Бесплатный фрагмент - Что-то было

Горе тому, кто любил только тела, формы, видимость! Смерть отнимет у него всё. Учитесь любить Души, и вы найдёте их вновь.

Виктор Гюго

Часть 1

1. Исцеление

За спиной послышались осторожные шаги. Он не обернулся: всё равно знал, кто идёт по мокрой траве, примятой вечерним дождём. Идёт, даже не надев обувь. Хотел сделать вид, что не слышит. Якобы его не волнует ничего, кроме этого высокого неба, раскинувшего гигантские крылья над головой.

К Острову приближалась ночь — прохладная и звёздная. Звёзды-звёзды, сколько в вас очарования!.. Разве вы не души новорождённых ангелов? V считал их перед сном и засыпал, так и не узнав точного количества. Да и кто, чёрт возьми, способен сосчитать всех этих шаловливых проказников? Чересчур уж изобретательные и резвые.

Когда непривычно холодная рука коснулась стриженого затылка — прежнее притворство утратило смысл. Он вытянул ноги, обутые в старенькие кеды с разноцветными шнурками, и с показным безразличием протянул:

— Какая чудная ночь.

J ничего не ответила, а только села рядом и запрокинула голову. Всегда такое далёкое и недостижимое, небо казалось ей теперь обманкой, всего-навсего декорацией для низкопробного уличного спектакля.

V повернулся к ней и в ту же секунду пожалел, что всё это время вёл себя так опрометчиво и по-детски. С тех пор как они виделись в прошлый раз (а это могло быть только вчера и ни днём раньше), что-то в ней изменилось. Капризно-неуловимое и вместе с тем слишком важное, чтобы закрывать на это глаза.

Он знал: она никогда не бывает одинаковой. Вместо длинных золотистых волос, вьющихся на концах, — стрижка под мальчика с падающей на лоб чёлкой. Оливковые глаза стали почти карими, с огненными зрачками-пятнышками. На шее нет ни привычно завязанного бантом платка, ни маленького шрама в виде полумесяца. И всё-таки он узнавал её каждый день, какие бы очертания ни приобретало это переменчивое лицо; узнавал благодаря уникальному свечению. Она и вправду казалась V яркой звездой, играющей в прятки с самой Вселенной. Но как бы ни пыталась скрыться, упрямый наблюдатель всегда её находил. Вот только теперь свечение стало холодным и тусклым. Хотелось закрыть глаза или отвернуться.

— У тебя сегодня волосы отливают перламутром, — тихо сказала она, глядя даже не на него, а сквозь, как если бы он стал прозрачным пятном, — и с руками что-то не то. Никак не могу сосчитать пальцы… так, чтобы стало пять.

V знал: он, как и все жители Острова, способен менять внешний облик, но не сам по себе, а только в чужих глазах. В этом мире всё зависит исключительно от смотрящего: кто-то назовёт тебя писаным красавцем, а кому-то ты покажешься редкостным уродцем. Кому угодно, но не J. Она считала его самым привлекательным на всём Острове.

— Ты устала, дорогая. Тебе нужно выспаться.

В голосе звякнули безобразные, фальшивые ноты. Словно музыкант, игравший на скрипке, неловко задел струну. J всё поняла — никто не мог обмануть её чувствительный слух. Она всегда слышала музыку прежде, чем та зарождалась.

Пододвинулась ближе и накрыла ладонью его руку. Он вздрогнул, получив разряд электрического тока, и отшатнулся. С минуту они молча смотрели друг другу в глаза, боясь растревожить пугливую тишину. В огненных зрачках появился зловещий блеск, в волосах — несколько седых прядей, нижняя губа задрожала. Кожа бледнела, приобретая нездоровый пепельный оттенок, а на щеке вдруг возникла маленькая чёрная точка, похожая на родинку. V зажмурился, пытаясь вернуть J румянец и каштановые волосы, но ничего не вышло. Он больше не мог вспомнить лицо, которое, казалось бы, выучил наизусть. Свечение вокруг телесной оболочки заметно потемнело и замигало, как фонарик, издающий сигнал SOS.

V потёр воспалённые веки — он хорошо помнил это чувство. Глаза болели и слипались точно так же, когда исчез его дорогой учитель — единственный друг, с которым он до некоторых пор не разлучался. Его красота рассеялась, потеряв прежнее свечение, а на губах застыла виноватая улыбка.

— Значит, ты понял.

— Нет…

— Меня скоро не будет.

— Ни за что!

