю. Она чувствуется временной.

— Все фамилии временные.

— Твоя нет.

— Моя тоже. Просто я принимаю её сегодня.

Белова кивнула.

— Тогда пока Белова.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что две Веры в группе уже есть. Двух Соколовых я не выдержу.

Впервые они засмеялись вместе. Недолго. Но одинаково не получилось.

Южный связист заглянул в комнату.

— Результаты готовы?

Тая закрыла карты ладонью.

— Для лечения.

— Арбитр запрашивает биометрию.

— Отказать.

— Нужна подпись пациенток.

Обе подписали отказ на отдельных листах.

— Причина? — спросил он.

Белова написала: моё тело не аргумент против другого человека.

Соколова: потому что это моё тело.

Связист прочёл.

— Формулировки различаются.

— Поздравляю, — сказала Тая. — Тест завершён.

Снаружи ударил колокол. Три раза.

Старшая Галина вбежала в гараж.

— Нижний берег! Вода пошла через кладбище быстрее! Два штыря вырвало!

Тая отложила миску.

— Люди?

— Все наверху. Но ограждение несёт на паромный трос.

Мы побежали.

В боковом канале уровень поднялся почти на полметра. Металлический трос, которым связали могильные штыри, сорвало и обмотало вокруг понтона. Паром развернуло носом к течению. Ведущий ролик визжал.

— Рубить ограждение! — крикнул механик.

— Там метки! — Галина полезла в воду.

— Потом восстановим!

— Их унесёт!

Соколова поймала её за куртку.

— Если паром сорвёт, унесёт живых.

— Там мой муж!

— Где могила?

— Третья от берёзы!

Берёза уже стояла по пояс в воде. Третью могилу не различить.

— Имя? — спросила Белова.

— Сергей Платонович Вязов.

Белова повернулась к Лине.

— Запиши. Координаты, имя, дата по штырю.

— Я не помню дату! — крикнула Галина.

— Номер штыря?

— Семнадцать!

— Записано. Теперь режем.

Галина смотрела на неё секунду, потом вытащила нож.

Трос был стальной. Нож не брал. Митя принёс кусачки, Гриша — топор. Понтон дёргало. Ограждение уходило под воду, тянуло ведущий трос вниз.

— Нужно ослабить канал! — крикнула Ракитина.

Молодая Галина приложила ладонь к панели. Экран отказал: превышено число корректировок, требуется приоритет К-49.

Обе Веры увидели одновременно.

ЗАПРОС АВАРИЙНОГО РАСПРЕДЕЛЕНИЯ.

ДОСТУПНЫЕ ОПЕРАТОРЫ: К-49-03, К-49-06.

ВЫБЕРИТЕ ВЕДУЩЕГО.

— Не выбирай, — сказала Соколова.

— Не выбираю, — ответила Белова.

— Тогда канал не закроется! — крикнул механик.

— Сколько до разрыва? — спросила Белова.

— Минуты две!

Соколова взяла панель.

— Если выберем меня, сеть не примет.

— Если меня — запишет приоритет, — сказала Белова.

— Уже записала.

— Тогда цена не новая.

— Для тебя.

Понтон ударил в тумбу. Доска настила треснула, Денис упал на колени. Ведущий трос застонал.

— Выбирай меня, — сказала Соколова.

— Не примет.

— Проверим.

Белова нажала Соколова.

Панель ответила:

ОПЕРАТОР ПРЕДЫДУЩЕЙ ВЕРСИИ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ВЕДУЩИМ ПРИ НАЛИЧИИ ПОСЛЕДУЮЩЕЙ.

АВТОМАТИЧЕСКИ ВЫБРАН К-49-06.

— Я не выбирала! — сказала Белова.

ВЕДУЩИЙ ПОДТВЕРЖДЁН

На экране открылась схема заслонки.

— Закрой на двадцать процентов, — сказала Ракитина. — Не больше, иначе паром прижмёт с другой стороны.

Белова положила ладонь.

— Подтверждаю одну операцию: уменьшить боковой сброс на двадцать процентов сроком десять минут. Не принимаю старшинство.

— Действуй! — крикнул механик.

Она провела ползунок.

Вода в канале замедлилась. Натяжение ограждения ослабло. Гриша подрубил один виток, Митя перекусил второй. Стальной трос хлестнул по воде и ушёл вниз. Паром выпрямился.

Галина стояла по колено в воде и смотрела, как исчезают могильные метки.

— Семнадцать, — сказала Лина. — Сергей Платонович Вязов. Я записала.

