Бесплатный фрагмент - В полутьме

Глава I

Летом Валентина Васильевна Рыбакова любила спозаранку прийти на реку и в одиночестве побродить по пустынному пляжу. На берегу Лигани, наслаждаясь не слишком испохабленной людьми природой, она чувствовала себя счастливой. Бывало, утренний моцион растягивался у нее на час с лишним, и тогда ей требовалось приложить изрядное усилие, чтобы выйти из состояния едва ли не райского блаженства и заставить себя снова включиться в человеческую круговерть. Но чаще ее прогулка заканчивалась минут через сорок — сорок пять, ибо в самом начале восьмого на пляже появлялись юные купальщики и своими воплями мгновенно разрушали иллюзию первобытного покоя. Уносившиеся в небо крики они обыкновенно перемежали радостным матом, отчего возвращение в цивилизованное общество делалось для Валентины Васильевны особенно неприятным, хотя по образованию она и не была филологом. Закончив с красным дипломом педагогический институт, она всю жизнь самоотверженно преподавала детям алгебру и геометрию.

Сегодня ей повезло: часы показывали двадцать пять минут восьмого, а пляж по-прежнему оставался пуст. Можно считать, день начался неплохо, подумала бывший завуч средней школы города Бирючинска, смывая у кромки берега налипший на ноги песок. Поскольку к пятидесяти семи годам ни единого волоска на ее ногах так и не появилось, прохладная поутру речная вода уносила песчинки без особого труда. Оказавшись в реке, они медленно погружались на дно, находя покой среди несметного числа таких же песчинок, и одному Богу было известно, как долго этот покой продлится — несколько минут или столетия.

На плоском, размером почти с тележное колесо, обломке серого гранита Валентина Васильевна обула мокасины и, осторожно сойдя на песок, поднялась по отлогому склону к росшему посередине пляжа ивовому кусту, на одной из веток которого висела ее гавайка.

Яркая разноцветная рубашка — вся в парусниках, пляшущих туземцах и кокосовых пальмах — навевала мысли об океанских просторах и экзотических островах. С одного из таких кусочков суши в Индийском океане и привез три года назад эту сорочку в подарок Валентине Васильевне ее любимый зять.

— Спереть на местном пляже сей заграничный прикид незаметно не получится, — распаковывая чемодан и посмеиваясь, сказал он тогда. — Яркая вещь. А если ее все-таки утащат, то ходить в ней по Бирючинску будет практически невозможно — эксклюзивная модель.

Потянувшись за рубашкой, женщина чуть подалась вперед и задела бедром одну из нижних ветвей ивового куста. Листья защекотали ей кожу. Они были совсем теплыми.

Днем температура наверняка перевалит за тридцать, рассудила Валентина Васильевна, чувствуя, как солнце все сильнее пригревает и ее голые плечи.

Сняв гавайку с похожего на вздернутый большой палец сучка, Рыбакова накинула ее поверх еще влажного купальника и протянула руку за разложенным на ветках полотенцем.

— А я думала, что буду первой! — раздался вдруг совсем неподалеку задорный женский возглас.

Напористое восклицание, если и лишало драматическое контральто приятности, то не более чем на одну десятую. В нем не улавливалось ни пронзительных ноток высокомерной стервозности, ни тягучих вибраций психопатической сексуальности. В общем, это был голос молодой, довольно раскованной, но при этом милой женщины.

Через секунду Рыбакова поняла, что голос ей знаком. Сворачивая полотенце, она попыталась вспомнить, где и когда слышала эти жизнерадостные интонации. И, кажется, слышала не один раз. После небольшой паузы до ее ушей долетело вежливо-веселое:

— Здравствуйте, Валентина Васильевна!

Теперь стоять спиной было уже неприлично. Рыбакова повернула голову налево и слегка прищурилась. К пляжу через прибрежную рощицу шла Олеся Соловьева, продавщица из магазина хозяйственных товаров. На голове у нее красовалась лимонного цвета шляпа с гигантскими полями, а великолепные формы молодой женщины были задрапированы в длинный, скорее всего из искусственного шелка, яркий халат с драконами. Законченность Олесиному пляжному ансамблю придавали огромные солнцезащитные очки овальной формы.

— Доброе утро, — поздоровалась Рыбакова. — Окунуться пришли?

— Не-е-е, — осторожно ступая по песку, помотала головой Олеся. — Я всю эту неделю выходная, так что до вечера здесь пробуду. И завтра тоже, и послезавтра. Короче, оттянусь по полной.

Рыбакова только сейчас обратила внимание на объемистый полиэтиленовый пакет в руке у Олеси. Весил он, наверное, прилично — крупная молодая женщина шла чуть изогнувшись. И от этого ее античная фигура выглядела еще пикантнее.

Подойдя к кусту, Олеся опустила пакет на белесый песок и, немного наклонив, прислонила его к раскидистым нижним веткам. Концы стеблей изогнулись, но вес пакета выдержали.

На отливающим золотом боку пакета, Валентина Васильевна прочитала, что нет в мире города краше Парижа. Надпись была сделана по-английски. Причудливые белые буквы казались опасными тропическими насекомыми, рассевшимися по черно-серому контуру собора Парижской Богоматери.

Олеся, выпрямив спину, вздохнула и вытянула в трубочку карминовые губы:

— Уф-ф-ф…

Потом добавила по-английски:

— Вери гут, бэби.

Произношение у Олеси было чисто русским, мягким и напевным. Но женщину это вряд ли волновало. В Турции и Египте абсолютно весь гостиничный персонал, скорее всего, ее отлично понимал.

— Олеся, вы, случайно его не из Франции тащили? — поинтересовалась Рыбакова, указав на огромный пакет, и улыбнулась.

— А? Пакет? Не-е-е. Это мне в Стамбуле на базаре «мохнатики» подарили. Наташка секси, Наташка секси… Я в нем из Турции в прошлом году девчонкам подарки везла. Офигенно прочный.

Приподнявшись на цыпочках и широко раскинув руки, Олеся потянулась.

— Мамочки, красотища кругом какая!

Поправив солнцезащитные очки и сбросив сланцы, она, грациозно покачивая бедрами, направилась к реке. Растопыренные лапы драконов плавно заскользили вверх-вниз по крутым Олесиным ягодицам. Казалось, что грозные мифические существа нежно ласкают упругую женскую плоть. При этом каждый шаг продавщицы сопровождался дразнящим шелестом шелка.

Чуть приподняв полы халата, Олеся по щиколотки зашла в реку.

— Не супер, но сойдет, — констатировала она, очевидно, имея в виду температуру воды.

Молодая женщина по-хозяйски оглядела русло реки. Возможно, именно таким взором все адмиралы мира окидывают перед дальним походом океанские просторы, выводя свой флот из гавани, подумала Валентина Васильевна.

Выбравшись на берег, Олеся достала из пакета скатанный коврик для фитнеса и привычно, одним движением, расстелила розовый прямоугольник на мелком белесом песке.

— К счастью, я всегда загораю быстро и ровненько, — не без гордости сообщила она, развязывая поясок халата. — Так что уже через недельку стану, как пишут в книжках, аппетитной мулаткой.

— Молодые люди вас и так своим вниманием не обделяют, — заметила опять с улыбкой Рыбакова. — Да и джентльмены в возрасте тоже, можно сказать, прохода вам не дают. И приезжие, и местные.

— Валентина Васильевна, мужчин много не бывает. — Олеся произнесла этот неоднозначный бабий лозунг буднично и просто, без сексуального пафоса. — Чем шире ассортимент, тем больше шансов приобрести что-то стоящее. Все по науке. Маркетинг называется.

— Вам виднее, — ответила Рыбакова. — Раз наука утверждает…

Впрочем, если исходить из того, что Олесе уже давно перевалило за тридцать, а нормального мужа у нее до сих пор не было ни разу, то ее подход никак нельзя было считать научным.

Уловив в тоне собеседницы иронию, Олеся взялась за дужку очков и опустила их почти на кончик носа. Лукаво взглянув на Рыбакову из-под густо накрашенных ресниц, она уточнила:

— Нет, пролеты и у меня случались. Я ведь тоже живой человек. Но это не такие крутые обломы, как у большинства наших девчонок.

Поправив очки, она наклонилась над пакетом и достала оттуда пластиковую бутылочку с водой. Рыбакову это удивило. Почему-то она была уверена, что Олеся запаслась перед походом на пляж какой-нибудь приторной газировкой адской расцветки. Видимо, пропаганда здорового образа жизни и в России начинала потихоньку приносить свои плоды.

— Вон Машка Гурова, моя сменщица, — Олеся открутила синюю пластиковую пробку и сделала несколько глотков воды, — Джульетту все из себя строила. А потом кто-то из пустоголовых подружек надоумил ее за романтикой в Турцию податься. Офигеть!.. Турки ее там так отджульетили…

— А что случилось?

— Эти сладенькие ее до самого педикюра обчистили. Мало того, что она их там целую неделю, наверное, по-всякому ублажала, так она же за все еще и платила, блин! Ну, все эти покатушки на аквабайках, рестораны со свечами, нырялки всякие… В общем, голяк получился полный. И с любовью пролетела, и с деньгами…

— Сколько же их там у нее было?

— Денежек? Нормально было. Тысячу с лишним баксов она с собой брала. На машину собирала.

— Нет. Этих… Ромео. Я так поняла, что…

— А! Двое. По-моему, Мехмет и Юнус. Развели ее как последнюю лохушку. — Олеся покачала головой. — Надо же было такое учудить, блин. Позорняк полный. Ох, и овца-а-а… Что еще тут скажешь?.. А я со своего первого мужчины — только вам по секрету — целых три тысячи баксов поимела. Не, я никогда не продавалась, вы ничего такого не подумайте. У меня с мужчинами все всегда было только по любви. В отличие от некоторых. Просто надо знать в кого влюбляться. Мой Ромео мне сам предложил материальное возмещение, когда мы через полтора года с ним расстались. … Как я рыдала! Повеситься была готова. … Первая любовь все-таки самая-самая. Ничего эти мужики не понимают… — Олеся вздохнула. — Между прочим, я те денежки не профукала. Открыла потом на них в надежном банке валютный счет. И он у меня растет после каждой неудачи в личной жизни. В общем, если с любовью не везет, то хоть помру в достатке.

Валентина Васильевна попыталась про себя разобраться, что же понимает под любовью продавщица самого большого в Бирючинском районе хозмага. Наверное, это был некий умственный конструкт из идей вульгарного европейского феминизма, поз индийской «Камасутры» и расхожих штампов российских мелодрам и ток-шоу. Вроде завтрака в постель и лепестков роз в ванной.

Рыбакова знала о восьми официальных неудачах Олеси Эдуардовны Соловьевой в личной жизни, и, что характерно, каждый ее последующий муж был состоятельнее предыдущего. Если бурная, полная высокой романтики, личная жизнь Олеси не утихнет еще лет пятнадцать, подумала Валентина Васильевна, то к пенсии у нее действительно может появиться солидный валютный счет в надежном банке. Но все же никак нельзя было исключать и того, что Олеся, в конце концов, пойдет другим путем, путем Марии-Магдалины. То есть, посты, молитвы, куличи. Это так свойственно пожилым русским женщинам с неоднозначным прошлым.

Спрятав бутылочку, Олеся повесила халат на одну из кем-то обломанных веток и, подняв на лоб очки, снова полезла в пакет.

Угадать предмет, который она собиралась оттуда извлечь, было легче легкого. Что для женщины в активном поиске имеет не только прикладное, но и сакральное значение? Правильно, макияж или, если хотите, мейкап.

С цветом косметички Валентина Васильевна тоже не промахнулась. Сумочка и вправду оказалась розовой и, само собой, усыпанной стразами.

Красилась Олеся очень долго и тщательно. Нанеся помаду — результат получился впечатляющим, и, убрав косметику, она принялась осматривать себя со всех сторон. Было непонятно: она просто любуется своим роскошным телом или пытается выявить в нем какие-либо изъяны.

— Так, а что там у нас ниже пояса?..

Вероятно, оставшись довольной тем, как выглядит ее зона бикини, Олеся подняла голову и мило улыбнулась.

— Валентина Васильевна, вы не поверите, но с недавних пор меня наш гусак начал обхаживать. Что он во мне нашел, ума не приложу? Как только выйду во двор, он из-за сетки так и рвется ко мне, так и рвется. А если зайду в птичий загон водички в миску налить или там корму задать, то он вокруг меня начинает такие круги описывать, что страшно становится. Боюсь, он меня изнасилует когда-нибудь.

Олеся засмеялась. Резкий контраст между белыми зубками и кроваво-красными губами молодой женщины, наверное, будоражил воображение мужчин и заставлял их мысли течь в определенном направлении. Не в том, разумеется, в котором они побежали у Рыбаковой. У нее сразу же вынырнули из памяти образы кинематографических вампиров и маньяков-людоедов.

Сняв шляпу и пристроив ее между ветками, Олеся улеглась на коврик и забросила руки за голову. У нее были очень красивые подмышки. Без намека на щетину и раздражение.

— Самое интересное, — продолжила Олеся, улыбнувшись, — он… ну, гусак наш, больше ни на кого так не реагирует. В смысле, из женщин. И подруги ко мне приходят — у меня их близких штук пять, и соседки к матери регулярно забегают… Ноль эмоций. Кто-то может подумать, что он по мне с ума сходит, потому что я его кормлю по три раза на день. Так нет же. Я, может, раз в неделю, а то и реже, в птичник заглядываю. Связи никакой абсолютно. Гусей обычно или мамка, или отец кормят. — Олеся вытащила одну руку из-за головы и опустила очки со лба на нос. Потом снова закинула руку за голову. — А если его погулять выпустить, он тогда за мной по двору как привязанный таскаться начинает. Шагу сделать свободно не могу. Еще и ревнует меня, засранец. Позавчера Николаша Корытин вечерком за мной заехал на своем джипе, так гусак наш на него, словно бешеный набросился. Еле-еле отец его отогнал. Граблями минут пять охаживал стервеца. Лезет и все. Прямо никакого сладу.

В голосе молодой женщины Рыбакова уловила одобрительные нотки. Неадекватный гусак был явно ей по сердцу.

Олеся протяжно вздохнула.

— Он на меня так смотрит, так смотрит… Прямо Ди Каприо. Ни один мужик с тех пор как у меня сиськи выросли, не глядел на меня с таким обожанием. Может, мне за гусака замуж выйти? А, Валентина Васильевна?.. Я читала, что у других народов можно и за камень замуж выйти, и за дерево… У него глаза голубые-голубые. Стройный, лапки оранжевые… Перышко к перышку… Красавчик.

Рыбакова, одернув рукава гавайки, заметила с легкой укоризной:

— Олеся, у него же ни оклада приличного, ни доходов от бизнеса…

— Да, зарплаты у него никакой… Жалко. А то бы я с ним замутила. — Олеся весело рассмеялась. — Между прочим, про оклады и чиновников. Я сюда через Садовый переулок шла, потом свернула на Школьную. Гляжу, а возле дома бабы Нюры машин пять легковых стоят и менты там крутятся. Полицейские, в смысле… Хотела мимо пройти, а Славик Попов меня увидел и из машины рукой машет. … Придурок полный. … Он в прокуратуре работает. Что мне было делать? Пацанчик нужный. Я подошла. Он из машины вылез, потом, как обычно, меня ниже талии помацал, жвачкой угостил, ну, и все такое… Потом стал мне про свою мужественную профессию плести, про маньяков там всяких, которых развелось видимо-невидимо, про убийц… — Олеся широко зевнула. — Он сказал, что бабу Нюру грохнули…

— Что?..

Рыбакова замерла.

— Попов сказал, что бабу Нюру убили, — повторила Олеся. — Кровищи, сказал, натекло на полу… Еле от него отвязалась. Он любит девчонкам про всякую уголовную жуть рассказывать. Крутого мэна из себя строит. … Ее по башке хрустальной вазой долбанули.

— Вазой? Ничего себе. … Когда?.. Сегодня?

— Не знаю. Нашли сегодня.

Олеся замолчала и уже через секунду, пригревшись на солнышке, по-детски засопела.

Баба Нюра, Анна Архиповна Цаплина, о смерти которой кратко, но живописно поведала Олеся, была известной на весь Бирючинск гадалкой. Креативные горожане называли ее экстрасенсом. Гадала старушка, в основном, на картах, но и сны умела трактовать, и по руке читала. Клиентуру имела обширную, даже кое-кто из жен районного начальства тайком к ней наведывался. Предсказывала она с осторожностью, безудержного полета фантазии не допускала, поэтому особых скандалов с клиентками у нее никогда не возникало, хотя занималась она своим ремеслом уже не менее четверти века.

«Как же такое могло произойти? — крутился в голове у Рыбаковой вопрос, пока она сворачивала полотенце. — Это что-то невообразимое».

— Жалко бабульку, — вздохнула Олеся.

— Да, жалко. — Рыбакова забросила на плечо сложенное по длине полотенце. — Олеся, извините, мне уже пора — дела. Всего хорошего. И поберегитесь, пожалуйста, а не то сгорите на таком солнце.

— Не-не, — сонно пробормотала молодая женщина. — Все в порядке, я на кассе… До свидания, Валентина Васильна…

Рыбакова заспешила по протоптанной через луг дорожке к дому. Она хотела сегодня немного поработать в саду, пока солнце не начало припекать по-настоящему. Толку от работы на жаре бывает мало, а сил и здоровья отнимает много.

«Забота о своем здоровье — долг каждого пенсионера, — подумала она не без иронии. — Особенно, когда у тебя дома из родни только кошка, пусть и совершеннолетняя».