Он вскочил на ноги и обхватил голову, как делал всякий раз, когда пытался найти выход. Только не J. Если она его оставит, что же тогда будет? Нет, этого не случится. Ему говорили совсем другое. Ему обещали!.. Она такая же, как он. Такая же…

— Слёзы. Я вижу, как ты плачешь, — сказала J, с каждым словом отступая всё дальше. — Я не хотела говорить тебе, но так нужно. Писатель сказал, это моё последнее рождение. Если, конечно, всё пройдёт гладко.

— Писатель! — поморщился V. — Да что знает этот дилетант?

Глаза J округлились, и она прикрыла рот худыми ручонками. Кожа казалась совсем прозрачной.

— Пожалуйста, не говори так!

Спрятала сцепленные в замок пальцы за спиной и выдохнула — всё ещё не могла прийти в себя от услышанного. Никто из жителей Острова не решался роптать на Писателя. И как это V посмел высказать вслух такие кощунственные слова?

Свечение стало совсем тусклым. J увидела сжатые в кулаки руки и заморгала чаще в надежде смахнуть видение, как соринку, попавшую в глаз. Тщетно — ей не хватало сил, да и дышать с каждым разом всё тяжелее. V услышал прерывистые хрипы и закричал, чтобы только заглушить этот беспомощный звук, совсем не подходящий её музыкальной натуре. Чтобы заглушить сдавленное и ненужное «прощай», которое бы всё равно не принял.

Он сорвался с места и побежал, черпая силы из голодной обиды и злобы — дикой, почти первобытной. Ворваться в хижину Писателя и всё высказать, — всё, с чем так долго приходилось мириться. Всему есть предел, и J он ни за что не отдаст. Пусть этот словоблуд пишет другую историю. Ведь для него это, по-видимому, обыкновенное развлечение. Жители Острова должны иметь право выбора. Особенно такие, как V, которым предначертано остаться здесь навсегда.

Он остановился, вздрогнув от чьих-то оглушительных рыданий. V ещё никогда не слышал ничего подобного. Чтобы временный житель Острова так убивался… Такие чувства здесь обычно притуплялись, если только не происходило что-то из ряда вон выходящее. Как в случае с V, который вообще не умел контролировать переполнявшие время от времени эмоции. Даже сам порой удивлялся: может быть, его отправили на Остров по ошибке? Или же так происходит со всеми Вечными? V, к сожалению, ещё не доводилось встречаться с такими же, как он сам. Впрочем, ему всегда казалось, что J — одна из них. Возможно, просто хотел верить в выдуманную наскоро правду.

V остановился, приглядевшись к размытому пятну с грязным, бледнеющим свечением. Потихоньку начали появляться руки и ноги — прижатые к груди колени в чёрных джинсах, а затем и взлохмаченные каштановые волосы с сединой на висках. Несчастный прятал заплаканное лицо и ёжился, пытаясь уменьшиться в размерах. С каждой новой тирадой, извергаемой слабыми лёгкими, свечение тускнело. Казалось, ещё немного — и погаснет совсем, а это могло значить только одно.

V сел напротив страдальца и узнал в нём изгоя и отшельника I. Жители Острова обходили его стороной: каждый видел в нём самого отвратительного урода, какого только могло представить их воображение. Но прямо сейчас V наблюдал перед собой лишь весьма несчастное существо, взывающее о помощи.

— Что с тобой случилось? — спросил, положив руку ему на плечо. Но точно такой же разряд электрического тока, который исходил прежде и от J, заставил отшатнуться. V заглянул в пустые косящие глаза I:

— Ты что, не хочешь рождаться?

I, не привыкший, что с ним кто-то разговаривает, покачал головой. Его лицо изменилось, покрывшись морщинами, как старыми детскими шрамами.

— Послушай, я был бы счастлив, окажись сейчас на твоём месте, — не выдержал V.

И как можно сидеть тут и рыдать из-за собственного рождения? Разве это не уникальная возможность? Вот если бы и он мог последовать за любимой J!

В глазах I зажёгся хищный огонёк. Он повернул к V преображённое, точно помолодевшее лицо.

— Я слышал, что это возможно. Если попросишь у Писателя, — раздался его сдавленный, скрипучий голос.

— Ты меня не обманываешь? Ты и впрямь в этом уверен? — V снова вскочил на ноги, не в силах усидеть на одном месте. В груди что-то булькнуло, а кожу защекотали мурашки, которые и обнадёживали, и предвкушали новую жизнь вместе со своим неугомонным хозяином.