Галина кивнула.

Белова сняла ладонь с панели.

— Вернуть сброс через десять минут.

— Автоматически, — ответила молодая Галина.

— Проверь.

— Проверю.

Экран сменился.

К-49-06 ПОДТВЕРДИЛА ВЕДУЩУЮ ФУНКЦИЮ В ПРИСУТСТВИИ К-49-03.

СТАТУС К-49-03: НЕАКТИВНАЯ ПРЕДЫДУЩАЯ ВЕРСИЯ.

ЛОКАЛЬНЫЕ И СЛУЖЕБНЫЕ ДОСТУПЫ ПРИОСТАНОВЛЕНЫ.

Соколова прочла.

— Вот теперь полностью познакомились.

Белова отступила от панели.

— Я выбрала тебя.

— Система выбрала тебя.

— Я нажала твоё имя.

— А открыла своим.

— Что я должна была сделать?

— Ничего другого.

— Тогда почему говоришь так, будто я виновата?

Соколова коснулась разбитой губы.

— Потому что ты стоишь на месте, которое только что исчезло у меня. Это не вина. Это положение тела.

Белова хотела ответить, но колокол ударил снова — один длинный. С восточной стороны пришёл поток людей.

Ниже по реке прорвало грунтовую дамбу у Рыбной.

По дороге к переправе шли жители: женщины, дети, старики, телеги, две коровы, собаки. Вода догоняла их по канавам. На южной панели загорелась карта эвакуации.

— Сколько? — спросил Руденко.

— Триста двадцать по списку, — ответила Ракитина. — Может, больше.

— Паром рейс — сорок человек.

— Восемь рейсов минимум.

— Время?

— До затопления восточной тумбы три часа.

Механик покачал головой.

— Не успеем. Один рейс двадцать пять минут.

— Лодки?

— Ещё тридцать за рейс. Сто человек максимум.

Белова смотрела на схему заслонок.

— Если открыть основной сброс Р-31?

Ракитина приблизила карту.

— Отведёт воду в старый карьер. Уровень у восточной дороги упадёт на сорок сантиметров. Выиграем два часа.

— Цена?

— Затопит посевной склад Рыбной и нижний гараж. Семенной фонд района.

— Люди в складе?

— Должны быть эвакуированы.

— «Должны» — не факт.

Руденко вызвал Рыбную. Ответил мужчина, голос захлёбывался помехами.

— Склад пуст! Семена внутри! Люди на дороге! Не открывайте карьер, потеряем посевную!

— Сколько людей отстаёт? — спросил Руденко.

— Не знаю! По списку сорок семь!

— Где?

— Нижний хутор, школа, ферма!

Связь оборвалась.

Белова положила ладонь на панель.

— Нет, — сказала Соколова.

— Почему?

— Потому что тест уже начался. Что бы ты ни выбрала, система назовёт это доказательством.

— А люди?

— Эвакуируем без неё.

— Не успеем.

— Не знаем.

— Триста двадцать, пять часов работы, три часа до воды.

— Это модель.

— Я вижу дорогу.

— А склад?

— Вижу семена.

— И выбираешь людей.

— Да.

— Вот ответ, которого от тебя хотят.

Белова посмотрела на неё.

— А ты что выбрала бы?

— То же.

— Тогда в чём разница?

— В том, что после твоей подписи они скажут: последняя решила правильно. После моей — человек сделал выбор.

— Людям на дороге всё равно, как назовут.

— Не всем.

— Тем, кого смоет, точно.

Соколова шагнула ближе.

— Ты сейчас говоришь моими отчётами.

— Возможно. Но руку кладу свою.

Она приложила ладонь.

— Открываю основной сброс на сорок процентов до снижения уровня восточной дороги на тридцать пять сантиметров. Цель — эвакуация людей. Не принимаю право на иные решения К-49.

Панель запросила подтверждение.

— Вера, — сказал я.

Обе посмотрели.

Я замолчал. Не было фразы, которая делала бы выбор менее её.

Белова нажала.

Где-то под водой заработал привод. Земля дрогнула. В боковом канале течение изменило направление. Основной поток ушёл к карьеру.

На восточной дороге вода начала спадать.

А на карте семенного склада загорелся синий сектор.

— Паром! — крикнул Руденко. — Сначала дети, раненые, старики! Гриша, два поста на посадку! Анна, считай уровень! Все, кто может грести, к лодкам!

Люди побежали.

Соколова осталась рядом с Беловой.

— Теперь ты ведущая, — сказала.

