печатная A5
419
18+
Что было, что есть, что будет

Бесплатный фрагмент - Что было, что есть, что будет

Провинциальный детектив


Объем:
310 стр.
Текстовый блок:
бумага офсетная 80 г/м2, печать черно-белая
Возрастное ограничение:
18+
Формат:
145×205 мм
Обложка:
мягкая
Крепление:
клей
ISBN:
978-5-4485-2906-1

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Глава I

Летом Валентина Васильевна Рыбакова любила спозаранку прийти на реку и в одиночестве побродить по пустынному пляжу. На берегу Лигани, наслаждаясь не слишком испохабленной людьми природой, она чувствовала себя счастливой. Бывало, утренний моцион растягивался у нее на час с лишним, и тогда ей требовалось приложить изрядное усилие, чтобы выйти из состояния едва ли не райского блаженства и заставить себя снова включиться в человеческую круговерть. Но чаще ее прогулка заканчивалась минут через сорок — сорок пять, поскольку в самом начале восьмого на пляже появлялись юные купальщики и своими воплями мгновенно разрушали иллюзию первобытного покоя. Уносившиеся в небо крики они обыкновенно перемежали радостным матом, отчего возвращение в цивилизованное общество делалось для Валентины Васильевны особенно неприятным, хотя по образованию она и не была филологом. Закончив с красным дипломом педагогический институт, она всю жизнь самоотверженно преподавала детям алгебру и геометрию.

Сегодня ей повезло: часы показывали двадцать пять минут восьмого, а пляж по-прежнему оставался пуст. Можно считать, день начался неплохо, подумала бывший завуч средней школы города Бирючинска, смывая у кромки берега налипший на ноги песок. Поскольку к пятидесяти семи годам ни единого волоска на ее ногах так и не появилось, прохладная поутру речная вода уносила песчинки без особого труда. Оказавшись в реке, они медленно погружались на дно, находя покой среди несметного числа таких же песчинок; и одному Богу было известно, как долго этот покой продлится — несколько минут или столетия.

На плоском, размером почти с тележное колесо, обломке серого гранита Валентина Васильевна обула мокасины и, осторожно сойдя на песок, поднялась по отлогому склону к росшему посередине пляжа ивовому кусту, на одной из веток которого висела ее гавайка. Яркая разноцветная рубашка — вся в парусниках, пляшущих туземцах и кокосовых пальмах — навевала мысли об океанских просторах и экзотических островах. С одного из таких кусочков суши в Индийском океане и привез три года назад эту сорочку в подарок Валентине Васильевне ее любимый зять. На том райском островке он как специалист по международному торговому праву принимал участие в переговорах о поставке в Россию небольшой партии иланг-иланга. А вот отдыхать Владислав предпочитал на Оке и других крупных реках Среднерусской возвышенности, что весьма не типично для представителя российского среднего класса.

— Спереть на пляже сей заграничный прикид незаметно не получится, — распаковывая чемодан и посмеиваясь, сказал он тогда. — За ним издалека наблюдать можно. А если все-таки утащат, то ходить в нем по Бирючинску будет практически невозможно — эксклюзивная модель.

Потянувшись за рубашкой, Валентина Васильевна чуть подалась вперед и задела бедром одну из нижних ветвей. Листья защекотали ей кожу. Они были совсем теплыми. Днем температура наверняка перевалит за тридцать, рассудила она, чувствуя, как солнце все сильнее пригревает и ее голые плечи.

Сняв гавайку с похожего на вздернутый большой палец сучка, Валентина Васильевна накинула ее поверх еще влажного купальника и протянула руку за разложенным на ветках полотенцем.

— А я думала, что буду первой! — раздался вдруг задорный женский возглас.

Напористое восклицание если и лишало драматическое контральто приятности, то не более чем на одну десятую. В нем не улавливалось ни пронзительных ноток высокомерной стервозности, ни тягучих вибраций психопатической сексуальности.

