Бесплатный фрагмент - Чуждая ласка

Глава 1 Галера

«Только не к нему!» — стучало в висках, когда меня грубо тащили между лавками. Но мои мольбы не были услышаны. Надсмотрщик резко толкнул меня в плечо.

— Принимай пополнение, Син.

Я упала на сиденье рядом с громилой. Воздух в трюме был густым и спёртым, пахло потом и чем-то кислым, словно перебродившей капустой. Деревянные балки над головой низко нависали, покрытые, похоже, скользким налётом. Снаружи доносился ровный, зловещий скрежет — около десяти пар вёсел с внешней стороны корпуса вгрызались в воду, раскачивая утлую посудину. Первым сидел самый огромный и страшный гребец.

Бугай даже не повернул головы. Казалось, он был высечен из того же тёмного, пропитанного морской солью дерева, что и сама галера.

— Говорил же, — мальчишка мне не нужен, — его голос напоминал скрип старых блоков. — Ни для весел, ни для других дел.

На задних лавках засмеялись — коротким, издевательским смехом. Я огляделась, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом. Скудный свет, пробивавшийся сквозь решётку люка, выхватывал из полумрака силуэты, прикованные к тяжёлым вёслам. Они сидели на грубых скамьях, вросших в палубу. Сгорбленные спины, головы, обритые наголо — как у моего нового «хозяина» или коротко остриженные — как моя.

Ближе к борту на каждой лавке сидел более щуплый парень. Некоторые выглядели совсем юными. Кто-то с любопытством разглядывал меня, но большинство смотрели в пол, словно в его грязных щелях могли найти ответы на свои безысходные вопросы.

— Тебе не мальчик выдан, — прошептал надсмотрщик, улыбаясь с сальным торжеством. Он наклонился к лицу громилы, и шёпот прозвучал на всю палубу. — Особое поощрение. От самого Надзирателя. За усердную работу.

Он схватил огромную, покрытую старыми шрамами руку громилы и с силой сунул её мне под обрывки дорогого платья, прямо к груди. Я вскрикнула от неожиданности и унижения. Ладонь была шершавой, как напильник, и обжигающе горячей. Теперь на меня смотрели все каторжники. Но во всех глазах я видела только голодную похоть.

Громила, которого назвали Сином, замер на мгновение, его спина напряглась. Затем он резко дёрнул руку и с такой силой оттолкнул соглядатая, что тот едва удержался на ногах. В трюме стало тихо.

Но надсмотрщик только рассмеялся, вытирая рукавом слюну с угла рта.

— Ну вот, Син, культурный какой. Ценитель. Не жадничай. — Он плюнул на грязный пол. — Будет тебе забава. Сегодня же в баню пойдете. Там и разглядишь своё «поощрение» как следует.

Он ушёл, хлопнув тяжёлой дверью. Замок щёлкнул с окончательностью приговора.

— А когда наиграешься, может и нам что перепадет, — раздалось сзади.

Возглас был поддержан одобрительными восклицаниями и смехом.

— Ну а че, — продолжил тот же голос, я уж десять лет бабу не щупал!

— Не ври, Бан. — Прервал его другой голос. — Здесь столько не живут.

Я сидела, не оборачиваясь, прижимая к себе трясущиеся руки. Я не смотрела на того, к кому меня приковали на всю оставшуюся жизнь. А он, не говоря ни слова, снова ухватился за весло, и его мощные мышцы напряглись, готовые к следующему рывку. Он делал вид, что меня не существует. И в тот момент это было лучшим, чего я могла от него ожидать.

Когда объявили купание, в трюме поднялся радостный шум. Казалось, воздух дрогнул от общего вздоха облегчения. Цепи с лязганьем отстегивали от колец, и гребцы, потирая запястья, тянулись к трапу, к солнечному свету. Я стояла, прижавшись к шпангоуту, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Купание? План родился в мгновение. Сомнений не было — только леденящий душу страх. Но ждать этой «бани»? Ни за что!

Я видела, как на меня смотрят. Взгляды были уже не просто голодными — они были предвкушающими. Я была их «поощрением», игрушкой, которую вот-вот распакуют. Один из щуплых парней, тот, что с аккуратно подстриженной головой, скользнул взглядом по моей шее и ухмыльнулся, проводя языком по губам.

Син, мой громила, поднялся последним. Он бросил на меня короткий, тяжёлый взгляд — в нём не было ни жалости, ни желания. Я увидела там лишь злость и усталость. Он всё понимал. И, похоже, это его раздражало.

Я вышла на палубу следом за всеми. Ослепительное солнце ударило в глаза, солёный ветер обжёг лицо. Бирюзовая бездна простиралась до горизонта, вызывая умиротворение и неясную тоску. Но это был выход. Единственный, какой у меня оставался.

Я сделала шаг к борту. Потом ещё один. Кто-то крикнул мне вслед, но я уже не различала слов. Я видела только воду. Свободу. Забвение.

Я прыгнула.

Удар о воду оказался оглушающим. Холод на секунду сковал тело. Но море быстро вытолкнуло меня наверх, к солнцу. Я даже успела бестолково побить по воде руками, вздымая кучу брызг. Но затем, небольшая волна плеснула в лицо, заливая нос и рот. Солёная вода хлынула внутрь, выжигая лёгкие. Я беспомощно забилась, пытаясь крикнуть, но лишь сильнее захлёбывалась, идя ко дну. Тьма сомкнулась над головой. Последней мыслью было облегчение: я не достанусь им.

И вдруг — железная хватка. Что-то огромное и сильное вцепилось мне в руку, выдернув из черной толщи. Моё тело за шиворот протащили по воде, а затем, как нашкодившего котенка, вышвырнули на палубу. Я рухнула на шершавые доски, давясь водой и судорожно хватая ртом воздух.

Надо мной, тяжело дыша, стоял Син. Вода стекала с его лысого черепа и широких плеч, а в глазах пылала не просто ярость — глухая, бешеная ненависть.

— Дура! — прохрипел он, и его голос заглушил всё вокруг. — Ты думаешь, смерть — это лучшее, что может с тобой случиться?!

— Не волнуйся, — выдавила я между спазмами, — моя смерть ничего не изменит. Тебе найдут новую игрушку.

Я не умела плавать. Никогда не училась. Это была бы легкая смерть. Вода была не опаснее, чем руки этих людей. А возможно — и добрее. Но теперь это не имело значения.

Мужчина наклонился ко мне, и его лицо исказила гримаса. Я отшатнулась. Мне показалось, что он хочет что-то сказать, но он промолчал. Затем отшвырнул меня, словно я заразная, и, плюнув, отошёл к борту. Я лежала на шершавых досках, сотрясаясь от спазмов — выкашливая воду и дрожа. Я хотела просто сбежать. Но не смогла даже этого. А он, он спас меня не из жалости. Он спас ресурс. Свою забаву. Свою игрушку. Он спас свой вечер, на который имел увлекательные планы. И в этот момент я поняла, что на этой галере я умру не тогда, когда перестану дышать. А тогда, когда этот молчаливый громила, ненавидящий меня, сделает, все, что он задумал.

Солёная вода на губах щипала, как тогда шампанское. Я зажмурилась, пытаясь убежать хотя бы в воспоминания. Как же так получилось? Ведь совсем недавно… Самый счастливый день моей жизни. И Изослав. Мой любимый. Мой жених. Теперь уже жених.

Наша гостиная утопала в цветах. Они не помещались в моей комнате, и я расставила их здесь. Семейное пространство превратилось в оранжерею моей надежды. Пьянящий, сладкий аромат роз смешивался с дерзкой свежестью фрезий и горьковатой пряностью гвоздик, создавая яркий волнующий коктейль. Каждый вздох был наполнен ожиданием праздника.

Я порхала между вазами, поправляла атласные ленты, поворачивала тяжёлые головки хризантем, чтобы каждый цветок показывал себя в самом выгодном, самом совершенном свете. Мне хотелось, чтобы всё было идеально. Для него.

Яркое полуденное солнце из высоких окон заливало комнату и подсвечивало золотистую пыльцу, танцующую в воздухе, добавляя моему настроению щемящего ликования. Оно играло в хрустале ваз и в бликах на паркете. Каждый солнечный зайчик казался мне личным поздравлением. Моё сердце пело! Ритм складывался из стука каблучков по паркету, шелеста лепестков и тиканья напольных часов, отсчитывающих секунды до моего счастья.