— Я открыла один сброс.

— Для системы этого достаточно.

— А для тебя?

— Для меня ты женщина, которая затопила семена ради людей.

— Хорошо или плохо?

— Спроси осенью.

Они пошли к парому вместе.

Эвакуация длилась четыре часа девятнадцать минут. Вода дала нам два часа семь минут. Остальное мы украли у усталости.

Первым рейсом перевезли семьдесят два человека вместо сорока. Понтон сел до края, вода шла по настилу. Вторым — пятьдесят восемь и две козы. Коров оставили на восточной насыпи, привязав выше воды. Третьим — школьников, учителя без одной руки и ящик книг, который он отказался бросать.

— Семена тонут, а мы книги возим, — сказал Гриша.

Учитель прижал ящик.

— Семена вырастут один раз.

— Хорошие книги тоже.

— Эти плохие.

— Тогда зачем?

— Других нет.

Гриша помог загрузить.

На четвёртом рейсе заклинило ролик. Молодая Галина, ещё слабая после судорог, подала свой доступ, старшая держала её за пояс. Белова снизила поток на пять минут. Система записала совместное управление как ведущую операцию Белова и вспомогательную N-31-ноль три. Старшей Галины в отчёте не было.

Она прочла и плюнула на панель.

— Теперь есть.

На пятом рейсе пришла волна из карьера. Паром ударило о тумбу. Я упал, носок с руки улетел в воду. Тая увидела.

— Осталось две пары.

— Ты считала.

— Я всегда считаю.

На шестом рейсе нашли отставших с фермы. Двадцать три человека, не сорок семь. Остальные ушли через лес. Никто не знал, дошли ли.

На седьмом перевезли раненых и тело мужчины, которого придавило телегой. Тая запретила оставлять: на восточном берегу вода уже доходила до тумбы.

Восьмого рейса не понадобилось. Последние сорок один человек пришли на наш берег по старой дамбе, когда уровень упал. Они тащили мешки с зерном — успели вынести часть склада.

— Сколько? — спросил я.

— Девять тонн было, — ответил заведующий, кашляя. — Вынесли четыреста килограммов. Остальное вода.

Четыреста килограммов на триста двадцать человек — семена на несколько гектаров или еда на несколько дней. Выбор отложился до весны, которая ещё не наступила.

Белова сидела у тумбы, опустив руки в воду. Ладони дрожали после контурного отклика. Соколова принесла ей кружку.

— Пей.

— Что?

— Вода.

— После всего звучит как угроза.

— Кипячёная.

Белова выпила.

— Ты бы открыла?

— Да.

— Почему тогда останавливала?

— Хотела, чтобы ты поняла цену до кнопки.

— Поняла?

— Нет. Цена придёт осенью.

— Люди живы сейчас.

— Да.

— Значит, правильно.

Соколова села рядом.

— Не торопись. Самые дорогие ошибки первые сутки выглядят правильно.

Белова смотрела на затопленный склад. Крыша ещё торчала, вокруг плавали мешки. Зерно набухало в холодной воде и становилось едой для рыбы.

— Я не жалею, — сказала она.

— И не надо. Жалость не вернёт семена.

— Что вернёт?

— Работа.

Соколова протянула ей руку. Белова взялась, поднялась.

Южная панель подала итог очной арбитрации:

К-49-06: ВЕДУЩАЯ АКТИВНАЯ ВЕРСИЯ, ПОДТВЕРЖДЕНА ЭФФЕКТИВНЫМ РЕШЕНИЕМ.

К-49-03: ДОСТУПЫ ПРИОСТАНОВЛЕНЫ В ПОЛНОМ ОБЪЁМЕ.

К-49-07: ПОДГОТОВКА МАТЕРИАЛА — 48%.

РЕЗУЛЬТАТ АРБИТРАЦИИ НЕДОСТАТОЧЕН ДЛЯ ОТМЕНЫ ВОССТАНОВЛЕНИЯ НЕПРЕРЫВНОСТИ.

— Почему недостаточен? — спросил Руденко.

Связист открыл пояснение.

— Белова отказалась принять полный контур. Система считает ведущую версию функционально неполной.

— То есть если приму всё, ноль семь остановится? — спросила Белова.

— Возможно.

— Не приму.

— Тогда ноль семь продолжит.

— Пусть.

Соколова посмотрела на неё.

— Только что боялась, что нас будет три.

— Боюсь. Но не буду покупать её отсутствие твоей жизнью.

— Моей должностью.