«Было бы большой ошибкой, — подумала Валентина Васильевна, — причислять его обладательницу к разряду, так называемых, женщин без комплексов. Мама с папой наверняка лет до шестнадцати изо дня в день занимались ее воспитанием. Воспитанием в традиционном смысле этого слова. Поскольку появилась она на свет, судя по тембру голоса и южному говору, в середине семидесятых годов прошлого века здесь, в провинции, а тогда в русской глубинке родители обычно прививали своим детям скромность и сдержанность. Но в минуты отличного настроения ее природные искренность и открытость, вздымаясь девятым валом, взламывают все возведенные воспитателями внутренние барьеры. Что, естественно, приводит к неверной оценке ее личности. Окружающие в большинстве своем, без сомнения, считают ее особой бесцеремонной или даже нахальной, каковой она вовсе не является».

Тут Рыбакова поняла, что голос ей знаком. Сворачивая полотенце, она попыталась вспомнить, где и когда слышала эти жизнерадостные интонации. И, кажется, слышала не один раз. После небольшой паузы до ее ушей долетело вежливо-веселое:

— Здравствуйте, Валентина Васильевна!

Теперь стоять спиной было уже неприлично. Рыбакова повернула голову налево и слегка прищурилась. К пляжу через прибрежную рощицу шла Олеся Соловьева, продавщица из магазина хозяйственных товаров. На голове у нее красовалась огромная лимонного цвета шляпа — вероятно, из синтетической соломки, половину ее округлого лица скрывали солнцезащитные очки, а великолепные формы молодой женщины были задрапированы в длинный, из искусственного шелка, яркий халат с драконами. Похоже, что китайский.

— Доброе утро, — поздоровалась Рыбакова. — Окунуться пришли?

— Не-е-е… Я всю неделю выходная, так что часов до пяти здесь буду. И завтра тоже, и послезавтра. Оттянусь по полной.

Рыбакова только сейчас обратила внимание на объемистый целлофановый пакет в руке у Олеси. Весил он, наверное, прилично — крупная молодая женщина шла чуть изогнувшись. И от этого ее античная фигура выглядела еще пикантнее.

Подойдя к кусту, Олеся опустила пакет на белесый песок и, немного наклонив, прислонила его к раскидистым нижним веткам. Концы стеблей изогнулись, но вес пакета выдержали. На его золотистом полиэтиленовом боку Валентина Васильевна прочитала, что нет в мире города лучше Парижа. Надпись была сделана по-английски. Замысловатые белые буквы казались опасными тропическими насекомыми, рассевшимися по черно-серому контуру собора Парижской Богоматери.

Олеся, выпрямив спину, вздохнула и вытянула в трубочку карминовые губы:

— Уф-ф-ф… Вери гут.

Хотя слова были из английского языка, но их произношение — чисто русским, мягким и напевным. Но Олесю это нисколько не волновало. Главным для нее было то, что в Турции и Египте гостиничный персонал ее отлично понимал. На большее она не претендовала.

— Олеся, вы, случайно, его не из Франции тащили? — поинтересовалась Рыбакова, указав на огромный пузатый пакет, и улыбнулась.

— А? Пакет? Нет. Это мне в Стамбуле на базаре мохнатики подарили. Наташка секси, Наташка секси… Я в нем из Турции девчонкам подарки везла. Офигенно прочный.

Приподнявшись на цыпочках и широко раскинув руки, Олеся потянулась.

— Мамочки, красотища кругом какая!

Поправив солнцезащитные очки и сбросив сланцы, она, грациозно покачивая бедрами, направилась к реке. Растопыренные лапы драконов плавно заскользили вверх-вниз по крутым Олесиным ягодицам. Казалось, что грозные мифические существа нежно ласкают молодую женскую плоть.

А еще каждый шаг Олеси сопровождался громким дразнящим шелестом шелка. Будь сейчас на пляже так называемые тинэйджеры, они разом завертели бы головками, ища источник столь соблазнительного звука. И обнаружив, не смогли бы отвести взглядов от плавных изгибов и тугих выпуклостей статной продавщицы.

«Или Олеся оформлена в магазине как менеджер торгового зала? — задала себе вопрос Рыбакова, наблюдая за сходом к воде бирючинской Афродиты. — Почему нет? При таких-то живописных округлостях».

Чуть приподняв полы халата, Олеся зашла в реку только по щиколотки.

