Бесплатный фрагмент - Чужой каравай

Глава 1

— Заявление положи на стол, Тамара. Девочку переведут в закрытый интернат. Так будет лучше всем.

Он произнёс это буднично, как будто списывал позицию из накладной. Откинулся в кресле, расстегнул верхнюю пуговицу пиджака и побарабанил пальцами по кожаной папке. Кабинет давил потолком. Тяжёлые портьеры на окнах не пропускали уличный свет, и от этого казалось, что воздух загустел, набух, как сукно на шинели. В углу тикал какой-то аппарат — то ли приёмник, то ли чужая нервная жила. Со стены из-за стекла равнодушно взирал портрет генсека.

— Кому «всем», Вадим Александрович? Тебе и твоей новой пассии из райкома?

Тамара стояла по ту сторону стола. Ноги гудели от напряжения, но голос она держала, хотя внутри всё уже тряслось.

— Леночка — моя дочь по бумагам.

Вадим качнул головой и потянулся к графину. Налил воды в стакан, отпил, не предложил.

— А документы я аннулирую в два счёта. У меня в облсполкоме свои люди, ты прекрасно знаешь. Выбирай: либо забываешь о ребёнке, либо я сотру тебя в порошок. Причём начну не с тебя.

— Тронешь Леночку — я в прокуратуру пойду.

— В какую именно? — Он усмехнулся. Усмешка была нехорошая, с прищуром, как у человека, который давно просчитал все ходы и оставил собеседнику лишь иллюзию выбора. — Районную, областную? Тамара, не смеши. Прокурор Нефёдов в прошлом месяце был у меня на дне рождения. Ел оленину, пил армянский коньяк. Хочешь, фотографию покажу? Там, между прочим, чудесно вышли.

— Ты в том голубом платье?

Тамара сжала ручку сумки так, что кожзаменитель скрипнул. Старая дерматиновая сумка, вытертая по углам — с ней она ходила на работу. С ней же таскалась по магазинам, выстаивая в очередях за молоком и крупой. А теперь стояла перед бывшим мужем и чувствовала себя так, будто эта сумка — единственное, что у неё осталось.

— Ты мне угрожаешь? — спросила тихо.

— Я тебе объясняю расстановку сил.

Вадим поднялся. Он был крупный, холёный, с широким загривком, обтянутым накрахмаленной рубашкой. Пахло от него тяжёлым одеколоном и казённой уверенностью.

— Мне предстоит серьёзный карьерный шаг. Ты понимаешь, о чём я. И девочка, эта девочка с её бумагами об удочерении мне сейчас как камень на шее. Чистая анкета, Тамара. Ни одного пятна. Вот чего от меня ждут.

— Она живой человек, а не пятно в анкете.

— Подпиши заявление. Уедешь в любой город — я не трону. Слово.

— Твоё слово ничего не стоит, Вадим. Я это давно поняла.

Он помолчал, провёл ладонью по столу, будто стирая невидимую пыль. Потом наклонился вперёд и произнёс совсем негромко, почти ласково:

— Далеко не уедешь.

Это был не крик, хуже. Это был приговор, запечатанный казённым сургучом. И Тамара поняла: он не блефует.

Она повернулась, толкнула тяжёлую дверь кабинета и вышла, не оглядываясь. В коридоре пахло мастикой и табачным дымом. Секретарша за столиком подняла голову, но Тамара прошла мимо, цепляясь за перила лестницы, как будто пол раскачивался.

На улице ударил ветер — ледяной, колкий — прямо в лицо. Она машинально запахнула пальто и двинулась по тротуару, не разбирая дороги. Ноги несли, а голова горела. Вадим не шутил. Никогда не шутил. Когда-то это качество казалось ей надёжным, мужским. Сейчас оно пугало до онемения в кончиках пальцев. Мимо прогрохотал грузовик, обдав грязной водой из лужи. Тамара не заметила.

Она перебирала варианты, и все они упирались в одно: в этом городе спрятаться негде. Здесь каждый второй кому-то должен, каждый третий перед кем-то отчитывается. Вадим знал участкового, дружил с начальником паспортного стола, обедал с судьёй. Вертикаль, в которой каждый винтик крутился по его свистку.

Она свернула во двор, поднялась по лестнице. На площадке между этажами курил сосед в майке.

— Тамара Сергеевна, вечер добрый, — сказал он, щурясь от дыма.

Она кивнула, не останавливаясь. Ключ не попадал в замочную скважину, пальцы прыгали. Наконец дверь поддалась. В коридоре коммуналки было тихо. Соседка Клавдия Васильевна ушла к сестре — это Тамара знала точно.

Леночка сидела в комнате на диване, поджав под себя ноги в тёплых колготках, и листала потрёпанную книжку. Увидела мать, подняла голову и сразу насторожилась. Дети чуют тревогу, как собаки — грозу задолго до первого раската.

— Мам, ты чего?

— Собираемся.

Тамара уже выдвигала чемодан из-под кровати. Старый фибровый, с потёртыми углами и заедающей защёлкой.

— Быстро бери тёплые вещи: кофту шерстяную, колготки запасные и валенки свои, а не под вешалкой.

— Куда собираемся? — Леночка не двинулась с места. Пальцы так и остались на раскрытой странице.

— В гости. — Тамара врала и сама слышала, как фальшивит голос. — Далеко, надолго. Давай, дочка, не тяни.

Она кидала в чемодан шерстяные кофты, бельё, две пары детских рейтуз, тёплый платок, который достался от матери. Руки работали быстро, а голова вела свой отдельный жуткий подсчёт. Денег в кошельке немного, сберкнижка пустая. Занять не у кого. Времени ещё меньше. Если Вадим позвонит сегодня в милицию, завтра утром у двери будет участковый с бумагой. Значит, надо до утра. Нет, надо сегодня. Сейчас.

Она выгребла из комода документы: метрику Леночки, свидетельство об удочерении, трудовую книжку. Паспорт лежал на дне ящика под стопкой белья. Пересчитала рубли — хватало на дорогу, если брать самый дешёвый рейс.

Леночка стояла у стены и не двигалась. Глаза были широко раскрыты, губа подрагивала.

— Мам, мы вернёмся?

Тамара обернулась, присела на корточки перед дочерью, взяла её ладони в свои. Ладошки были тёплые, чуть влажные, такие маленькие, что обе уместились в одной материнской руке.

— Конечно, вернёмся, — сказала Тамара и сама не знала, правда это или нет. — Давай обуйся, мы едем на автобусе, будет интересно.