Каждый цветок здесь — подарок моего любимого Изослава. И я знала, именно сегодня он сделает мне предложение. В дверях неслышно появилась моя младшая сестра Милана. Она замерла на пороге, оглядывая это великолепие. В глазах светился восторг.

— Элиана… — прошептала она, — здесь как в сказке. Ты такая счастливая! — Милана подбежала, обняла меня и добавила чуть слышно: — Я немножечко завидую тебе, по-доброму. Хочу, чтобы однажды и у меня так было.

Я чмокнула её в макушку.

— Обязательно, будет. А теперь беги, он скоро придет.

Она улыбнулась и выскользнула за дверь. А я, раскинув руки в стороны, закружилась посреди этого райского сада, напевая мелодию, что крутилась в голове с самого утра.

Тут я услышала скрип колеса кареты на подъездной дорожке. Сердце ёкнуло и замерло. Он. Это был он. Моё пение оборвалось, но мелодия продолжала звучать внутри, теперь уже гимном нетерпения и торжества.

И вот он вошёл. Не один, а с попечителем — пожилым, невероятно худым аристократом с лицом, не выражающим никаких эмоций. Седые волосы незнакомца были убраны в сложную причёску. Волосы были затянуты так туго что, казалось, не столько украшали его, сколько служили ещё одним элементом доспеха, сковывающим любое живое движение. Сам Изослав был воплощением изящества. Ослепительная улыбка, светлые волосы, собранные, по моде, принятой у аристократов, в сложную конструкцию из мелких, безупречно заплетённых косичек. Они были уложены геометрическим узором, переплетены с тончайшими золотыми нитями и закреплены так, что, казалось, не шелохнутся даже при урагане. Камзол, расшитый золотом. Любимый взял мою руку и поцеловал с такой нежностью, что перехватило дыхание.

— Дорогая Элиана, — его голос звучал как музыка, — вы затмеваете все цветы в этом салоне. Ваша красота… она исходит изнутри.

Кровь прилила к щекам. Мой взгляд невольно скользнул по нескольким локонам, выпущенным из прически и перекинутым на грудь моего любимого. «Может когда-нибудь, — пронеслась в голове робкая надежда, — я уговорю его расплести всё это. Или — даже подстричь. Чтобы можно было просто провести рукой по его голове, не боясь разрушить ни одной части этого хрупкого совершенства». И тут же, чуть не сгорела от стыда за эту крамольную мысль.

Мои родители, Корнелиус и Илэйн, застыли в безупречно почтительных поклонах. Но в едва уловимой скованности отцовских плеч и в том, как мать сжала платок, я прочла знакомую с детства тревогу. Изослав был идеален. Слишком идеален на их взгляд. Они считали, что мой любимый — как дорогая гравюра, за которой не чувствуется дыхания.

Его попечитель, представленный нам как герцог Малакий, медленно обвёл комнату взглядом. Его холодные и пронзительные глаза на мгновение задержались на моих густых каштановых волосах — главном моем украшении. Но в них не было восхищения. Таким взглядом отец обычно оценивал новые товары.

— Молодой Изослав не нахвалится очарованием леди Элианы, — произнёс Малакий сухим скрипучим голосом. — И, должен признать, её природная красота действительно впечатляет. Такая жизненная сила. Такая… чистота, — он потёр переносицу. — Не обессудьте, я последнее время не самый приятный собеседник. Племянник изволил отбыть по своим делами и все его обязанности, увы, легли на мои плечи.

— Наш милый кузен снова в бегах? — Изослав хмыкнул. — Вечно он ищет лёгких путей. Хорошо, что у него есть вы, дядюшка, готовый подставить плечо. Надеюсь, хоть сегодняшний вечер вознаградит вас за труды, — он перевел взгляд на меня. — Особенно в такой восхитительной компании.

Он ласково улыбнулся мне:

— Мой попечитель немногословен, но его слова — редкость и потому драгоценность. Он прав. Ты прекрасна! Ты — королева! А волосы — твоя корона. — Он нежно провёл рукой по прядке, и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки восторга и смущения.

— Я… я просто стараюсь хорошо за ними ухаживать, — смущённо прошептала в ответ.

— И это видно, дорогая, это видно, — Изослав заглянул мне в глаза. — И знаешь, после нашей свадьбы я хочу подарить тебе кое-что. Личного мастера. У него… особый дар. Он сможет сделать твою корону ещё прекраснее. Он откроет твою истинную красоту, ту, что скрыта даже от тебя самой.

Его слова звучали как самая романтичная в мире поэзия. Я опустила глаза, пытаясь сдержать улыбку. Но до этого заметила, как родители почему-то обменялись быстрыми, тревожными взглядами.

Галера стонала, как умирающее животное. Нас вернули в трюм и приковали обратно. Похоже, в общей суматохе никто не заметил моей попытки. Я сидела, вжавшись в темный угол, поджав колени к подбородку… Каждый скрип дерева, каждый лязг цепи впивался в сознание острыми зазубренными крючьями. Одной рукой я накрыла свои мокрые неровно остриженные волосы, которые торчали колючей щёткой. Испытала, в очередной раз, как по спине пробегает судорога отвращения и горя от прикосновения к ним. Другой прикрыла рот.

Он сидел напротив, этот молчаливый великан с руками, изуродованными мозолями и рваными ранами. Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в бездну, которую я страшилась даже представить. Как я боялась его. Боялась его немой ярости, его животной силы, его пугающего спокойствия. Он был частью этого кошмара, его самым твёрдым и неумолимым элементом.

Я содрогнулась от подавленных рыданий. Пыталась сдержать их, закусив губу до крови, накрыв рот и второй рукой, но тихий, жалобный всхлип вырвался наружу. Я зажмурилась, ожидая насмешки, грубого окрика, удара.

Но последовала лишь тишина. Потом — шорох движения.

Я испуганно приоткрыла глаза. Громадный гребец медленно, почти неловко, переместился ко мне. Его лицо в полумраке было скрыто, читалась лишь жёсткая линия скулы и напряжённая челюсть.

Он замер на мгновение, словно колеблясь. Потом его рука — огромная, с распухшими, покрытыми струпьями пальцами — медленно поднялась.

Я замерла, вжавшись в грубые доски переборки. Его тень накрыла меня тяжелая и безмолвная. От него пахло потом, солью и горькой хвойной смолой. Я опять зажмурилась, ожидая толчка, грубости, щипка, боли.

Но его пальцы — неожиданно легкие — коснулись моей головы. Не так, как касался Изослав — с завороженной, восхищенной жадностью.

А медленно. С невероятной, немыслимой для таких рук нежностью. Коснулся и замер. Затем пальцы скользили по самым кончикам волос, и от этого движения по спине побежали мурашки.

Он гладил колючие волоски с невероятной, несообразной его мощи осторожностью. Его прикосновения были на удивление бережными.

Я почувствовала будто кто-то провел смычком по натянутой струне внутри меня, и она отозвалась тихим, чистым звуком, которого я в себе не знала. Мышцы спины расслабились, а дыхание сорвалось с губ тихим, предательским вздохом.

Я ненавидела его. Боялась. Он был монстром из моих кошмаров.

Но в его прикосновениях была странная, всепонимающая печаль.

Рука его замерла. Он убрал её, и кожа на моей голове тут же остыла, будто лишилась чего-то жизненно важного.

Я не открыла глаза. Не посмела. Я просто сидела, слушая, как бешено стучит моё сердце, и пыталась понять, почему прикосновение монстра стало первым, что согрело меня за все долгие дни ада.

Следующие несколько часов слились в одно сплошное мучение. Солёный ветер, вопли голодных чайек, крики надсмотрщиков и бесконечный, изматывающий скрежет вёсел. Я сидела, прикованная к лавке, и ждала. Ждала, когда Син прикажет мне взяться за весло. Но приказа не последовало.

Он работал за двоих. Могучие мышцы играли под кожей, покрытой старыми шрамами и свежими ссадинами. Каждое движение было выверенным и мощным. Он не глядел на меня, не требовал помощи. Лишь изредка, когда галера ложилась на борт на особенно крутой волне, его плечо грубо упиралось в моё, напоминая о своем присутствии. Я в такие моменты сжималась и пыталась отодвинуться как можно дальше. Насколько позволяла цепь. Но и на это мужчина не обращал никакого внимания. Я была для него пустым местом. Мешком с костями, который тащили за собой.