— Не супер, но сойдет, — констатировала она, очевидно, имея в виду температуру воды.

Молодая женщина по-хозяйски оглядела русло реки. Возможно, именно таким взором все адмиралы мира окидывают перед дальним походом океанские просторы, выводя свой флот из гавани, подумала Валентина Васильевна. Доподлинно, к сожалению, она этого не знала — у нее не было знакомых адмиралов. Только генералы полиции.

Выбравшись на берег, Олеся достала из пакета скатанный коврик для фитнеса и привычно, одним движением, расстелила розовый прямоугольник на мелком белесом песке.

— К счастью, я всегда загораю быстро и ровненько, — не без гордости сообщила она Рыбаковой, развязывая поясок халата. — Так что уже через недельку стану аппетитной мулаткой.

— Молодые люди вас и так своим вниманием не обделяют. Да и джентльмены в возрасте тоже, можно сказать, прохода не дают. И приезжие, и местные…

— Валентина Васильевна, мужчин много не бывает. — Олеся произнесла этот затасканный бабий лозунг буднично и просто, без сексуального пафоса. — Чем шире ассортимент, тем больше шансов приобрести что-то стоящее. Все по науке. Маркетинг называется.

— Вам виднее, — ответила Рыбакова. Хотя, если исходить из того, что Олесе уже давно перевалило за тридцать, а нормального мужа у нее до сих пор не было ни разу, то ее подход никак нельзя было назвать научным.

Уловив в тоне собеседницы иронию, Олеся взялась за дужку очков и опустила их почти на кончик носа. Лукаво взглянув на Рыбакову из-под густо накрашенных ресниц, она уточнила:

— Нет, пролеты и у меня случались. Я ведь тоже живой человек. Но это не такие крутые обломы как у большинства наших девчонок.

Поправив очки, она наклонилась над пакетом и достала оттуда пластиковую бутылочку с водой.

Рыбакову это удивило. Почему-то она была уверена, что Олеся запаслась перед походом на пляж какой-нибудь приторной газировкой адской расцветки. Видимо, пропаганда здорового образа жизни в России начинала потихоньку приносить свои плоды.

— Вон, Машка Гурова, моя сменщица, — Олеся открутила синюю пластиковую пробку и сделала несколько глотков воды, — Джульетту все из себя строила. А потом кто-то из ее пустоголовых подружек надоумил нашу гордую топ-модель за романтикой в Турцию податься. Офигеть!.. Турки ее там так отджульетили…

— А что случилось?

— Эти сладенькие ее до самого педикюра обчистили. Мало того, что она их там целую неделю по-всякому ублажала, а у нее, между прочим, до этого с мужиками по взрослому вообще ни разу не было, так она же за все еще и платила, блин! Ну, все эти покатушки на аквабайках, рестораны со свечами, нырялки всякие… Чтобы оттуда улететь, ей пришлось крестик в ломбард отнести. Она ведь после первой бурной ночи билет свой обратный поехала и сдала, овца. Хотела там насовсем остаться. Так ее туркануло. — Олеся вздохнула. — Классный был крестик… С бриллиантиками. Родители на совершеннолетие ей подарили. … В общем, голяк получился полный. И с любовью пролетела, и с деньгами…

— Сколько же их там у нее было?

— Денежек? Нормально было. Тысячу баксов она с собой брала. На машину собирала.

— Нет. Этих… Ромео. Я так поняла, что…

— А! Двое. … Мехмет и Юнус. Развели ее как последнюю лохушку. — Олеся покачала головой. — Надо же было такое учудить, блин. Позорняк полный. Эти нежные кареглазики под конец совсем оборзели. Вдвоем ее… ну, того. Но про секс это только между нами. … Ох, и овца… Что еще тут скажешь? А я от своего первого мужчины — по секрету — три тысячи баксов получила. Без суда и брачного контракта, между прочим! А мне тогда только-только шестнадцать исполнилось. Не, я никогда не продавалась, вы ничего такого не подумайте. У меня с мужчинами все всегда было только по любви. В отличие от некоторых. Просто надо знать в кого влюбляться. Мой Ромео мне сам предложил материальное возмещение, когда мы через полгода с ним расстались. … Как я рыдала! Повеситься была готова. … Первая любовь все-таки самая-самая. Ничего эти мужики не понимают. … Между прочим, я те денежки не профукала. Открыла потом на них в надежном банке валютный счет. И он у меня растет после каждой неудачи в личной жизни. В общем, если с любовью не везет, то хоть помру в достатке.