— Система разницы не видит.

— А ты?

Белова посмотрела на её разбитую губу, мокрый ватник, руки.

— Начинаю.

Вера Соколова кивнула.

К вечеру начали считать живых.

По южному списку из Рыбной вышли триста двадцать человек. На нашем берегу оказалось триста одиннадцать. Двадцать три с фермы входили в список, сорок одна фамилия повторялась в двух домохозяйствах, семеро пришли без регистрации. После двух часов арифметики у нас получилось не девять пропавших, а двадцать.

— Списки составлены осенью, — сказал заведующий складом. — Кто-то уехал, кто-то умер.

— Кто именно? — спросила старшая Галина.

— Не помню.

— Тогда ищем двадцать.

Вода на восточной дороге снова росла. Основной сброс нельзя было держать открытым: карьер заполнялся, дамба у посевного склада начала оседать. Белова закрыла его после достижения отметки, как обещала. Система записала ещё одну ведущую операцию. Дорога исчезала.

Поисковые лодки ушли вверх и вниз. В каждую посадили местного, человека Рыбной и одного из наших. Соколова села в первую. Белова — во вторую.

— Опять разделяете? — спросил связист.

— Так больше берега, — ответила Соколова.

— Арбитр требует совместного нахождения.

— Передай, что люди требуют совместного поиска.

Я пошёл с Беловой, Юрием и заведующим складом. Правая рука была уже без носка: Тая выдала сухую перчатку и предупредила, что она последняя. Я не уточнил, последняя вообще или по версии.

Лодка шла вдоль затопленного сада. В воде торчали яблони, на ветках висели прошлогодние чёрные плоды. Юрий работал мотором на малом ходу. Винт цеплял траву.

— Дом Кравцовых, — говорил заведующий. — Пять человек. Все на берегу. Дальше школа. Учитель есть, детей считали?

— Тридцать восемь, — ответила Белова.

— Было сорок два.

— Четверо уехали зимой?

— Может быть.

— Имена?

Он назвал три. Четвёртого не помнил.

Белова записывала в мокрую тетрадь. Почерк был похож на Соколову — те же углы букв, но строки ровнее.

У школьной крыши услышали стук.

Юрий заглушил мотор. Стук повторился снизу. Мы подошли к окну второго этажа. Внутри вода доходила до подоконника. За дверью класса плавали парты.

— Есть кто? — крикнул я.

— Здесь! — ответил детский голос.

Дверь на чердак заклинило. Ребёнок сидел выше. Белова полезла через окно. Я удерживал лодку. Юрий разбил стекло багром.

— Имя? — спросила Белова внутри.

— Костя.

— Один?

— С Рыжиком.

— Кто Рыжик?

Ответил лай.

Мальчику было девять. Он спрятался на чердаке за школьными консервами, когда все уходили. Искал собаку. Собаку нашёл, выход потерял. Южный список считал его эвакуированным вместе с классом.

Белова спустила сначала Рыжика, потом Костю. Мальчик обнял мокрую собаку.

— Мама где? — спросил.

— На том берегу, — сказал заведующий.

— Какая?

Мы замолчали.

— В смысле? — спросил Юрий.

— У меня две. Одна молодая в Засеке, другая дома была.

— Как зовут ту, которую ищешь? — спросила Белова.

— Мама.

— Имя?

— Лена.

— Обе?

Костя кивнул.

— Которая была дома, как выглядит?

— Седая. Молодая без седых.

— Седая на берегу? — спросил я заведующего.

— Не знаю.

Вернулись. У посадочного списка нашли обеих Елен. Молодая работала в Засеке и числилась матерью. Старшая стояла в очереди у раздачи, уверенная, что сын ушёл со школой. Увидев Костю, она бросила мешок.

— Мам! — крикнул он.

Она подхватила его и собаку сразу.

— Почему «какая»? — спросил мальчик, когда отдышался.

— Потому что есть ещё одна Лена, — сказала мать.

— Я знаю. Она по радио. Но мама ты.

Старшая Лена посмотрела на Белову.

— Запишите?

— Что?

— Что он сам сказал.

Белова записала. Потом отдала лист мальчику.

— Храни сам.

— Зачем?

— Чтобы никто не сделал из твоих слов должность.

Другие лодки нашли ещё шестерых: двух стариков на крыше бани, женщину с переломом, троих подростков, которые спасали ульи. Соколова привезла девочку двух лет. Нашла в телеге, зажатой между деревьями. Матери на берегу не было.