I фыркнул, как рассерженный кот, вымазавший нос в сметане. V как-то приручил одного такого с голубым свечением, пока и его не забрало Небо.

Это несправедливо. Почему всегда рождаются те, кто не хочет рождаться? Те, кому лучше остаться здесь, ни в чём не нуждаясь? И наоборот. Такие, как он, вынуждены томиться в ожидании чуда, предназначенного для других. Когда J уйдёт, все её воспоминания о жизни на Острове сотрутся, в то время как он продолжит существование с огромной дырой внутри. Ещё никто из его давних знакомых не вернулся. Может быть, они попали на другой берег или… V зажмурился и покачал головой. Нет, он не позволит J исчезнуть. Возьмёт хижину Писателя штурмом, но не позволит этому произойти.

Однако его решимость немного поколебалась, как только он ворвался в скромное жилище хозяина Острова. За широким деревянным столом сидела, выпрямив спину, красивая женщина в лиловом, доходящем до колен сарафане. Её пальцы смиренно лежали на клавишах печатной машинки и будто ждали сигнала. V понял, что эта хрупкая красавица и есть та самая Муза, о которой с восторгом рассказывали жители Острова. Говорят, тот, кто хотя бы раз видел её воочию, уже не мог оставаться прежним — воспоминание об этой ангельской улыбке и нежном, певучем голосе лишало его сначала сна, а потом и рассудка.

V, не закрывая рта, превратившегося в букву «о», перевёл взгляд на Писателя. Он стоял в углу, прислонившись к стене, и держал в руках кофейную кружку. Половину его лица скрывала чёрная маска. По-видимому, Писатель собирался что-то продиктовать жене, которая не смела покидать его во время творческого процесса, но капризное вдохновение всё никак не приходило. Из-под стола красноречиво выглядывали скомканные бумажные листы.

— Как ты, чёрт тебя возьми, посмел сюда заявиться? — по открытой половине лица Писателя пробежала судорога. Он поставил недопитый кофе на краешек стола и скрестил руки на груди. Длинные рукава его чёрного балахона с явной угрозой закачались в воздухе.

— Не надо так с ним, дорогой, — вступилась за гостя Муза, откинув назад длинные светлые кудри. На первый взгляд могло показаться, что эта прелестная фея и безобразный демон совсем не подходят друг другу, но от внимания посетителя не ускользнуло их одинаковое свечение. Тёплое, ярко-жёлтое, точно полуденное солнце, и как-никак успокаивающее.

Когда Муза взяла гостя за руку, ему стало так спокойно, как никогда прежде. Все сегодняшние волнения и мысли на минуту представились выдумкой, глупостью; он лениво зевнул и прикрыл глаза, наслаждаясь упоительным обманом.

Нет-нет-нет! V высвободил запястье и отошёл на безопасное расстояние. Так нельзя. Это неправильно. J прямо сейчас покидает Остров, а I… Что, если не успеет? V набрался храбрости и почти без запинок рассказал Писателю, зачем пришёл. Всё это время он ощущал на себе ласковый взгляд Музы, отчего по всему телу разливалось приятное тепло, согревающее, казалось, даже мысли, и как будто чего-то стыдился. Наверное, щёки покраснели от такого напряжения. Хорошо, что не видит себя со стороны, а то бы давно убежал прочь, так ничего и не добившись.

— Чёрт побери! Да этот малец сбрендил! — выругался Писатель. Он достал из кармана балахона грязную ленту и собрал на затылке чёрные, падающие на плечи волосы. С этой причёской хозяин Острова выглядел ещё менее привлекательно. Да и впившуюся в кожу маску теперь ничего не прикрывало. Глаз, виднеющийся в её прорези, неотрывно наблюдал за решительно настроенным собеседником.

— Не надо, милый… — Муза взяла супруга за руку, и тот немного смягчился. Наверное, тоже в очередной раз попал под её чары.

— Простите… Он много ругается, но всё равно очень добрый, — она расплылась в обворожительной улыбке. V сглотнул; в горле пересохло так, что становилось трудно вытаскивать из себя сколько-нибудь разборчивые звуки.

— Я знаю, ты переживаешь из-за своей… возлюбленной. Но, пойми, мы ничем не можем тебе помочь. Ты прожил достойную жизнь и больше не будешь перерождаться. Это твоя награда.

— А теперь проваливай и не мешай нам работать, — пробурчал в свою очередь Писатель.