Валентина Васильевна тотчас попыталась про себя разобраться, что же понимает под любовью продавщица самого большого в Бирючинском районе хозмага. Наверное, это был некий умственный конструкт из идей вульгарного европейского феминизма, поз индийской «Камасутры» и расхожих штампов российских мелодрам и ток-шоу. Вроде кофия в постель и лепестков роз в ванной. Или, может, наоборот? Впрочем, это уже мелкие и, главное, незначительные детали. Хотя, стоп! В жизни для абсолютного большинства представительниц прекрасного пола антураж чувств играет все-таки немаловажную роль. А, может, даже главенствующую. Если антураж красивый, значит, и чувства красивые, считают они по недомыслию.

Рыбакова знала о восьми официальных неудачах Олеси в личной жизни, и, что характерно, каждый ее последующий муж был состоятельнее предыдущего. Если ее бурная, полная высокой романтики жизнь не утихнет еще лет пятнадцать — двадцать, и она за это время не подцепит какую-нибудь «нехорошую» болезнь, подумала Валентина Васильевна, то к пенсии у нее действительно может появиться солидный валютный счет в надежном банке.

Но все же никак нельзя было исключать и того, что Олеся, в конце концов, пойдет другим путем, путем Марии-Магдалины. То есть, посты, молитвы, куличи. Это так свойственно пожилым русским женщинам. Нет, кое-кто из хронических искательниц наилучшего для себя спутника жизни рано или поздно подается в сводни (Валентине Васильевне сразу же пришла на ум броховская Церлина). Что, если вдуматься, вполне естественно. Найдется среди них и некоторое число непоколебимых сторонниц образа жизни голливудских актрис, которые до гробовой доски не могут сексуально угомониться. Слава Богу, подобное поведение для российской глубинки пока все-таки не типично. Но уже стало типичным для российских сериалов и ток-шоу, что постепенно переводит секс в разряд хобби и в простодушной русской провинции. Ведь у любых приматов подражание в крови.

Спрятав бутылочку, Олеся повесила халат на одну из кем-то обломанных веток и, подняв на лоб очки, снова полезла в пакет. Угадать предмет, который она собиралась оттуда извлечь, было легко. Что для женщины в поиске имеет не только прикладное, но и сакральное значение? Правильно, макияж. С цветом косметички Валентина Васильевна тоже не промахнулась: сумочка и вправду оказалась розовой, усыпанной стразами.

Красилась Олеся очень долго и тщательно. Нанеся помаду — результат получился впечатляющим, и, убрав косметику, она принялась осматривать себя со всех сторон. Было непонятно: она просто любуется своим роскошным телом или пытается выявить в нем какие-либо изъяны.

— Что там у нас ниже пояса… А тут…

Вероятно, оставшись довольной тем, как выглядит ее зона бикини, Олеся подняла голову и мило улыбнулась.

— Валентина Васильевна, вы не поверите, но с недавних пор меня наш гусак начал обхаживать. Что он во мне нашел, ума не приложу?! Как только выйду во двор, он из-за сетки так и рвется ко мне. А если зайду в птичий загон водички налить или корму задать, то он вокруг меня начинает такие круги описывать, что страшно становится. Боюсь, он меня изнасилует когда-нибудь.

Олеся засмеялась. Резкий контраст между ее белыми зубами и кроваво-красными губами должен был, наверное, будоражить воображение мужчин и заставлять течь их мысли в определенном направлении. Не в том, разумеется, в котором они побежали у Рыбаковой. У нее сразу же вынырнули из памяти образы кинематографических вампиров и маньяков-людоедов.

Сняв шляпу и пристроив ее между ветками, Олеся улеглась на коврик и забросила руки за голову. У нее были очень красивые подмышки. Без намека на щетину и раздражение. Редкое явление на бирючинских пляжах.