На автовокзале гудело как в улье: толпа, чемоданы, узлы, перевязанные верёвками. Женщина в стёганой куртке торговала пирожками с повидлом из алюминиевого бидона. Над кассами висело расписание, прибитое к фанерному щиту. Половина рейсов была вычеркнута красным карандашом.

Тамара провела пальцем по списку маршрутов. Ей нужен был самый дальний, самый глухой, чтобы ни поезда, ни телеграфа, ни районного начальства.

— До Зелёного Бора есть? — спросила она у кассирши.

— Через сорок минут. Два билета?

— Два.

Тамара просунула деньги в окошко. Кассирша оторвала билеты, мазнула по ним штемпелем и швырнула в щель. Тамара подхватила и отошла. Леночка семенила рядом, вцепившись в полу материного пальто. Чемодан оттягивал руку, ремень врезался в ладонь.

Они сели в зале ожидания на деревянную лавку, отполированную тысячами пассажиров. Леночка молчала. Она прижималась к боку матери и с настороженным любопытством оглядывала зал. Мужик в телогрейке дремал через два места от них, уронив голову на грудь. Рядом с ним стоял фанерный ящик, перетянутый бечёвкой. Молодая женщина с грудным ребёнком кормила старшего сушкой, отламывая по кусочку.

Тамара прикрыла глаза. Сердце чистило. Она уговаривала себя: доедем, устроимся, переждём. Вадим покипит и успокоится. У него свадьба на носу, ему не до погони. Но другая, трезвая часть её сознания знала: нет, не успокоится. Он из тех людей, которые идут до конца. Не потому, что жестокий, хотя жестокость в нём тоже имелась, а потому, что не умеет проигрывать. Для Вадима проигрыш хуже позора, хуже выговора с занесением. Он скорее растопчет, чем уступит.

Объявили посадку. Автобус стоял на третьей платформе, пыльный, с мутными окнами и табличкой, прикрученной проволокой к лобовому стеклу. Водитель в кепке курил у передней двери, встряхивая пепел прямо на асфальт. Тамара подсадила Леночку на ступеньку и втащила чемодан. Заняли места ближе к середине. Сиденья были обтянуты дерматином, местами порванным. Из прорех торчал жёлтый поролон. Пахло бензином и дорожной пылью, пропитавшей обивку.

Автобус тронулся. Сначала город, знакомые улицы, потом окраина с заводскими трубами и бетонными заборами, а потом шоссе, и по сторонам потянулся лес.

Леночка уснула, привалившись к плечу матери. Тамара придерживала её голову, чтобы не мотало на ухабах, и думала, вернее, не думала, а вспоминала кусками, обрывками, как вспоминают лихорадочный сон.

Вадим тогда ещё работал в исполкоме, и вся его карьера только набирала обороты. Однажды зимой, в их последнюю общую зиму, он вернулся домой поздно, хлопнул дверью и прошёл на кухню, не разуваясь. Тамара сидела за столом, грела руки о чашку с чаем. Он открыл форточку, закурил и сказал, не оборачиваясь:

— Если кто-нибудь когда-нибудь спросит про девочку, ты знаешь, что отвечать.

— Что отвечать? — переспросила она, уже холодея.

— Что она удочерена, что мать неизвестна, что я к ней никакого отношения не имею. Никакого.

Тамара тогда промолчала. Она знала правду, и правда эта жгла ей рот. Но она молчала, потому что Вадим стоял у форточки и дым тянулся на улицу. И было слышно, как за стеной соседка жарит картошку. Обычный вечер, обычная кухня, обычное предательство, совершённое между ужином и программой «Время».

Теперь этот разговор ожил.

Автобус раскачивался на колдобинах. За окном темнело, и Тамара понимала: именно молчание довело её до этой дерматиновой лавки в рейсовом автобусе, до бегства с ребёнком в никуда. Она столько лет прятала, покрывала, делала вид, а Вадим за это время вырос, окреп, оброс связями и теперь мог одним звонком раздавить и её, и любого, кто встанет рядом.

Автобус остановился на безымянном полустанке. Вошла женщина с двумя авоськами, набитыми стеклянными банками. Села впереди, банки звякнули. Водитель газанул, и дорога снова потянулась однообразная, тёмная.

Под утро автобус свернул с шоссе на грунтовку. Тряхнуло так, что Леночка проснулась.

— Мам, мы где?

— Скоро приедем, дочка.

— А где мы будем жить?

— Найдём. — Тамара погладила её по волосам. Волосы были тёплые, наэлектризованные от синтетической обивки. — Обязательно найдём.

Зелёный Бор открылся сразу, без предупреждения. Автобус выпал из леса, и по обе стороны дороги встали деревянные дома, покосившиеся заборы, поленницы у стен. Земля была мокрая, раскисшая, глинистая. Колея блестела жирной грязью, пахла сыростью и печным дымом. Густо, тяжело.

Они вышли на площадке возле магазина. Вывеска «Продукты» была выцветшая, со старой краской. Рядом стоял деревянный столб с репродуктором, из которого доносился треск радиопомех и обрывки утренних новостей. Тамара поставила чемодан в грязь, огляделась.

Посёлок жил своей утренней жизнью. Женщина в резиновых сапогах несла ведро от колонки. Мужик в ватнике вёл на верёвке козу. Вдали стучал топор. Никто не обратил на них внимания. Леночка переступала с ноги на ногу. Городские ботинки сразу промокли.

— Холодно, мам.

— Терпи, сейчас согреемся.

Тамара подхватила чемодан и двинулась к единственному зданию, которое выглядело административно: с красным флагом на крыше и вывеской «Сельсовет». Нужно было искать жильё, работу, школу для Леночки. Нужно было цепляться за этот чужой посёлок, как цепляется трава за камень из последних сил, потому что дальше бежать некуда.

Ближе к обеду они устроились. Председатель, усталый мужчина с тяжёлыми руками и папиросой, зажатой в углу рта, выписал ордер на комнату в бараке при лесозаготовительном предприятии. Комната была маленькая, с печкой в углу и окном, затянутым полиэтиленом вместо форточки. Пахло сырым деревом и старой известью.

— Это временно, — сказала Тамара дочери, хотя не знала, временно ли. — Завтра я найду работу. В столовой наверняка нужна повариха. Я ведь умею, ты знаешь.

Леночка сидела на железной кровати, не снимая пальто. Кровать скрипела при каждом движении. Матрас был полосатый, тощий, как голодная кошка.

— Мам, а папа нас тут найдёт?