Валентина Васильевна шла через луг и обдумывала услышанную на пляже печальную новость. Цаплину она знала много лет — раньше та работала в книжном магазине, а Валентина Васильевна, в отличие от большинства бирючинцев, заглядывала туда частенько. Там они и познакомились. Божьим одуванчиком старушка не была, но и старой ведьмой ее тоже никто не называл. Во всяком случае, Рыбакова такого никогда не слышала.

В последнее время у Цаплиной начали побаливать ноги — ей перевалило за восемьдесят, и Валентина Васильевна по ее просьбе стала иногда приносить ей продукты из супермаркета. Наверняка она была не единственной, кто так или иначе помогал старушке справляться с хозяйственными хлопотами. А значит, гостей у нее с недавних пор стало бывать еще больше, чем раньше. И вот результат.

«Все могло начаться как банальное ограбление, — размышляла на ходу Валентина Васильевна. — Немало ведь людей знало, что деньжата у бабуси водятся, и что живет она одна. … Может, кто-то из местных забулдыг на ее кошелек позарился? Работающим мужикам она иногда тысячу-другую одалживала до получки. Кто-то из них мог придти, увидеть пачку купюр в слабых старушечьих руках, его черт и попутал. … Скорее всего, убивать ее он и не собирался. Просто находясь под градусом, силы не рассчитал. … Да, жалко Архиповну. Лет пять она наверняка еще прожила бы, а то и больше. Сердце у нее было крепенькое. … Кто же это мог с ней сотворить такое?»

Рыбакова вышла на проселочную дорогу и остановилась. Порыв ветерка слегка шевельнул ветви старой березы, росшей на участке у Портновых — их дом стоял на береговом склоне и смотрел окнами прямо на Лигань. Почему-то пахнуло не природными ароматами, а подсыхающей масляной краской. Валентина Васильевна поморщилась и скользнула взглядом вдоль штакетника, что огораживал портновский участок, потом посмотрела вниз. Пятна зеленой краски на земле уже слегка припорошило пылью.

«Вчера вечером штакетник покрасили, — сделала она вывод. — В тот же цвет, что и раньше был, а то заметила бы сразу. … Может, к Сечкиной Людмиле наведаться? Она частенько к бабе Нюре заглядывала. Расспросить ее как следует… Нет, опять я не в свои дела лезу. Что за натура такая?!.. Или все-таки сходить?»

Сомнения мучили Рыбакову недолго. Это было не в ее пионерском характере. Уже через секунду она тряхнула светло-русым каре и снова зашагала по дороге к дому — так и так сначала ей следовало переодеться. Сечкина жила почти в центре города, а появляться там в купальнике было бы не комильфо. Хотя многие отдыхающие и фланировали по Бирючинску в плавках и бикини. Включая и тех, кому в общественных местах даже коленки свои показывать не стоило. Рано или поздно местные органы власти, конечно, пресекут подобное поведение. Разумеется, дав ему сначала беспощадную оценку с точки зрения морали.

«Интересно, — подумала Валентина Васильевна, бросив взгляд на направлявшуюся на пляж свиноподобную женщину в раздельном купальнике, — бодипозитив — это проявление эстетической недоразвитости или все-таки разновидность психического расстройства?.. Скорее всего, у кого как. … Да, наверняка у всех по-разному».

Едва Валентина Васильевна открыла дверь дома, как кошка Люся выскочила в коридор и уставилась на хозяйку голубыми глазами. Взгляд у нее был, наверное, не менее выразительный, чем у Олесиного гусака. Правда, следует отметить, что сексуального подтекста он не имел — Люся была стерилизована.

— Заскучала или проголодалась? — присев на корточки, участливо спросила Валентина Васильевна. — Пошли, проверим твою большую миску.

Выпрямившись, Рыбакова переобулась в домашние тапочки и шагнула к туалету. Открыв дверь, она посмотрела вниз, в правый угол, где располагалась Люськина столовая. Белая фаянсовая мисочка была почти пуста.

— Да, еды маловато. Сейчас добавим.

Она сняла с полки металлическую коробку с кормом и, набрав полную ладонь гранул, нагнулась и сыпанула их в мисочку. Та весело и мелодично зазвенела.

— Теперь можешь быть спокойна — запасы пополнены, — сказала Валентина Васильевна, отрывая от рулона туалетной бумаги небольшую полоску, чтобы вытереть руки.

Люся проскользнула в туалет. Она проверяла, правду говорит хозяйка или нет. Этот ритуал был для нее характерен еще с ранних лет. Хотя никто и никогда в этом доме ее не обманывал.

— Убедились, милая барышня? — наклонившись, спросила ее Рыбакова.

Кошка подняла голову и, глядя хозяйке в глаза, коротко мяукнула.

— Это что, моя красавица, благодарность?

Люся, не отводя взгляда, снова мяукнула.

— Мало?

Люся опустила голову и отвернулась.

— Ясно.

Валентина Васильевна добавила в миску еще немного гранул. Кошка обнюхала образовавшуюся на фаянсе разноцветную аппетитную горку и начала есть.

— Вредина.

Люся, уверенная в полной своей правоте, замечание хозяйки проигнорировала.

Пройдя на кухню и поставив на плиту чайник, Рыбакова достала из нагрудного кармана гавайки мобильник и послала вызов Людмиле Сечкиной. Учительница младших классов и по совместительству подруга Валентины Васильевны долго не отзывалась на звонок. Наверное, никак не могла найти свой телефон. За ней такое водилось.

— Алло, алло! Кто это? — раздалось, наконец, в трубке.

— Здравствуй, Люда. Это Валентина.

— Какая?.. А! Поняла, извини. Мечусь с семи часов по дому, как блоха по лысине. Дел невпроворот. Я даже на экран не посмотрела. Здравствуй, подруга!

— Угу, и тебе не болеть. Слушай, ты же сейчас в отпуске?

— Да, уже вторую неделю.

— Можно я к тебе через полчасика забегу?

— Милости прошу. Ты же знаешь, я всегда тебя рада видеть.

— Ты все еще на диете?

— Ой, ну их к лешему эти диеты! После них я только толще становлюсь.

— Я тогда захвачу что-нибудь к чаю.

— Конечно, бери.

Рыбакова погасила плиту — кипяток ей уже был не нужен, и направилась в гостиную.

— Тогда все. Жди. Погоди, у тебя чай-то есть?

— Есть у меня чай. Целых три сорта. И я помню, что ты любишь зеленый чай без всяких добавок, поэтому и он у меня есть, — радостно сообщила Сечкина.

— Хорошо. Через полчасика буду.

Рыбакова отключила телефон. Положив его на комод, она открыла верхний ящик. Три стопки выглаженных рубашек, блузок и футболок голубых тонов покоились в его недрах.

— Ну, наряжаться особо не будем. Да, Люся? — Кошка, когда хозяйка бывала дома, частенько не отставала от нее ни на шаг. Она не хотела гулять сама по себе, даже если была сыта. — Визит у нас все-таки деловой.

Люся коротко мяукнула. Судя по тону, она была с хозяйкой не согласна.

— Нет? — Валентина Васильевна на секунду задумалась. — Ну да, скорее служебный.

На переодевание у бывшей учительницы ушло ровно десять минут. Слегка подкрасив глаза, она перекинула наискось через плечо длинный ремешок похожей на ягдташ сумочки и уложила в нее телефон и кошелек.

— Так, ничего не забыла?.. — Рыбакова проверила все отделения и кармашки. — Полный порядок.

Бросив уже совсем сухой купальник в корзину для грязного белья, Валентина Васильевна быстро причесалась и вышла в коридор. Обуваясь, она по традиции дала кошке наставления:

— В общем, со спичками не баловаться, в розетки хвост не совать, диваны и кресла не драть. У тебя, голубушка, специальная дощечка для этого есть. Уразумела?

Люся, сидя на полу, смотрела на хозяйку с интересом. Скорее всего, если бы она умела говорить, то ответила бы так:

— Валюша (с физиологической точки зрения с хозяйкой они были ровесницами), ты же знаешь, что я никогда не была большой хулиганкой. Пару раз случались недоразумения, но наш с тобой материальный ущерб от этих деяний исчислялся всего лишь тремя сотнями рублей. Так что к чему все эти пустые поучения? Собственно говоря, ты когда-нибудь встречала кошку более разумную, чем я?

— Ты права. Ни разу не встречала, — ответила Валентина Васильевна на читавшийся в кошачьих глазах вопрос.

Достав из кармана джинсов ключи, женщина отворила входную дверь.

— Надеюсь, за час уложусь, — известила она кошку. — Не скучай.

Люся обиженно мяукнула и, повиливая задом словно топ-модель, отправилась в спальню, где она любила сидеть на окне и с большим любопытством наблюдать за жизнью в саду, который она почему-то не считала своим, отдав его на откуп соседским котам и кошкам. Умным животным, как и умным людям, часто свойственно нетипичное для остальных представителей их вида поведение.

Глава II

Привычно пронеся руку над резной верхней планкой — благо рост ей позволял, Рыбакова нащупала крючок, откинула его и толкнула бело-голубую, украшенную алыми накладными ромбиками калитку Сечкиных.

Хозяйка этого дома обожала всяческие декоративные элементы. И в интерьере, и в одежде, и в личной жизни. Красиво жить не запретишь, с негодованием говорила Сечкина корившим ее за недостаток вкуса подругам.

Между прочим, ромбики на калитке настолько бросались в глаза, что многие из прохожих, наверное, полагали, что здесь живут заядлые картежники и бубни их любимая масть. Однако в карты Людмила играла весьма редко и без особой страсти, а гадала на даму треф. Сообразно внешности, возрасту и социальному положению. Хотя по привлекательности крестовая дама (в стандартном исполнении) ей и в подметки не годилась.

Поворачиваясь, несмазанные петли взвизгнули почему-то не разом, а по очереди. Временной промежуток был крошечный, но для наблюдательного человека заметный. Валентина Васильевна слегка нахмурилась.

— Надо же…

Пронзительный звук мгновенно всполошил во дворе почти всю живность: дремавшего в тени старой груши одноглазого кота Флинта, жевавшую свежее сено козу Майку и небольшую стайку воробьев, которая утоляла жажду, усевшись кружком по краю белого эмалированного ведра.

Кот словно ошпаренный нырнул под садовую тележку, воробьи взвились на раскидистую старую грушу, а красавица-коза перестала жевать траву и, повернув голову, с недоумением уставилась на Рыбакову.

Как обычно последним среагировал на скрип калитки, похожий на волчонка, беспородный кобель Кеша. Он с грохотом вырвался из стоявшей возле сарая кособокой конуры и, выпучив глаза, осатанело залаял.

Валентина Васильевна знала, что охранник из него никудышный — гавкал он всегда поначалу с большим энтузиазмом, но стоило гостю, званому или незваному, хотя бы на шаг-два к нему приблизиться, как Кеша тотчас забивался в будку и переходил на рык, больше похожий на ворчание.

— Не узнал меня, Иннокентий? — спросила она с подчеркнутым удивлением.

Кобель захлопнул пасть, в одну секунду развернулся и, звякнув цепью, юркнул в будку. Через небольшой квадратный лаз теперь с трудом можно было распознать в темноте лишь собачьи клыки и белки глаз.

— Вот балда…

— Р-р-р, — донеслось из конуры.

Валентина Васильевна вскрыла пакет с ванильными сухариками, что держала в руке, и положила два из них в собачью миску.

— Лопай.

Кеша рычать перестал, но вылезти из конуры не рискнул.

— Неужели забыл меня совсем?

— Гав, — признался Кеша.

Рыбакова покачала головой и поднялась на крыльцо. Дверь в дом была открыта. Отстранив рукой аляповатую занавеску с огромными красными розами и голубыми колокольчиками, закрывавшую дверной проем, Валентина Васильевна, чуть наклонив голову, прошла в коридор.

— Людмила, ты где? — переобуваясь в тапочки, громко спросила Рыбакова. — Ау!

— Валь, это ты пришла?! — донеслось радостное из прохладной глубины дома.

— Я. Где ты там прячешься?

— В спальне. Пылесос прибираю. Чистоту перед твоим приходом наводила.

— Наверное, блескучую? — пошутила Рыбакова.

— А как же! Нам недолго — не во дворце обретаемся.

Людмила жила в доме на двух хозяев, что для Бирючинска являлось редкостью. В ее половине было две жилых комнаты, ванная и кухня, а вот так называемые удобства располагались в дальнем углу небольшого дворика.

Повесив сумочку на вешалку, Рыбакова прошла в самую большую комнату, где, как правило, они с Людмилой и пили чай — на кухне у Сечкиных места даже для двоих было маловато. Дом строился еще в первой половине семидесятых, а тогда размер кухонь у простых советских людей редко превышал шесть метров даже в частных постройках.

— Как поживаешь, подруга? — улыбнувшись, спросила Валентина Васильевна вышедшую из спальни Людмилу. — Что новенького?

Та махнула рукой.

— Сейчас! Будет тебе и новенькое, и свеженькое. Давай-ка, стройняшка, фигурку свою модельную выдвигай к стульчикам моим венским…

Людмила ухватилась за полукруглую спинку и отодвинула от обеденного стола один из четырех мягких стульев.

— Опа! Где наша попа?

Сечкина уже почти двадцать пять лет преподавала в младших классах средней школы, и в ее жестах и репликах нередко проскальзывало что-то детское. Поскольку мужа у нее не было, она проводила со своими учениками уйму времени, и частенько их манеры и любимые словечки становились ее манерами и любимыми словечками.

Усадив гостью за стол, хозяйка с торжественным выражением лица накрыла его белой с голубыми цветочками скатертью, которая была взята с одной из полок румынской мебельной стенки.

— Не самобранка, но чем подкрепиться у нас всегда и так найдется, — улыбнулась Людмила.

— Не сомневаюсь, — кивнула Рыбакова и обвела взглядом комнату.

Вся обстановка в доме была куплена еще в годы перестройки, но вид имела вполне приличный. В тот период Сечкина, привлекательная болтушка-хохотушка, нежно сожительствовала с внезапно овдовевшим местным начальником милиции. Именно он и помог ей достать дефицитную тогда импортную мебель. Начальника через некоторое время с повышением перевели в другую область, а Людмиле на память о нем остались красивая мебель и очень красивая дочь Катька. Сейчас та училась в одном из вузов системы МВД. По протекции папы, разумеется. Официально он дочь не признал — Людмила и не настаивала, но кое-какую помощь оказывал. И моральную, и материальную.

— Для почетных, но, к сожалению, редких гостей, — продолжила Людмила с юмором, расправляя на скатерти складки.

— Только редкие гости и бывают почетными.

— Да ладно тебе!.. О, между прочим, тазик простых и сложноподчиненных предложений про непочетных гостей.

Расставляя посуду, Сечкина стала с энтузиазмом рассказывать, как вчера она ходила в районную больницу к невропатологу:

— Елки-моталки, я эту тварь медицинскую раньше знать не знала, и ведать не ведала. Машка Голкина, терапевт наш, посоветовала к ней зайти. Была у меня и посоветовала. Недавно, говорит, к нам такой врач устроилась, такой врач устроилась. Чтоб у этого врача на морозе колготки между ног лопнули!

Сечкина хихикнула, видно представив, как это все произойдет.

— Ох, Людмила, язык твой — враг твой, — покачав головой, сказала Рыбакова и протянула подруге пакет с сухариками.

Увидев, что он вскрыт, Сечкина улыбнулась.

— Ой, Кешку, небось, опять кормила… Балуешь ты его охламона.

Людмила до конца надорвала пакет и, осторожно потряхивая его двумя руками, высыпала сухарики в хрустальную вазочку.

— Пахнут хорошо… А все-таки пирожные свои любимые брать не стала, — заметила она ехидно. — Все переживаешь за мою талию?..

— За свою тоже.

— Ладно тебе! С твоей-то все в порядке. А у меня и сиськи скоро по пупок будут, и задница уже обвисла. Через годик-другой можно будет на сало забивать.

— Не преувеличивай. Так что там дальше произошло? — спросила Рыбакова, повысив голос. Ей уже давно набили оскомину женские разговоры про лишний вес и правильное питание.

— Ну, — дернула плечами Сечкина, — короче, пошла я вчера к этой Маргарите Михайловне. Стала рассказывать про головные боли, про бессонницу… Про симптомы свои, в общем. Она все записывает, записывает. Потом голову подняла и так с подозрением на меня смотрит. Минуту смотрит, две смотрит. Думаю: ага, заинтересовалась врачиха. Заболевание, наверное, у меня очень уж редкое обнаружила. Я обрадовалась и, значит, начинаю дальше рассказывать. И тут она как хлопнет себя ручищей по башке. — Вскинув руку, Людмила вдруг безжалостно, со всего маху, приложила себя растопыренной ладонью по лбу. — Шлеп!

От разлетевшегося по всему дому громкого звука Валентина Васильевна аж вздрогнула.

— О Боже!