— Самое интересное, — продолжила Олеся, улыбнувшись, — он… ну, гусак наш, больше ни на кого так не реагирует. В смысле из женщин. И подруги ко мне приходят — у меня их близких штук пять, и соседки к матери регулярно забегают… Ноль эмоций! Кто-то может подумать, что он по мне с ума сходит, потому что я его кормлю по три раза на день. Так нет же. Я, может, раз в неделю, а то и реже, в птичник заглядываю. Связи никакой абсолютно. Гусей обычно или мамка, или отец кормят. — Олеся вытащила одну руку из-за головы и опустила очки со лба на нос. Потом снова закинула руку за голову. — А если его погулять выпустить, он тогда за мной по двору как привязанный таскаться начинает. Шагу сделать свободно не могу. Еще и ревнует меня, засранец! Позавчера Николаша Корытин вечерком за мной заехал на своем джипе, так гусак наш на него словно бешеный набросился. Еле-еле отец его отогнал. Граблями минут пять охаживал стервеца. Лезет и все. Прямо никакого сладу.

В голосе молодой женщины Рыбакова уловила одобрительные нотки. Неадекватный гусак был явно ей по сердцу. Кстати, у нее многие из мужей тоже отличались необычным поведением. Например, ее четвертого по счету мужа соседи побили за то, что он пытался с их коровой совокупиться. После вечерней дойки он пробрался в сарай, привязал буренку к яслям, стреножил, поставил сзади скамеечку, залез на нее, снял штаны и… Хорошо, что сарай не запирался изнутри, и хозяйка успела поймать креативного соседа буквально за место преступления.

Олеся протяжно вздохнула.

— Он на меня так смотрит, так смотрит… Прямо Ди Каприо. Ни один мужик, с того времени как у меня сиськи выросли, не глядел на меня с таким обожанием. Может, мне за гусака замуж выйти? А, Валентина Васильевна?.. Я читала, что у других народов можно и за камень замуж выйти, и за дерево… У него глаза голубые-голубые. Стройный, лапки оранжевые… Перышко к перышку… Красавчик.

Рыбакова, одернув рукава гавайки, улыбнулась.

— Олеся, у него же ни оклада приличного, ни доходов от бизнеса. И папа у него наверняка не чиновник, и мама тоже не при должности. Трудно вам будет.

— Да, зарплаты у него никакой… Жалко. А то бы я с ним замутила. … Между прочим, про чиновников. Я сюда через Садовый переулок шла. Свернула на Школьную, смотрю: возле дома бабы Нюры машин пять стоит и менты там крутятся. Полицейские, в смысле… Хотела мимо пройти, а Славик Попов меня увидел и рукой машет. … Придурок… Он в прокуратуре работает. Что мне было делать? Пацанчик нужный. Я подошла. Он сначала, как обычно, меня ниже талии помацал, жвачкой угостил, ну, и все такое… Потом стал мне про свою мужественную профессию плести, про маньяков там всяких, которых развелось видимо-невидимо, про убийц… Он сказал, что бабу Нюру грохнули…

— Что?

Рыбакова замерла

— Попов сказал, что убили ее. Кровищи на полу на полкомнаты. Еще и стены почти до потолка заляпало. … Еле от него отвязалась. Он любит девчонкам про всякую уголовную жуть рассказывать. Крутого мэна из себя строит. … Ее по башке хрустальной вазой долбанули.

— Вазой? Когда?.. Сегодня?

— Не знаю. Нашли сегодня.

Олеся замолчала и уже через секунду, пригревшись на солнышке, по-детски засопела.

Баба Нюра, Анна Архиповна Цаплина, о смерти которой кратко, но живописно поведала Олеся, была известной на весь Бирючинск гадалкой. Креативные горожане называли ее экстрасенсом. Гадала старушка, в основном, на картах. Клиентуру имела обширную, даже кое-кто из жен районного начальства тайком к ней наведывался. Предсказывала она с осторожностью, безудержного полета фантазии не допускала, поэтому особых скандалов с клиентками у нее никогда не возникало, хотя занималась она своим ремеслом уже не менее четверти века.

«Что же такого могло произойти у Анны Архиповны дома?» — мысленно задала себе вопрос Рыбакова.