Наконец на горизонте показалась полоска земли — унылый, каменистый берег за которым начинался пушистый лес. Гребцы, почуяв скорую передышку, заработали с новой силой. И тут Син, не поворачивая головы, хрипло бросил:

— Возьмись. Сейчас надсмотрщик будет командовать ускорение.

Сердце ёкнуло. Я неуверенно ухватилась за рукоять весла. Мои пальцы скользнули по отполированному до блеска дереву. Оно было живым, оно вибрировало от усилий десятков рук.

— Не тяни. Ложись в ритм, — его голос был низким и ровным, без злости. — Твоя главная задача — следить, чтобы весло не выскочило из уключины.

Я попыталась. Мои жалкие попытки были смешны на фоне его мощи. Я сбивала темп, мои руки мгновенно слабели. Я ждала удара, пинка, насмешки. Но он лишь коротко взглянул на мои беспомощные пальцы, и что-то похожее на усмешку мелькнуло в его глазах. Но мне было все — равно. Я с ужасом ждала прибытия.

Когда причалили, надсмотрщик рявкнул: «Берег!». По толпе гребцов пронёсся довольный гул. Цепи с оглушительным лязгом отстегнули от лавок. Мои ноги, отвыкшие от ходьбы, подкосились. Я бы рухнула на скользкие доски, но мой напарник по цепи, не глядя, впился пальцами мне в локоть. Он грубо вздернул меня на ноги, и тут же отшвырнул руку, словно коснулся чего-то гадкого.

Нас погнали попарно по каменной лесной дороге, усыпанной хвоей. Я шла, как автомат, не видя ничего, кроме спины впереди идущего. В ушах стоял оглушительный звон. Когда колонна остановилась, я машинально подняла взгляд. Мы вышли к озеру. В другой жизни это место показалось бы мне райским: бирюзовая вода, изумрудная хвоя, золотой песок. Сейчас это было место моего унижения. Вся воля уходила на то, чтобы просто дышать.

На берегу уже суетились люди у костра, над которым висел котёл. Из трубы низкого бревенчатого строения у кромки воды валил густой дым.

— Вы двое! — надсмотрщик махнул в нашу сторону. — За мной!

Мы втроем подошли к зловещему домику.

— Одежду! — он протянул руку, лицо его расплылось в предвкушающей ухмылке.

Син начал раздеваться с отвратительной, будничной быстротой. Он сбросил свою вонючую робу и штаны, стоя голый и невозмутимый, как изваяние. Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам разливается жгучий стыд. Я никогда не видела голого мужчину.

— Эй, принцесса! Особое приглашение нужно? — рык надсмотрщика вернул меня в реальность.

Я не двигалась. Пальцы сами вцепились в обрывки платья. Не отдам.

— Не снимешь сама — помогу, — он сделал шаг вперёд, а в его голосе зазвучала сладострастная угроза.

Я молча замотала головой, отступая. В тот же миг цербер с силой толкнул меня. Я начала падать, беспомощно хватая воздух руками, и в этот момент он дёрнул за лиф платья. Ткань с треском разорвалась. Пока я пыталась прикрыть грудь руками, мой мучитель одним движением стащил с меня и без того изорванную юбку. Я осталась стоять в одних тонких панталонах, дрожа от ужаса и унижения.

— Ладно, — флегматично бросил надсмотрщик, окидывая меня оценивающим взглядом. — Так тоже сойдёт. Дальше, думаю, Син и сам справится.

Он снял с нас кандалы и, насвистывая, ушёл к костру. Син молча потянул за скрипучую деревянную ручку. Дверь в баню открылась, выпустив удушливую волну пара. Пахло хвоей, влажным деревом и потом. В полумраке виднелись грубые лавки и огромная кадка с мутной водой. Он шагнул внутрь, и я, прикрываясь руками, покорно последовала за ним в этот новый круг ада.

Всего неделю назад я так же переступала порог. Тот порог пах воском и дорогим деревом, а за ним ждало счастье. Как же я была полна надежд! Тогда я не могла и подумать, что дверь может пахнуть страхом.

Аромат роз и фрезий в гостиной ещё витал в воздухе. Он смешивался с пьянящим чувством счастья, бурлящим во мне. И когда горничная прошептала, что отец ждёт меня в кабинете., я летела по коридору, едва касаясь паркета. Я готовилась поделиться радостью — Изослав сделал предложение! Отец, сколько я себя помнила, мечтал о таком союзе. О союзе с аристократом!

Но, переступив порог кабинета, я замерла. Воздух здесь был другим — густым, пропитанным запахом воска для полировки древесины и дорогой кожи. Массивный дубовый стол — напротив двери– был заваленнен контрактами и картами торговых путей. Он казался островом серьёзности в моём море легкомысленной радости. Отец стоял у высокого окна, за которым медленно садилось солнце, окрашивая город в золотые тона. Папины руки были сцеплены за спиной, а плечи напряжены.

— Садись, дочка, — его голос прозвучал непривычно устало.

— Папа, Изослав… — начала я, но он обернулся, и слова застряли у меня в горле. Лицо отца не выражало ликования. Лишь глубокую, неподдельную озабоченность.

— Я знаю. Он говорил со мной перед тем, как попросить твоей руки.

— И… разве это не чудесно? — выдохнула я, чувствуя, как лёгкость внутри меня начинает сменяться тревогой. — Мы же столько к этому шли! Ты нанимал лучших учителей танцев, языков, музыки… Всё ради этого момента!

— Всё ради того, чтобы ты стала образованной и счастливой, — мягко поправил отец, подходя к столу. Его пальцы медленно провели по резной кромке столешницы. — А не ради того, чтобы в восемнадцать лет выйти замуж за первого аристократа, который обратил на тебя внимание.

В его словах не было упрёка, только тревога.

— Я не могу отказать барону, — продолжил он тихо. — Это значило бы оскорбить весь его род и навлечь на наш дом беды. По закону и обычаю, я должен дать согласие.

Сердце мое подпрыгнуло. Но я встретила взгляд отца. Там, где должна была быть пустота смирения, горел огонь. Глаза полыхали такой решимостью, что мне стало не по себе — этого человека не сломать.

— Я могу… отсрочить. Ты еще очень юна. Не закончила образование. Не видела мир. Мы найдем надежную дуэнью, и вы сможете побывать везде, где захотите. Раздвинуть горизонты. Поездка всего на год.

— Отец! Зачем? — воскликнула я, не в силах понять. — Я люблю его!

— Именно поэтому, — он наклонился ко мне, и его голос стал тёплым и убедительным. — Я предлагаю тебе не отказ, а проверку. Уехать. Посмотреть мир не из окна кареты. Повзрослеть. Попутешествовать. Понять себя без нашего влияния, без этого ослепительного блеска аристократических приёмов. И если через год твои чувства не изменятся, если ты вернёшься и скажешь мне, что по-прежнему любишь его… Я сам отведу тебя под венец. Но дай себе этот шанс.

— Год? Целый год вдали от Изослава? — я чувствовала обиду и недоумение. — Мне это не нужно!

— Я все сказала, Элина! — припечатал отец.

Его слова прозвучали как приговор.

Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир. Пар застилал все вокруг, было трудно дышать. Син медленно повернулся. И в его глазах, в которых я до этого видела лишь ледяное безразличие, заплясали тёмные огоньки первобытной ярости.

— Явилась… — его шёпот был похож на скрежет камня по камню. Он сделал шаг. Я отступила, наткнувшись спиной на шершавую, липкую от влаги стену. — Так некстати… Ты вообще понимаешь, что сейчас будет?

Он не ждал ответа. В его движениях была страшная, неспешная уверенность хищника, знающего, что добыче некуда бежать. Он приблизился вплотную. Я могла чувствовать жар, исходящий от его голого тела, запах соли, пота и чего-то дикого, звериного.

— Думаешь, я не знаю, зачем тебя прислали? — он упёрся ладонями в стену по бокам от моей головы, заточив меня в своём капкане. Его лицо было так близко, что я видела каждую трещинку на потрескавшихся губах. — Чтобы одолеть? Отвлечь? Посмотреть, сломаюсь ли я?

Его колено резко и грубо упёрлось мне между ног, прижимая к стене. Я вскрикнула от неожиданной боли и унижения, но он одной рукой легко, почти небрежно зажал мне рот. Его пальцы пахли дегтем и железом.

— Все они этого ждут, — он наклонился к самому уху, и его шёпот обжигал, как кипяток. — Надсмотрщик… все эти шакалы у костра… Они ставят на то, сколько ты продержишься. Или на то, как быстро я тебя разорву.