Когда Сечкина опустила руку, то Рыбакова увидела, что лоб подруги изрядно покраснел. Наверное, ее нежная кожа сейчас полыхала огнем. Не обращая внимания на подобную мелочь, Людмила с еще большим энтузиазмом продолжила свой рассказ:

— И потом она меня серьезно так спрашивает: «А вы вот так никогда на лицо не падали?» Спросила и уставилась на меня своим поросячьими глазками. Я на нее своими коровьими уставилась. Пытаюсь понять: это была шутка, что ли, такая медицинская? Для доверительности атмосферы. Говорят, так нынче принято в лучших клиниках мира. Смотрю, а лицо у нее совсем серьезное и даже чертики в глазах не подпрыгивают. Я в недоумении. Она, вероятно, по моему растопыренному виду поняла, что я в недоумении пребываю и говорит: «Вы давно на себя в зеркало смотрели?» Я начала волосы поправлять. Ты же знаешь, у меня этот чертов узел иногда на бок сбивается. А она: «С вашей прической и макияжем все в порядке. У вас нос кривой. Вы никогда не замечали?» Я встаю, иду в полной прострации к зеркалу, несколько минут себя изучаю — и хоть убей! — нормальный у меня нос. И всегда был нормальный, с самого детства. — Сечкина оперлась двумя руками на стол и, вытягивая шею, подалась вперед. — Скажи, нормальный ведь у меня нос? Нормальный?

— Давай гляну, моя золотая. — Рыбакова, рассматривая нос Людмилы, сначала отклонила голову направо, потом налево. Кажется, необходимости врать в данном случае не было. — По-моему, очень хороший у тебя нос, ровненький. Другим на зависть.

Лицо Сечкиной разгладилось и приобрело свое обычное добродушное выражение. Она удовлетворенно кивнула.

— Я тоже так думаю. В общем, постояла я перед зеркалом, постояла. Чувствую, слезы у меня наворачиваются. Я бегом из кабинета. Чтобы не опозориться. У меня следом за слезами, ты же знаешь, сразу сопли ручьем начинают течь. Проревелась я в туалете, и пошла к главврачу. Устроила ему в кабинете, как ребятишки мои говорят, крутое мочилово. Он, правда, сначала эту кикимору защищать начал, а потом понял, что у меня аргументы весомее и говорит: «Людмила Ивановна, что вы хотите? Человек десять лет в колонии строгого режима проработал. Откуда у него может быть деликатность в обращении?» Представляешь?! — воскликнула Людмила, всплеснув руками. — В колонии! Спасибочки, многоуважаемый. Хорошо, что не в американском гестапо. Как оно там у них называется? Абу-Грейд, кажется.

Сечкина тяжело вздохнула и, положив локоть на стол, подперла ладонью подбородок. Лицо ее было полно печали, а взгляд устремлен куда-то далеко-далеко.

— И чем же все закончилось? — осторожно спросила Валентина Васильевна.

— Что? А, направление в областной диагностический центр мне выписал, — уже обычным своим тоном ответила Людмила, убирая руку от подбородка.

— Поедешь?

— Съезжу, наверное. Все равно я в отпуске. — Сечкина вдруг дернулась всем телом. — Вот голова садовая!

Вскочив со стула, хозяйка опрометью бросилась на кухню. На ходу ругая себя за забывчивость, она занесла в комнату вскипевший электрический чайник и сноровисто разлила кипяток по чашкам, куда перед этим были опущены яйцеобразные позолоченные ситечки с заваркой.

Людмила причисляла себя к российскому среднему классу, а его представители, как она считала, обязательно должны иметь в доме несколько необычных и дорогих вещиц. Она даже некоторое время назад начала собирать книги по ювелирному искусству. Как она объяснила Рыбаковой, чтобы кое-кто не чувствовал над ней своего эстетического превосходства. Этим кое-кто была ее соседка Виолетта, торговавшей на местном рынке бижутерией.

— Валюша, конфеты будешь? — как бы невзначай спросила Сечкина. — У меня есть славные карамельки. Очень вкусненькие! Рекомендую.

— Ты же знаешь мои привычки.

— Привычки у любого могут поменяться. Дай только время. А мы с тобой уже, кажется, почти месяц не виделись.

— Если тебе хочется карамельками похрустеть, то не надо меня стесняться.

— Да? Ну ладно.

Сечкина встала и, сходив на кухню, поставила на середину стола еще одну небольшую хрустальную вазочку, но уже с конфетами.

— Так, приступим к главному, — сказала она, усаживаясь на стул. — Ну, рассказывай.

— О чем?

— Ты же не просто так ко мне пришла. Я тебя, лисичку, насквозь вижу. Что там у тебя?

Рыбакова потянулась за сухариком.

— Бабу Нюру убили.

Красивые миндалевидные глаза Людмилы стали круглыми. Потом у нее слегка приоткрылся рот. Наконец, медленно моргнув, словно кукла, она откинулась назад и воскликнула:

— Да ты что?!

— Олеся Соловьева, продавщица из хозяйственного, сказала.

— Да ты что?! Когда?

— Когда убили?

— Ну да.

— Скорее всего, вчера вечером или прошлой ночью.

— Царство ей небесное! — Сечкина поставила на стол чашку, перекрестилась, и потом снова взяла чашку в руку. — Хотя, не знаю, какие у нее там перспективы. Она ведь, бедняжка, гадала. Да еще и за деньги.

— Но человек-то она была незлой, — заметила Рыбакова. — Плохого никому не делала. И не желала, наверное.

— Да, бабулька хорошая была. С душой предсказывала, а не тяп-ляп как остальные. Жалко, жалко…

Сечкина вдруг замолкла. Ее лицо приняло настороженное выражение.

— Вот оно что-о-о, — протянула она через секунду. — А я все голову ломала…

— Ты о чем?

— Представляешь, мне вчера вечером черная кошка дорогу перебежала и, едва перебежав, тут же при мне под кустиком пописала.

— Ты это к чему?

С важным видом Сечкина опять поставила на стол чашку с чаем и медленно подняла вверх указательный палец.

— Это был знак, что бабу Нюру скоро убьют.

— Перестань глупости городить. Как маленькая, ей богу!

Сечкина потрясла в воздухе поднятым пальцем.

— Не знаю, не знаю… Но мне кажется, что-то мистическое за этим все-таки кроется. Я думаю, что это был даже не просто знак, а двойной знак. Кошка ведь не просто дорогу мне перебежала, а еще и пописала.

— Перестань, говорю. Что может быть мистического в писающей кошке, пусть и черной? — Валентина Васильевна с укоризной посмотрела на Сечкину. — Чушь полная. Я же просила тебя поменьше передач смотреть про эту дурацкую эзотерику. Как в тебе это с верой в Бога сочетается? — пожала плечами Рыбакова. — Ладно. А теперь скажи, радость моя, ты же к бабе Нюре частенько наведывалась?

— Я? Ну да. А что? — Сечкина еще больше посерьезнела. — Думаешь, я тоже в опасности?

— Это почему?

— Не знаю. За что ее убили-то?

— А, ты про убийство! Я уж подумала, что ты о своей греховной склонности к гаданиям и о последующих с тобой разборках на Страшном суде.

— Это я замолю. Какие у тебя мысли насчет бабы Нюру?

— Я предполагаю, что это было ограбление.

— Ограбление?.. Ну, конечно! — заулыбалась Людмила. — Что же еще?! У бабы Нюры много чего из вещичек взять можно было. Не то, что у нас с тобой. Хотя, мы и средний класс. По российским меркам, конечно. Да и деньжата кое-какие наверняка у нее дома были. Она оплату только наличными брала.

— Не знаешь, она деньги, точно, дома хранила или все-таки в банке?

— Какой банке? Тьфу ты! Я почему-то про посуду подумала. Книжку сберегательную я у нее как-то видела. Да, скорее всего, она всю свою наличку в банк относила. Ту, что оставалась после расходов на хозяйство. Пенсию она, по-моему, с книжки и не снимала даже. Ей и так на жизнь хватало.

— Как часто она в банк ходила? Раз в месяц? Какого числа? Хотя бы примерно. Кстати, ей еще и налоги надо было платить. Она же услуги оказывала официально.

— Пытаешься прикинуть, сколько у нее вчера денег могло быть дома? — догадалась Сечкина. — Дай подумаю. Мне ее однажды в прошлом году ждать довелось, а она потом сказала, что в банке очередь была большая. Случай тот выдался, по-моему, в начале месяца… Числа третьего. Тогда получается и в этом месяце она в банк ходила в самом его начале. Старые люди своих привычек резко не меняют.

— Не меняют. Скажи, летом число клиентов у нее ведь резко возрастало, не так ли?

— Да, летом к ней народ валом валил. В основном, по-моему, приезжие.

— Интересно, насколько честно она заполняла налоговую декларацию? — Рыбакова немного помолчала. — Ладно, получается, что она последний раз относила деньги в банк недели две назад. А сколько же она могла в день зарабатывать?

— Ну, пару тысяч за день летом она наверняка зарабатывала. Как минимум.

Сечкина сказала это очень уверенно. Вероятно, она уже прикидывала, каковы у бабы Нюры могли быть заработки.

Рыбакова, однако, сомневалась, что гадалка в Бирючинске может зарабатывать по шестьдесят тысяч в месяц, пусть и в отпускной сезон, но затевать спор с Людмилой она не хотела, и лишь несколько сбавила сумму предполагаемых доходов бабы Нюры за две недели.

— Значит, дома у нее могло храниться до двадцати пяти тысяч рублей. Для алкоголиков и наркоманов сумма заманчивая.

— Алкоголиков?.. А ты не знаешь, у нее в доме все вещи целы или нет?

— Какие именно вещи ты имеешь в виду?

— Ну, например, телевизор плазменный. Микроволновка у нее тоже хорошая была, стиралка, утюг… У нее много чего хорошего из бытовой техники было.

— Сомневаюсь.

— Сомневаешься, что у нее в доме много хороших вещей было?

— Нет, я думаю, если у нее какие-то вещи и пропали, то что-то небольшое, и что можно быстро продать. Драгоценности, например.

— Это да, но техника домашняя у нее тоже очень приличная была, — продолжила гнуть свою линию Сечкина. — Даже дорогая. Ей по заказу из Ростова все привозили. Не понимаю, почему грабителям ее не взять-то?

— Во-первых, как ты представляешь себе процесс погрузки, если грабители использовали машину? Или незаметной транспортировки всего этого добра, если машины у них не было? Помнишь, как дом бабы Нюры стоит?

— Помню. И что?

— Вход главный у нее с улицы Школьной. Машину там можно ночью оставить?

— Можно. Свет по всей улице. Она же почти в центре.

— А если ты не хочешь, чтобы машину твою заметили? Погрузку, кстати, тоже.

— А, ты в этом смысле…

— Конечно. Мы же с тобой, кажется, грабить старушку собирались. Правильно?

— Ну, грабить…

— И получается, что в дом к ней незаметно можно попасть только через сад, и он одной своей стороной, по-моему, выходит как раз на какой-то малюсенький переулок. Я даже не знаю, есть ли у него название.

— Есть. Староказацкий он называется.

— Это интересно, но не столь важно. Переулок тихий и довольно темный… Так?

— Вот! — радостно воскликнула Сечкина. — Значит, там они машину и оставили!

— Не думаю… Переулок еще и очень узкий. Ночью, чтобы там проехать, грабителям пришлось бы свет включать и ехать очень медленно…

— Ты права. Что-то я не того… Вообще-то, если туда заехать передом, то выехать оттуда можно только задним ходом. Я и забыла совсем.

— Тот переулок тупиковый? — догадалась Рыбакова.

— Да, — кивнула Людмила. — Переулок этот дальше в забор детского сада упирается. Там на машине никак не развернуться. Места нет. И задом заехать в тот переулок тоже непросто. Даже днем.

— Отлично. Получается, что вряд ли грабители использовали автомобиль. Риск довольно велик. А еще не забывай, какой высоты у бабы Нюры забор. Так что громоздкие вещи, скорее всего, остались на месте.

— Да, ты права, пожалуй. А что их несколько было?

— Кого?

— Грабителей. Ты сказала, вряд ли грабители использовали машину.

— Ты первая стала говорить о грабителях во множественном числе. Я продолжила чисто автоматически.

— Да? Правильно! Я первая сказала, — гордо констатировала Сечкина.

Людмиле очень нравилось быть первой даже в делах и мыслях довольно неоднозначных. Отсюда, наверное, проистекало и то огромное число пикантных историй, в которые она раз за разом попадала.

Рыбакова сделала несколько глотков чая.

— Ты никогда не видела у бабы Нюры золотых вещей? — спросила она после паузы. — Кроме кольца обручального, что она постоянно носила.

— Нет. А колечко это ее так себе — узенькое и исцарапанное. Она же его на правой руке носила, хотя и вдовой была.

— А когда у нее муж умер?

— Ой, сейчас… И не вспомню уже. По-моему, лет десять назад. Только-только на пенсию вышел и сразу умер. Он же старше бабы Нюры был. А зачем тебе?

— К делу это не относится. Просто интересно. Она при мне о нем никогда не вспоминала. И фотографий его я в доме не видела. Не знаешь, он имел награды? На них тоже могли позариться.

— Так он на фронте не был. Когда война началась, ему лет семь исполнилось.

— За доблестный труд ордена или медали могли быть.

— Не знаю. Я с Петром Ивановичем, в общем-то, толком и не была знакома. Здравствуйте, до свидания, как здоровье — вот и все мое с ним общение. Он на кирпичном заводе у нас работал. Каким-то начальником средней руки.

— В советское время нужный был человек. А твоя мама его знала?

— Кирпич на дом родители на нашем заводе доставали. Но насколько близко они Петра Ивановича знали, я не в курсе.

— Спросишь у мамы? Может, он все-таки был чем-либо награжден?

— Как я спрошу? Она к родне в Гороховку уехала. Где-то на неделю.

— По телефону спроси.

— Ой, забыла совсем! — засмеялась Людмила. — Не в тундре все-таки живем.

— Угу… Что еще может быть важно? — Валетина Васильевна на секунду задумалась. — Послушай, а после девяти вечера она людей принимала?

— Баба Нюра? Вряд ли. По-моему, после девяти в дом она вообще никого не пускала. Чужих, я имею в виду. Хотя, кого она могла к чужим причислять, я не знаю. Может, тех, кто ни разу у нее раньше не был?

— Она записывала всех, кого принимала?

— Точно не знаю, но вполне возможно. Но лично я никогда не видела, чтобы она что-то писала. Но о сеансе мы всегда договаривались заранее. Или лично, или по телефону я ей звонила.

— На мобильный?

— Нет, на домашний. Мобильником она не пользовалась. Говорила, от него дурой стать можно.

— Мне она тоже с домашнего звонила. Домашний аппарат у нее с памятью был? Я что-то не обращала на это внимание.

— Нет. У нее совсем простенький стоял. Она его почему-то так и не поменяла. И даже, кажется, не собиралась.

— А могла она кого-то из своих принять срочно, без договоренности?

— Наверное. Я не знаю. Если приплатить, она, может, и приняла бы человека. В общем, не знаю.

Лицо Людмилы погрустнело. Ее наверняка расстраивала собственная неспособность четко ответить на большинство вопросов подруги. Но Рыбакова все-таки решила добить тему до конца.

— Ничего страшного, — успокоила ее Валентина Васильевна. — Ты много чего интересного уже рассказала. Осталось только кое-что уточнить. Может знаешь, у нее была, так сказать, вип-клиентура?

— Да, говорят, была. Но она сама никогда имена видных людей в разговорах не упоминала.

— Это тоже реклама. Только от противного. Начальствующий люд знал, что баба Нюра лишнего никогда не сболтнет. Соображения на этот счет у тебя есть?

— Ты про имена?.. Ну, я знаю, например, что Наталья Ивановна Рыжова к ней похаживала. Ты в курсе?

— Заведующая районным Домом культуры? Еще кто?

— Сарычева, из администрации.

— Альбина Николаевна?

— Угу. Поговаривают, что даже сама Баклушина к ней иногда заходила.

— Младшая или старшая?

— Жена. Про дочку не слышала.

— А глава района знал об этом?

— Валюша, сама у него спроси, — засмеялась Сечкина. — У тебя с ним более тесное знакомство. Не исключаю, что Римма Андреевна по его просьбе и ходила. Карьерные перспективы и все такое…

— Если по его просьбе, то правоохранительные органы развернут бурную деятельность в связи с этим преступлением, очень бурную. Чтобы угодить сеньору.

— А я об этом и не подумала! Наверняка развернут, если наш Марленович с ней контакты имел. Пусть и через посредников.

Рыбакова на секунду задумалась, потом продолжила:

— Или все же они поступят наоборот?

— Как наоборот?

— Все контакты бирючинских высокопоставленных особ с бабой Нюрой постараются затушевать. Склонность к суевериям может плохо сказаться на их карьере.

— Точно! Наш прокурор многого старается не замечать, если это касается районного начальства.

— Да, не борец. Еще и начальник полиции у нас тоже острые углы виртуозно обходить умеет. А что ты про соседей бабы Нюры скажешь? Могли они в ту ночь что-нибудь слышать? Или даже видеть?

— Так ты их всех сама знаешь. Можно попробовать их напрямую спросить.

— Я только фамилии их знаю, и как они выглядят. Близко я знакома лишь с Марченко.

— Вот уж не думала, — пожала плечами Сечкина. — У тебя же куча знакомых по всему городу.

— Да, куча по всему городу, но не по куче на каждой улице.

Людмила положила руки на стол, словно первоклассница, и подалась вперед.

— Ну, слушай тогда. Калачевы, которые слева от бабы Нюры живут, обычные работяги. Ложатся рано, встают тоже рано. Сынишка их на каникулы еще не приехал, и поэтому у них сейчас нет повода допоздна колготиться.

— Поняла. Дальше.

Людмила потянулась за карамелькой, и вдруг, словно обжегшись, отдернула руку от вазочки с конфетами.