Вздохнув, она забросила свернутое по длине полотенце себе на плечо.

— Олеся, всего хорошего. Мне домой уже пора — дела. И поберегитесь, пожалуйста, а не то сгорите на таком солнце.

— Не-не, — пробормотала молодая женщина. — Я на кассе… До свидания, Валентина Васильна…

Рыбакова заспешила по тропинке через луг. Она надеялась немного поработать в саду, пока солнце не начало припекать по-настоящему. Толку от работы на жаре бывает мало, а сил и здоровья отнимает много.

«Забота о здоровье долг каждого пенсионера, — подумала она не без иронии. — Особенно, когда в доме кроме тебя только кошка, пусть и совершеннолетняя».

Валентина Васильевна шла по дорожке и обдумывала услышанную на пляже новость. Цаплину она знала неплохо — раньше та работала в книжном магазине, а Валентина Васильевна, в отличие от большинства бирючинцев, заглядывала туда частенько. Там они и познакомились. Божьим одуванчиком старушка не была, но и старой ведьмой ее тоже никто не называл. Во всяком случае, Рыбакова такого никогда не слышала. В последнее время у Цаплиной начали побаливать ноги — ей перевалило за восемьдесят, и Валентина Васильевна по ее просьбе стала иногда приносить ей продукты из супермаркета. Наверняка она была не единственной, кто так или иначе помогал старушке справляться с хозяйственными хлопотами. А, значит, гостей у нее стало бывать еще больше, чем раньше…

«Все могло начаться как банальное ограбление, — размышляла на ходу Валентина Васильевна. — Немало ведь людей знало, что деньжата у бабуси водятся, и что живет она одна. … Может, кто-то из местных забулдыг на ее кошелек позарился? Работающим мужикам она иногда одалживала. Кто-то из них пришел, увидел пачку купюр в слабых старушечьих руках, его черт и попутал. Скорее всего, убивать ее он и не собирался. Просто находясь под градусом, силы не рассчитал. … Да, жалко Архиповну. Лет пять она еще прожила бы, а то и больше. Сердце у нее было крепенькое. … Кто же это мог сотворить?»

Рыбакова вышла на проселочную дорогу и остановилась. Порыв ветерка слегка шевельнул ветви рослой березы за штакетником у Портновых. Почему-то пахнуло не природными ароматами, а подсыхающей масляной краской.

Валентина Васильевна поморщилась и скользнула взглядом вдоль деревянной оградки, потом посмотрела вниз. Пятна зеленой краски на земле уже слегка припорошило пылью.

«Вчера вечером штакетник покрасили, — сделала она вывод. — В тот же цвет, что и раньше был, а то заметила бы сразу. … Может, к Сечкиной Людмиле сходить? Она частенько к бабе Нюре заглядывала. Расспросить ее. … Нет, опять я не в свои дела лезу. Что за натура такая?!.. Или все-таки сходить?»

Сомнения мучили Рыбакову недолго. Это было не в ее пионерском характере. Уже через секунду она тряхнула светло-русым каре и снова зашагала по дороге к дому — так и так сначала ей следовало переодеться. Сечкина жила почти в центре города и появляться там в купальнике было бы не комильфо. Хотя многие отдыхающие фланировали по Бирючинску как раз в плавках и бикини. Даже те, кому в общественных местах и ноги выше колен показывать не следовало, не говоря уже о демонстрации отвисших животов и задниц.

«Интересно, — вдруг озаботилась Валентина Васильевна, — а какова среди этих голышей доля настоящих, клинических, эксгибиционистов? Процентов десять, наверное. Или я, не смотря на возраст, все еще слишком хорошо продолжаю думать о человечестве?.. Ладно, пока будем считать, что истинных сумасшедших среди полуголых бирючинских пешеходов не более десяти процентов, а потом заглянем как-нибудь в Интернет и поинтересуемся, сколько же их всего на Земле. Не думаю, что в Бирючинске процент эксгибиционистов выше среднепланетарного».