V сжал кулаки. Его пульс участился — совсем как у живого. Да как они смеют? К чёрту такую награду! Он ненавидит Остров и больше не хочет здесь оставаться. И где теперь то самое обещанное счастье, которого якобы заслуживают все Вечные? Да нет здесь ничего, кроме страдания. И вообще, если хотят, чтобы он остался, пусть создают нормальные условия. А то сначала наобещают всего, а потом как всегда… V даже ногой топнул в такт своим недовольным мыслям.

— А у этого паренька и правда есть воля к жизни, — задумчивым тоном проговорила Муза. Она приложила ладонь ко лбу гостя. V заметил мурашки, побежавшие по её коже.

— Хм, и лоб влажный, как будто и правда готов для… — она осеклась, поймав быстрый взгляд мужа. Его поджатые губы и угрюмое выражение лица говорили куда больше слов, ставших вконец бесполезными.

— Я чувствую боль, — V ударил себя в грудь, — вот здесь, да, прямо здесь. Она всегда появляется перед чьим-нибудь уходом. Я отпустил близкого друга, смирился, принял удар судьбы, но… Только не J. Понимаете? Только не она! Что, если бы вас с женой вдруг разлучили? — он бросил последний камешек-аргумент в надежде, что Писатель передумает. И тот действительно побледнел, даже пошатнулся и снова прислонился к стене, точно был не в силах держать равновесие.

— Когда ты переродишься, у тебя больше не будет воспоминаний. В точности как и у неё. Вы можете никогда не встретиться. Тоже мне, Орфей хренов!

— Дорогой, тебе нельзя так ругаться!

— Я найду её, — твёрдо сказал V. — Что бы ни случилось, найду её. Это не та связь, которую может разрушить забвение.

— Но ты берёшь на себя груз чужой жизни! — голос Писателя захрипел. — Какой же ты идиот, если думаешь, что сможешь сохранить своё чёртово Эго!

Он ещё долго плевался, бросая ему вслед унизительные слова, а Муза только молча смотрела, но в её взгляде, помимо грусти, было что-то ещё. Она пообещала подумать до полуночи, она подарила ему крошечную надежду. Но для него это уже очень много… даже слишком, учитывая реакцию её супруга. Муза найдёт способ ему помочь. Она ведь…

— Вот дерьмо! Зачем ты ему пообещала? — Писатель схватился за чёрную маску, пытаясь сорвать ненужный груз с лица, но Муза крепко сжала руку супруга.

— Потому что я хочу, чтобы ты перестал винить себя, — тихо сказала она, наклонившись к его уху.

— Всё повторится… всё точно повторится, — как помешанный, забормотал Писатель.

— Ты видел, что это за парнишка? Он сильный. Он очень сильный и заслуживает нашей помощи.

— I… Он же подлец, ты ведь знаешь. Убийца! Это его страдание. Только его и ничьё больше.

— Я знаю, но ему лучше остаться здесь ещё на какое-то время. Я наблюдала за ним… Он совсем не готов. Повторит предыдущую жизнь и даже хуже… Давай хотя бы попробуем?

— Не уговаривай меня. Я больше не возьму на себя такой грех. Ты заразилась бреднями этого мальчишки. Он сам не знает, что говорит. Вообразил себе какую-то несусветную любовь… Тьфу! Полный псих!

— А я верю в любовь, — умные глаза Музы блеснули, как будто кто-то зажёг в них фонари, чтобы осветить дорогу заблудившемуся путнику. — В любовь, которая никогда не перестаёт…

V не мог заставить себя сидеть на одном месте и просто ждать назначенного часа. За окном его маленькой хижины уже смеркалось, и довольная луна выплывала на берег чернеющего неба. Какую весть принесёт ему эта горделивая красавица? Она шлёпнулась среди звёзд и игриво подмигнула наблюдателю. Он взглянул на часы и прислонился к холодной белой стене. Муза ведь не могла его обмануть? V вспомнил её сочувственный взгляд и закрыл руками лицо. Если даже такие, как она, умеют лгать, мир обречён.