Тамара замерла с простынёй в руках. Этот вопрос ударил точно. Она расправила простыню, натянула на матрас и ответила, не поворачиваясь:

— Нет, не найдёт.

К вечеру Тамара решила позвонить. В посёлке работал переговорный пункт при почте — бревенчатый домик с вывеской «Связь» и расписанием приёма телеграмм. Пахло клеем и сургучом. За перегородкой сидела телефонистка, женщина с химической завивкой и скучающим выражением лица.

— Мне бы межгород заказать, — попросила Тамара. — Город, номер квартиры соседки Клавдии Васильевны. Хочу сказать, что мы доехали.

— Пишите на бланке, — телефонистка пододвинула листок.

Тамара написала номер. Знакомые цифры, которые помнила наизусть. Клавдия Васильевна должна быть дома. Она всегда дома к вечеру. Сидит на кухне с газетой и чаем.

Ожидание тянулось минуту, три, может, пять. Наконец телефонистка подняла глаза и кивнула на кабинку:

— Соединяю.

Тамара вошла в фанерную будку, сняла трубку. Щелчок, гудок. Ещё щелчок, как будто кто-то переключал тумблер. Потом голос. Но не Клавдии Васильевны. Голос был мужской, низкий, знакомый до дрожи.

— Далеко не уедешь, Тамара, — сказал Вадим Александрович. Спокойно, почти лениво, как человек, который знал, что она позвонит, и терпеливо ждал.

Трубка выскользнула из мокрых пальцев. Тамара перехватила её, прижала к уху, но в проводе уже стояли короткие гудки.

Она вышла из кабинки. Телефонистка оценивающе покосилась:

— Дозвонились?

— Дозвонилась, — ответила Тамара.

На улице было темно. Фонарей в посёлке не имелось, только жёлтые прямоугольники окон через дорогу. Тамара стояла на деревянном крыльце почты, и холод забирался под пальто, под кожу, до самого хребта. Он уже знал. Знал номер соседки, дежурил у телефона или посадил кого-то, просчитал, что она позвонит. Может быть, знал даже, куда она уехала. И сейчас, в эту минуту, на столе в его кабинете уже лежала бумага с названием Зелёный Бор.

Она глубоко вдохнула сырой ночной воздух и пошла к бараку, где в маленькой комнате ждала Леночка. Ноги вязли в раскисшей глине. Впереди не было ничего, кроме темноты и чужого посёлка, в котором их никто не ждал.

Но за спиной было хуже.

Глава 2

— Ты эту заслонку на себя тяни, а не толкай, — сказала хозяйка соседней комнаты, сухонькая женщина с папиросой в углу рта. Она стояла в дверном проёме, подпирая косяк плечом, и наблюдала, как Тамара возится с печью. — И бересты подложи снизу, а то у тебя дрова сырые не схватятся.

— Спасибо.

Тамара потянула чугунную заслонку, и та поддалась со ржавым скрежетом. Пальцы обожгло металлом. Она отдёрнула руку, прижала обожжённое место к губам.

— Рукавицу возьму, вон ту, на гвозде висит за дверью.

Хозяйку звали Нюра. Это Тамара узнала ещё вчера. Нюра работала на пилораме, курила прямую и разговаривала так, будто всю жизнь командовала взводом.

— Городская, что ли? — спросила она, прищурившись.

— Городская.

— Видно, по рукам видно. Ничего, обвыкнешь. Тут все когда-то были городскими, а потом привыкли: кто к чему.

Она затянулась, выпустила дым в потолок и ушла.

Тамара осталась одна перед печью. Береста занялась, затрещала. Дрова наконец начали разгораться. Тепло пошло рваное, но пошло. По комнате потянуло горьковатым дымком. Леночка сидела на кровати, натянув одеяло до подбородка. Спала она плохо, ворочалась, несколько раз просыпалась. К утру заснула крепко, но когда Тамара начала греметь заслонкой, открыла глаза и молча следила за матерью.

— Вставай, дочка, надо позавтракать и идти. Мне сегодня на работу устраиваться, а тебе в школу.

— В какую школу? — Голос у Леночки был тонкий, сонный.

— В здешнюю, других нет.

— А я не хочу в здешнюю.

— Я тоже много чего не хочу.

Тамара достала из чемодана завёрнутый в газету хлеб, купленный вчера в магазине. Хлеб был вчерашний, подсохший, но съедобный. Намазала два куска маргарином, налила воды из ведра в эмалированную кружку. Завтрак. Леночка ела молча, макая хлеб в воду. Тамара допила свою кружку, повязала платок, застегнула пальто.

— Идём, сначала зайдём в школу, потом я в столовую.

Школа стояла в конце улицы, одноэтажное бревенчатое здание с высоким крыльцом. Над входом висел выцветший плакат «Учиться, учиться и учиться». Буквы облупились, и слово «учиться» в середине читалось как «учить я». Во дворе стояли турник и бревно для физкультуры, оба вросшие в землю.

Тамара толкнула дверь и вошла. В коридоре пахло мелом и мокрыми валенками. Вдоль стены тянулась вешалка с гвоздями вместо крючков. Из-за двери с табличкой «Учительская» доносился негромкий разговор. Тамара постучала.

Открыла женщина в строгом тёмном платье с белым воротничком. Волосы зачёсаны назад, губы сжаты. Из тех учительниц, при виде которых хочется машинально проверить, застёгнуты ли все пуговицы.

— Вам кого?

— Мне бы определить дочку в школу. Мы только приехали, поселились в бараке при леспромхозе.

Женщина перевела взгляд на Леночку, осмотрела городское пальтишко, ботинки с тонкой подошвой, аккуратные косички.

— Мария Ивановна, — представилась она, не протягивая руки. — Документы на ребёнка есть? Метрика? Справка из прежней школы?

— Вот.

Тамара протянула бумаги. Мария Ивановна взяла, полистала, задержалась на одной странице, потом на другой.

— Удочерена? — спросила ровным голосом, не поднимая глаз.

— Да, всё оформлено по закону.

— Я не спрашиваю про закон. Я спрашиваю, чтобы знать, как с ребёнком работать. У приёмных детей бывают свои сложности.

Тамара стиснула зубы. Хотелось ответить резко, но здесь была не та ситуация. Здесь нужно было кланяться и улыбаться.

— Леночка хорошо учится, тихая, послушная. Проблем не будет.

— Посмотрим.

Мария Ивановна вернула документы.

— Пусть завтра приходит к первому уроку. Сменная обувь обязательно. Учебники дадим какие есть. Тетради у нас — нехватка. Если можете купить сами — в райпо.