Его свободная рука скользнула по моему боку, грубая, как наждак. Я зажмурилась, пытаясь убежать в себя, но его прикосновение было слишком реальным, слишком оскверняющим. Он рванул мои панталоны, и тонкая ткань с треском разорвалась у самого пояса. Она сползла с одного бедра и безжизненно повисла, едва прикрывая меня. Воздух в бане был обжигающе-горячим, но струйка пота, скатившаяся по моей обнажённой коже, показалась мне ледяной. Слезы ручьём текли по лицу, смешиваясь с паром.

И я почувствовала его. Сквозь туман ужаса и отвращения до меня дошёл жар и твёрдая, неумолимая плотность его возбуждения, прижавшегося к моему бедру. Это было самое устрашающее. Самое оскверняющее ощущение за всю мою жизнь. Это было физическое доказательство его власти, его животного торжества над моим беспомощным телом. От этого осознания меня затрясло с новой силой, в горле встал ком тошноты. Это был конец. Это было то, чего я боялась больше всего.

— Молчи, — прошипел он, и его голос дрогнул. Я не могла не чувствовать, как чудовищно напряжено его тело. Мужчина будто сдерживал разъяренного зверя, готового сорваться с цепи. Он прижалось ко мне всей тяжестью, лишая воздуха, воли, надежды. Я чувствовала каждый его мускул, каждую ссадину на его коже, и этот жёсткий, пульсирующий узел плоти, который был частью его и частью моего кошмара.

Это длилось вечность. Вечность унижения, отчаяния и животного страха.

Вдруг… он замер. Его дыхание, ранее тяжёлое и властное, сбилось. Он оттолкнулся от меня так резко, словно его ошпарили кипятком. Я, вся дрожа, сползла по стене, инстинктивно подтянув к себе порванные панталоны, пытаясь хоть как-то прикрыться. Я не в силах была стоять.

Он повернулся ко мне спиной, могучие плечи напряжены, кулаки сжаты. Он тяжело дышал. Я видела, как напряжена его спина.

— Нет… — это был не шёпот, а стон, вырвавшийся из самой глубины души. — Нет. Это слишком просто. Слишком… обыденно для такой, как ты.

Он развернулся.

— Для тебя, — сквозь удушливый пар его слова долетали колючими обломками льда, — у меня припасено кое-что другое. Поизвращённее. Настоящее наказание. Жди здесь.

Он отступил на шаг. Его взгляд упал на собственную руку. Син медленно, с каменным лицом, потер указательный палец большим, словно стирая с него липкую, невидимую грязь, которая жгла ему кожу. Только закончив этот странный жест, он резко развернулся и направился к дальней, самой тёмной стене бани. Он провёл рукой по брёвнам, нашёл невидимую глазу зацепку и с глухим стуком сдвинул одно из них в сторону. За стеной зияла чёрная, беззвёздная пустота.

Он бросил на меня последний взгляд — долгий, тяжёлый, полный какого-то невысказанного предупреждения. И исчез в проломе. Бревно с тихим скрипом встало на место.

Я осталась на коленях на грязном полу, в разорванной одежде. Попыталась обмотать ткань вокруг резинки. Пальцы не слушались, завязывали не узлы, а какие-то жалкие петельки. Делала я это медленно, тупо, словно трогала чужую, незнакомую тряпку. Закончив, заметила, что зубы стучат, а в горле стоит ком. Его слова эхом отдавались в сознании: «кое-что поизвращённее». Что могло быть хуже? Что могло быть страшнее того, через что я только что прошла?

Но тут сквозь шок, сквозь страх и отвращение, во мне поднялось одно-единственное воспоминание. То самое, когда его шершавая рука, с невероятной нежностью, коснулась моих остриженных волос. В этом жесте не было ни похоти, ни злобы. Только бесконечная печаль.

Этот контраст сводил с ума. Монстр, который едва не изнасиловал меня, и человек, который пожалел в самый тёмный час. Кому верить? Своим глазам, видевшим ярость, или своей памяти, хранившей милосердие? Сердцу или разуму?

Собрав последние силы, я поднялась. Подошла к стене. Прикоснулась к тому месту, где исчез он. И, повинуясь инстинкту, более сильному, чем любой страх, отодвинула бревно. Из темноты потянуло запахом хвои и свободой.

Что ждало меня здесь? Возвращение на галеру, где я — «поощрение»? Или месть надсмотрщиков за сбежавшего каторжника? Он был монстром. Но он был единственным, кто прикоснулся к моей душе в этом аду. Доверие к нему было безумием. Но остаться — было смертью.

Я вдохнула полной грудью и, не дав себе передумать, протиснулась в чёрный пролом, на волю и в неизвестность, по следам того, кто обещал мне «кое-что поизвращённее».

Глава 2 Побег

Син

Лес поглотил меня с первого же шага. Воздух, прохладный и хвойный, обжигал лёгкие. Под босыми ногами хрустели иголки и острые камни, а с ветвей столетних сосен сыпались желтые хвоинки. Хлёсткие ветки по коже — всё это было сладкой болью свободы. Я бежал, не оглядываясь, вгрызаясь в темноту, как зверь в свою нору.

«Напугал достаточно,» — мысль билась в такт бегу. Этот устроенный мной спектакль с попыткой принуждения вызывал во рту вкус желчи. Но это был единственный способ. Если бы я просто исчез, её бы забили до смерти за мой побег. А так… испуганная, плачущая, но живая. Надсмотрщики решат, что я её бросил, посчитают жертвой. Сломленной, но не виноватой.

Память сама потянулась к тому моменту в трюме. К её коротким, колючим волосам под моими пальцами. Я не просто гладил — я «читал». Кончики пальцев, коснувшиеся её щетины обожгло вспышкой. Внутренним зрением, своим проклятым даром, я увидел не серую паутину, как у всех. У неё была ослепительная и яркая нить-молния. Она искажена, спутанна в тугой узел, но не порвана. Она и не прервётся просто так. Эта судьба будет тянуть её. Девушка будет оказываться в нужном месте в нужное время. Её нить крепка. А значит, сейчас она не умрёт. А вот тащить малышку сейчас, через этот чёртов лес, голодную, босую, без одежды? Это верная смерть для нас обоих. Мне бы самому выбраться.

Но я вернусь… Обязательно вернусь.

План давно выстроен. Еще раз продумал: добраться до своих старых друзей. Найти доказательства предательства Малакия. Вернуть своё имя. И тогда, с солдатами за спиной, я вырву её из этой пасти. Это был единственный разумный путь. Жестокий, но верный.

Я уже почти убедил себя, что поступил правильно. Как вдруг услышал за спиной тихий, предательский шорох хвои. Обернулся.

И увидел ее.

Она стояла в десяти шагах, прижимая руки к груди. Порванные панталоны висели на бедрах. Бледная, тяжело дышащая, с огромными глазами полными ужаса.

Внутри всё рухнуло. Весь мой чёткий, холодный план рассыпался в прах.

Чёрт возьми! Всё было просчитано! Я должен был идти один! Она должна была остаться! Она должна была бояться меня!

Я не выдержал. Горькое, яростное ругательство сорвалось с моих губ, эхом разнесясь по ночному лесу. Не на неё. На свою собственную глупость, на её невероятный отчаянный рывок за мной. Она всё испортила. Теперь мы оба были мертвецами.

Элиана

Его рык прокатился по лесу, злой и безнадёжный. Я застыла на месте, ожидая, что он бросится на меня, выместит свою ярость. Вместо этого он лишь сжал кулаки, резко развернулся и, не сказав больше ни слова, зашагал прочь. Но уже медленнее.

Мы шли. Я не знала куда. Босые ноги впивались в колючий ковёр из хвои и шишек, ветки хлестали по рукам и лицу. Идти было тепло, но скоро пар стал вырываться изо рта с дыханием. С каждой минутой становилось темнее. Он шёл впереди, тёмный силуэт казался единственной твёрдой точкой в этом колышущемся море сумерек. Он не оглядывался. А я думала, что, возможно, он заведёт меня в самую чащу и там прикончит. Но это будет лучше, чем вернуться на галеру.

В какой-то момент он остановился на небольшой поляне, защищённой от ветра скалой.

— Собирай, — бросил он, указывая на толстый слой опавшей хвои под ногами. — Будешь спать на этом. Не согреет, но от холода земли спасёт.