Он вытянул уставшие ноги и прикрыл веки, зная, что всё равно не уснёт. Впервые за всё это время V подумал о том, чьё место собирался занять, и его бросило в дрожь. Говорят, I — убийца, кровожадный преступник. Новое рождение — возможность ответить за свои грехи, но едва ли искупить… Он будет мучиться, гореть в земном аду, не вполне понимая, за что так страдает. Как бы то ни было, его чёрная душа это заслужила, тогда как V… Он вспомнил грязное свечение I, его кривую ухмылку и содрогнулся. Что, если Писатель прав и брать на себя чужую судьбу — это величайшая из глупостей, полный абсурд, чистое безумие? V совсем другой: не тот, кто может уйти, когда ему вздумается, а из Вечных. А значит, он уже прошёл свой круг испытаний и отвоевал у судьбы право на покой. И кто знает, как всё повернётся, посмей он бросить вызов общему замыслу. Ведь им даже сам Писатель не в силах управлять. Он лишь Посредник, взваливший на свои плечи слишком ответственное дело. Сизифов труд — не более. Никакая Муза тут не поможет, какой бы очаровательной и добродушной ни казалась.

V открыл глаза и посмотрел на портрет, который написал всего пару дней назад. У J ещё были светло-каштановые волосы до плеч и озорные ямочки на щеках. Ему впервые удалось передать её многоцветную улыбку — ту, что оставалась неизменной, даже когда менялась она сама. Мысли о возлюбленной снова отозвались тупой болью в области груди. Он злился на себя и презирал за малодушие. Пройти путь I? Да это самое малое, что он может для неё сделать. V снял со стены портрет и поцеловал в губы. Он обязательно её найдёт, чего бы ему это ни стоило. Главное — не прекращать писать. Скольким бы ни навредил этот гадёныш I, нужно всего лишь оставаться художником. Только это позволит ему снова встретиться с J.

Скрип двери заставил незадачливого философа вздрогнуть. Желтоглазое пламя свечи ворвалось в тёмную хижину. Через пару секунд он уже различил строгие черты лица недавней знакомой. Сейчас и здесь, когда вот-вот решится его судьба, Муза выглядела старше и суровее. V подумал, что уже видел такое выражение и, кажется, у самого Писателя. Удивительно, но теперь она скорее походила не на его жену, а на сестру-близнеца. Но наваждение рассеялось, как только Муза разрушила напряжённое молчание. Её музыкальный голос прогнал хмурый вид и подарил щекам лёгкий румянец.

— Если ты всё ещё хочешь занять место I, тебе следует поторопиться. У него агония. Ты ведь не передумал? — она бросила на него пытливый взгляд, точно решив устроить проверку на прочность.

— Нет, — хотел сказать твёрдо, но вышло слишком неестественно и немного пискляво.

Тонкая бровь Музы приподнялась. Фальшивые ноты никогда не ускользали от её чуткого слуха.

— Я должна предупредить тебя. Тот, кто берёт на себя чужую судьбу, будет страдать. Быть может, в двойном размере. И ещё: ты нежеланный ребёнок.

V кивнул, стараясь казаться уверенным и невозмутимым, но его колени предательски подгибались, когда он шёл вслед за грозной женщиной в длинном сером плаще, которая говорила ему такие жестокие слова.

— Хуже всего, ты ничего не вспомнишь, — между тем продолжала она, высоко поднимая свечу. — Будешь считать себя несправедливо обиженным. Жалеть, что вообще родился. Но заруби себе на носу: хоть мы с мужем и пишем твою историю, выбор всегда делаешь только ты сам, — она резко обернулась, и V выронил портрет, который всё это время прижимал к груди.

— Ты не можешь взять его с собой. Там, куда ты идёшь, этот портрет ещё не написан. Да и едва ли когда-нибудь будет… Иди, — она подтолкнула его вперёд, к маленькой мрачной хижине, больше похожей на нору.

— Почему вы согласились? — всё-таки не сдержался V. Сейчас Муза не казалась особенно доброжелательной, но его тронул этот поступок. Она пошла на опасную сделку против воли любимого мужа. А вдруг всё обман и ей просто нравится наблюдать за чужими страданиями? Возможно, её помощь — это и есть та самая высшая степень садизма, которую называют милосердием. V покачал головой, прогоняя очередную тревожную мысль.

V вошёл в хижину и сразу же бросился к кровати, где мучилось в предсмертных муках что-то откровенно жалкое и беспомощное. Оно стонало и извивалось, почти совсем потеряв свечение, но всё ещё отчаянно цеплялось за ничтожную плоть. При виде V стон прекратился, и кривой рот тронул призрак дерзкой улыбки. I даже попытался сказать пару слов в знак приветствия, но вместо этого разразился хриплым кашлем с кровавыми сгустками.

V вопросительно посмотрел на Музу — она кивнула и наконец-то, покопавшись в тишине, вытащила оттуда долгожданный ответ.