— Спасибо.

— Не за что.

Учительница уже закрывала дверь.

На улице Тамара присела перед дочерью на корточки, поправила ей шарф, заглянула в лицо.

— Видишь, всё устроится. Школа как школа. Учительница строгая, но это ничего. Строгие лучше добрых, от них больше толку.

— Она на меня странно глядела, — сказала Леночка.

— Не выдумывай. Пойдём, мне ещё в столовую надо.

Столовая при леспромхозе занимала длинное кирпичное здание с трубой и застеклённой верандой. Всё лязгало и гремело, пахло подсолнечным маслом и варёной картошкой. На раздаче стояли три женщины в белых халатах, передавая подносы с тарелками рабочим. Те двигались вдоль прилавка, стучали ложками, переговаривались.

Тамара спросила у первой попавшейся женщины, где найти директора столовой. Её послали в подсобку, потом обратно, потом к завпроизводством. Завпроизводством — грузная тётка в переднике — утирала лоб полотенцем.

— Повариха, говоришь? Опыт есть?

— Есть. Работала в городской столовой. Трудовую давай. Санкнижка.

Вот завпроизводством полистала, кивнула.

— Выходи завтра к шести, будешь на горячем. Кастрюли тяжёлые, не испугаешься?

— Не испугаюсь.

— Ну гляди, девки покажут, что к чему. Халат бери свой, у нас лишних нет.

Тамара вышла на улицу и впервые за двое суток почувствовала что-то похожее на облегчение. Работа. Хоть что-то встало на место. Ещё не жизнь, но уже точка опоры.

Первая смена началась в темноте. Тамара пришла, когда за окнами столовой ещё стояла чернота, и только дежурная лампочка над входом бросала мутный круг на крыльцо. Кухня встретила холодом, полумраком и запахом вчерашнего жира на стенах. Надо было растопить плиту, поставить воду, начистить картошку. Алюминиевые кастрюли были такие, что поднимать их приходилось двумя руками, упираясь бедром в край стола.

К восьми подтянулись остальные поварихи. Двигались привычно, ловко, перекидываясь фразами, которые Тамара не всегда понимала. Местный говор был грубоватый, быстрый, с проглоченными окончаниями.

— Новенькая крупу промыла! — крикнула одна из женщин от раздачи. — Промыла? Сыпь тогда и соли не жалей. Мужики пресное не едят.

К обеду столовая загудела. Рабочие шли с лесосеки и пилорамы, усталые, в телогрейках и кирзовых сапогах, от которых по полу тянулись грязные следы. Набирали щи, кашу, компот из сухофруктов. Ели быстро, громко, не церемонясь.

И тут плита погасла. Сначала зашипела, потом из-под конфорки потянуло горелым, вспыхнул синеватый разряд, и промышленная электроплита — старая, клёпаная ещё при Хрущёве — заглохла. Разом все четыре конфорки.

— Ой, мамочки, — завпроизводством отскочила от раздачи, — опять замкнула.

На кухне сразу стало тесно от суеты. Одна повариха бросилась к щитку. Другая схватила ведро с водой, хотя никто не горел. Из зала раздался нетерпеливый стук ложками.

— Давай, горячая мать, обед кончается! — крикнул кто-то из рабочих.

— Сейчас, сейчас! — Завпроизводством металась между кухней и залом, прижимая полотенце к груди, как знамя.

амара стояла у погасшей плиты и чувствовала, как по спине бежит пот. Не от жара — жара-то как раз не было — а от нервного напряжения. Котёл с кашей остывал. Щи в кастрюле стояли сиротливо, без огня под ними. Десять минут — и обед превратится в холодное месиво.

Он вошёл через заднюю дверь, ту, что вела со двора. Высокий, широкоплечий, в промасленной робе и брезентовых рукавицах. В руке нёс железный ящик с инструментами — тяжёлый, судя по тому, как напрягалось предплечье. Не спросил ничего, молча отодвинул от плиты застывших поварих, присел на корточки, снял заднюю панель. Что-то щёлкнуло, звякнуло. Он достал из ящика отвёртку, потом пассатижи. Работал быстро, точно, как хирург.

Через несколько минут плита загудела, конфорки раскалились, и от котла снова пошёл пар.

— Контакт окислился, — сказал он, поднимаясь. Голос был низкий, спокойный. — Плита старая, но работать будет исправно. Если что, зовите, я в гаражах.

Он собрал инструменты, защёлкнул ящик и повернулся к выходу. И тут его взгляд зацепился за Тамару. Ненароком, случайно, как цепляется рука за гвоздь. Она стояла у котла в чужом, великоватом халате. Волосы выбились из-под косынки, лицо разгорячённое от суеты. Он чуть задержался, кивнул и вышел.

— Кто это? — спросила Тамара у поварихи, стоявшей рядом.

— Лёшка с лесосеки, Алексей. Золотые руки: всё чинит — и плиту, и трубы, и кран. Бабы, говорят, и сердце починить может, только не даётся никому.

Тамара промолчала. Ей было не до чужих сердец.

Обед закончился, зал опустел. Тамара мыла противни, скребла пригоревшую кашу со дна кастрюли. Руки были красные от горячей воды, ногти обломаны. Непривычный труд, тяжёлый, тупой, монотонный, но честный.

Когда она вытирала последний поднос, в дверь кухни заглянул Лёша, тот самый, с лесосеки. Он стоял на пороге, переминаясь, как человек, которому есть что сказать, но который не уверен, что его станут слушать.

— Вы новенькая? — спросил он. — Та, которая в бараке поселилась?

— Допустим.

— Я слышал, у вас забор покосился со стороны огорода. Могу заглянуть вечером, поправить. И печная заслонка у вас заедает — Нюра говорила. Посмотрю заодно.

Тамара повесила полотенце на крючок и повернулась к нему. Он стоял в дверном проёме, большой, чуть неловкий, с чёрными полосами машинного масла на пальцах. Лицо открытое, простое.

— Я сама со всем справлюсь, Алексей. Мне ничьи одолжения не нужны.

Она произнесла это жёстче, чем хотела, и сама услышала, как голос царапнул воздух. Он не обиделся — или не подал виду. Кивнул, переложил рукавицу из одной руки в другую.

— Ну как знаете. Если передумаете, я в гаражах, до семи.

И ушёл.

Повариха Валентина, протиравшая стол рядом, покачала головой:

— Зря ты так, Лёшка — мужик справный, не пьёт, руки из нужного места. Здесь таких по пальцам пересчитать.