Я молча сгребала охапки колючих игл и лапника в две кучи. Мужчина ломал нижние ветки у сосен — густые, пушистые лапы. Ломал с хрустом, быстро и зло, будто вымещая на деревьях всю свою ярость. Через несколько минут на земле лежала груда тёмно-зелёных ветвей.

Когда ложа из хвои были готовы, он набросал поверх него слой зеленого лапника — получились колючие, но более-менее мягкие подстилки. Я зарылась в свою, накрывшись пушистыми ветвями. Хорошо пахло смолой, иголки приятно покалывали. Син плюхнулся на ложе, отвернувшись ко мне спиной.

Постепенно сквозь смолистый настил начал пробираться ночной холод. Я обняла себя руками, пытаясь не упустить тепло. Но ничего не помогало. Становилось все холоднее и холоднее. Я тряслась. Зубы выбивали дробь, которую было слышно, наверное, на всю округу.

Вдруг мужчина резко перевернулся. В лунном свете, пробивавшемся сквозь ветви, его лицо, казалось, высеченным из камня.

— Хватит грохотать, — прохрипел он с раздражением. — Я спать не могу.

Он откинул свою грубую руку в сторону.

— Иди сюда. Греться. Только пикни — вышвырну наружу.

Я замерла, не веря своим ушам. Это была новая ловушка? Но мой организм, измученный холодом, отреагировал раньше разума. Ноги сами понесли меня к его ложу из хвои. Я легла спиной к его груди, стараясь касаться его как можно меньше.

Но когда он обхватил меня своими огромными руками, притянул к себе, я почувствовала не отвращение. Я почувствовала тепло. Животное, всепоглощающее тепло, которое растекалось по моему замёрзшему телу, заставляя дрожь понемногу стихать. Его дыхание было ровным и глубоким.

И это было самым страшным. Страшнее его рыка, страшнее леса. Потому что в объятиях этого человека, который едва не изнасиловал меня, я впервые за долгие дни почувствовала себя в безопасности. И от этого осознания по щекам покатились тихие, горькие слёзы.

Глава 3 В лесу

Я проснулась от странного тепла. Плотного, живого, прямо под щекой. Я лежала, уткнувшись лицом в чью-то грудь, и моя рука была перекинута через чужой бок. Запах мускусного мужского пота и хвои окутывал меня.

Сознание вернулось мгновенно, и я попыталась отшатнуться. Син. Я обнимала его во сне. От стыда кровь бросилась в лицо. Он уже не спал. На меня внимательно смотрели серые глаза. Их выражение я не смогла распознать. Мужчина удержал меня. Его руки лежали на моей спине.

— Лежи пока. Там очень холодно. Надо подождать.

Я постаралась отодвинуться как можно дальше, упершись локтями, чтобы не касаться его обнаженной грудью. Уши мои горели.

— Простите, — прошептала я, сама не зная, за что именно прошу прощения. За то, что прикоснулась? За то, что выжила?

— Лежи спокойно, — руки мужчины слегка сжались, полностью уничтожив мои усилия. Я прижалась к его груди, ощущая, как играют мышцы под кожей. — Не ерзай. А то я решу, что ты напрашиваешься на повторение банного приключения.

Мне в живот упиралось недвусмысленное подтверждение его возбуждения. Я попыталась отшатнуться, но он держал крепко.

— Погоди, я пошутил. Кажется неудачно. Давай познакомимся. Как тебя зовут?

— Элиана, — выдохнула я.

— Син, — я почувствовала макушкой, что он кивнул в ответ.

— Мой отец… и мой жених… Они очень богаты. Они дадут за меня огромный выкуп. Любые деньги. Если вы поможете мне вернуться…

Я замолчала, почувствовав, что плечи его трясутся. Сперва я подумала, что это злость. Но нет. Это было нечто иное. Он… смеялся. Сначала тихо, почти беззвучно, а потом захохотал вслух. Я приподнялась, заглядывая в лицо мужчине. Он покачал головой, и в его глазах читалась не злоба, а какая-то усталая насмешка над всей вселенной.

— Элиана, — произнёс он моё имя с непривычной мягкостью, от которой стало ещё больнее. — Ты практически голая лежишь на голом мужчине в лесу, а говоришь о женихе. И о деньгах. Твой выкуп здесь ничего не стоит. Здесь есть только это. — Он провёл рукой по воздуху между нами, обозначая нашу обнажённость, нашу беспомощность, весь этот первобытный ужас и близость. — И то, насколько далеко мы сможем уйти до того, как нас найдут.

Он разжал руки, а вместе с ними ушло и то пограничное состояние между сном и явью, где было тепло и безопасно. Син встал, потянулся. Я смотрела на его спину, покрытую старыми шрамами, на которых играли утренние лучи, пробивающиеся сквозь сосны. Тут я неожиданно поняла, что той девушки, что танцевала в розах, больше нет. Она умерла. Теперь есть я, которая только что предлагала чужому голому мужику деньги, чтобы выжить. И это было так унизительно, что хотелось плакать. Но слёз уже не было.

— Перекусим, — буркнул он, не глядя в мою сторону. — И воду надо найти.

Завтрак занял пять минут. Син нашёл какие-то сизые жёсткие ягоды, похожие на можжевельник, и дал мне половину. Они вязали во рту, но притупляли голод. Он называл их терном. Затем мы наткнулись на дерево, увешанное ярко-желтыми круглыми сливами. Какие же они были сочные и сладкие. Я бы съела все, но Син постоянно торопил. С водой было сложнее. Он вёл нас вниз по склону, прислушиваясь. Я шла следом, чувствуя, как на моих босых ногах уже стёрлась кожа. Наконец Син нашёл то, что искал — тонкий ручей, сбегавший по камням. Мы пили из пригоршней, и я никогда в жизни вода не казалась мне такой вкусной.

Даже набрать воды нам было некуда. Я украдкой рассматривала мужчину. По Сину можно было изучать строение человека. Мышцы при ходьбе напрягались, играя под кожей, покрытой паутиной шрамов и синеватыми прожилками вен. Каторжник, казалось, даже не смотрел на меня, но когда я споткнулась о переплетение корней, его рука метнулся в сторону, подхватив, прежде чем я успела осознать падение.

Лес вокруг был не таким, как наши северные чащи. Он был светлым, сухим и на удивление дружелюбным. Сентябрьское солнце грело почти по-летнему, пробиваясь сквозь ажурные кроны дубов и сосен. Воздух был густым и пряным, пах нагретой хвоей и пыльцой диких трав. Под ногами шуршала прошлогодняя листва и сухие иголки. Вместо привычных елей стояли приземистые, корявые сосны и деревья с серебристой корой, которых я не знала. Син кое-как прикрыл свою наготу, сделав подобие набедренной повязки из большого кожистого лопуха и гибкого прута. В этой дикарской простоте он выглядел еще более первобытно и естественно, чем в грязной робе.

— Рассказывай что-нибудь, — приказал мужчина, не оборачиваясь.

После совместной ночи, когда он обнимал меня практически обнаженную, я почти перестала его бояться. Вернее, страх не совсем исчез, но его оттеснило острое, щемящее любопытство. Но я не знала, что ему рассказывать. Стихи? Светские сплетни?

— Расскажи про своего жениха. Кто он? — по-своему поняв мое замешательство, подтолкнул Син.

Я сцепила руки и мечтательно прикрыла глаза, пытаясь ухватиться за этот призрачный образ из прошлой жизни.

— Мой жених Изослав Мурильниковский. Наверное, ты не знаешь его. Он барон. Не общается с такими как… — я замолчала, поняв, что говорю не то.

— С таким отребьем, как я? — усмехнулся Син.

Тут он остановился у какого-то невзрачного дерева с серой корой и, подняв голову, разглядывал что-то в его кроне.

— Что там? — не выдержала я.

— Миндаль, — кратко ответил мой спутник. — Давай я подниму тебя, а ты нарвешь нам орехов? — предложил он.

Я люблю миндаль и, конечно, согласилась. Син развернулся ко мне, его руки обхватили мою талию — тепло от его ладоней прожигало кожу. Он легко поднял меня над головой, будто я была пушинкой, а не взрослой девушкой.

— А что тут рвать, — растерянно сказала я, оглядывая ветки.

— Видишь такие мохнатые плоды? Срывай.