— Погоди, погоди, — энергично замахала она поднятой ладошкой. — Старший Калачев иногда после работы телевизоры дома чинит. Кума моя как-то обращалась к нему за помощью. Берет он за свои труды дороговато, но делает на совесть. Наверное, у него и срочные заказы бывают. Мог он припоздниться! — сделала вывод Сечкина. — Так, что еще? А! Соседи справа, Грунины, дом свой сдают студенткам из колледжа. Сами там не живут. В новый переехали. Правда, второй этаж нового дома они еще не доделали, но первый готов полностью и все удобства в доме уже есть. А вот уехали их квартирантки уже домой или тут все еще крутятся, не могу сказать.

— То есть, теоретически девчонки тоже могли допоздна не спать. Если они не уехали, конечно. Сколько их там, у Груниных, живет?

— Трое, кажется. Одну Лера зовут. Она к бабе Нюре при мне пару раз забегала. Других квартиранток я не видела. Нет, погоди! Как-то я встретила эту Леру с двумя подружками в супермаркете. Может, они и есть эти квартирантки?

— А зачем она к бабе Нюре заходила?

— Лера?

— Ну да.

— Когда заходила в первый раз, не знаю, чего она хотела, а во второй — деньжат занять. На аборт. Собиралась в Воронеж, в какую-то частную клинику поехать. Ей немного не хватало, она к бабе Нюре и обратилась. — Сечкина с испугом уставилась на Валентину Васильевну. — Елки-моталки… Лера, значит, была в курсе про большие деньги.

— Спокойно. Пока это ничего не значит. Прошу, ты только не распространяйся нигде о своих предположениях. Договорились?

— Само собой. Я еще пока жить хочу.

— Ой, перестань фантазировать. Просто язык придержи и все. Не надо каждому встречному и поперечному свою осведомленность демонстрировать.

Сечкина на секунду задумалась, потом, словно готовясь сорваться с места, заерзала на стуле и опасливо посмотрела по сторонам.

— Нет, Валюш, ты майору Посохину про Леру скажи обязательно. Вы же с ним все-таки друзья, ну, или кто вы там… — Не договорив, Сечкина в испуге сначала прикрыла рот рукой, а затем, словно сдающийся в плен и молящий о пощаде солдат, быстро-быстро затрясла поднятыми на уровень плеч ладошками. — Прости, ради Бога! Прости! Я ничего такого не имела в виду.

Рыбакова укоризненно покачала головой.

— Ну, народ болтает, — опустила глаза Сечкина.

— А ты повторяешь. Не стыдно?

— Прости, прости! — прижав к груди кулачки, взмолилась Людмила. — Мне, правда, страшно. Поговори с майором. Меня же как опасного свидетеля Леркины друзья могут и того… кокнуть. — Людмила перекрестилась. — О, Господи!.. Валюш, а если мне вдруг больно будет? Может, мне уехать куда-нибудь, а? В Меловатку или в Гороховку?

— Не волнуйся, я сегодня же Посохину позвоню. Все будет хорошо.

— Да-а, не волнуйся! Бабе Нюре было за восемьдесят, а мне только сорок с хвостиком. Я, главное, Катьку на ноги не поставила еще. Неужели не понимаешь? Внуков хочу увидеть и, вообще, я и сама еще родить могу.

— Никто о тебе и не вспомнит, если сама не будешь болтать без меры, что ты кого-то у бабы Нюры в доме видела. Повторяю: про твои опасения я обязательно расскажу Посохину. Кстати, ты не договорила, так дала баба Нюра деньги Лере?

— Нет, — помотала головой Сечкина. — Мотивировала отказ тем, что аборт — это грех большой. Я полчаса лекцию слушала на эту тему после того как Лерка ушла. — Сечкина резко сбавила тон и перешла почему-то на шепот. — Тут еще и личное, между прочим, замешано. У бабы Нюры ведь детей не было вовсе не потому, что она не хотела. Понимаешь, да?

— Лера при тебе об аборте говорила?

— Нет, ты что! Это баба Нюра мне после Леркиного ухода сказала. Очень уж ее зацепило, видно. До этого она никогда ничьих жизненных событий со мной не обсуждала. А тут завелась прямо как электровеник.

Глава III

Вечером, как она и обещала Сечкиной, Валентина Васильевна позвонила майору Посохину на его домашний номер. Причина, по ее мнению, была общественно значимой, а в таких случаях деликатность становилась неуместной.

— Алло! Квартира Посохиных, — услышала Рыбакова в трубке нежное сопрано. — Я вас слушаю.

Это был голос Виктории, дочери Павла, девочки красивой, но незаносчивой и умненькой. Посохин в ней души не чаял, поэтому считал возможным и подзатыльник дочери отвесить, если та вдруг ненароком выходила за определенные им рамки поведения. Во всяком случае, так он утверждал.

— Здравствуй, Вика. Это Рыбакова. Папу пригласи, пожалуйста, к телефону. Он дома?

— Здравствуйте. Дома. Зову. … Па-а-п! Тебя!.. Валентина Васильевна.

Голосок в трубке стих. Рыбакова знала, что сейчас Вика держит телефон в опущенной руке. Она всегда так делала, когда звонивший хотел поговорить с кем-то из ее родителей.

— Алло! Посохин слушает, — раздалось в трубке секунд через десять.

— Здравствуйте, Павел! Это Рыбакова вас беспокоит.

— Здравствуйте. Что-нибудь случилось?

Много лет назад, после того как в Чечне во время служебной командировки погиб ее муж, назначенный на его место Посохин взял с Рыбаковой слово, что в трудных жизненных ситуациях она всегда будет обращаться за помощью прямо к нему, не дожидаясь, когда за выполнение своих обязанностей примутся различные на то уполномоченные. И несколько раз Посохин, действительно, ей очень помог. На решение проблемы с земельным участком, например, у нее из-за бюрократических проволочек ушел бы не один год. Майор справился за три месяца.

А не так давно она и сама пришла к нему на выручку, сделав весомый вклад в раскрытие одного неординарного преступления. В том, что Посохин искренне благодарен ей за содействие в расследовании, Валентина Васильевна нисколько не сомневалась. Будь иначе, разве он после разоблачения убийцы сделал бы ей предложение и впредь сотрудничать с уголовным розыском в деле охраны правопорядка? Поэтому Валентина Васильевна без всяких экивоков сразу же перешла к сути проблемы:

— У меня все нормально. Я по одному служебному дельцу вас потревожила.

— Слушаю. Говорите.

— Павел Петрович, смерть Анны Архиповны Цаплиной признана насильственной?

В трубке на короткое время воцарилось молчание. Посохин, наверное, был немного озадачен таким вопросом. Потом хмыкнув, с одобрением произнес:

— Как вы быстро освоили юридические термины. Или я уже это вам говорил?.. А почему вас заинтересовала смерть Цаплиной? Вы были с ней знакомы?

— Была. У меня есть кое-какие факты по данному делу. Они могут вам дать серьезный повод для размышлений. Найдете время меня выслушать?

— Что ж, заходите ко мне завтра в десять ноль-ноль. Мой рабочий кабинет там же, где и был раньше: первый этаж, прямо и налево. Поговорим с вами, так сказать, тет-а-тет по поводу убиенной гражданки Цаплиной. Дежурного я предупрежу, чтобы пропустил вас без задержки. Паспорт только не забудьте, а то у нас сейчас в дежурке сотрудники все новые.

— А прежние куда делись? Переаттестацию не прошли?

— Кое-кто не прошел. А капитан Сироткин уже месяц как на пенсию вышел, теплицу строит. Пятьдесят квадратных метров. Обещает все УВД зимой овощами снабжать. В общем, я вас жду.

— Спасибо! К десяти буду как штык. До свидания!

— Всего доброго.

Утром следующего дня Валентина Васильевна сидела в кабинете начальника уголовного розыска и подробно передавала ему свой вчерашний разговор с гражданкой Сечкиной.

Посохин слушал Рыбакову очень внимательно, иногда что-то записывал, и пока она не закончила рассказ ни разу ее не перебил.

— Да, полезная информация, — по привычке потирая висок указательным пальцем, сказал он после того как Валентина Васильевна замолчала. Пробежав глазами только что сделанные записи, он спросил:

— Вы не в курсе, кто еще ходил погадать к этой вашей бабе Нюре? Насколько мне известно, у нее была обширнейшая клиентура. — Посохин на секунду опустил глаза и постучал указательным пальцем по лежащему перед ним листу бумаги. — Вы тут уже упомянули несколько человек, и все они женского пола. А не знаете, мужчины к ней совсем не наведывались? — Вероятно, подумав, что последний вопрос требует уточнения, он слегка улыбнулся и добавил: — Я имею в виду, с целью узнать свое будущее.

— Что удар по голове был очень силен? Мужская рука?

— Утверждать наверняка невозможно. Как сказал наш эксперт, удар могла нанести и женщина. Много ли старушке надо? Но женщины не так часто как мужчины бьют кого-то по голове. Особенности, так сказать, дамской психики. Хотя число насильственных преступлений совершаемых женщинами помаленьку растет.

— Результат движения к абсолютному равноправию полов. Феминизм, выйдя за определенные нам природой рамки, начисто теряет свои прогрессивные качества. Ничего нет лучше золотой середины.

— Думаете и в этом вопросе тоже?

— Уверена. Чем деликатнее вопрос, тем вернее держаться золотой середины.

Вздохнув, Посохин немного помолчал.

— Пожалуй, соглашусь с вами. … Дед Дубко ярых феминисток вагинистками величает.

— Как?

— Вагинистками. От слова «вагина». Улавливаете смысл?

— Забавно.

— Кому как. Беседовал тут с ним недавно на эту тему. Гражданка Пескарева, учительница новой европейской формации, такую «телегу» в прошлом месяце вашему директору на него накатала — волосы дыбом. Чего там только нет: дед и алкоголик, и хулиган, и женофоб… Он с ней в учительской сцепился, когда вздумал навестить родную школу. Как-никак больше сорока лет в ней преподавал — имеет право. Не сошлись они с этой продвинутой девушкой в вопросах полового воспитания нашего подрастающего поколения. Причем при свидетелях. Пришел ко мне искать защиты. Сказал, что погорячился, назвав гражданку Пескареву воинствующей лесбиянкой.

— Помогли?

— А куда деваться? Уладил, конечно, конфликт. Дело до суда могло дойти. Однако золотую середину бывает так трудно определить.

— Иногда такое случается. Но гораздо чаще золотая середина видна даже невооруженным глазом. Ее не видят лишь те, кто изо всех сил не желает ее видеть.

— И таких немало. К сожалению, — добавил он после небольшой паузы. — А теперь, Валентина Васильевна, перейдемте, так сказать, от вечного к частному. Хотя разве это частное? — Посохин вопросительно взглянул на Рыбакову. — Скорее государственное.

— И я того же мнения.

— Замечательно. — Майор чуть помолчал. — Значит так, с вашей подругой мы обязательно поговорим и постараемся ее успокоить. Бояться ей нечего. Леру эту мы возьмем на заметку и непременно, как следует, ее проверим. Но чуть позже. Думаю, в этом деле пока не резон все сводить к одной фигуре. Расширим ракурс, как любит выражаться наш многомудрый начальник.

— Расширим ракурс?

— Да. То есть, сначала внимательно присмотримся ко всему социальному окружению погибшей. Итак, кто еще бывал у гражданки Цаплиной, кроме тех, кого вы уже упомянули?

Посохин положил перед собой чистый лист бумаги и взял ручку.

— Павел, про мужчин ничего не могу сказать, а женщин к ней, действительно, много наведывалось. Сходу я смогу назвать, наверное, человек восемь — десять… Секунду… Так, пометьте: Вера Уварова, Татьяна Горшкова…

— Не спешите. Называете полное имя и даете небольшую характеристику человеку. Вам же это не трудно будет?

— Нет. Вера Владимировна Уварова. Примерно пятьдесят лет. Вдова. Работает в аптеке. Общительная, воспитанная дама. Занимается йогой.

У Рыбаковой двадцать с лишним минут ушло на то, чтобы перечислить и охарактеризовать всех кто, как ей было известно, регулярно посещал бабу Нюру. На лежавшем перед Посохиным листе появились двенадцать фамилий.

— Неплохо, — сказал Посохин. Было видно, что он доволен результатом. — От них и начнем танцевать.

— Вы думаете, бабу Нюру кто-то из ее постоянных клиенток убил?

— Эти склонные к мистике дамы? Своими нежными ручками?.. — Посохин смотрел на Рыбакову с легкой иронией. — Это столь же нелепо, как и те слухи о происках нечистой силы, что циркулируют по городу после убийства, так сказать, популярной гадалки. Не тот контингент.

— Считаете, что такое невозможно? — спросила она и улыбнулась. Вопрос получился неоднозначным, учитывая упоминание майором слухов об участии в этом деле потусторонних сил.

— Ну, такое возможно, однако маловероятно. Я про экзальтированных дамочек, а не про чертей. Все фантастические версии будем отрабатывать в последнюю очередь. Хотя к некоторым из этих эзотеричек мы уже сейчас присматриваемся.

«Раз майор не удержался от сарказма, — подумала Валентина Васильевна, — очевидно, что он уже пообщался с некоторыми из клиенток бабы Нюры лично».

— А уже есть основная версия? — спросила она, глянув на часы. — Может, вы и с подозреваемым определились, но пока не хотите мне озвучивать? Я все-таки не в штате.

— Версии у нас есть. Начальством они одобрены. А вот явных подозреваемых назвать пока не могу. Валентина Васильевна, вы там пошурудите маленько среди своих знакомых, чтобы мы могли расширить данный список. — Посохин снова постучал пальцем по лежащему перед ним листку бумаги. — Поможете? А то ведь гражданка Цаплина не оставила никаких внятных записей после себя.

— Совсем никаких?

— Мы нашли у нее в комоде несколько общих тетрадей с инициалами ее клиентов и уплаченной за гадание суммой, но, сами понимаете, все это хозяйство надо расшифровывать.

— Получается, грабители эти тетрадки с собой не забрали?

— Валентина Васильевна, я не говорил, что Цаплину ограбили.

— Можно и так догадаться. Полгорода уже об этом перешептывается. Я так понимаю, если грабители тетрадки из дома не забрали, значит, все эти записи им не страшны. Они никогда не бывали у бабы Нюры.

— Намекаете на «залетных»?

— Почему нет? Впрочем, эти записи могли оставить и свои. Чтобы вы зарылись в них по самые уши, упуская время, а потом ищи ветра в поле.

— Какая у вас буйная фантазия. В жизни абсолютное большинство преступлений направленных против личности крайне примитивны. Если следы и заметаются, то весьма неуклюже. Заказуха не в счет.

— Ладно. Допустим, Цаплину не грабили и ее записи специально никто не оставлял. Тогда почему ее убили? Причина, ведь, какая-то должна быть?

— Валентина Васильевна, не торопитесь вы так. Может, ее и ограбили. Мы пока не знаем. Понятно, что какие-то деньги у нее дома были. Но сколько?

— Мои расчеты, что у Цаплиной в доме хранилось не менее двадцати пяти тысяч рублей не верны?

— Ваши предположения, Валентина Васильевна, — поправил Рыбакову майор. — Всего лишь ваши предположения. Под этой суммой пока нет никакой фактической базы. Необходимо узнать, когда она сделала в банке последний вклад, его размер… Запрос уже сделан. Ждем официальную бумагу.

— А сберегательная книжка? Она не у вас?

— Ее мы не нашли. Пенсионное удостоверение тоже не нашли. Но все остальные документы на месте.

— Банковские карты?

— Банковских карт у нее никогда не было. Уже установлено.

— И паспорт на месте?

Посохин кивнул.

— Интересно…

— Еще как. По записям мы, в общем, установили, сколько клиентов ее посетили в этом месяце, сколько всего они заплатили ей за услуги… Между прочим, неплохо было бы еще установить, какое количество из этих денег она потратила.

— Установить сколько потратила?

— Примерную сумму, хотя бы. Если она заработала, скажем, двадцать пять тысяч и потратила пять, это одно дело. А если она заработала двадцать пять и потратила двадцать, тогда… Всякое преступление при расследовании необходимо правильно квалифицировать.

— Думаю, — увлеченно продолжила размышлять вслух Валентина Васильевна, — похищенная сумма может дать нам подсказку по поводу той социальной среды, в которой вращается преступник. Если сумма была невелика, и он ее все равно взял… Тогда в первую очередь нужно будет работать по местной пьяни. То есть, вряд ли это преступление совершил кто-то из «залетных».

— Может быть, вы и правы, — улыбнулся Посохин. — Хотя и среди профессиональных преступников, бывает, встречаются крохоборы.

— Я понимаю. … Павел, и сколько же Анна Архиповна заработала в этом месяце? Можете сказать?

— Ну, как нашему внештатному сотруднику… Согласно записям, тридцать четыре тысячи.

— Неплохо. А ведь до конца месяца еще почти две недели.

— Ну да. Двигаемся дальше?

— Двигаемся.

В дверь кабинета постучали. Посохин слегка поморщился.

— Да! Войдите!

Рыбакова глянула назад через плечо. Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул дежурный.

— Павел Петрович, к вам Петрина Вера Николаевна рвется. По делу о драке возле супермаркета. Говорит, видела кое-что интересное. Примите? Только с вами хочет говорить.

— Приму, приму. Извинись от моего имени и скажи, что немного подождать придется. Где-то минут десять.

— Понял.

Голова дежурного исчезла за дверью.

— Может, мы потом поговорим? — оперлась о крышку стола Рыбакова, собираясь встать.