— Мне не надо считать, — отрезала Тамара. — Мне надо дочку забрать из школы и суп сварить. Вот и все мои мужики на сегодня.

Валентина хмыкнула, но спорить не стала. Мудрая была женщина. Из тех, что знают: если человек ершится, значит, болит. И лучше не трогать. Само отойдёт. Или не отойдёт. Но это уже не её дело.

Тамара забрала Леночку от Нюры, которая согласилась присмотреть за ней после школы, и повела домой. Леночка шла молча, загребая грязь ботинками, потом вдруг спросила:

— Мам, а тут всегда такая грязь?

— Осенью да. Потом подморозит, будет легче.

— А когда подморозит?

— Скоро.

— А потом мы уедем?

Тамара не ответила. Она прибавила шаг, потому что быстро темнело, и фонарей на их улице не было. Только далеко у сельсовета горела одинокая лампочка над крыльцом.

Они подошли к бараку. Тамара полезла в карман за ключом и замерла. Навесной замок на двери висел криво, не так, как она его оставляла утром. Утром дужка была застёгнута правильно. Тамара помнила точно, потому что проверила дважды. Теперь замок был сдвинут, а вокруг замочной скважины на металле блестели свежие царапины. Глубокие, чёткие. Кто-то ковырял скважину чем-то острым — отмычкой или согнутым гвоздём.

Тамара обернулась. Улица была пуста. Тёмные окна бараков, тёмные заборы, тёмное небо. Ни звука, кроме далёкого лая собаки.

— Мам, что? — Леночка потянула её за рукав.

— Ничего.

Тамара открыла замок ключом, толкнула дверь. Вошла первой, осмотрелась. Комната выглядела нетронутой. Чемодан под кроватью, одеяло как оставили. Но это ничего не значило. Тот, кто лазил, мог и не войти. Мог просто проверить, легко ли открывается, на будущее.

Она заперла дверь изнутри, задвинула щеколду и для верности придвинула табуретку. Леночка сидела на кровати и ждала ужина. Обычный вечер, обычная комната. Только замок на двери был поцарапан. И Тамара знала, что это не хулиганы. Хулиганам нечего делать в чужом бараке на краю посёлка.

Она поставила на плитку чайник, достала хлеб и банку тушёнки, выданную завпроизводством в счёт будущей зарплаты. Намазала тушёнку на хлеб, дала Леночке, себе налила кипяток с сахаром, грела руки о кружку и думала. Вадим мог послать кого угодно — водителя, знакомого из района, да хоть почтальона. Зайди, проверь, там ли она, и пощупай замок, не заперта ли крепко. Одного телефонного разговора хватило, чтобы понять: он знает, где они. Теперь оставалось выяснить, что он станет делать дальше.

— Мам, а можно свет не выключать? — попросила Леночка. Она уже лежала, укрытая одеялом и пальто сверху, потому что одеяло было тонкое.

— Можно, — сказала Тамара.

Лампочка горела под потолком, голая, без абажура. По стенам бегали тени от кривой проводки. Леночка закрыла глаза. Тамара сидела на табуретке у двери, как часовой, и слушала тишину. Где-то за стеной Нюра кашляла и гремела чайником. Под полом скреблась мышь. С улицы доносился шум ветра в кронах — протяжный, заунывный, как будто лес жаловался кому-то на свою бесконечную жизнь. Тамара допила остывший кипяток, поставила кружку на подоконник, подошла к двери и ещё раз проверила щеколду. Держалась, пока держалась.

Глава 3

— Тамара Сергеевна, зайдите в сельсовет. Пётр Ильич просит.

Почтальонка протянула записку через порог столовой и тут же развернулась, не дожидаясь ответа. Маленькая женщина в ватнике с кожаной сумкой через плечо. Из тех, кто разносит по посёлку и радость, и беду с одинаковым выражением лица.

Тамара вытерла руки о передник. Завпроизводством кивнула: иди, мол, до конца смены управимся. Тамара сняла халат, набросила пальто и вышла. До сельсовета было минут десять по раскисшей тропинке вдоль заборов. Она шла и перебирала в голове: зачем? Прописка? Нет, прописку оформили на прошлой неделе. Карточку Леночки в школе тоже сделали. Может, насчёт дров? Нюра говорила, что дрова положены от предприятия, но надо написать заявление. Нет, не дрова.

Она это поняла, едва переступила порог кабинета и увидела лицо Петра Ильича. Председатель сидел за столом, заваленным бумагами. Перед ним стоял стакан с остывшим чаем. Папироса догорала в жестяной пепельнице, скрученная колечком, как раздавленный червяк. Пётр Ильич был человек тяжёлый, с крупными натруженными руками и манерой говорить, не глядя собеседнику в лицо. Не от хитрости, а от привычки. Здесь, в глубинке, прямой взгляд считался чуть ли не вызовом.

— Садись.

Он кивнул на стул. Тамара села. Стул скрипнул под ней. Одна ножка была короче.

— Бумага пришла из района, официальная. — Пётр Ильич постучал карандашом по столешнице. — Будут проверять законность документов на девочку.

У Тамары похолодели ладони. Она убрала руки под стол, чтобы он не видел, как задрожали пальцы.

— Какую законность? Всё оформлено, печати стоят, подписи.

— Я-то не сомневаюсь, но запрос пришёл с подписью заместителя начальника района. И копия — в облсполком. Серьёзная, в общем, канцелярия.

— И что они хотят?

— Оригиналы документов на удочерение, характеристику с места жительства, справку из школы о посещаемости и поведении ребёнка, акт обследования жилищных условий.

Тамара молчала. Каждый пункт этого списка был как ступенька лестницы, ведущей в подвал. Характеристику напишет Мария Ивановна, учительница, которая уже и так косилась на Леночку с первого дня. Акт обследования жилищных условий — комната в бараке, печь, матрас полосатый. Впечатляющая картина.

— Пётр Ильич, вы же понимаете, откуда это? — спросила она, стараясь держать голос.

Председатель крутил карандаш, не отвечал, потом вздохнул грузно, как человек, который знает ответ, но не хочет произносить вслух.

— Тамара Сергеевна, мне без разницы, откуда. Мне бумага пришла, и я обязан выполнить. У меня своя контора, свои проверки. Если я проигнорирую районный запрос, мне голову снимут.

— То есть вы мне помочь не можете?

— Я могу тебе помочь одним: предупредить. Комиссия будет не сегодня и не завтра. Бумага датирована позавчера. Пока она дойдёт по инстанциям, пока назначат инспектора, пройдёт время. Используй его.