Мохнатые зеленые ягоды были твердыми и совсем не похожими на тот миндаль, который я знала. Я принялась срывать их, бросая вниз. Когда на земле образовалась небольшая кучка, Син опустил меня, взял плоский камень и другой, поменьше, и с силой ударил по одному из плодов. Зеленая мохнатая оболочка отскочила, обнажив морщинистую скорлупку.

— Смотри, — его голос прозвучал приглушенно, пока он работал. — Снаружи — красиво. Мягко, пушисто, как бархатный камзол. Приятно взять в руку. — Он щелчком расколол скорлупу, и на его ладони лежало бледное ядрышко. — А внутри — косточка. Твёрдая. Чтобы добраться до сути… — он бросил ядрышко мне в ладонь, — …надо приложить силу. Разбить эту красоту. И вот она — награда. Иногда сладкая. Но чаще горькая.

Он посмотрел на меня, и в его глазах читалась насмешка.

— Что внутри — один Бог ведает. Может, сладкое ядро, а может — труха и горькая пыль.

Я замерла, сжимая в пальцах подаренное им ядрышко. Его слова, волновали меня. Похоже, он говорил не про орех. Но я не сомневалась в Изославе. Он любит меня! А я люблю его! И это поможет мне выжить и вернуться.

— Попробуй, — прервал Син мои мысли, указывая на ядро в моей руке. — Пока не кончился сезон, он ещё не высох.

Глава 4 Урок плавания

Мы пошли дальше. Идти было не тяжело, мы все время спускались. Сквозь деревья сверкнуло что-то огромное и синее. Сперва я подумала, что это небо. Но оно было слишком ярким и дышало. Мы вышли к обрыву. Внизу расстилалось море. Не спокойное и ласковое, каким я видела его с палубы корабля, а дикое, дышащее. Волны с грохотом разбивались о скалы, и запах соли и водорослей ударил в нос.

Син, не говоря ни слова, начал спускаться по едва заметной тропке к узкой полоске галечного пляжа. Я, цепляясь за камни, поплелась за ним.

— Надо будет проплыть, — заявил он. Мужчина смотрел на воду со спокойной уверенностью.

У меня внутри всё сжалось в ледяной ком.

— Я… я не умею, — прошептала я.

Он обернулся, и на его лице впервые за всё время я увидела неподдельное, почти животное непонимание.

— Что?

— Я не умею плавать, — повторила я громче, чувствуя, как по щекам разливается краска. — Аристократы… не плавают. Это… неприлично.

— А ты, значит, аристократка? — улыбаясь, с непонятной веселостью спросил Син.

— Я, — замявшись на мгновение, ответила я, — ну, почти. Отец — поставщик королевского двора. Меня часто приглашали на балы. Но скоро, после свадьбы, стану настоящей.

Мужчина молча смотрел на меня, и я, чтобы заполнить тягостную паузу, стала объяснять, сама слыша нелепость своих слов:

— Когда отец возил нас на курорт, у нас были свои купальни. Это такой… огороженный кусочек моря. Можно зайти, постоять по грудь… чтобы освежиться. Не более того.

Он молчал ещё секунду, а потом рассмеялся. Коротко, хрипло и без единой капли веселья.

— Понятно, — бросил он и, развернувшись, мощными уверенными движениями вошёл в воду. Он плыл легко, как рыба, рассекая волны. Я стояла на камнях и смотрела на него. И думала не о его силе или жестокости. Я подумала о том, почему простой каторжник, грубый и неотёсанный, умеет то, чему не учили меня, дочь богатого купца?

Словно в ответ на мой вопрос, Син крикнул из моря:

— Заходи, будем учиться. Времени у нас до вечера. В сумерках, так или иначе, надо будет плыть.

Вода обожгла кожу ледяными иглами, но его приказной тон не допускал неповиновения. Он подождал, пока я, дрожа, подойду. Вода доставала мне до пояса.

— Первое упражнение — «поплавок». Присядь, обхвати колени, подтяни к груди. Лицо — в воду.

Я зажмурилась, набрала воздух и попыталась скрутиться. Вода тут же вытолкнула тело на поверхность, и я, перепуганная, встала на ноги, давясь солёными брызгами.

— Держаться нужно, — бесстрастно прокомментировал мужчина. — Вода не выталкивает, если ты расслаблена. Повтори.

После третьей попытки у меня стало получаться. Я замирала в этом странном положении, слыша лишь собственное сердцебиение и приглушённый гул моря. Было даже… спокойно.

— А ты как научился? — выдохнула я, вытирая лицо. — Плавать так.

Син, стоя по грудь в воде, на мгновение замер. Его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел куда-то сквозь меня, в давно забытое прошлое.

— Отец… научил, — проговорил он. Его голос прозвучал тише, без привычной хрипоты. — Он родился на море. Рыбачил. Прекрасно плавал. — Син помолчал, глядя на расходящиеся круги по воде. — Потом мы с деревенскими пацанами бегали на речку. Соревновались, кто дальше нырнёт, кто быстрее… — Он внезапно оборвал себя, и его лицо снова стало привычно-суровым. — Хватит вопросов. Ещё раз «поплавок». Вижу, что ты боишься воды. Надо привыкнуть.

Он подошёл вплотную. Солёные капли стекали с его плеч на меня.

— Приседай.

Я послушно сгруппировалась, чувствуя, как его ладони ложатся на мои плечи. Сначала мужчина просто держал, не давая мне выпрямиться раньше времени. Его прикосновение было твёрдым, но не грубым.

— Расслабься, — прозвучало над ухом. — Вода держит. Позволь ей.

Я пыталась, но мышцы свела дрожь. И тогда его руки скользнули ниже, обхватив мои бёдра, и сильным, уверенным движением подтянули колени ещё ближе к груди, собрав меня в тугой компактный комок. Я ахнула от неожиданности. Подняла голову и глотнув воздуха, и на секунду встретилась с ним взглядом. Он смотрел. Сосредоточенно, как на задачу, но в этой близости, в его руках на моей голой коже, было нечто смущающее, двусмысленное. Так и надо? Или это…

— Вот так, — его голос прозвучал чуть более хрипло. Он не убирал рук. — Теперь подбородок к груди. И — вниз.

На этот раз получилось лучше. Я чувствовала, как его пальцы впиваются в бедра, чувствовала его взгляд на своей спине, на том, что было открыто ему сейчас. Это было невыносимо и… помогало не развалиться.

Когда я поднялась, задыхаясь, вопрос вырвался сам:

— Зачем… зачем это? Зачем мне плыть?

Син убрал руки, но не отошел. Его мокрое тело было так близко.

— О, моя почти-аристократка, — его голос стал язвительно-медлительным. — Если хочешь вернуться, выбраться из этого дерьма, — то надо уметь всё. Бегать. Прятаться. И плавать. Море — это не вид из окна. Это дорога.

Он помолчал, глядя на меня, и его взгляд снова опустился на грудь — открытую, быстро вздымающуюся.

— А вообще… я ещё не решил, что потребую за твое возвращение в золочёную клетку, — он сказал это почти задумчиво, и его взгляд скользнул по моему лицу, по мокрой ткани, липнувшей к телу. И вдруг его рука вновь легла на моё бедро. Уже не как инструктора по плаванью, а твёрже, собственнически. Пальцы впились в кожу, прижимая, заставляя почувствовать всю грубую силу этой руки. — Так что учись, принцесса. Всё это может ещё пригодиться. Лично мне.

Он разжал пальцы, отступил, оставив на коже горячее пятно. Я стояла, чувствуя его хватку и его взгляд, будто отпечатавшийся на груди. И почувствовала не просто страх, а стыдное, жгучее любопытство: а что же он в итоге потребует? И почему от этой мысли по спине побежали мурашки?

Мужской взгляд намеренно, медленно скользнул вниз, по моему телу.

— Твои панталоны, принцесса, — произнес он бесстрастно, — стали совершенно прозрачными. Толку от них ноль. Сними. Разложи их на камнях, пусть сушатся.

Я покраснела до корней волос, но спорить не посмела. Стыд пылал на моих щеках, когда я, отвернувшись, сделала то, что он велел, и аккуратно разложила мокрую ткань на горячих камнях. Теперь я была полностью обнажена.

— Возвращайся, — его голос прозвучал сзади, тихо, но властно. — Урок не окончен.

Я вошла в воду, пытаясь прикрыться руками, чувствуя, как его взгляд прожигает меня насквозь. Он ждал, пока я не окажусь по грудь в воде, и тогда приблизился.

— Теперь попробуй просто лечь на воду. На спину. Я буду поддерживать.