— Нет. Сначала с вами закончу. Итак, как правило, пожилые граждане из раза в раз покупают в магазине приблизительно один и тот же набор продуктов. Согласны?

— Разумеется, — поправила челку Рыбакова.

— Вы сказали, летом она чаще сама в магазин за едой ходила. И наверняка это был самый ближайший к ее дому магазин.

— Логично.

— Бабу Нюру многие в городе знали, и в магазине легко вспомнят, что она обычно у них брала. За покупками, кстати, она, скорее всего, ходила в определенные дни недели.

— По-моему, да. Я, кстати, ее стандартный продуктовый набор прямо сейчас могу назвать.

— Хорошо. А в аптеку ближайшую я Кукушкина пошлю.

— Зачем? Вы же обыск провели? Что нашли, то она и купила в последнее время из лекарств. За ними ведь не так часто ходят, как за продуктами. Между прочим, Анне Архиповне никаких супердорогих лекарств не требовалось. Здоровье у нее было очень хорошее. Для ее возраста, конечно. Ноги ее только беспокоили.

— Проверить все равно надо. И в ближайшей аптеке, и в поликлинике. Она там тоже наверняка иногда бывала. А у них там своя лавочка есть. После этого мы сможем назвать приблизительную сумму похищенных денежных средств. Хотя…

Майор потер пальцем висок. Валентина Васильевна поняла это как знак, что Посохин не очень верит записям гадалки. Впрочем, а почему он собственно должен им верить?

— Павел, а вы вообще никаких денег в доме не нашли? Грабители все до последней купюры забрали?

— Почему, нашли немного. В хозяйственной сумке на кухне кошелек лежал с шестьюстами тридцатью с чем-то рублями. Еще тысяча была спрятана под салфеткой на тумбочке в спальне. Под настольной лампой.

— Грабители их не взяли, получается?

— Они за большими деньгами пришли, а больших денег под салфеткой не спрячешь. Они скинули матрас и подушку с кровати, из гардероба и тумбочки все выгребли…

— Это в спальне, а на кухне?

— На кухне все ящики были выдвинуты и все дверцы распахнуты. Но посуда вся стояла на месте. Банки с крупой и мукой тоже.

— Значит, деньги были спрятаны в спальне, если кухню они не до конца обыскали… А как с отпечатками дело обстоит?

— Собрали, обрабатываем. Все, что могу сказать.

— Да, я понимаю, — кивнула головой Валентина Васильевна. — Павел, вы извините, что я на вас так насела… Убить старого человека… Просто в голове не укладывается. К тому же Анну Архиповну я хорошо знала…

— Ничего, найдем этих сволочей… Никуда они не денутся. Получат по полной.

— По полной? Смертной казни у нас, к сожалению, нет. А для таких мерзавцев должна быть.

— Я тоже так считаю. Зла у нас с избытком только потому, что добро его постоянно прощает.

— Хорошо подмечено. И, наверное, сказано это было еще пару тысяч лет назад.

— Сказал это в первой четверти XXI века один известный вам майор.

— Вы? — Валентина Васильевна с удивлением посмотрела на Посохина. — А я подумала, что это кто-то из древних изрек.

— Моя дочурка недавно заметила, что я иногда выражаюсь как древний грек.

Рыбакова засмеялась.

— Это показатель того, что у вас неплохое образованиеи и у вас за плечами уже солидный жизненный опыт. Так, — вдруг помотала головой Рыбакова, — вас же человек ждет, а я тут распинаюсь про древних греков. К делу! В обнаруженных вами тетрадях даты посещений не указаны?

— Нет. Стоят инициалы, потом тире и сумма. Но у нас есть предположение, что под инициалами последнего в тот или иной день посетителя она ставила черту.

— Такой чертой ее записи и заканчиваются?

— Да.

— И какие же инициалы стоят последними? Можете мне сказать?

— В.В.К.

— Валентина, Валерия, Вера, Вероника? Что у нас еще на «в» из имен?..

— Виктория.

— Да. Что-то еще забыли…

— Есть еще Варвара и Василиса. Но вполне может статься, что последним приходил погадать и Василий.

— Не знаю… Сомнительное предположение. Вы сами же говорили.

— Но исключать нельзя.

— У меня еще учились Виолетта и Владислава. Это было лет двадцать тому назад.

— Я Кукушкину уже дал задание выявить всех бирючинцев с инициалами В. В. К. от 14 лет и до 85. И мужчин, и женщин. Вот только что писалось вначале — имя или фамилия?

— Наверное, имя. Мы же не в Китае. Впрочем, можно у Людмилы Сечкиной спросить. Она расскажет, когда была у Цаплиной в последний раз, и мы поймем, каким образом велись записи. Она к гадалке каждый месяц наведывалась. Думаю, и без указания числа, можно будет найти, отметки о ее посещении.

— Пожалуй.

— Выше в списке данные инициалы встречаются? В.В.К., я имею в виду.

— Встречаются. В неоконченной тетради, например, четыре раза. Остальные я только мельком просмотрел. Карельский сам с ними разбирается. Но это, вы же понимаете, могут быть и разные люди.

— А еще какие-нибудь инициалы встречаются столь же часто?

— Немало и таких, которые встречаются даже гораздо чаще. Например, С.Н.П. записаны девять раз. Е.А.К. — десять.

— Все эти люди — В.В.К., С.Н.П., Е.А.К., скорее, местные.

— Естественно. Слишком часто они Цаплину навещали. По крайней мере, они все должны быть из нашего района.

— Следственный комитет этим делом занимается?

— Конечно. Мы на подхвате, так сказать.

— Суммы, уплаченные за гадание одинаковые?

— Нет. Вероятно, различные виды гаданий оплачивались по-разному. Есть же различные виды гаданий?

— Да. Цаплина учитывала, наверное, и сложность расклада, и его продолжительность.

— Кстати, как я понял, старушка еще учитывала и уровень инфляции в стране, и курс доллара. С годами цифры менялись.

— Она была достаточно образованна. Техникум в молодости закончила. А вещи у нее, может, какие-нибудь все-таки пропали? Или вообще все на месте?

— Устанавливаем. Не так это просто. Старушка была одинокая, не очень общительная. Нет, знакомых у нее было много, разумеется. Но это она про них все знала, а не они про нее. Близких подруг она не имела. Как и близких родственников.

— Я так и предполагала.

— Из крупных вещей, кажется, ничего не пропало. Но мы опросили пока только одного соседа. Он заходил в дом погибшей недели полторы назад — замок менял на входной двери. Утверждает, что за работу взял всего двести рублей. Женщин на осмотр мы пока пригласить не рискнули. Пожалели их чувства.

— Соседа, надеюсь, не подозреваете?

— Того, который осмотр делал? Намекаете на мой прокол с Квасовым? Перед тем как пригласить Калачева, мы проверили, где и с кем он находился на момент преступления. Алиби у него есть. Хотя, на мой взгляд, довольно хлипкое. Жены — свидетели ненадежные.

— Он утверждает, что на момент преступления находился дома вместе с женой?

— Утверждает. Расхождения в их показаниях есть, но незначительные.

— Можете сказать, когда Цаплину убили?

— Зачем вам?

— Пригодится, когда с бывшими ее клиентками буду разговаривать.

— Может, и пригодится. Только напрямую не говорите. Около двенадцати часов ночи ее убили, по мнению экспертов. По полчаса в ту или иную сторону берем для верности.

Рыбакова, опустив глаза, немного помолчала.

— Павел, скорее всего, ее убили в начале первого.

— А почему не раньше?

— Дом Цаплиной, как мы знаем, стоит недалеко от старого центра. А молодежь наша обычно до двенадцати там околачивается. Мало шансов пройти мимо них незамеченным.

— Да, процентов двадцать тех, кому лет тринадцать — пятнадцать по вечерам именно там и околачиваются. — заметил Посохин. — Те, кто постарше в это время в кино или на дискотеке… Два наших ночных клуба я в расчет не беру. Туда, особенно летом, основная масса местной молодежи почти не ходит — дорого.

— Дом культуры метрах в двухстах от старого центра расположен. А вот до парка, где у нас летом дискотека бывает, с полкилометра оттуда будет. Примерно в полночь самые активные молодые люди со старого центра перемещаются на трассу, где кафе и киоски работают круглосуточно, а еще там можно побузить от пуза. Жилых домов ведь поблизости нет. Хотя после завершения строительства нового моста и объездной дороги жизнь там стала протекать не столь бурно как раньше.

— Валентина Васильевна, вы же понимаете, у нас не так много ресурсов, чтобы постоянно держать все под контролем. Хотя мы знаем, что там иногда творится.

— Погодите, это не упрек. Я лишь описываю обстановку в районе преступления. Старый центр города после полуночи практически пустой. Идущие из кино люди обычно проходят через старый центр примерно без пятнадцати двенадцать или чуть позже, а молодые люди, которые возвращаются домой после дискотеки появляются там в начале второго. Не раньше.

— Понял. Обстановка в центре города… Благодарю за подсказку. Так, перевалило за полночь, — начал размышлять вслух Посохин. — В Доме культуры никаких концертов в это воскресенье не было. Спектаклей тоже. С последнего киносеанса люди уже прошли, дискотека должна закончиться только через час… — Майор потер висок указательным пальцем. — Да, время выбрано удачное.

— Значит, преступление планировалось.

— План плану рознь, — бросил взгляд на свои командирские часы Посохин. — К тому же, первоначальный план часто приходится корректировать. И часто в крайне сжатые сроки. И тогда отличный первоначальный план запросто может превратиться в абсолютную бяку.

— А в нашем случае он превратился?

Чуть отклонившись назад, майор выдвинул верхний ящик стол и принялся что-то там искать.

— Есть, есть ряд нюансов, — проронил Посохин, не поднимая глаз на Валентину Васильевну.

— Павел Петрович, — с легкой укоризной сказала Рыбакова, — мне кажется, вы кое о чем умалчиваете. Не видите особого смысла привлекать меня к полноценному сотрудничеству?

— Со следователем нужно сначала этот вопрос до конца утрясти.

— Я знаю, что Карельский вам доверяет. Считаю, не в этом дело. Выкладывайте.

— Валентина Васильевна, — продолжая рыться то в одном, то в другом ящике стола, произнес Посохин, — сейчас нет острой необходимости вас дергать. У вас и своих дел хватает.

— Мои дела могут и подождать.

— Ну, ситуация не столь драматична… — Посохин вдруг резко задвинул ящик стола. — Потом найду. — Он пристально посмотрел на Рыбакову. — Хорошо, кое-что существенное я вам раскрою. Во время обыска лейтенант Кукушкин нашел на участке Цаплиной пустую бутылку из-под вина и несколько окурков. Знаете, в углу сада — слева, если от дома смотреть — у Цаплиной куст терновника растет?.. — Рыбакова кивнула. — Вот за ним.

— Куст возле забора, что выходит на Староказачий переулок, я правильно поняла?

— Да, там.

— А от обуви следы остались?

— Нет. Трава просто сильно примята за кустом и все.

— Получается, что кто-то ждал подходящего часа…

— Сейчас выясняем, кто это мог быть.

— Неужели на бутылке есть отпечатки пальцев?

— Не очень четкие, но присутствуют. В отличие от мелкорифленой поверхности вазочки, которой старушке голову проломили.

Рыбакова на секунду задумалась.

— Если целью преступников было только ограбление, — сказала она, — то Цаплину ударили, потому что она, увидев их, наверное, закричала.

— Криков никто не слышал.

— Но ваза как орудие убийства говорит о том, что ударили старушку тем, что в критический момент оказалось под рукой. Удар был спонтанным. А значит, его что-то спровоцировало. Скорее всего, крик. … Можно узнать, как они внутрь проникли? Взломали замок?

— Они попали в дом через окно, выходящее в сад. Оно было приоткрыто. Они всего лишь вспороли сетку от комаров. Остальные окна были на запоре, двери тоже. Один из преступников взял стоявшую в спальне на столике хрустальную вазу и шандарахнул Цаплину по черепу. Она сидела за столом в гостиной.

— Если ее ударили вазой, которая стояла в спальне, то моя версия о незапланированном убийстве летит к чертям.

— Почему? Возможно, ее хотели просто оглушить, но не рассчитали.

— Если она не спала, почему они полезли?

— Просто ошиблись. Окна гостиной, если помните, в сад не выходят. Шторы задернуты были, горела только небольшая настольная лампа, а сам стол стоит в углу гостиной. … Им надо было хотя бы с другой стороны на дом взглянуть.

— Их действительно было несколько?

— Скорее всего, в деле участвовали двое. Я имею в виду непосредственных исполнителей. Окурки от двух марок сигарет валялись. Сигареты ходовые. Типа «вонючая смерть».

— Получается, действовал местный сильно пьющий контингент?

— Похоже. Причем окурки были брошены в самую глубь куста. Будь Кукушкин менее внимателен, мог бы их и просмотреть. Кстати, он еще кое-что на улице Василевского нашел, на отрезке проезжей части между Староказачьим переулком и переулком Матросова. Эти два переулка идут параллельно друг другу.

— Нашел сто рублей?

Посохин засмеялся.

— Кукушкину так не везет. Следы от капель крови он нашел. Правда, тут есть одна странность. Наш эксперт сказал, что падали они с небольшой высоты. Брызг нет. Короче, на протяжении метров пятнадцати они идут. Затем обрываются.

— Человек никуда не свернул? Ни к одному из домов?

— Свернул. В переулок Матросова. Прошел по нему пару метров, потом постоял — в том месте асфальт изрядно закапан, а дальше все — никаких следов. Он словно перевязку себе сделал.

— А почему вы решили, что начинаются они возле Староказачьего переулка, а не в переулке Матросова?

— От Староказачьего капли мелкие, а потом становятся все крупнее и крупнее. Судя по расстоянию между каплями, человек был невысокого роста. Максимум, сантиметров сто семьдесят.

— В Староказачьем точно нет никаких следов крови?

— Нет. Хотя не исключено, что поранился преступник, как раз перелезая через забор. Ну, или об осколки вазы. Порез показался грабителю небольшим, и он обмотал руку первой попавшейся тряпицей, но потом кровотечение усилилось. Я Кукушкину приказал проверить на порезы всех, кто в переулке Матросова обитает. Он сейчас там работает.

— Может, кто-то видел что-нибудь подозрительное? Я имею в виду тех, кто в переулке Матросова живет.

— Кукушкин поинтересуется. К сожалению, переулок немаленький…

— Да. … Кстати, многие из жителей только к вечеру домой вернуться.

— Не волнуйтесь, проверим всех.

— Экспертизу ДНК тоже будете проводить?

— Это начальство пусть решает. Если улик будет маловато, придется заказывать. Но это долгая песня. Ее только в области делают.

— Скажите, Павел, вино тоже было дешевое?

— Что?

— Вы сказали, что сигареты дешевые они в саду курили. А вино? Что за вино у них с собой было?

— И оно недорогое. Пустая бутылка была надета на сучок. Тоже сходу не заметишь между ветками.

— А если она там давно висела?

— Она была бы в пыли уже на второй день. Такая уж у нас местность. И вино со стенок бутылки полностью к тому же не высохло.

— Убедительно. Окурки тоже были свежие?

— Да. Мягкие, чистенькие.

— Зачем вам тогда проверка клиентуры бабы Нюры?

— А Карельский уверен, что у них была наводчица. И я с ним полностью согласен. Грабители знали, где лежат деньги. Я вам сразу не стал говорить… Короче, беспорядок в доме сымитирован. Опытному человеку это сразу бросается в глаза.

— И все-таки ограбление! Значит, деньги в доме были.

— Сказать с уверенностью, что в доме были большие деньги пока нельзя. Но, скорее всего, да, ребята лезли за большими деньгами.

— А если их никто не наводил? Они могли и сами ранее бывать у Цаплиной, и краем глаза во время визита что-нибудь интересное заметить. Поэтому и полезли.

— И довольно скрытная старушка — многие об этом говорят — при забулдыгах полезла бы в тайное место за денежками? Вы сами в это верите? Она их и на порог не пустила бы. Об этом месте мог знать только человек, который уже примелькался. Цаплина к нему попривыкла и была в его присутствии, скажем так, несколько расслаблена.

— Может, они когда-нибудь работали у нее? Скажем, пару дней помогали ей по хозяйству. Чинили там что-то или копали… И она с ними за работу расплачивалась. Сделали они все по высшему разряду. Старушка пребывала в хорошем настроении и слегка утратила бдительность.

— Когда ей требовалась помощь такого рода, она обращалась к соседу, Калачеву Владимиру Ивановичу. Про него я уже упоминал. Мы с ним по поводу пропажи вещей разговаривали. Так вот, если старушке нужно было в доме или на участке помочь, он звал своего племянника и они вдвоем решали любую хозяйственную проблему. Деньги Калачевым старушка сама заносила и отдавала только хозяйке. Баба Нюра не слишком доверяла пьющим мужчинам, а они с племянником иногда позволяют себе лишнего после работы. Так сам Калачев сказал. Без утайки.

— У меня с Калачевым-старшим чисто шапочное знакомство. В школу всегда Надежда Александровна приходила, когда их сын у меня учился.

— Вы всех родителей своих учеников по именам помните?

— Нет, конечно. У меня учеников за время моей работы в школе наберется более полутора тысяч. Следовательно, число их родителей превысит три тысячи. Мыслимое ли дело всех упомнить? Просто эта женщина производит незабываемое впечатление.

— Чем же?

— А вы с ней не разговаривали?

— Карельский сам Калачеву опрашивал. Я ее только мельком видел. Маленькая, худенькая…

— Габариты у нее, конечно, невеликие. Зато характер такой, что впору полком командовать. А что с племянником Калачева?