— Как?

Пётр Ильич пожал плечами и снова уставился в стол. Разговор был окончен.

Тамара вышла из сельсовета, и ноги понесли её не домой, не в столовую, а через двор мимо склада, через щель в заборе к задней двери магазина. Она даже не думала, куда идёт. Тело решило раньше головы.

Зинаида Петровна, завмаг поселкового гастронома, сидела в подсобке за фанерной перегородкой. Крупная, дородная, с короткой стрижкой и командирскими повадками. Перед ней на столе лежала накладная, и она водила по ней карандашом, сверяя цифры. На стене за её спиной висел плакат: «Вежливость продавца — лицо советской торговли». Плакат был древний, пожелтевший, с загнувшимся углом.

— Зинаида Петровна. — Тамара прикрыла за собой дверь. — Мне нужна ваша помощь.

Завмаг подняла голову. Они познакомились недавно, на третий день после приезда. Тамара пришла в магазин за хлебом. Зинаида Петровна выдала ей хлеб, а в придачу бесплатно половину пачки грузинского чая, потому что новенькая, а чай нынче не достать. С тех пор они перебрасывались парой слов, когда Тамара забегала за продуктами. Зинаида Петровна была из тех женщин, которые в любой деревне, в любом посёлке становятся центром притяжения. Не потому, что добрые, хотя и это тоже, а потому, что знают всех, имеют связи на каждой торговой базе района и могут достать то, чего в обычном магазине не бывает.

— Что стряслось? — спросила Зинаида Петровна, отложив карандаш.

Тамара рассказала коротко, без лишнего: про бумагу из района, про комиссию, про документы. Зинаида Петровна слушала, не перебивая. Потом встала, прошла к двери, выглянула в торговый зал, убедилась, что продавщица на месте и никто не подслушивает. Вернулась.

— Бывший муж, говоришь, из исполкома и документы на ребёнка хочет аннулировать.

— Не просто хочет, он уже запустил машину.

— А ты думаешь, тут, в глуши, от такой машины спрячешься?

— Я не прячусь. Я пытаюсь выиграть время.

Зинаида Петровна побарабанила пальцами по столу. Ногти у неё были коротко стриженные, практичные, без лака.

— Слушай, Тамара. Я в районе знаю кое-кого. Инспектор отдела опеки Наталья Фёдоровна. Мы с ней в одном техникуме учились, давно, в другой жизни. Она баба не злая, но трусливая. Если на неё нажмут сверху — подпишет что угодно. А если не нажмут, можно попробовать договориться.

— Как договориться?

Зинаида Петровна усмехнулась. Усмешка была невесёлая, деловая.

— Как у нас договариваются: гостинец, передачка. Индийский чай со слоником, палка копчёной колбасы, баночка сгущёнки. Можно ещё платок, но платка у меня хорошего нет, кончились. Главное, чтобы передача дошла до нужных рук, а не застряла по дороге.

— Это взятка, — сказала Тамара и сама удивилась, как глупо прозвучало.

— Это жизнь, — отрезала Зинаида Петровна. — Тут не город, тут всё просто. Либо ты с людьми по-людски, либо они с тобой по-казённому. Выбирай.

Тамара выбрала. Выбрала, потому что других вариантов не видела. Кричать, жаловаться, писать в прокуратуру? Вадим сам был прокуратурой, судом и исполнением приговора в одном лице.

Зинаида Петровна встала, отодвинула ящик, достала из-под прилавка жестяную банку индийского чая, ту самую, со слоником на крышке. Потом откуда-то из глубины склада вытащила палку полукопчёной колбасы, завёрнутую в вощёную бумагу. Банку сгущёнки сняла с верхней полки, той, что была не видна из торгового зала.

— Это всё дефицит, — сказала она, заворачивая продукты в газету. — Чай со слоником в район привозят раз в квартал. Колбасу последний раз видели перед майскими. Сгущёнку я для себя прятала. Так что ты мне теперь должна, подруга? Не деньгами — жизнью.

— Я верну, Зинаида Петровна. Всё до копейки.

— Брось, мне не копейки нужны. Мне нужно, чтобы ты дочку свою сберегла. Иначе зачем я тут полки считаю и ревизоров кормлю?

Свёрток получился увесистый, аккуратный. Зинаида Петровна перетянула его шпагатом и сунула в непрозрачный пакет.

— Теперь слушай. На базу в район ходит грузовик через день. Водитель Гриша, мой старый знакомый. Он завтра утром повезёт партию муки на оптовую базу. Отдашь ему свёрток, он передаст Наталье Фёдоровне. Напишешь записку от Зинаиды: мол, привет, гостинец, просьба не давать хода бумаге по девочке. Наталья поймёт. А если не поймёт, поймёт. Мы с ней одним языком разговариваем. Язык этот называется «не имей сто рублей, а имей сто друзей». Универсальный, работает везде.

Тамара взяла свёрток, спрятала под пальто. Руки тряслись и не от холода.

— Спрячь свёрток поглубже, — вдруг сказала она, хотя прятать уже было нечего. Фраза вырвалась сама, как заклинание.

— Пусть думает, что мы по их правилам играем.

— Мы играем по их правилам, — ответила завмаг. — Других тут не придумали.

Тамара вернулась в барак. Вечер прошёл в тягучем и изматывающем ожидании. Она кормила Леночку, стирала детские вещи в тазу, топила печь, а глубоко за рёбрами крутилась веретено тревоги. Правильно ли она делает? Не ухудшит ли этот гостинец и без того шаткое положение? Что, если Гриша, водитель, не тот человек, за которого его выдаёт Зинаида? Что, если свёрток вскроют по дороге?

Утром она отнесла пакет на площадку за магазином, где стоял грузовик. Гриша — молчаливый мужик в замасляной кепке — взял свёрток, сунул в кабину под сиденье, кивнул, сказал одно слово: «Сделаем». Завёл мотор и уехал.

День тянулся как резина. Тамара работала в столовой, резала, варила, подавала, мыла. Всё механически, на автомате. Голова была занята другим. Она ловила себя на том, что прислушивается к каждому звуку: не хлопнет ли дверь, не зайдёт ли кто чужой? Поварихи переговаривались вокруг неё. Звенела посуда, из зала доносился гул голосов. Обычная столовая жизнь. А у Тамары в голове стучало: доехал или не доехал, передал или не передал, дошло или перехватили?