— Я лишь хочу помочь мужу. Он должен отпустить свою вину. Однажды кое-кто сделал то же самое, что и ты. Писатель выполнил эту просьбу, но всё вышло из-под контроля, — отчаянная помощница тряхнула головой, скрыв лицо за густыми светлыми прядями.

— Где же он теперь? — голос V дрогнул. Бедняга невольно отстранился от дёргающегося уродца, чью судьбу собирался забрать.

— Она… — Муза выдохнула, — она теперь там, откуда ещё никто не возвращался.

V отступил. Голова закружилась. От неприятного, сырого запаха, пропитавшего стены убогой хижины, заложило нос. Несколько раз чихнул, провёл рукой по влажному лбу, покачнулся, едва не потерял равновесие, но Муза крепко сжала его руку.

— Ну всё, хватит… Покричал, погеройствовал, а теперь возвращайся домой.

— Нет, — справившись с минутной слабостью, проговорил V. — Нет, — уже намного твёрже сказал он. Перед глазами на пару секунд появилось румяное лицо с красивыми ямочками. Вот бы сейчас кисть в руки — и он воссоздаст его по памяти, ничуть не исказив и в то же время нисколько не приукрасив.

Муза вложила его ладонь в липкую руку I. Разряд электрического тока проскочил по венам недлинный путь и достиг пункта назначения, ударив по голове. Напоследок V увидел улыбку ликующего духа, которого исцелили от жизни.

2. За колючей проволокой

Смерть настигла его ещё задолго до первого удара. Там, на скользком пороге между бытием и забвением, стоял он и не он одновременно. С виду тот же лопоухий мальчишка в разорванной рубахе, но в глазах ещё мерцали светлячки — посланники хрупкой надежды. Он догадывался, что мир за пределами грязного общежития жесток и неприступен, как древняя крепость. Захочешь заявить о себе — придётся перепрыгнуть через ворота. Но они настолько высокие, что ты рискуешь сломать себе ноги. И всё же отсутствие неудачной попытки дарило иллюзию возможности.

Но что осталось у него сейчас? Рослый парень в рыжей ветровке занёс над ним длинную ногу и ударил в живот. За спиной гоготали остальные участники расправы — то ли шестеро, то ли семеро, разница невелика. Каждый из них внёс личный вклад в общее дело — вот что по-настоящему важно. Никому не пришло в голову, что любая война противоречит здравому смыслу. Щуплый мальчонка в расшнурованных кедах наступил на руку несчастного, пару секунд потанцевав на его пальцах. Толстяк в кепке поднёс к его лицу вонючий ботинок, вымазанный в уличной грязи. Карлик с выбитым зубом плюнул ему в глаз, вытянув и без того длинный подбородок. Наверное, грыз червь любопытства: а как отреагирует жертва на очередное унижение? А тот и не думал сопротивляться. Ждал, когда забьют, как домашний скот, и всё наконец-то закончится.

— Ну чё, можт харэ уже, бл? — с едва уловимой ноткой сочувствия промямлил невысокий парень, чья бритая голова напоминала дыню.

— Не-е-е, рано ищ-щ-о! — толкнул его в бок рослый — вероятно, лидер шайки. — Вмажь вон, шоб понял… Наши законы соблюдай: чужое не трожь и не воняй. Усёк, тварь?

Лопоухий закрыл глаза, чтобы не видеть огромную бородавку на шее обидчика, и облизал губы. Вкус крови на языке напомнил ему, что он всё ещё жив. По необъяснимым причинам и без каких-либо очевидных целей. Почему они его не убили?

Всего несколько дней назад почти такой же высокий мальчуган, чуть постарше, нацепивший на себя форму блюстителя порядка, скрутил ему руки и зашипел в ухо: «Не рыпайся!» А он даже и не пытался. Всё равно не знал, куда пойти. Знал бы, будь у него близкий человек — тот, кто тоскует и ждёт. Но парень в форме упивался собственной властью. Одежда, которую он стал носить совсем недавно, давала ему карт-бланш. Несколько раз оглянулся, проверяя, нет ли где-нибудь поблизости непрошеных зрителей, и ударил найдёныша по лицу. Нижняя губа опухла, и капельки крови защекотали подбородок.

— Гнильё! — процедил сквозь зубы молодой милиционер, кивнул подошедшему коллеге и затолкал арестованного беспризорника в машину.

Его обозвали вором, малолетним преступником, наклеили ярлык будущего убийцы и наркомана. Слова ударяли больно, как пощёчина. Презрительные интонации казались странными и незаслуженными. Он ведь ничего не украл. Так только, постоял на шухере. Это было выражение его нового друга. Сказал как-то перед задуманным делом и по-товарищески похлопал по плечу.