— Проверяем. Вы с ним не были знакомы?

— Нет, поэтому и спрашиваю. Впрочем, как его фамилия? Может, он у меня и учился, но я не знала, что он племянник Калачевых. Такое и в маленьких городах случается. У него же, вероятно, другая фамилия?

Посохин кивнул.

— Другая. Дербунов. Николай Дербунов.

— Дербунов… Кажется, лет десять назад у меня училась Дербунова Ольга. А вот парней с такой фамилией я не помню.

— Сестер и братьев у этого Дербунова нет. Проживает на Лесной улице, дом восемнадцать.

— Тогда он точно не у меня учился. Ему было ближе во вторую среднюю ходить, если он и в школьные годы на Лесной улице проживал.

Глава IV

Запирая дверцу машины, боковым зрением старший лейтенант Жарких заметил выходящую из ворот дома номер восемнадцать по Лесной улице чертовски стройную, загорелую блондинку. Одета она была в короткий, простого покроя желтенький сарафан с оборками, на ногах — белые босоножки на низком каблуке. На правом плече блондинки на длинном ремешке висела небольшая светло-коричневая сумочка.

На роль матери Дербунова красотка явно не годилась — слишком молода. Племяннику Калаева было уже за сорок, а этой сексуальной незнакомке в желтом сарафанчике вряд ли перевалило за тридцать пять. Если судить по ее загорелым, радующим мужской глаз ногам.

Неужто передо мной жена Дербунова, пронеслось в голове старшего лейтенанта. От такого смелого предположения он даже впал в ступор на несколько секунд. Нет, такого просто не может быть! Где Дербунов, а где это пикантно-поэтическое создание. Старший лейтенант с удовольствием еще раз ощупал взглядом незнакомку.

— Девушка! Девушка! — снова обретя способность двигаться, крикнул старший лейтенант, одной рукой на ходу засовывая ключи от машины в карман рубашки, а второй размахивая, словно нетрезвый провожающий. — Подождите, пожалуйста! Один вопрос можно?

Незнакомка в желтом сарафане обернулась и с некоторой опаской уставилась на Жарких.

— Ну?.. Что надо?

Жарких, остановившись в двух шагах от молодой женщины, вежливо поздоровался, несколько опешив от столь прохладного приема. Обычно красотки встречали его теплее. Блондинка явно не была настроена на конструктивную беседу.

— Я только спросить…

Жарких, не мешкая, тут же сочинил себе легенду, объясняющую, почему молодому шалопаю, в роли которого он собирался выступить, вдруг до зарезу понадобился другой местный шалопай, только сорокалетний. Правда, в этой легенде была одна неувязочка: он, старший лейтенант Жарких, в отличие от большинства российских полицейских, внешне мало походил на систематически пьющего человека, а ведь только такой тип и мог быть приятелем другого систематически пьющего человека. Что ж, ему оставалось надеяться, что сходу подобное умозаключение блондинка в желтом сарафане сделать не в состоянии.

Еще на полшага приблизившись к молодой женщине, Жарких изобразил на лице неописуемую радость.

— Простите, не сочтите меня нахалом, не здесь ли Дербунов Николай проживает? Отчества его я, к сожалению, не знаю.

— Что? Какое еще отчество? — удивленно спросила незнакомка.

Жарких раскинул руки в стороны, демонстрируя абсолютную открытость.

— Я понимаю, что отрываю вас от дел, но меня восемнадцатый дом интересует. Не там ли Николай Дербунов живет?

Старший лейтенант изящно указал пальцем на ворота, из которых женщина только что вышла.

— А в чем дело?

Ответный вопрос прозвучал не сказать, чтобы грубо, но по-прежнему почему-то без свойственной жителям маленьких городков доброжелательности.

— Он мне крайне необходим. — Жарких прижал обе ладони к груди. — Просто позарез.

— И для чего же он вам крайне необходим?

Неблагосклонный тон блондинки начинал немного раздражать старшего лейтенанта.

— Я ему двести рублей должен, — придав своему лицу виноватое выражение, признался Жарких. — Хотел, вот, отдать…

— Отдать?

— Ну да. Так вы его знаете?

Незнакомка молчала, сверля Жарких суровым взглядом.

— Неужели не знаете? — разочарованно протянул старший лейтенант. — Надо же… Тогда извиняюсь, милая девушка.

Незнакомка задумчиво посмотрела в сторону «восьмерки» старшего лейтенанта и вдруг с грустью проронила:

— Ну, знаю я этого охламона…

— Да?

— Да. Я его жена.

— Отлично! — воскликнул старший лейтенант, мысленно чертыхнувшись, и, помня о задании, тотчас же решил прощупать, где находился Дербунов во время убийства Цаплиной. — Он мне в воскресенье вечером два стольничка одолжил. Точнее ближе к полуночи. Мне срочно деньги были нужны. Он и откликнулся.

— Чего? Откликнулся?

На лице Дербуновой снова появилось удивленное выражение.

— Ой, я вижу, вы сердитесь, — с неимоверной, как ему казалось, теплотой проронил Жарких. — Прошу вас, не сердитесь, пожалуйста. Я сказал ему, что во вторник все верну. Вот, принес…

Для придания своим словам большей достоверности Жарких постучал себя по заднему карману джинсов.

Но Дербунова никак не хотела поддаваться его обаянию.

— Что-то вы путаете, молодой человек, — сказала она весьма пренебрежительно. — Вам точно Николай мой деньги занимал?

— Что я путаю? Почему путаю?

— Он все воскресенье дома был. Я что-то не помню, чтобы вы к нам в гости заходили.

— Как дома? Не может быть!

— Чего?

Молодая женщина чуть прищурилась и пристально уставилась на Жарких. Ее выражение лица, и до этого не слишком праздничное, стало вдруг откровенно враждебным.

— Погоди, погоди, — она слегка откинула назад голову, — это не с тобой ли мой Колька в прошлую субботу как свинья нахрюкался?

— Какую еще субботу? — на всякий случай отступил от Дербуновой на полшага Жарких. — Причем здесь суббота?

— Притом! — уперев руки в бедра, едва ли не с яростью обрушилась Дербунова на Жарких. — После вашей субботней попойки друган твой ненаглядный в воскресенье утром с крыльца грохнулся. Самолетиком летел, скотина. На квасе он, видите ли, поскользнулся. А самого мотало из стороны в сторону как соплю на сквозняке. Приказывала ему: лежи. Нет, надо все по-своему сделать. Разве можно бабу слушать. Руку правую сломал придурок. Будет теперь целый месяц хреном груши околачивать. А мне опять у матери деньги идти просить. Все беды из-за вас, алкашей!

В этот момент Жарких почему-то стало немного стыдно перед Дербуновой за ее непутевого мужа.

— Нет, — промямлил он виновато, — мы с ним не выпивали в субботу. Я совершенно точно помню. И помню, как он мне деньги давал. Своими руками давал. … Может, я дни недели перепутал? — Жарких изобразил на лице задумчивость. — Значит, суббота была…

— Этот ничего не помнит. Мой урод в гипсе сидит с довольной рожей. От полетов отдыхает… А что с вашим третьим стряслось, знаешь?

Впавшая в праведный гнев женщина, видимо, решила окончательно морально добить предполагаемого собутыльника своего мужа.

— Чего? Каким третьим? — чуть ли не заикаясь, спросил Жарких.

— Разве вы не с Пашкой Косарем пили? Его мать сейчас звонила мне. Мозги, наверное, полчаса полоскала. Видите ли, Колька мой ее Пашеньку с правильного пути сбивает. Знаешь, почему ее так заботой расперло? Ее Пашенька еще большим бараном, чем мой баран оказался. Позавчера с пьяных глаз в компостную яму провалился! — Дербунова всплеснула свободной левой рукой и хлопнула себя по округлому аппетитному бедру. — Шел, шел по правильному пути и провалился. Какая досада! — Дербунова, вздохнув, сбавила тон. — Еле спасли дурака… Хорошо еще, что он в трусах туда упал, а не в костюме.

— В каком костюме?

Жарких под словесным натиском Дербуновой почти совсем растерялся. Наверное, слишком вжился в придуманную им роль любителя «взять на грудь».

— В синем! — снова вспылила Дербунова. В ее восклицании четко прозвучало змеиное «с-с-с». — Он любит в костюмы наряжаться. Бизнесмен хренов!.. Ты тоже, небось, индивидуальный предприниматель?

Жарких затряс втянутой в плечи головой.

— Не пил я с Николаем, честное слово! И с Косарем никуда не падал. Ни в трусах, ни в костюме. — И тут у старшего лейтенанта сработала интуиция, мужская интуиция. Она подсказала, как пригасить конфликт. — Мне просто на конфеты жене не хватало немного. Коробку большущую такую хотел купить…

Жарких развел руки в стороны, показывая размеры коробки. Получалось, что ее длина была больше полутора метров. Но этот парадокс старшего лейтенанта ничуть не смутил. Дербунову, судя по ее лицу, тоже.

— Николай мне и занял, — виновато потупился старший лейтенант. Он был уверен, что все женщины обожают, когда мужчины перед ними каются. — Я хотел жену порадовать, а он мне помог… Да, наверное, это в субботу было… Но я с ними не пил. Извините.

Дербунова тяжело вздохнула и сказала с печалью:

— Некоторые своим женам конфеты даже в пьяном виде покупают, а некоторые… Дома он. Иди уж. Бутылки с собой нет?

— Чего? А, нет. Вот, смотрите.

Жарких поднял руки и повернулся вокруг своей оси.

— Не вздумай ему только за бутылкой бежать. А то знаю я вас…

— Нет-нет, что вы! Приятно было познакомиться, — немного неуклюже кивнул Жарких.

— Ага, и мне. … Когда вы только напьетесь?..

— Да я ничего такого, — пожал плечами старший лейтенант. — Просто деньги принес. И как пить-то — я на машине вон…

— Хоть на ракете. Вам один хрен.

Дербунова поправила на плече сумочку и походкой Мерелин Монро (старший лейтенант больше десяти раз смотрел «В джазе только девушки») направилась к автобусной остановке.

— Я очень извиняюсь! — немного придя в себя, крикнул ей вслед Жарких. — Как вас зовут?!

Дербунова назад даже не глянула. Жарких улыбнулся. А кто, собственно говоря, сейчас больше теряет: я или она?

— Я просто хотел сказать, что вы очень привлекательны! Николаю здорово повезло! Голливуд отдыхает!

Дербунова вдруг повернула голову и крикнула в ответ:

— Ага! Ты тоже на Сергея Безрукова похож! Особенно в профиль!

— Я его дальний родственник по материнской линии! Так как вас зовут?!

— Вера меня зовут! — неожиданно для старшего лейтенанта призналась Дербунова. Но, стараясь не выглядеть легкодоступной, сказала она свое имя не оглянувшись.

— Вера, буду рад снова вас увидеть! Извините! Я, правда, не пил с вашим мужем! Меня вообще трудно назвать пьющим мужчиной. Счастливо!

Жарких уже нисколько не сомневался, что Вере он очень понравился. Такие красотки свое имя просто так никому не говорят.

Весьма довольный собой старший лейтенант подошел к сделанной в дощатых воротах калитке и повернул ручку.

Через поросший травой двор к дому Дербуновых вела кривоватая асфальтированная дорожка.

— Хозяин! — закрыв калитку и повернувшись в сторону дома, вполголоса позвал Жарких. — Можно к вам?

Никто ему не ответил. Старший лейтенант медленно обвел взглядом двор. Справа у забора стояла пустая садовая тележка, чуть дальше — поленница дров, в глубине двора — примерно в десяти метрах от дома, увитая диким виноградом небольшая деревянная беседка.

— Ну, на хлеб-соль я и не рассчитывал.

Старший лейтенант подошел к дому и вытер ноги о резиновый коврик, лежавший перед темно-коричневой лестницей в три порожка. Он уже был готов подняться на веранду, но, заметив за виноградными лозами какое-то шевеление в беседке, остановился.

— Эй, хозяева! — крикнул он, снимая ногу с нижней ступеньки.

Из беседки появился небритый взлохмаченный мужчина в дешевых тренировочных брюках с оранжевыми вставками, выцветшей красно-белой спартаковской футболке и черных китайских тапочках. Правая рука у него была в гипсе.

— Здорово! Ты к кому?

— Мне Николай Дербунов нужен.

— Топай сюда. Это я. Что за дело у тебя?

Жарких подошел к мужчине и протянул ему ладонь.

— Приветствую!

«Как Вера разрешает этому чучелу до себя дотрагиваться?» — держа руку на весу и разглядывая отечное лицо Дербунова, подумал старший лейтенант.

— Извини, братан, травма. — Дербунов виновато взмахнул здоровой рукой, в которой был зажат серебристо-серый пульт от телевизора. — Как минимум месяц вне игры. Проходи в холодок, — пригласил он, отступая от увитой виноградом арки.

— Спасибо!

В беседке на столе стоял переносной телевизор с выдвинутой на всю длину антенной. Звук почти не было слышно. Жарких взглянул на экран: по ярко-зеленому полю бегали футболисты.

— О! Любите футбол?

— Моя тема, — прищурил правый глаз Дербунов.

— А чего так тихо работает?

— Да соседи бухтят. Садись куда охота.

— Спасибо, — поблагодарил Жарких, огибая стол и присаживаясь на широкую скамью. — Травма тяжелая?

Старший лейтенант, хотя и не считал себя натурой особо утонченной, но даже с арестованными предпочитал начинать разговор с проявления участия. Да и Павел Петрович на этом настаивал. А шеф чего зря не посоветует.

— Закрытый перелом с какой-то там фигней, — гордо ответил Дербунов, выключая телевизор. — Так что отдыхаю пока. А ты не с заказом? Я, сам понимаешь, пока в офсайде. Если только на подхвате…

— Одной левой, так сказать? Мощно, мощно. Когда это вас угораздило? Что случилось-то?

— Да это… — Все еще стоявший в проходе Дербунов огляделся, прикидывая, куда бы ему лучше сесть. — Чистая невезуха, короче. С крыльца спикировал. — Дербунов хихикнул. — Верка, благоверная моя, квас на ступеньках разлила, проблемка и нарисовалась.

Он убрал со скамьи газету и сел напротив Жарких. Между ними теперь было не больше двух метров. Дербунов явно не собирался никуда бежать.

Жарких зафиксировал это с изрядной долей неудовольствия. Вера ему так понравилась, что он был бы не против того, чтобы именно ее супруг оказался убийцей. Какой роман после его ареста у них мог бы закрутиться этим летом!

Вдруг старший лейтенант подумал о том, что совсем забыл о детях. Ведь у Дербуновых могут быть дети. Не может честный офицер позволить себе морочить голову женщине с малолетними детьми.

«Надо будет потом узнать насчет Дербуновых все, абсолютно все, — решил про себя Жарких. — А сейчас лучше сосредоточиться на работе».

— Хорошо, что еще башку не снес, — кинул газету на стол Дербунов. — Трубы горели страсть. Заспешил…

Все-таки долю вины за произошедшую «авиакатастрофу» Дербунов брал на себя. Если Колян и скотина, подумал Жарких, то лишь отчасти. Есть несметное количество мужиков, у которых, что с ними плохого не произойди, все жена виновата. Или, в лучшем случае, теща.

— Сочувствую. — Жарких оперся локтями на столешницу. — Николай Михайлович, должен вам сообщить, что я из уголовного розыска. Старший лейтенант Жарких.

Дербунов с недоверием уставился на собеседника. Какой ты мент, читалось в его заплывших глазках, хватит заливать, дружок.

Для бирючинского полицейского старший лейтенант действительно имел слишком ухоженный вид. Но разве незаконнорожденный сын столичного циркового акробата и театральной костюмерши из областного ТЮЗа мог выглядеть иначе?

Жарких, вытянув руку над столом, показал раскрытое удостоверение. Дербунов привстал и, подавшись вперед, очень внимательно его прочитал.

— А чего ко мне? — вяло, еле шевеля губами, спросил он, снова бухнувшись на скамейку. — Я, вроде, чистый…

— Убили соседку вашего дяди Вовы, гражданку Цаплину. Разве вы не в курсе?

Жарких задал вопрос с подчеркнутым простонародным удивлением. Мол, ком-кому, а вам-то гражданин Дербунов, не знать об этом преступлении? Не смешите мышей и других домашних животных.

— Обаньки! Когда же это ее грохнули?

Ответное удивление Дербунова не выглядело менее убедительным, чем провокационное удивление старшего лейтенанта.

— В ночь с воскресенья на понедельник, — деловито сообщил он Дербунову, продолжая внимательно за ним наблюдать.

— Хреново. Бабка Нюра нам заказы уже несколько лет регулярно подкидывала. И платила нормально.

— Вы у нее дома бывали?

— Само собой. Мы с дядькой ванну ей меняли, унитаз…

— То есть, обстановку в ее доме вы хорошо знаете?

— Ну, как сказать…

— А если мы вас попросим осмотреть дом гражданки Цаплиной? Вы не будете против? Возможно, после убийства оттуда кое-что пропало.

— Не знаю… А как ее грохнули? Я крови, честно говоря, боюсь до смерти. Курицу и то не могу зарубить. У меня это с детства. Типа болезни. Голова вдруг кружиться начинает, начинает, и потом брык — я в полной отключке.

— Жаль. Но, может, через пару деньков все-таки посмотрите? Когда мрачные тени развеются.