К четырём часам она уже не могла. Отпросилась у завпроизводством, сославшись на головную боль, забрала Леночку от Нюры и заперлась дома.

Леночка рисовала на обрывке обёрточной бумаги. Рисовала дом, большой, с трубой и забором. Рядом дерево, под деревом фигурку. Тамара заглянула через плечо.

— Это кто?

— Это я.

— А дом чей?

— Наш, который будет.

Тамара отвернулась к окну, горло перехватило, и она прижала ладонь к шее, чтобы справиться.

В дверь постучали. Тамара вздрогнула. Стук был негромкий, но настойчивый. Она подошла, прислушалась.

— Кто?

— Почта. Телеграмма.

Тамара открыла. На пороге стояла всё та же почтальонка в ватнике. Протянула бланк, серый, с казённым штампом. Тамара взяла. Почтальонка развернулась и пошла дальше по своим делам, к следующей двери, к следующей судьбе. Тамара закрыла дверь, развернула бланк. Телеграмма была короткой. Текст набран заглавными буквами, как положено, без знаков препинания, телеграфным стилем.

«ФАКТ ПЕРЕДАЧИ ВЗЯТКИ ДОЛЖНОСТНОМУ ЛИЦУ ЗАДОКУМЕНТИРОВАН ОФОРМЛЯЮ ПРЕДПИСАНИЕ ВАДИМ»

Буквы поплыли. Тамара перечитала ещё раз, потом ещё. Каждое слово было как гвоздь, вбитый по шляпку. Факт передачи, взятки задокументирован. Это значило, что перехватили. Или Гриша оказался не тем, или Наталья Фёдоровна испугалась, или Вадим знал заранее — до свёртка, до записки, до чая со слоником. Знал и ждал, пока Тамара сама подставится.

— Мам, что там? — Леночка подняла голову от рисунка.

— Ничего, рисуй.

Тамара сложила телеграмму пополам и сунула в карман. Она стояла посреди комнаты и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Не буквально, но почти. Она сама, своими руками, дала Вадиму козырь. Взятка должностному лицу. Уголовная статья. Теперь он мог не просто забрать Леночку, он мог посадить Тамару и Зинаиду Петровну заодно.

— Дура, — прошептала она себе. — Какая же дура.

Вечер свалился на посёлок рано, как всегда осенью. Темнота пришла быстрая, густая, без переходных сумерек. Тамара уложила Леночку, села у печки. Огонь потрескивал за заслонкой. Пламя бросало рыжие пятна на потолок, и они шевелились как живые.

Она думала о Зинаиде Петровне. Надо предупредить. Сказать, что свёрток перехватили, что Вадим знает. Зинаида подставилась из-за неё, из-за чужой женщины, которую знала без году неделю. И вот теперь ей тоже грозило. ОБХС. Проверка. Ревизия. У завмага всегда есть чем поживиться, если копнуть. А Вадим копать умел.

Стук в дверь раздался около девяти. Тамара подскочила. Леночка спала. Стук повторился, на этот раз громче.

— Кто там?

— Тамара Сергеевна, откройте. Это Пётр Ильич.

Она открыла. Председатель стоял на крыльце в расстёгнутом ватнике, без шапки. Лицо у него было серое, будто присыпанное пеплом. В руке он держал лист бумаги, сложенный вчетверо.

— Можно войти?

— Входите.

Пётр Ильич вошёл, пригнув голову в низком дверном проёме, огляделся, увидел спящую Леночку, понизил голос.

— Вот. — Он потянул бумагу. — Пришло вечерней почтой. Предписание из районного отдела образования. Завтра в полдень за ребёнком приедет специальная комиссия. С ними инспектор опеки и представитель милиции.

Тамара взяла бумагу. Пальцы не слушались. Лист мялся. Она расправила его, поднесла к лампочке. Печати, подписи, номера — всё настоящее. Всё официальное.

— Против этой машины с голыми кулаками не попрёшь, Тамара, — сказал Пётр Ильич. Он стоял у двери и явно хотел уйти поскорее. Визит к опальной поварихе мог стоить ему неприятностей, и он это понимал. — Угомонись, подумай о себе.

— О себе я уже подумала, — ответила Тамара. — Спасибо, что предупредили.

Председатель кивнул, постоял ещё секунду, словно хотел добавить что-то, но передумал. Вышел, прикрыв за собой дверь. Его шаги затихли на тропинке, и снова стало тихо.

Тамара опустилась на табуретку. Бумага лежала на коленях. Завтра в полдень. Комиссия, инспектор, милиция. Вадим работал быстро. Надо отдать ему должное. Пока она собирала гостинцы и писала записки, он уже оформлял предписание. Может быть, оформил его ещё до того, как она отправила свёрток. Свёрток был лишь поводом, дополнительным крючком, на который она сама и нанизалась.

Леночка заворочалась во сне, пробормотала что-то неразборчивое. Тамара подошла, поправила одеяло. Детские пальцы сжимали край простыни, ногти с обкусанными краями — привычка, которую Тамара безуспешно пыталась искоренить. Она наклонилась и коснулась губами тёплого лба дочери.

Потом выпрямилась, подошла к окну. За стеклом была темнота. Ни фонаря, ни огонька. Только отражение лампочки в мутном стекле и её собственное лицо — бледное, с провалившимися тенями вокруг глаз. Женщина, которая хотела обхитрить систему и проиграла, которая бежала от опасности и привела её за собой, которая пыталась спасти ребёнка и подставила всех, кто рискнул ей помочь.

Завтра в полдень — это через четырнадцать с лишним часов. За четырнадцать часов можно собрать вещи и снова бежать. Но куда? Грунтовка одна. Автобус ходит раз в сутки до железнодорожной станции, через лес — несколько часов пешком. С ребёнком, с чемоданом, по грязи. Даже если выйти сейчас, к утру они будут ещё в лесу, мокрые, замёрзшие, без еды. А Вадим, если захочет, поднимет участкового с собаками. Бежать некуда. Прятаться не у кого. Откупиться не получилось, жаловаться некому.

Тамара отошла от окна, подбросила полено в печь. Огонь занялся, высветив бревенчатые стены, чемодан под кроватью, детское пальтишко на гвозде.

— Ничего, — сказала она вслух, тихо, одними губами. — Ещё не вечер.

Хотя вечер уже наступил и ночь тоже.

Глава 4

— Баб Шура, вы только никому, ладно? Никому ни словечка.

Тамара держала Леночку за руку и говорила быстро, почти шёпотом, хотя вокруг на сотни метров не было ни души. Серое утро, огороды, мокрые заборы. Они пробирались задами вдоль покосившихся изгородей через чужие участки, обходя поленницы и перешагивая канавы.