К полуночи пропавших оставалось тринадцать по плохому списку. Ракитина настояла прекратить: течение усилилось, фонари не пробивали дождь.

— Может, они там, — сказал мужчина из Рыбной.

— Может, их не было, — ответила Галина.

— А если были?

— Утром продолжим, если вода даст.

— Вода не даст.

— Тогда пешком по верхней дороге.

— Её нет.

— Значит, построим.

Человек хотел виноватого и не нашёл. Ушёл к костру.

Мы разместили эвакуированных в гаражах, столовой и на паромной площадке. На человека приходилось меньше квадратного метра. Дышать стало теплее, спать — невозможно. Рыбная бочка пригодилась: солёную рыбу выдали по кусочку с жидкой кашей. Семенной заведующий смотрел, как едят.

— Этого зерна на посев не хватит, — сказал он.

— Четыреста килограммов, — ответил я. — Если не съедим.

— Люди голодные.

— Южане обещали подвоз.

— Мостов нет.

— Значит, решать утром.

— Осенью будет поздно.

— Сегодня тоже.

Он взял свою миску и не стал есть. Через десять минут отдал половину ребёнку, вторую съел сам. Так большинство людей принимает стратегические решения: сначала делает вид, что не будет, потом делит.

Руденко собрал старост и объявил план. Рыбную после спада воды восстановят на верхней площадке. Южная коалиция выделит семенной резерв из Засеки — если склады не уйдут под паводок. Посёлок Предыдущих включат в официальный маршрут снабжения без требования версии. Галина спросила, кто подпишет.

— Я, — ответил Руденко.

— А если тебя обновят?

— Моё распоряжение останется.

— Сегодня мы видели, как остаются.

Он подумал.

— Тогда подпишете вы, старосты Рыбной, я и два независимых склада. Исполнение не зависит от моего статуса.

— Уже лучше.

— Медленнее.

— Зато дверь не придётся ломать.

Составили соглашение на шести листах. У нас кончились южные чернила, дописывали затворскими, которые мёрзли. Каждая подпись получилась разного цвета. Хороший документ: видно, что его делали люди, а не один принтер.

После совета Белова нашла меня у ящиков архива.

— Дай журнал.

— Какой?

— Твой. Где сроки.

— Зачем?

— Хочу записать решение по складу.

— Заведи свой.

Она остановилась.

— Правильно.

Я ожидал спора. Она ушла. Через пять минут вернулась с детской тетрадью в клетку. На обложке — кораблик и надпись «География». Первую страницу она разлиновала на четыре графы: дата, действие, цена сейчас, цена потом.

— Кто дал? — спросил я.

— Учитель. Сказал, книга плохая, тетрадь хорошая.

Она записала:

15 марта. Открыла основной сброс на 40%. Спасены жители Рыбной, точное число уточняется. Потеряно около 8,6 тонны семенного зерна. Осенняя цена неизвестна. Полный контур не принят.

— Почему восемь и шесть? — спросил я.

— Было девять тонн, вынесли четыреста килограммов.

— Часть могла остаться сухой наверху.

— Значит, исправим после проверки.

— Сроковщик.

— Не льсти.

Соколова стояла в проходе. Слышала.

— У неё почерк ровнее, — сказала.

— Потому что жизнь короткая, — ответила Белова. — Ещё не успела испортить.

— Успеешь.

— Надеюсь.

Они сели по разные стороны ящика. Между ними лежала новая тетрадь.

— Я не должна была открывать? — спросила Белова.

— Должна, — ответила Соколова.

— Тогда почему мне кажется, что я проиграла?

— Потому что система объявила победу.

— Тебя отключили.

— Меня отключали и раньше.

— Не полностью.

— Полностью — даже проще. Не нужно проверять двери.

— Ты злишься.

— Да.

— На меня?

— Да.

— Но говоришь, что я поступила правильно.

— Это разные вещи.

Белова приняла ответ. Записала во второй строке: Соколова считает решение необходимым и злится на меня. Не противоречие.

— Не пиши обо мне, — сказала Соколова.

— Почему?

— Это мой внутренний разговор.

Белова вычеркнула фамилию и написала: человек может считать решение необходимым и злиться на принявшего.

— Так?

— Хуже. Но не моё.

— Спасибо.

— Не благодари за каждую границу. Раздражает.

— Записать?

Соколова посмотрела на неё. Потом рассмеялась.

Руденко пришёл с панелью и прервал.

— К-49-07 (Мира) сорок восемь процентов. После вашего отказа темп снизился. До шестидесяти около девятнадцати часов.