Бедняге хотелось кричать и топать ногами, чтобы его наконец-то услышали. Вот, можете сами проверить, у него нет ничего, кроме дырявых карманов… Но милицию это не слишком волновало. Они нашли козла отпущения и успокоились. А где искать настоящего вора — это уже не их забота.

Лопоухий впервые вскрикнул, когда толстяк потушил о его запястье сигарету. Парни снова дружно загоготали и обрушили на жертву град тяжёлых ударов. Несчастный сглотнул. Кровь приобрела солоноватый привкус. Неужели всё из-за той злополучной чайной заварки? Он и вправду не знал, что ему нельзя. Думал, ничего страшного не случится. К тому же его так сильно лихорадило… Горячий чай всегда помогал выздороветь при первых признаках простуды.

Он открыл левый глаз. Тот дынеголовый, что совсем недавно за него заступался, теперь с силой давил подошвой на шею. Ещё немного — и точно задохнётся. Но, может быть, умереть вот так всё же лучше… Легче, чем каждый день бороться за выживание в этой тюрьме. Освобождение не давало ему никакой надежды. Всякий знает, что мир за колючей проволокой настроен враждебно к бывшему заключённому. Кем бы он ни был — взрослым или ребёнком. Общество никому не даёт поблажек.

Лопоухий почти смирился с судьбой, закрыл глаза и утонул в море свинцовых, негостеприимных видений.

Когда он проснулся в угрюмой комнате с холодными серыми стенами, он не сразу понял, где находится. Знал только, что с прежней жизнью давно покончено и ему не вернуться. Ведь возвращаются лишь те, кого ищут, а на Лопоухого всем было наплевать. Он даже не знал собственного имени, чего не скажешь о других парнях из колонии. Да, эти кровожадные выродки могли похвастаться таким невиданным богатством, а он — лишь наспех придуманным и к тому же обидным прозвищем. Нашивка на его одежде временно пустовала — до восстановления документов. В милиции его назвали призраком. Кто знает, возможно, они правы? Мир, куда он попал, воздвиг крепкую стену между настоящим и прошлым. Превратил человека в насекомое. Стёр личность, как ребёнок, который сначала пишет нехорошее слово в учебнике, а потом, точно испугавшись чего-то, стирает его ластиком. Но Лопоухий, выброшенный в толпу одинаковых лиц, не смог с ними слиться. Люди в очередной раз его не приняли, увидели в нём чужака, который якобы собирался захватить их территорию.

— Физрук! — цыкнул кто-то из парней. Не прошло и минуты, как все разбежались, оставив жертву плеваться кровью в одиночку. Лопоухий не сразу понял, что к чему, но был готов поспорить: уже как-то раз слышал в точности такой же стремительный топот. А сам только метался из стороны в сторону, что-то крича вслед, в конце концов погнался за тем, кого считал другом, тронул за рукав…

— Отстань, — ужалил грубостью, изо всех сил толкнул и шлёпнулся в седло украденного мотоцикла.

Лопоухий упал на колени, размазывая по щекам грязные слёзы. Он не боялся наказания. Просто хотел, чтобы его взяли, признали своим, приняли в круг… Один за всех и все за одного. Кажется, это больше не работает. Человек человеку волк — вот принцип, которому всё подчиняется.

Сознание ненадолго вернулось. Неужели ещё здесь, не истёк кровью и не умер? Шевельнул ногой, пытаясь подняться, и закричал. Каждое движение отзывалось эхом боли в изувеченном теле. Но всё же её невозможно сравнить с той, оглушительной, как пощёчина дорогого человека. Болью, которую он испытывал не сегодня, а совсем в другой жизни. Был ведь всего-навсего сторонним наблюдателем, но это не умаляло душевных мук.

Мать в очередной раз напилась и забыла покормить его младшую сестрёнку. Бедняжка рыдала и почти задыхалась, не зная, как ещё обратить на себя внимание. У старшего брата разрывалось сердце, и, если бы он только мог поменяться местами с малышкой, сделал бы это не раздумывая. Ему хотелось сбежать, куда-нибудь подальше, чтобы не слышать безутешных всхлипов, и в то же время он не мог оставить её одну, в этой грязной комнате без обоев и отопления.