— Ну, если очень надо… — Дербунов посмотрел на загипсованную руку и осторожно ее погладил. — Хорошо, что перелом закрытый у меня получился, а то глянул бы на мослы и сразу в аут. Верке пришлось бы меня в хату на себе тащить. Она же со всеми соседями нашими переругалась. А матушка моя старенькая уже.

— Для начала не подскажите, — прервал его стенания Жарких, — что у Цаплиной в доме из дорогих вещей было в наличии? Ваш дядя уже на месте преступления побывал вместе с нами. Кое-что рассказал. Но, возможно, он что-то упустил, подзабыл…

— Не, он лучше меня бабку Нюру знал и бывал у нее чаще.

— Сколько же раз вы у нее в доме были?

— Сколько?.. — Дербунов на некоторое время задумался. — Я, вообще-то, не ручаюсь… ну, что все вспомню… Это за ложные показания вы мне не посчитаете?

— Что за ерунда. Нет, конечно.

Дербунов кивнул.

— Угу… Я еще немного подумаю, можно?

— Подумайте, подумайте. Так только лучше будет.

Дербунов, потупившись и время от времени делая толстыми губами куриную попку, молчал секунд пятнадцать, потом поднял глаза на Жарких и бодро сообщил:

— Первый раз я у нее был… лет шесть назад. Потом еще раза три или четыре. И вот в прошлом месяце еще ходил. Это был последний. — Дербунов потряс головой. — Нет, как-то не по себе. Я понимаю, в драке там кого-то спьяну замочить, но старуху? Каким же козлом надо быть?

— Вы вспоминайте, вспоминайте. Не отвлекайтесь на эмоции.

— А куда их денешь? — неожиданно взбрыкнул Дербунов. — Ты ее знал?

— Нет.

— Ну, а говоришь!

— Николай Михайлович, вспоминайте.

— Вспоминаю я! — воскликнул в раздражении Дербунов. — Телек у нее был большой, плоский… Стиралка немецкая, холодильник, тоже немецкий. Ей из Ростова один парень привез.

— Парень? Вы его фамилию или номер телефона не знаете?

— Номера не знаю. Я его раз только и видел. Зовут Димой. Фамилию не знаю. Лет двадцать пять ему. Может, чуть старше.

— Не бирючинский паренек, я правильно понимаю?

— Он, кажется, из Новолиганьска.

— Очень хорошо, Николай Михайлович. Ваш дядя этого не знал.

— Я просто слышал, как он во дворе по телефону разговаривал. Он улицу Конноармейскую называл, а у нас такой нет. В Новолиганьске есть, я знаю. Еще он потом кафе какое-то назвал, я не расслышал. Показалось, что слово нерусское.

— Название кафе расположенного на улице Конноармейской? — уточнил Жарких.

— Ну, я так понял…

— Он там кому-то встречу назначал?

— Похоже. Чего-то он должен был туда привезти и договаривался насчет времени.

— Понятно. А старушка дома золотишко не хранила?

— Хе! — с ехидцей воскликнул Дербунов. — Откуда ж я знаю. Она была бабка осторожная, в уме еще. Ее уже как-то обворовывали, между прочим. Ученая, можно сказать, была.

— Ученая, значит, была… Интересно… И когда эта кража случилась?

— Я точно тебе не скажу. Давно, короче.

— Год назад, два?

— Сказал же, давно. Лет пять прошло, наверно… Или даже больше.

— А что украли?

— Шланг поливочный, кажется… Ведра, табуретку…

— Из дома?

— Со двора. — Дербунов потер под носом указательным пальцем. — А раньше, в семидесятых годах-то, к соседям уходили и даже хату не запирали. Представляешь? Только, если в магазин там или на базар…

— Так воровать нечего было.

— Телек поменьше смотри. Они там тебе понарасскажут, как мы бедно при коммунистах жили. У моего деда, например, был телевизор цветной огроменный, два рижских транзистора, электробритва, три пары часов… Одни даже позолоченные. На них надо было месяц в колхозе зимой работать. Чего еще?.. Холодильник и стиралку не упрешь, газовую плиту тоже… А! Три лодочных мотора, велик, бензопила, электроплитка, инструмента куча! … Правда, лодки и челноки уже тогда воровали. Еще сети запросто могли снять. Но таких «кексов» товарили со страшной силой, если ловили.

— Откуда вы узнали, что Цаплину уже обворовывали?

— Бабка Нюра мне сама рассказывала. Я, кажется, ей тогда плитку в саду укладывал или поребрик, а она стояла и рассказывала. Так, между прочим. Или нет?.. Может, она так намекала, что за мной зырит?.. Вот бабка! — в восхищении воскликнул Дербунов. — Я тогда и не просек.

— А дядя ваш про кражу эту знал?

— У бабки Нюры? Конечно! — Дербунов вдруг на секунду задумался. — А, может, и не знал? В общем, врать не буду.

— Сильно старушка по поводу кражи переживала?

— Чего ей переживать из-за этой мелочевки. У нее бабла было немерено.

— Откуда вы знаете, что у нее было много денег?

— Весь Бирючинск про это знал. Ты наверняка тоже был в курсе, что она не тюрю ест.

— Чего она не ест?

— Тюрю. Воду в миску наливаешь, солишь и потом сухари туда крошишь. Вместо соли можно сахар… Если он есть, конечно.

Жарких о таком русском национальном блюде первый раз слышал, но вдаваться в тонкости его приготовления не стал.

— Хорошо, вы того парня из Новолиганьска сможете опознать?

— Свободно. Даже по голосу.

— Если понадобится, фоторобот поможете составить?

— А чего? Сделаю. Слушай, ты не на машине? За пивком сгоняй, а. У меня заначка тут… — Дербунов сунул руку под скамью. — Посидим потом… Верка не скоро вернется. У меня подлещик вяленый есть.

— Э, нет! Вы, гражданин Дербунов, наверное, сильно головой ударились, когда с крыльца падали.

— Чего ты? — Колян был искренне удивлен. — Я тебе помог, и ты мне помоги… Тем более, я наливаю.

— Не тот случай. Но добрые поступки я не забываю. Вляпаетесь — выручу по знакомству. У вас жизнь наверняка извилистая. Мало ли что впереди произойдет.

Дербунов сидел, держа в руке свернутые купюры, и сердито смотрел на Жарких.

— Чего не поедешь? Ты же верняк на машине.

— Николай Михайлович, я сейчас при исполнении и мне нельзя вас грубо одергивать. Но если вы еще раз повторите вашу просьбу, я буду с вами очень невежлив.

— А я тебе от души помогал… — Дербунов вздохнул. — Ладно. Не хочешь — не надо. Тогда я тоже ничего не видел, ничего не знаю. Жалко, конечно, но что поделаешь… Такая вот ситуация, командир.

— Николай Михайлович, принципом «хочу-не хочу» в своих отношениях только пубертатные мальчики и девочки руководствуются. Так мой начальник говорит. А мы с вами люди взрослые и руководствоваться обязаны в данной ситуации: вы — своим гражданским долгом, а я — своим долгом служебным. Вы меня поняли?

— Ты сам-то понял чего сгородил?

Дербунов начал старшего лейтенанта раздражать своей деревенской простотой. Правда, городская непростота выводила Жарких из себя еще быстрее. Но он уже давно в таких ситуациях научился сдерживаться, и его раздражение выдавало лишь иезуитское ехидство, с которым он начинал вести разговор.

— Николай Михайлович, не усугубляйте, пожалуйста. Вы же не хотите, чтобы я нашу беседу перенес в служебный кабинет?

— Я болею.

— Но не смертельно. А разговор наш в кабинете может продлиться и час, и два. Потом домой вам придется на автобусе возвращаться. Кстати, они у нас ходят не всегда по расписанию. Днем еще тридцать два градуса жары обещали. Заметьте, в тени. — Дербунов поник головой и принялся здоровой рукой потирать шею. — А я к вам как к сознательному гражданину сам приехал. Из себя весь такой дружелюбный, такой по краям вежливый. Можно ведь пойти мне навстречу, когда я к вам со всем своим уважением?

Дербунов хлопнул себя по коленке и совсем по-мальчишечьи шмыгнул носом

— Заметано. Чего уж там… Спрашивайте дальше, если надо. … Вообще-то, ждать от вас человеческого отношения, что на пенек молиться.

— Да, Николай Михайлович, к сожалению, есть в нашей правоохранительной системе пеньки. И немало. Иначе такого бардака у нас в стране не было бы. Согласны? Но меня пеньком до вас еще никто не называл.

— Не называл я вас пеньком…

— Очень хорошо. Будем считать это оговоркой. Итак, продолжим?

— Продолжим…

С грехом пополам закончив допрос подозреваемого, Жарких уже из машины позвонил Посохину:

— Павел Петрович, поговорил я с племянником соседа Цаплиной. Кандидатура отпадает. Простой как сатиновые трусы, хотя и с закидонами. Но он может помочь нам составить фоторобот парня, который возил старушке бытовую технику. … Возил на чем?.. Газелька грузовая, белая. Номер не помнит. Предположительно парень живет в Новолиганьске. Он упоминал в разговоре кафе на улице Конноармейской. Зовут Дима. Ему лет двадцать пять. Или чуть больше. Когда Дербунов его видел, парень приезжал один. Привозил бабке пылесос и соковыжималку, вроде бы… Да, Дербунов это сам видел. … Как он ему показался? Сказал, что паренек деловой не по годам. С бабкой говорил по-свойски, но называл ее по имени-отчеству. Судя по его замашкам, из торгашей. … Нет, это Дербунов так сказал. Но, скорее всего, он прав. … Павел Петрович, вы же сами говорили, что простой и дурак — это разные вещи. … А что там с отпечатками? … И сколько они еще будут с ними возиться? … Понятно… Куда завтра съездить?.. А кто это?.. Клиентка бабы Нюры?.. Нет, я с ее дочкой ни разу не пересекался. … Павел Петрович, вы сильно преувеличиваете мои сексуальные потребности, иначе я пошел бы в артисты или певцы. … Точно. Можно предложение?.. Не лучше ли по этим бабам поехать, кандидаткам в наводчицы, когда у нас будет фоторобот этого Димы? Кстати, возможно, именно его отпечатки будут на бутылке. … Я сказал, что возможно. … Есть не шустрить и работать пошагово. … А куда мне прямо сейчас?.. А где он? … Понял. Уже мчусь на помощь лейтенанту Кукушкину. Конец связи.

Добравшись до старого центра и свернув в переулок Матросова, Жарких медленно поехал по грунтовке, поглядывая на номерные таблички домов по четной стороне: пять минут назад Кукушкин по телефону сообщил ему, что сейчас направляется для опроса граждан в дом номер двадцать шесть. Так и сказал: для опроса граждан. Лейтенант, не смотря на непродолжительность своей службы в органах, почему-то даже в неформальном разговоре частенько использовал канцелярские обороты. Наверное, для авторитета.

Увидев на одном из домишек табличку с нужной ему цифрой, Жарких остановился.

— Подождем нашего малыша, — сказал он вслух и зевнул.

Появления Кукушкина старший лейтенант ожидал минут десять. Так ему показалось.

Кукушкин, выйдя из калитки и сунув подмышку синюю папку из кожзаменителя, с неудовольствием уставился на неожиданно появившуюся у дома «восьмерку» старшего лейтенанта.

Жарких помахал ему левой рукой через открытое окно.

— Молодой человек, будьте любезны!

— Чего еще?

— Молодой человек, вы на службе или где?

Кукушкин подошел к машине.

— Слушаю вас, товарищ старший лейтенант.

— Залезайте в салон авто, комиссар Мегрэ. — Начальник уголовного розыска постоянно намекал Жарких, что нужно расширять свой кругозор с помощью шедевров мировой литературы, если он хочет именно в его подразделении подняться по карьерной лестнице, и поэтому старший лейтенант с недавних пор стал большим любителем классических детективов. — И доложите Сергею Сергеевичу о проделанной вами работе. Я прислан возглавить эту широкомасштабную операцию.

— Задание дали мне лично. Одному, — сказал Кукушкин и насупил светлые бровки.

— Не кипешуй. — Жарких примиряюще улыбнулся. — Со сроками вы не укладываетесь, сэр. Поэтому, лейтенант, я и послан нашим руководством оказать вам некоторое содействие.

— Я больше половины домов уже обошел. А ты потом как всегда все себе припишешь, все мои наработки.

— В машину садись. Не на базаре.

— Слушаюсь.

Кукушкин сел не рядом с водителем, а на заднее сиденье. Наверное, чтобы еще раз продемонстрировать свое неудовольствие от появления здесь старшего лейтенанта.

Жарких ухмыльнулся.

— Вован, не пыхти. Петрович мне приказал. А приказы надо выполнять. Ты чего с собой участкового на обход не взял? Дело веселее бы продвигалось.

— Он в отпуске. А который его замещает, тещу в областную больницу повез. Что-то с поджелудочной.

— Понятно… Докладывай про свои достижения.

Кукушкин подчеркнуто деловым тоном сообщил, что он уже успел проверить на предмет недавно полученных порезов и травм всех не ладящих с законом граждан, которые на текущий момент проживают в переулке Матросова.

— Я их в первую очередь обошел. Вот список.

Лейтенант передал Жарких лист бумаги с несколькими фамилиями. Возле каждой из них стоял жирный крестик. Пробежав список, Жарких вернул лист Кукушкину.

— Ты чего, с кем-то из участковых все-таки сумел связаться?

— Нет.

— А как ты установил всех неблагонадежных?

— Зашел в ближайшую пивнушку, мне там продавщица все и рассказала. Они же там почти все время ошиваются. Пивнушка тут недалеко совсем, на углу Шолохова и Гвардейской.

— Молодец. И что?

— Ни у кого из местной шпаны свежих порезов и царапин нет. А другие повреждения только у Мыльникова в наличии.

— Что с ним?

— Ухой ногу обварил.

— А с нормальными гражданами как дела обстоят?

— С этим похуже. Многие на работе сейчас.

— Ладно, с отсутствующими потом разберемся.

— А если мы не найдем никого с порезами или царапинами?

— Тогда закажем анализ ДНК и полученные данные подошьем к делу. Олег сказал, что биоматериала достаточно.

— Ну да, капли крови по всеми переулку… Но тогда…

— Кукушкин, — перебил лейтенанта Жарких, — закругляйся с вопросами. Время дорого. Сколько еще домов надо проверить?

— Двадцать четыре.

— Норм. За пару часов успеем.

— Как мы успеем-то? Напрямую же никого не спросишь, поэтому и разговор получается длинноватый. Как начнут про происки злобных соседей или родственников рассказывать, повеситься можно. А три дома в переулке вообще многоквартирные…

— И в каждом два подъезда по восемь квартир, — уточнил Жарких. — Не смеши. Погнали. Ты по четной стороне идешь, моя — нечетная.

Удача как всегда улыбнулась Жарких. В доме под номером тридцать девять он обратил внимание на запачканный чем-то бурым угол ведущих на веранду цементных ступенек.

— О, вы что прямо на ступеньках курей рубили? — спросил он пригласившую его в дом хозяйку. Звали ее Татьяна Анатольевна.

Шедшая впереди него пожилая женщина обернулась.

— А?

— Вон на ступеньках кровь засохшая, — указал уголком блокнота на бурое пятно старший лейтенант.

— Ой, не до конца отмыла! Это не куриная, молодой человек. На выходных была в гостях у свояченицы. Она мне говяжью печенку дала, с печенки и накапало. Когда перекладывать начала в миску. — Женщина спустила со лба на нос очки и стала разглядывать бурые пятна. — Я с ней еще по дороге намуздыкалась. Пришлось даже во второй пакет ее положить. Как потекла, как потекла!

— Так это вы полпереулка кровью закапали, — заулыбался Жарких. — А я иду и думаю, кому это недавно тут нос расквасили.

— Какой нос! Наташа с мужем меня на машине до угла довезли, я у поворота вышла, значит, а потом иду, чувствую: что-то на ногу капнуло. Пригляделась — кровь на босоножке. Они у меня белые и все пятна даже без очков разглядеть можно.

— Отмыли?

— Да. Хорошо еще, что пакет в машине не на сиденье лежал, а то было бы делов.

В голове у старшего лейтенанта всплыло одно из наставлений Посохина: доверять — доверяй, но всегда проверяй.

— А печенка-то хорошая? — спросил он, мазнув пальцем по бурому пятну. — Можно глянуть?

— Очень хорошая. А вы любитель? Пойдемте покажу. На кухню проходите. Муж мой печенку очень уважает. Каждый день есть ее готов.

— Комиссар Мэгре тоже был большим любителем печенки.

— Кто?

— Комиссар Мэгре.

— Вроде, что-то знакомое… А, этот… как его?.. Француз!

— Точно!

Глава V

Посохин, прежде чем отправиться на разговор с Лерой — по документам Валерией Борисовной Лабинских — и ее подругами, попросил Рыбакову провести нечто вроде разведки по месту учебы девушек.

— Поговорите в колледже с преподавателями, поспрашивайте об этой компании своих бывших учеников, если таковые в колледже имеются. Мне не хочется на данном этапе следствия появляться в его стенах. Улик ведь против госпожи Лабинских и ее подружек никаких. Так, одни только наши с вами предположения. Не будем пока будоражить местное гражданское сообщество.

— Я понимаю.

— Но! — Посохин поднял вверх указательный палец. — Если девчонки все-таки имеют касательство ко всей этой истории, у них могут быть серьезные подельники.

— То есть, мне нужно быть предельно осторожной.

— Совершенно верно. И тогда все, как говорится, останутся живы и здоровы. С Карельским это наше оперативное мероприятие согласовано. Он считает, что ко всем ближайшим соседям Цаплиной нужно хорошенько присмотреться.