Я нерешительно откинулась, чувствуя, как его ладони ложатся под мою спину. Он вёл меня по воде, его руки были удивительно твёрдыми и уверенными. Я лежала, глядя в небо, пытаясь дышать ровно. Внезапно, небольшая волна подбросила меня, я потеряла равновесие и с испуганным вскриком перевернулась, неуклюже упав на него грудью. Мои руки инстинктивно обвили его шею, а его — мою талию. Мы замерли на мгновение, грудь к груди, его мощные бёдра под моими. Я чувствовала каждый его мускул, каждое движение грудной клетки при дыхании. В ушах зазвенело. Я попыталась оттолкнуться, но Син не отпускал, его взгляд был прикован к моему лицу. Он был так близко, что я видела золотистые крапинки в серых глазах.

И тогда его рука медленно поднялась. Он нежно, почти неловко, провёл мокрыми пальцами по моей щеке, а потом… его ладонь легла мне на затылок. Он не притягивал меня, нет. Он просто гладил мои короткие, колючие волосы. Теми же медленными, грубоватыми, но на удивление бережными движениями, что и в трюме.

Всё во мне замерло. Не от страха, а от чего-то другого. От этой чудовищной несовместимости: его сила, держащая меня в воде, и эта несвойственная ему нежность. От того, как тело отзывается на это прикосновение — не дрожью отвращения, а тихим, предательским теплом.

Вода внезапно сдвинулась, и я почувствовала, как его сильные руки обхватывают меня под бедрами, приподнимая, а затем опуская прямо на него. Жесткое, уверенное движение, насаживающее меня на его мощные бедра. Я вскрикнула от неожиданности, инстинктивно вцепившись ему в плечи. Холод воды смешался с обжигающим теплом его кожи, с шоком от этой неслыханной близости. Его возбуждение было твердым и безжалостным, упираясь в самую мою суть. И что-то во мне… дрогнуло. Голова закружилась, кровь ударила в виски, волна животного тепла разлилась по низу живота. Я зажмурилась, и губы сами разомкнулись для короткого, предательского вздоха.

И в этот миг его голос прозвучал прямо у уха, тихий, ядовитый, как лезвие кинжала:

— А твой ненаглядный Изослав… он делал с тобой так?

Словно ведро ледяной воды вылилось на меня. Стыд, гнев, унижение — всё разом всколыхнулось с невероятной силой.

— Отстань! Дьявол! — я рванулась, начала отбиваться, толкать его в грудь, пытаясь соскользнуть с него в воду. — Не смей! Не смей его вспоминать!

И он… захохотал. Громко, хрипло, почти безумно. Его хватка ослабла, и он легко позволил мне отплыть, стоя по грудь в воде и хохоча так, будто только что услышал лучший анекдот в своей жизни.

— Успокойся, принцесса, — выдохнул он, вытирая слезы. — Шутка. Всего лишь шутка. Видела бы ты сейчас свое лицо.

Син

Черт-возьми! Я и так держался из последних сил. Острые колючие грудки, на которые я не мог спокойно смотреть даже на суше, в море обзавелись затвердевшими темными сосочками. Они постоянно приглашающе выскакивали из воды. Я удерживал руки только усилием воли. Ломал себя, чтобы не коснуться, не притянуть. А эти чертовы панталоны! Из какого ада их достали? В воде они становились абсолютно прозрачными, облегая и открывая всё, что скрывали. Эта дьявольская игра ткани сводила с ума сильнее, чем нагота.

Ничего. Я выдержу. Все-равно будет моей. Чуть раньше или чуть позже-не так важно.

Элиана

Урок продолжился. Солнце палило нещадно, превращая гальку на пляже в раскалённые угольки. Море, ласковое и безмятежное, набегало на берег ленивыми волнами. Но для меня оно оставалось враждебной, пугающей стихией.

Я стояла по колено в воде, сжимая руки в кулаки. Сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках знакомым, давним страхом.

— Глубоко дышать не нужно. Дыши ровно, как на суше.

Его голос позади был спокоен, но в нём слышалась та самая стальная воля, что заставляла весла гнуться. Син подошёл ближе. Солнце играло на его загорелой коже, подсвечивая шрамы, которые казались мне теперь не клеймом позора, а знаком выживания.

— Я не могу, — прошептала я, отступая. — Я…

— Ты можешь, — перебил мужчина, не дав разрастись панике. Его руки легли на мою талию — твёрдо, но не грубо. — Я с тобой. Я не дам тебе утонуть. Никогда.

Последнее слово прозвучало с такой интенсивностью, что это было уже не про плавание. Это было обещание. Клятва.

Он завёл меня глубже, по грудь. Каждое мое нервное вздрагивание от прикосновения воды к коже он чувствовал своими ладонями.

— Ложись на воду. Спиной. Как учились.

Я зажмурилась, откинулась… и почувствовала, как сильные руки поддерживают под спину и затылок. Я лежала на поверхности, напряжённая как струна, глядя в бездонное синее небо.

— Расслабься, Элиана, — его голос прозвучал тихо, совсем рядом. — Доверься мне. Доверься воде.

Когда от усталости казалось, что больше не смогу пошевелить ни рукой, ни ногой, наконец прозвучало:

— Все, отдыхай. Сегодня ты сделала больше, чем можно было ожидать, — слова Сина прозвучали тепло, и в них угадывалось одобрение, которое я не ожидала услышать. — Теперь подождем сумерек. В полумраке нас труднее заметить.

Я не знала, как мы поплывем. Единственное, чему я научилась за эти часы, — цепляться за Сина и беспомощно перебирать ногами в воде.

Казалось, мы плыли целую вечность. Скалы выросли из морской пучины внезапно — темные, исполинские пальцы каменного великана, указующие в хмурое небо. Жутковатая мысль пронзила сознание: а вдруг мы заплыли в ладонь, и сейчас колосс сожмет каменный кулак? И от нас не останется ничего. Кроме мокрого места. Мокрого места посреди моря… Я фыркнула, сдерживая подкатывающий истерический смех. Син, за чью мощную спину я всё это время цеплялась, обернулся, слегка приподняв бровь.

— Ничего… Просто нервы, — выдавила я в оправдание.

— Успокойся. Мы прибыли, — его голос прозвучал ровно и, как ни странно, обнадёживающе.

Он направился к берегу, ничем не примечательному среди десятков других: тот же каменистый склон, та же чахлая растительность. Но, ступив на землю, Син сразу повел меня за каменный мыс. С каждой секундой холод все больше пробирался внутрь, а тьма вокруг становилась все гуще и плотнее.

— Мы на месте, — объявил мужчина.

И тут из темноты донесся отстраненный, безжизненный голос:

— Вместе… вместе…

От испуга я инстинктивно вцепилась в его руку, ощущая под пальцами твердые мускулы. — Не бойся, это всего лишь эхо, — Син тихо рассмеялся.

— Те… те… — неуверенно отозвалось эхо, затихая.

Син уверенно свернул вправо, и я, не выпуская его руки, поплелась следом. Тьма была абсолютной, густой и осязаемой. Будто меня погрузили в черную шерсть. Я ничего не видела, только ощущала под ногами шершавый, холодный камень и слышала негромкое дыхание мужчины где-то рядом. Вдруг его пальцы коснулись моих рук, а потом на плечи опустилось что-то тяжелое и невероятно мягкое. Это оказалось теплое шерстяное одеяло, слегка пахнущее дымом и тишиной долгого хранения. Я куталась в него, как в кокон, дрожа от холода и остаточного страха. Слышно было, как Син шевелится в темноте.

Потом послышался сухой треск, щелчок огнива, и в самом центре пещеры, в сложенном им заранее гнезде из сухих веток и хвороста, родился первый огонек. Он был крошечным, упрямым, он боролся с тьмой, раздуваемый выдохом Сина. И победил.

Пламя выросло, осветив своды низкого грота и заставив тени заплясать по стенам. Я наконец увидела, где мы. Это была не просто расщелина, а убежище. У стены лежали аккуратные свертки, запаянные в воск, ящик, кожаные мешки.

«Это мой тайник, — сказал мужчина, следя за моим взглядом. Его голос впитал тишину пещеры. — Сделал, когда был свободным. На всякий случай».

Он подошел к сложеным вещам, его силуэт на мгновение заслонил огонь. Син выбрал что-то для себя — простые штаны и рубаху, а потом протянул мне сверток. «Держи. Почти твой размер. Снимай мокрое».