— Да чего ты трясёшься-то?

Баба Шура, сухонькая, согнутая, в толстом платке поверх ватника, отперла калитку и впустила их во двор.

— Заводи, дитё, молока налью. Каша на печи стоит, проживём.

— Мам, ты куда?

Леночка вцепилась в полу пальто. Глаза были испуганные, как у зверька, которого несут в незнакомое место.

— На работу, дочка. Посидишь с бабой Шурой, она добрая. Я приду за тобой вечером.

— А почему не в школу?

— Сегодня не надо в школу. Сегодня так.

Леночка отпустила пальто медленно, палец за пальцем. Баба Шура взяла её за плечи и повела в дом. На пороге обернулась:

— Ты, Тамара, не бойся. У меня тут тихо. Ни одна комиссия не сунется. Дорогу сюда только козы знают.

Тамара кивнула и пошла обратно. Быстро, почти бегом. Ноги скользили по мокрой глине, колени дрожали. Она огородами добралась до столовой, влетела с заднего крыльца, натянула халат, косынку и к шести уже стояла у плиты, как будто ничего не случилось.

Смена началась штатно. Кастрюли, крупа, картошка, привычный лязг черпаков, шипение масла на сковороде, гул вытяжки. Поварихи двигались по кухне как шестерёнки в часовом механизме, каждая на своём месте. Валентина месила тесто для пирожков, Клава чистила морковь, Тамара варила суп.

Около десяти утра открылась входная дверь — не та, через которую ходили рабочие, а парадная, с улицы. Открылась с грохотом, как будто кто-то пнул её ногой. Вошли трое. Два мужчины в одинаковых серых плащах и женщина в тёмном пальто с портфелем. Мужчины были похожи друг на друга, как две папки из одной канцелярии. Квадратные лица, стрижки ёжиком, взгляд оценивающий, цепкий.

— Кто тут старшая? — спросил первый, не здороваясь.

Завпроизводством вышла из подсобки, вытирая руки о передник.

— Я старшая. А вы, собственно, кто?

Мужчина достал красную корочку, раскрыл на секунду и захлопнул.

— Районная инспекция. Внеплановая проверка условий хранения продовольствия и соблюдения санитарных норм. Пройдёмте на склад.

— Какая проверка? Нас в прошлом квартале проверяли. Акт подписан. Всё чисто.

— Это была плановая, а это внеплановая. Основание — сигнал от граждан. Ведите на склады побыстрее. Нам ещё три объекта за день объехать.

Завпроизводством побледнела, но повела. Они прошли через кухню, мимо застывших поварих, в кладовую. Тамара стояла у котла и не двигалась. Она знала. Она поняла сразу, с первой секунды, как только увидела серые плащи. Это не рядовая проверка. Это Вадим.

Из кладовой донёсся грохот. Инспекторы выдвигали ящики, переворачивали мешки, заглядывали в каждый угол. Женщина с портфелем записывала.

— Это что? — голос первого инспектора, гулкий, командный.

— Мука, высший сорт, по накладной проходит. Вот документ.

— А это?

— Масло подсолнечное, десять литров. Тоже по накладной.

— Накладная от какого числа? Дата не совпадает с датой поступления. Запишите. Несоответствие документации.

— Да какое несоответствие? Поставщик задержал доставку. Мы приняли позже. Вот акт.

— Акт мы приобщим. Давайте дальше.

Они вытрясли кладовую добрых полчаса. Вывернули всё: мешки с крупой, банки с консервами, ящики с макаронами. На полу осталась мука, рассыпанная крупа и обрывки упаковки. Потом вернулись на кухню. Старший инспектор подошёл к раздаче, снял крышку с кастрюли, зачерпнул ложкой суп, понюхал, поставил обратно.

— Кто готовил?

— Я готовила.

Тамара шагнула вперёд. Голос не дрогнул, хотя ладони были мокрые. Инспектор повернулся к ней, оглядел с головы до ног: халат, косынка, красные от горячей воды руки.

— Фамилия?

— Морозова.

— Морозова, — повторил он, как будто пробовал на вкус. Повернулся к женщине с портфелем: — Запишите. Морозова, повариха. Так, гражданка Морозова, а скажите-ка мне, у вас все продукты по нормам расходуются, ничего не уходит налево?

— Всё по накладным. Можете проверить.

— Мы уже проверили и нашли недостачу. Три килограмма масла и шесть банок тушёнки. Это хищение государственного имущества.

— Какая недостача! — завпроизводством шагнула к нему. — Вы что несёте? Всё на месте. Я каждый день пересчитываю.

— А мы посчитали по-своему, и у нас не сходится. — Инспектор достал из кармана сложенный лист. — Вот акт. Подпишите.

— Я ничего не буду подписывать.

— Тогда мы зафиксируем отказ от подписи. И это тоже пойдёт в дело. Решайте, гражданка.

Он говорил негромко, но так, что каждое слово ложилось как камень. Профессионал из тех, кто давит не криком, а бумагой. Бумага в его руках была как оружие, безотказное, безжалостное.

— Морозова, вы понимаете, что вам грозит? — Он вернулся к Тамаре. — Хищение государственного продовольствия. Уголовная статья. С вашим-то положением, с ребёнком на попечении… Это знаете что? Это лишение опекунских прав. Автоматически.

Тамара стиснула зубы. Вот оно. Вот зачем он пришёл. Ни тушёнка и ни масло. Ребёнок — всё свелось к ребёнку. Вадим бил прицельно, каждый удар в одну точку.

— Ничего я не крала, — сказала она.

— Это будет решать следствие. А пока мы составляем акт.

И тут хлопнула задняя дверь. Лёша вошёл с улицы в промасленной спецовке, с чёрными руками. Он шёл за кипятком, как делал каждый день, с алюминиевым бидончиком, который наполнял из титана у стены. Но, войдя на кухню, остановился, осмотрелся. Увидел инспекторов, перевёрнутые ящики на полу, белое лицо Тамары, трясущуюся завпроизводством.

— Что тут происходит? — спросил он.

— Проверка, вас не касается. Пройдите, — бросил старший инспектор.

— Меня всё касается, что на моём предприятии творится. — Лёша поставил бидончик на стол. Медленно, аккуратно. — Я тут работаю, и женщины эти тут работают. И если вы пришли с проверкой, то будьте добры вести себя по-человечески, а не как на допросе.

— Ваша фамилия?