— Ко всем?

— Ну, за редким исключением. Согласитесь, следствию помогать не спешат — едва ли не за каждым бегать приходится, на вопросы отвечают неохотно… Не видел, не знаю, понятия не имею. Странно все это для такого маленького городка как наш.

— Как говорили древние: бойся равнодушных, ибо с их молчаливого согласия существуют и убийство, и предательство.

— Именно. Не знаю, может, они ей завидовали?

— Завидовали?

— Ну да, ее доходам. По бирючинским меркам она была женщиной состоятельной.

— Павел, а что вы об этой Лере уже знаете? Наверняка навели о ней справки. Мне будет проще работать, опираясь на какой-то фундамент.

— Ну, что о ней мы знаем… Девчонке девятнадцать лет. В следующем году заканчивает наш аграрный колледж. Учится по специальности «Экономика и бухгалтерский учет». Родилась в Меловатке. Окончила там девять классов. У родителей в селе небольшой магазинчик парфюмерии и бытовой химии. Младшая ее сестра учится в шестом классе. Участковый сообщил, что никаких особых проблем с Лерой Лабинских во время ее проживания в Меловатке у него не возникало. Родители ее тоже люди приличные. Что еще интересного?.. У нее есть водительские права. Своей машины пока не имеет, берет время от времени отцовскую. Занимается спортом. В волейбол играет.

— Подходящий рост?

— Рост у нее лишь немногим выше среднего, но, говорят, играет она хорошо. У нее классная подача, игру понимает на раз, очень выносливая.

— Учится она как? Узнавали?

— Кое-что разузнали обходным путем. Чтобы не поднимать волну. Начинала неплохо, но потом съехала на «тройки».

— Может, история с абортом на нее так подействовала?

— Не исключено.

— А с кем у нее были сексуальные отношения?

Посохин засмеялся.

— Валентина Васильевна, откуда же я знаю? Вам и карты в руки.

— Логично. Родители финансово ее поддерживают?

— Да. Ей еще и бабка с дедом по отцовской линии деньжат время от времени подкидывают.

— Одним словом, девчушка не бедствует.

— Точно. Регулярно ходит на дискотеку. Старается модно одеваться. Активно общается с молодыми людьми. Отмечу, что кое-кто из ее знакомых имеет весьма дурную репутацию. Не уголовный элемент, конечно, но где-то на подходе.

— Не назовете?

— Обойдемся пока без конкретики. Однако потом обязательно сопоставим наши данные с результатами ваших изысканий. У меня правило: источников информации должно быть несколько и они должны быть независимыми.

— Понятно. Как Штирлиц завещал. Она симпатичная?

— Девчонка?

Посохин вынул из папки фотографию и подал ее Рыбаковой. По антуражу было понятно, что снимок сделан на дискотеке.

— Жарких снимал.

Аккуратно держа снимок за уголок, Валентина Васильевна чуть откинула назад голову.

— Ничего, милая.

— Как сказал Серега, на любителя.

— Вы тоже так думаете?

Рыбакова с любопытством взглянула на майора. Он протянул руку.

— Дайте-ка.

— Присмотритесь. По-моему, в ней что-то есть. Фигура, например, у нее замечательная.

Посохин несколько секунд внимательно изучал фотографию. Потом сказал ровным голосом:

— Плечи немного широковаты, грудь — максимум двоечка, довольно длинные руки, но в целом… — Он снова сунул снимок в папку. — Нет, она ничего, но особо не цепляет… А вот ноги действительно просто отпад, и прическа мне нравится. Вкус у девчонки есть.

Посохин, спрятав фотографию в папку, положил руки на стол и принялся выстукивать пальцами какой-то военный марш.

— Ну что? Справитесь, Валентина Васильевна?

— Задание понятно, тактику я продумаю. … Справлюсь.

— Действуйте.

Рыбакова встала со стула.

— Могу задать один глупый вопрос?

Посохин перестал барабанить пальцами по столу и кивнул.

— Задавайте.

— Вы думаете, что это кто-то из знакомых Валерии Лабинских бабу Нюру убил?

— Такой вариант возможен. Сечкина видела ее в доме Цаплиной? Видела. Калачева, соседка, тоже сказала следователю, что Лера иногда заходила к Цаплиной и отношения у них были довольно теплые. То есть, она вполне могла знать, где старушка прячет деньги.

— А где эти девочки были в ночь убийства?

— В ночь убийства Лабинских и ее подруги были на дискотеке. Их там многие видели. Кукушкин опросил человек семь, если не ошибаюсь.

— А сам Калачев с Лабинских в доме Цаплиной не встречался?

— Говорит, что нет. И племянник его Валерию Лабинских у Цаплиной никогда не видел.

— Но они ее оба знают?

— Калачев с нею знаком. Помогал вещи с машины разгружать, когда она в дом Груниных переезжала. Дербунов же сказал, что видел Лабинских лишь пару раз, но знает, как девушку зовут и где она живет. Тетка, жена Калачева, ему рассказала.

— А другие девчонки, которые вместе с Лабинских дом снимают, к бабе Нюре никогда не заходили?

— Валентина Васильевна, вы, по-моему, хотели задать один вопрос. Мы можем, конечно, все эти детали более подробно обсудить, но давайте не сейчас. Меня люди ждут. Я ведь не только по делу Цаплиной работаю.

— Извините, Павел.

— Ничего. В общем, начинайте с Лабинских, а там и с остальными разберемся. Идет?

Рыбакова поправила челку.

— Идет.

— О подруге не беспокойтесь.

— О какой подруге?

— О вашей подруге, Сечкиной Людмиле.

— А! Она, правда, почему-то сильно испугалась. Я ее такой никогда не видела.

— Жарких ее будет курировать. Он это умеет.

— Спасибо.

От полиции до здания аграрного колледжа идти было четыре квартала. Гладко выбритый пожилой охранник, сидевший за ученическим столом в полутемном вестибюле, мельком взглянув через очки на паспорт, протянутый ему Рыбаковой, кивнул:

— Проходите. Директор наша сейчас на месте. Второй этаж, первый кабинет справа. Секретаршу зовут Наталья.

— Спасибо, я с нею знакома. Она когда-то у меня училась.

Охранник сдвинул очки на кончик носа.

— Извините, а вы не та Рыбакова, у которой…

— Та, — перебила его Валентина Васильевна. Она поняла, что вопрос будет о погибшем муже, а такие вещи она пресекала сразу. Даже с дочерью она об этом никогда не говорила. — Я пойду?

Охранник немного смутился.

— Да-да, извините. Проходите, пожалуйста.

Поднявшись по лестнице, Валентина Васильевна с удовлетворением оглядела залитый солнцем длинный коридор со свежевыкрашенными небесного цвета панелями. На полу новый, под серый мрамор, линолеум. Под потолком — белые матовые светильники в виде полусфер. Было понятно, что директор печется о реноме своего заведения.

Рыбакова свернула направо. Через три шага она увидела дверь, на которой висела табличка с надписью «Приемная». Взявшись за неудобную шарообразную металлическую ручку, она плавно ее повернула и толкнула дверь вперед.

В небольшой комнате за столом — отделка под светлое дерево, сидела Наташа Колодяжная. Теребя золотую сережку, она напряженно всматривалась в монитор компьютера. Услышав щелчок — Рыбакова закрыла дверь, девушка вскинула голову.

— Вы к ко… Здравствуйте, Валентина Васильевна! Ой, как я рада вас видеть! Вы к Ольге Игоревне?

— Здравствуй, Наташа! Да, хотела с ней поговорить.

— Ой, я сейчас ей доложу. У вас что-то личное?

— Да. Но я не займу много времени.

Вскоре Рыбакова сидела напротив директора сельскохозяйственного колледжа Ольги Игоревны Грушко. Когда-то, вероятно, весьма красивая женщина, госпожа Грушко уже давно вышла за рамки бальзаковского возраста, и теперь изо всех сил пыталась это скрыть с помощью инъекций ботекса. Но, в целом, директор колледжа все-таки сохранила здравый взгляд на мир, решила Рыбакова. Об этом говорили и со вкусом подобранный костюм в стиле «шанель», и скромный дневной макияж, и идеальный порядок на письменном столе.

— Вам очень идет голубой цвет, — чуть улыбнувшись и отодвигая в сторону бумаги, отметила директор.

— Вы про блузку? — Рыбакова на мгновенье опустила голову. — Спасибо. Это дочь мне подарила.

— У нее хороший вкус.

Несколько секунд женщины с интересом друг друга изучали. Раньше они так близко никогда не сталкивались.

На правах хозяйки Ольга Игоревна предложила Рыбаковой кофе, но та, поблагодарив, отказалась.

— Не стоит беспокоиться. Я буквально на пять минут. Знаю, насколько вы заняты и не хочу отнимать у вас драгоценное время.

— Ерунда. Для таких людей как вы у меня всегда найдется несколько минут. Я вас слушаю.

— Ольга Игоревна, нужен ваш совет. Дочь моих хороших знакомых — они живут в одном из сел нашего района, окончила в этом году девять классов. Ее мама желает, чтобы она продолжила занятия в средней школе и потом отправилась учиться в вуз, а папа предлагает ей сначала закончить ваш колледж, а уже потом получать высшее образование.

— И я должна взвесить два этих варианта? А в каком контексте?

— Сами родители вслух об этом не сказали, но, как я поняла, их больше всего заботит нравственное здоровье дочери.

— Теперь ясно. Когда ребенок, так сказать, у тебя на глазах, то его поведение по мере необходимости можно подкорректировать, а если он…

— Вот-вот. Школу она закончит в семнадцать лет, а колледж — в двадцать. Значимая разница. После школы сельские девочки, покинувшие родительский дом и отправившиеся в большой город, часто идут вразнос. Особенно те, которые до последнего момента были под строгим родительским присмотром.

— Практика показывает, что именно так оно, в основном, и происходит.

— А в ваш колледж ее родители смогут регулярно наведываться. Дорога у них в обе стороны будет занимать не более полутора часов. Хотя бы раз в неделю они собираются приезжать к дочери обязательно. Проверять, как она тут себя ведет. Это будет нетрудно. Бирючинск город маленький.

— А на какую специальность девочка хотела бы попасть?

— Экономика и бухгалтерский учет.

— Что ж… — Грушко отвела взгляд в сторону. — Правда, бюджетных мест там всего полтора десятка. Но… — Она вскинула голову и артистично улыбнулась. — Сделаем так! Пусть она с родителями к нам приедет, посмотрит все, мы с ней побеседуем и… Короче, если ей у нас понравится, будем рады ее принять. Она в школе успешно занималась?

— Да, разумеется. Иначе я к вам и не обратилась бы.

— Ну, понятно, понятно…

Рыбакова решила добавить в разговор немного сладкого. Чтобы он пошел в менее официальном ключе.

— Как колледж похорошел под вашим началом, — сказала она, слегка покачав головой. — Все очень аккуратно, чисто… Я прямо в восторге.

— Стараюсь. Вернее, весь коллектив старается, не только я. — Грушко сделала многозначительную паузу. — Валентина Васильевна, к сожалению, с общежитием у нас сейчас проблемы. Очень мало мест, знаете ли. И условия там не такие, какие следовало бы нам иметь… Но для вашей девочки мы что-нибудь придумаем.

— Нет-нет, родители у нее достаточно состоятельные. Жилье они снимут.

— Отлично. Мы даже можем им предоставить адреса подобного съемного жилья. У нас есть специальный журнал, где хозяева оставляют свои заявки. И мы все объекты потом обязательно инспектируем. Чтобы условия соответствовали заявленным. И с личностями хозяев внимательно знакомимся. Мало ли какие цели они могут преследовать. Подозрительные места мы исключаем сразу и безоговорочно.

— Как у вас все хорошо организованно, — добавила Валентина Васильевна очередную порцию сахара в беседу.

Еще одна похвала, кажется, окончательно растопила сердце Ольги Игоревны. Ее лицо совершенно утратило строгость. Рыбакова предположила, что, вероятно, не так часто и в районе, и в области отмечают те громадные усилия, которые директриса прикладывает для поддержания высокого реноме колледжа среди родителей абитуриентов.

— Сейчас за студентов нужно бороться, — с грустью призналась Грушко. — Финансирование слабое, и мы компенсируем это четкой организацией не только учебного процесса, но и быта студентов. Только, знаете что…

— Я вас слушаю.

— Будет лучше, если ваша девочка будет жить одна. Подруги, сами знаете, бывают разные.

— Да, понимаю. Подростковые компании подчас способны на такие поступки, которые каждому из этих детей по отдельности даже в голову не придут.

— Совершенно верно. Прецеденты уже были. Пришлось нашим уважаемым педагогам краснеть потом перед родителями. Естественно, и мне вместе с ними.

— Ужас. Представляю, что вы чувствовали. На ваших плечах ведь лежит основная доля ответственности.

— Да, вспоминаю подобные инциденты с содроганием. Особенно огорчительно, когда такие вещи случаются с приличными, в общем, ребятами. Например, с Димой Лесковым была нехорошая ситуация. Попался мальчик на краже. Вы, наверное, слышали. Еле-еле от тюремного срока спасли нашего Диму.

— Да, я в курсе. С девочками тоже бывало?

— С девочками, слава Богу, у нас до такого еще не доходило. У них основные проблемы из-за любовных отношений возникают. Как только что-то похожее на любовь у них намечается, то им тотчас становится не до учебы.

— Да, вы правы.

— И тут опять стоит вернуться к теме друзей. С кем поведешься, от того и наберешься. Если подружки на дурное веселье падки, то любая девчонка, даже из порядочной семьи, в конце концов, простите, с катушек съезжает. И дай Бог, чтобы до беременности дело не дошло.

— Вы, не Леру ли Лабинских имеете в виду?

— Все-таки слух по городу прошел, да? А ведь об этом, кроме меня, знали только четыре человека. Впрочем, все равно много. Уверена, это или Касторная проболталась, или Денщикова. А может, обе сразу. Девочки друг друга стоят. Не входи они в сборную колледжа по волейболу, в порошок их стерла бы!.. Кстати, в прошлом году наша команда областной кубок взяла. Даже институт физкультуры наши девчонки одолели в пяти партиях. А у них в команде все перворазрядники и кандидаты в мастера спорта.

— Молодцы. — Валентина Васильевна изобразила на лице задумчивость. — Касторная и Денщикова… Это не вместе ли с ними Лера дом снимает? У меня на Школьной улице приятельница живет, так что я, некоторым образом, в курсе.

— С ними, вы правы. Они же ее и испортили. Дискотеки, бары, мальчики… Поэтому я и советую, чтобы ваши знакомые дочь одну поселили. Обязательно к строгой хозяйке, и пусть как можно чаще к ней наведываются. Лучше без предупреждения.

Валентина Васильевна протяжно вздохнула.

— Да-да… И пришлось девчонке делать аборт…

— Что? А, вы о Лере. К сожалению. — Грушко снова отвела взгляд и некоторое время, молча, смотрела куда-то в пространство за спиной Рыбаковой. Потом она тоже вздохнула и продолжила: — Признаюсь, это я ее уговорила. Только об этом никто не знает. Вы уж не…

— Что вы, что вы! — перебила ее Рыбакова. — Никто, конечно, не должен об этом знать. … Простите, а ее родители в курсе?

— Они об этом тоже ничего не знают. Чувствую себя, простите, последней мерзавкой. Это не просто слова. Единственное, что утешает, мамой Лера стать еще сможет. Операцию делали в хорошей клинике, врач ее проводил отличный, мой хороший знакомый, после операции был осуществлен полный комплекс восстановительных процедур…

— То есть, не через полис ОМС все оплачивалось?

— Нет, конечно.

— И кто все оплатил? Потенциальный отец?

— От этих кобелей дождешься помощи. Я, разумеется. Они же все для меня как родные дети. Сделала для этой девочки все, что смогла.

В родительских чувствах госпожи Грушко к своим студентам Валентина Васильевна почему-то сомневалась, а вот в страхе директрисы перед скандалом и широкой оглаской произошедшего она была уверена.

— А как вы узнали, что Лера беременна? — спросила Рыбакова с осторожностью. — Она сама вам сказала?

— Нет-нет! Один человек сообщил. Имя не спрашивайте.

— Агентура?

— А у вас в школе таковой не было? — в свою очередь спросила Грушко, вероятно заподозрив в вопросе Рыбаковой негативный подтекст.

— Она есть почти в любом учебном заведении. И кто же главный виновник? Установили?

Ольга Игоревна склонила голову к правому плечу и развела руками.

— Тайна. Могу только сказать, что этот молодой человек не из нашего колледжа. Я уверена. Иначе мне и о нем сообщили бы.

— Что ж, спасибо за ваш рассказ… о колледже, Ольга Игоревна. То, что конфиденциально, оставлю в недрах своей памяти, а ваши советы обязательно передам родителям.

— Надеюсь, я вас не сильно напугала.

— Ничего, не самые страшные по нынешним временам истории я услышала. Обычное дело.

— К сожалению. Зная вашу репутацию, я была с вами предельно откровенна. Выговорилась и даже легче стало. Спасибо. Умеете слушать. Я до вас ни одному человеку на данную тему и полслова не сказала. А сегодня, видно, звезды сошлись каким-то особым образом.

— Не считаете, что дали слабину? Мне не хочется, чтобы вы потом жалели о нашем разговоре.

— Может, и дала. Самую малость.

Раздался телефонный звонок. Директор колледжа поспешно сняла трубку.

— Грушко слушает.