Едва Валентина Васильевна открыла дверь дома, как кошка Люся выскочила в коридор и уставилась на хозяйку голубыми глазами. Взгляд у нее был, наверное, не менее выразительный, чем у Олесиного гусака. Правда, следует отметить, ее взгляд не нес сексуального подтекста — Люся была стерилизована.

— Заскучала или проголодалась? Пошли, проверим твою большую миску.

Валентина Васильевна переобулась в домашние тапочки и шагнула к туалету. Открыв дверь, она посмотрела вниз, в правый угол, где располагалась Люсина столовая. Белая фаянсовая мисочка была почти пуста.

— Да, еды маловато. Сейчас добавим.

Она сняла с полки металлическую коробку с кормом и, набрав полную ладонь гранул, сыпанула их в мисочку. Та весело и мелодично зазвенела.

— Теперь можешь быть спокойна — запасы пополнены, — сказала Валентина Васильевна, отрывая от рулона туалетной бумаги небольшую полоску, чтобы вытереть руки.

Люся проскользнула в туалет и проверила слова хозяйки. Этот ритуал был для нее характерен еще с ранних лет. Хотя никто и никогда в этом доме ее не обманывал.

— Убедились, милая барышня? — наклонившись, спросила ее Рыбакова.

Кошка подняла голову и, глядя хозяйке в глаза, коротко мяукнула.

— Это что, благодарность?

Люся, не отводя взгляда, снова мяукнула.

— Мало?

Люся опустила голову и отвернулась.

— Ясно.

Валентина Васильевна добавила в миску еще немного гранул. Кошка обнюхала образовавшуюся на фаянсе разноцветную аппетитную горку и начала есть.

— Вредина.

Люся, уверенная в полной своей правоте, замечание хозяйки проигнорировала.

Пройдя на кухню и поставив на плиту чайник, Рыбакова достала из нагрудного кармана гавайки мобильник и набрала номер Людмилы Сечкиной.

Учительница младших классов долго не брала телефон. Наверное, никак не могла его найти. За ней такое водилось.

— Алло, алло! Кто это? — раздалось, наконец, в трубке.

— Здравствуй, Люда. Это Валентина.

— Какая?.. А! Поняла, извини. Мечусь с семи часов по дому как блоха по лысине. Дел невпроворот. Здравствуй, моя красатулька!

— Скажи, ты же сейчас в отпуске?

— Да, уже вторую неделю.

— Можно я к тебе через полчасика забегу?

— Милости прошу. Ты же знаешь, я всегда тебя рада видеть.

— Ты все еще на диете?

— Ой, ну их к лешему эти диеты! После них я только толще становлюсь.

— Я тогда захвачу что-нибудь к чаю.

— Конечно, бери.

Рыбакова погасила плиту — кипяток ей уже был не нужен, и направилась в гостиную.

— Тогда все. Жди. Погоди, у тебя чай-то есть?

— Есть у меня чай. Целых три сорта. И я помню, что ты любишь зеленый чай без всяких добавок. Поэтому и он у меня есть, — радостно сообщила Сечкина.

— Хорошо. Через полчасика буду.

Рыбакова отключила телефон. Положив его на комод, она открыла верхний ящик. Три стопки выглаженных рубашек, блузок и футболок голубых тонов покоились в его недрах.

— Ну, наряжаться особо не будем. Да, Люся? — Кошка, когда хозяйка бывала дома, частенько не отставала от нее ни на шаг и не хотела гулять сама по себе, даже если была сыта. — Визит у нас ведь деловой.

На переодевание у бывшей учительницы ушло ровно десять минут. Слегка подкрасив глаза, она перекинула наискось через плечо длинный ремешок похожей на ягдташ сумочки и уложила в нее телефон и кошелек.

— Так, ничего не забыла?.. — Рыбакова проверила все отделения и кармашки. — Полный порядок.

Бросив уже совсем сухой купальник в корзину для грязного белья, Валентина Васильевна быстро причесалась и вышла в коридор. Обуваясь, она по традиции дала кошке наставления:

— В общем, со спичками не баловаться, в розетки хвост не совать, диваны и кресла не драть. У тебя, голубушка, специальная дощечка для этого есть. Уразумела?