— Мы будем в Белом Яру? — спросила Белова.

Ракитина ответила от двери:

— Если выйдем через два часа. Паром держится, восточная дорога закрыта. На западном берегу есть старая автобусная колонна. Два двигателя живы.

— Эвакуированные?

— Останутся на верхней площадке. Южный груз подойдёт с севера через сутки.

— Если мосты.

Вера Соколова закрыла архивный ящик.

— Значит, едем.

— Твои доступы приостановлены, — сказал Руденко. — На Р-2 могут не пропустить в контур.

— Тогда сломаем дверь.

— Там двери весом по четыре тонны.

— Возьмём большой лом.

Митя высунулся из-за перегородки.

— Ключ на тридцать два есть.

— Вот, — сказала Соколова. — Мы готовы.

Перед выходом Тая сменила мне повязку. Правая кисть отекла, но сухожилия были целы.

— Перчатку береги, — сказала она.

— Последняя?

— Нет. Просто моя.

Это оказалось убедительнее.

Закрытый тест памяти так и не состоялся.

Мы не узнали, кто лучше помнит Андрея Соколова, первую дверь Белой пади или цвет лампы в старом коридоре. Зато узнали, что обе полезут в холодную воду за незнакомым человеком и обе будут потом спорить, стоило ли топить зерно.

Для системы этого было мало.

Для меня — достаточно, чтобы перестать считать одну продолжением другой.

Глава 6. Право на ошибку

Автобусов было три.

Первый не заводился. Второй заводился и не глушился. Третий состоял из двух половин разных автобусов и обладал сложной личностью.

Оля бы выбрала третий. Её с нами не было, поэтому мы выбрали второй.

Двигатель ревел у верхнего гаража, выпуская чёрный дым. Водитель, местный мужчина по имени Харитон, объяснил:

— Топливную тягу заклинило на половине. Пока солярка есть — работает.

— А остановить? — спросил Руденко.

— Перекрыть кран под днищем.

— На ходу?

— Лучше после.

— Почему лучше?

— На ходу неудобно.

Третий автобус пошёл грузовым. У него работала только левая половина приборов и правая дверь. Первый разобрали на запчасти. Человек, который когда-то проектировал транспортную колонну, предусмотрел резервирование. Не уверен, что именно такое.

К Белому Яру выехали в десять утра. С нами — обе Веры, люди Затвора, группа Д-6, южане и шесть представителей Предыдущих. Эвакуированные Рыбной остались у переправы. Старшая Галина передала руководство молодой на шесть часов, пока сама едет до ближайшего узла связи.

— Почему шесть? — спросила молодая.

— Потому что потом решишь, хочешь ли дальше.

— А если хочу?

— Передашь себе ещё шесть.

— Сама?

— С общиной.

— Медленно.

— Ты быстро уже попробовала.

Молодая не спорила.

Соколова села у окна первого автобуса. Белова — через проход. Между ними Тая поставила медицинский ящик, чтобы никто не решил, будто место свободно. Я сидел впереди, рядом с Харитоном, и следил за дорогой, хотя дорога от этого не становилась лучше.

До Белого Яра оставалось тридцать девять километров. По старой карте — четыре часа. По карте Ракитиной — семь. По Харитону — «к ночи, если не полезете куда не надо».

— Кто полезет? — спросил я.

Он посмотрел на Руденко в зеркало.

— Начальство любит коротко.

— Я люблю проехать, — ответил Руденко.

— Вот и коротко.

Дорога шла по сухому гребню между двумя поймами. Слева вода блестела в полях, справа ещё лежал снег. Там, где гребень проседал, Харитон разгонял автобус и проходил грязь ходом. Пассажиры подпрыгивали вместе со своими полномочиями.

На двенадцатом километре нас остановили люди Рыбной.

Пять телег стояли поперёк дороги. За ними — человек сорок с вилами, ружьями, лопатами. Впереди заведующий семенным складом, тот самый, который ночью делил миску.

Харитон заглушил автобус краном под днищем. Двигатель умер с долгим обиженным кашлем.

— Я думал, он остался, — сказал Руденко.

— Он и остался, — ответил я. — Просто здесь.

Мы вышли. Заведующий держал мокрый мешок. Из ткани сочилась бурая вода.

— Склад не пуст, — сказал он.

— Мы видели, — ответила Белова.

— Не тот. Под карьером второй уровень. Резервные камеры. На карте их нет.

Ракитина развернула схему.

— Здесь грунт и старый погреб.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.