Дрожь прошла по мне снова, но уже от другого — от осознания, что мы спасены. Мы действительно спасены! Из горла вырвался короткий, сдавленный звук, не то смешок, не то рыдание. Я прижала ладони к лицу, чувствуя, как тепло наконец-то возвращается в пальцы.

Син стоял, повернувшись ко мне, и в свете костра казался не просто мужчиной, а древним стражем этих скал. Сильным. Опасным. Но от этого ли замирало сердце?

Он отошел от меня к дальней стене, где в тени лежали кожаные мешки, туго перетянутые ремнями. Расстегнул один, и послышался сухой шелест, запах специй, вяленого мяса и сушеных трав. Он достал несколько плотных лепешек, похожих на сухари, полоску темного, почти черного вяленого мяса и круглую глиняную кружку.

— Ешь, — коротко бросил он, протягивая мне эту скудную, но столь желанную пищу. Его пальцы лишь на мгновение коснулись моих, но и этого было достаточно, чтобы снова почувствовать исходящую от него силу. — И пей. В углу есть расщелина, по капле, но чистая. Источник.

Я сжала в пальцах жесткую лепешку, и вдруг поняла, что оголодала до головокружения. Я отломила кусок, и он хрустнул на зубах, как кость. Мясо было соленым и жестким, его приходилось долго жевать, и этот простой, животный процесс успокаивал и возвращал к жизни.

Он наблюдал за мной, тоже грызя сухое мясо. Син сидел напротив, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Пламя костра выхватывало его черты, играло в морщинках на лбу, которых я раньше не замечала. И в этой тишине, под его тяжелым взглядом, сытость начала сменяться новой тревогой.

Когда я допила последнюю каплю воды из кружки, он выпрямился.

— Теперь надо поговорить.

Глава 5 На острове

Он произнес это негромко, но в голосе была сталь. Лицо мужчины было наполовину скрыто в тени, наполовину освещено огнем.

— Как ты попала на каторгу? — его вопрос прозвучал как удар.

Я почувствовала, как снова холодеют пальцы.

— И главное, — он наклонился чуть вперед, и свет пламени выхватил из тьмы его цепкий взгляд, — кто тебя будет искать, кроме надсмотрщиков?

Я открыла было рот, чтобы сказать, что меня никто, что я одна, но он, словно угадав, перебил:

— Думай хорошенько. Через два дня начинаются Игры Трезубца, все тюремные бриги уходят на северо-восток, к мысу Такиль. Им будет не до пары беглецов. Это наш шанс. — Он пристально смотрел на меня через пламя, и в его глазах плясали отражения огня. — Тогда нам нужно пересидеть только эти дни. Но если тебя будет искать еще кто-то… Если ты кому-то нужна… Если ты погубишь меня… Так что говори. Всё. С самого начала.

Пламя громко затрещало, разрывая тишину. Оно будто торопило меня с ответом. А я смотрела на этого человека в дрожащем свете костра. Сил ни на ложь, ни на уловки не было. Да и зачем?!

— Я не знаю, — выдохнула я. И, произнеся это вслух, с ужасом осознала, что это и есть правда. — У меня все было чудесно! Прекрасные родители, любящий меня жених. — Я сглотнула ком в горле, глядя на огонь, стараясь не встречаться с его взглядом.

Перед глазами встал тот вечер, когда я видела Изослава в последний раз.

План отца казался мне ледяной водой, выплеснутой на мое пылающее сердце. Год разлуки. Это вечность! Как только смогла, я помчалась в особняк Изослава. В голове стучала одна мысль: он должен всё узнать. Сейчас же.

Жених выслушал мой взволнованный рассказ об отцовском предложении с непроницаемым лицом. Затем на его губах появилась странная, задумчивая улыбка.

— Твой отец мудр. И по-своему любит тебя. Отказываться от его плана нельзя.

Моё сердце упало. «Значит, всё кончено?» — пронеслось в голове.

Я ждала, что мой любимый возмутится, что он пойдёт к отцу и всё уладит силой своего авторитета.

А Изослав продолжил:

— Он прав как купец, считающий риски. Но он не прав как человек, видящий любовь. Он не понимает, что для нас год — это пытка.

— Но что же делать? — простонала я.

Жених подошёл ко мне, взял за руки.

— Есть другой путь. Смелый. Единственный, который докажет всем силу наших чувств.

Он изложил план, столь же изощрённый, сколь и рискованный. Я должна была подчиниться воле отца, сесть на корабль и отплыть под присмотром дуэньи. Но в первой же крупной гавани, нас должен был ждать его, Изослава, доверенный слуга. Я должна была сойти на берег, написать отцу письмо, что путешествие началось благополучно, а затем… исчезнуть.

— Мой человек обеспечит тебе полную безопасность, — убеждал меня жених, держа за руки. — Он скроет тебя в надежном месте, а я, уладив здесь неотложные дела, примчусь к тебе через несколько недель. Мы обвенчаемся тайно. А когда твой отец поймёт, что ты не вернёшься, и успокоится, мы предстанем перед ним уже мужем и женой.

Я заколебалась.

Изослав притянул меня к себе и прошептал на ухо:

— Это идеально! Отец будет думать, что ты путешествуешь, а на самом деле ты будешь со мной!

План был опасным. Это была авантюра, безумие! Но разве настоящая любовь не должна быть безумной? Он был готов рискнуть всем ради меня! Как я могла усомниться в нём?

— Да, — выдохнула я, прижимаясь к нему. — Да, я согласна!

— Прекрасно, — он нежно поцеловал меня в лоб. — Возвращайся домой. Спокойно собирайся. Напиши, на всякий случай, письма для отца из разных городов. Вдруг мы не сразу захотим вернуться.

Это звучало так романтично! Как тайная миссия, как доказательство нашей любви, способной перехитрить любые условности.

Папа был счастлив и спокоен, видя мою покорность. Через несколько дней я под его напутствия поднялась на борт судна «Морская ласточка».

Я стояла на палубе, махала ему рукой, а в моём сундуке лежало несколько недописанных писем из разных городов.

Путешествие прошло без происшествий. Всю дорогу мы шутили и смеялись с дуэньей. Она помогала мне с описанием достопримечательностей в моих письмах. Она много где бывала. Я летала от счастья. В гавани Тарса, шумной, пахнущей рыбой и специями, мы сошли на берег. Как и было условлено, на причале ждал суровый мужчина в плаще — тот самый слуга Изослава.

— Следуйте за мной, госпожа, — коротко бросил он. — Комната в таверне уже приготовлена.

Мы шли с ним по извилистым улочкам, всё дальше от шумного порта. Свернули в тёмный, безлюдный переулок. Я на мгновение остановилась, чтобы перевести дух. Провожатый с дуэньей были впереди. И тут всё произошло молниеносно. Из тени глухой стены вышли двое. Кто-то грубо зажал мне рот ладонью, пахнущей дешёвым табаком. Я почувствовала резкую боль от укола в шею. Последнее, что я увидела перед тем, как сознание поплыло, — лицо того, кто держал меня. На нём не было ни сочувствия, ни даже простого любопытства. Только холодное, профессиональное безразличие. Я очнулась уже в цепях. В трюме, в грязи, с коротко остриженной головой.

Но зачем это все рассказывать? Зачем это мужлану, который пугает меня?

— Меня никто не будет искать, — я заломила пальцы, сжимая мягкую ткань одеяла. — Меня похитили случайные бандиты. Это нелепость.

Его голос прозвучал тише, но от этого лишь страшнее:

— Думай. Не «никто». Всегда есть «кто-то». Надзирателям ты не нужна, Игры Трезубца начинаются, все бриги уходят к Скалам Поющих Ветров. — Он отломил кусок высушенного мяса, но не ел, а лишь медленно разминал его в пальцах, не отрывая от меня взгляда. — Значит, искать будут другие. Кому ты, девушка из хорошей семьи, мог так сильно перебежать дорогу, что тебя предпочли стереть с лица земли, а не просто выдать замуж за неугодного?

Я молчала, сжимая одеяло. Его вопрос повис в воздухе.

— Ладно, — он кивнул, будто получив первый ответ. — Начнем с начала. Ты сказала, у тебя был жених. Что он сказал, когда узнал, что тебя хотят отправить за море?

— Он… — мой голос дрогнул. — Он сказал, что отец мудр. Что отказываться нельзя.

Син коротко, почти беззвучно усмехнулся. Это был ужасный звук.