Люся, сидя на полу, смотрела на хозяйку с интересом. Скорее всего, если бы она умела говорить, то ответила бы так:

— Валюша (с физиологической точки зрения с хозяйкой они были ровесницами), ты же знаешь, что я никогда не была большой хулиганкой. Пару раз случались недоразумения, но наш с тобой материальный ущерб от этих деяний исчислялся всего лишь тремя сотнями рублей. Так что, к чему эти пустые поучения? Собственно говоря, ты когда-нибудь встречала кошку более разумную, чем я?

— Ты права. Ни разу не встречала, — ответила Валентина Васильевна на читавшийся в кошачьих глазах вопрос.

Достав из кармана джинсов ключи, женщина отворила входную дверь.

— Надеюсь, за час уложусь, — известила она кошку.

Люся обиженно мяукнула и, повиливая задом словно топ-модель, отправилась в спальню, где она любила сидеть на окне и с большим любопытством наблюдать за жизнью в саду, который она почему-то не считала своим, отдав его на откуп соседским котам и кошкам. Умным животным, как и умным людям, часто свойственно нетипичное для остальных представителей их вида поведение.

Глава II

Привычно пронеся руку над резной верхней планкой — благо рост ей позволял, Рыбакова нащупала крючок, откинула его и толкнула бело-голубую украшенную алыми накладными ромбиками калитку Сечкиных.

В отличие от Валентины Васильевны, хозяйка этого дома обожала всяческие декоративные элементы. И в интерьере, и в одежде, и в личной жизни. Красиво жить не запретишь, с негодованием говорила она подругам, оправдывая все свои излишества.

Между прочим, ромбики на калитке настолько бросались в глаза, что многие из прохожих, наверное, полагали, будто здесь живут заядлые картежники и бубни их любимая масть. Однако в карты Людмила играла весьма редко и без особой страсти, а гадала на даму треф. Сообразно внешности, возрасту и социальному положению. Хотя по привлекательности крестовая дама (в стандартном исполнении) ей и в подметки не годилась.

Поворачиваясь, несмазанные петли взвизгнули почему-то не разом, а по очереди. Временной промежуток был крошечный, но для наблюдательного человека заметный. Валентина Васильевна слегка нахмурилась.

— Надо же…

Пронзительный звук мгновенно всполошил во дворе почти всю живность: дремавшего в тени старой груши одноглазого кота Флинта, жевавшую свежее сено козу Майку и небольшую стайку воробьев, которые утоляли жажду, усевшись кружком по краю белого эмалированного ведра. Кот словно ошпаренный нырнул под садовую тележку, воробьи взвились на раскидистую старую грушу, а красавица-коза перестала жевать траву и, повернув голову, с недоумением уставилась на Рыбакову.

Как обычно последним среагировал на скрип калитки, похожий на волчонка, беспородный кобель Кеша. Он с грохотом вырвался из стоявшей возле сарая кособокой конуры и, выпучив глаза, осатанело залаял.

Валентина Васильевна знала, что охранник из него никудышный — гавкал он всегда поначалу с большим энтузиазмом, но стоило гостю, званому или незваному, хотя бы на шаг-два к нему приблизиться, как Кеша тотчас забивался в будку и переходил на рык, больше похожий на ворчание.

— Не узнал меня, Иннокентий?

Кобель захлопнул пасть, в одну секунду развернулся и, звякнув цепью, юркнул в будку. Через ее небольшой квадратный лаз теперь с трудом можно было распознать в темноте лишь собачьи клыки и белки глаз.

— Вот балда…

— Р-р-р, — донеслось из конуры.

Валентина Васильевна вскрыла пакет с ванильными сухариками, что держала в руке, и положила два из них в собачью миску.

— Лопай.

Кеша рычать перестал, но вылезти из конуры не рискнул.

— Неужели забыл меня совсем?

— Гав, — признался Кеша.

Рыбакова покачала головой и поднялась на крыльцо. Дверь в дом была открыта. Отстранив рукой аляповатую занавеску с огромными красными розами и голубыми колокольчиками закрывавшую дверной проем, Валентина Васильевна, чуть наклонив голову, прошла в коридор.

— Людмила, ты где? — переобуваясь в тапочки, громко спросила Рыбакова. — Ау!

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.