Закусил губу, немного потоптался на месте и тронул маму за рукав. Она повернула к нему опухшее лицо с растёкшейся тушью, взяла в руки пустую бутылку и подошла к детской кроватке. Девочка даже примолкла ненадолго в надежде, что её наконец-то услышали. Но вместо ласковой улыбки увидела звериный оскал и разрыдалась ещё громче прежнего. Всего несколько движений — и сын перехватил жестокую руку с бутылкой, занесённой над головой малышки. Мать оттолкнула его в сторону, но бутылку спрятала за спиной, отступила на пару шагов и обвела взглядом пропахшую алкоголем комнату. По голым стенам ползали толстые тараканы, даже не стыдясь показываться на глаза людям. Над мусорными пакетами у холодильника кружились жадные мухи. На холодном полу с продавленными досками выстроились в ряд пивные банки и бутылки. Она смотрела на всё это так, точно видела впервые, перевела взгляд на сына, который сидел на полу, прижимая к груди грязные разбитые коленки, и покачала головой. Он тогда подумал, что это вовсе не мать, а чужая женщина, похитившая их с сестрой из тёплого родительского дома. Вот только где его теперь искать? Как им с малышкой туда вернуться?

Кое-как поднялся на ноги и закрыл худеньким тельцем старую кроватку, которую принесла им сердобольная соседка сразу после рождения сестрёнки. С этих пор он будет защищать свою бедную девочку и никого к ней не подпустит. Мать стянула с вешалки чёрную ветровку и хлопнула дверью. Разве он мог тогда знать, что она больше не вернётся?

Да, сегодняшняя боль, которая рвала его тело на части, переносилась куда легче. Пожалуй, он мог бы назвать её приятной. Избей его мать в тот день, разве был бы он несчастнее, чем сейчас? Лопоухий зашмыгал носом, желая прогнать горькое воспоминание. В конце концов, с тех пор всё изменилось. Он уже не тот мальчишка, который мечтал стать для кого-то рыцарем. Кто же защитит его самого?

Лопоухий приподнялся на локтях, увидев перед собой учителя физкультуры. Суровый, сильный и грубый, он понравился мальчику намного больше других работников колонии. На первом же занятии заставил бегать по стадиону полтора часа без перерыва, а потом велел отжиматься тридцать раз и сдавать норматив по прыжкам в длину. Учитель не церемонился в выражениях, то и дело называл воспитанников свиньями и прохиндеями, а иным отвешивал оплеуху за непослушание. И всё-таки Лопоухий сразу догадался: этот самодур куда человечнее слащавой воспитательницы. Она кружила вокруг малолетних преступников, выдавливая из себя приторную улыбку, и приправляла каждую реплику уменьшительно-ласкательными обращениями. И все у неё были «птенчиками» и «голубчиками», вот только Лопоухий сразу ей не понравился. Она взяла его за шкирку и выставила перед толпой отпетых хулиганов, обозвала воришкой и несколько раз ударила по руке линейкой. Любопытные зрители сопровождали спектакль дружными аплодисментами.

— Вот же свиньи! Ироды проклятые! — выругался физрук, взвалив на широкие плечи избитое тело Лопоухого. Тот прикрыл глаза, наслаждаясь стойким запахом крепких сигар и одеколона, и на пару секунд прижался щекой к небритой коже спасителя. На мгновение почудилось, что это его отец — тот призрачный человек, которого он так долго ждал. Но не дождался. Мать сказала, его не существует. Никогда не было и не будет. Но Лопоухому так хотелось помечтать о несбыточном, хотя бы немного! Если бы его отец существовал, у него были бы такие же сильные руки. Он бы тоже носил его на спине и ругался бы время от времени — но не со зла, а по-доброму, почти ласково.

— Ну чё, боец? Живой там?

Лопоухий даже и не понял сразу, откуда исходил этот строгий и хриплый голос. Помедлил с ответом. Как только физрук спустит его на землю — иллюзия разрушится, а вместе с ней исчезнет и последняя надежда. Кто знает, может быть, учитель и сам это понял и потому спрятал подальше привычную грубость. Донёс мальчишку до медпункта и попросил румяную полную женщину позаботиться о «раненом солдате». Лопоухий едва удержался, чтобы не вцепиться в кожаную куртку физрука и не упасть перед ним на колени, умоляя остаться. Медсестра не вызвала у него симпатии; одного взгляда достаточно, чтобы понять: как только дверь закроется, обрушит на незваного пациента шквал отборных ругательств. Но учитель не мог играть навязанную ему роль отца вечно — любой актёр вынужден возвращаться к привычной жизни.

Медсестра успела только проворковать томное «конечно», сопроводив его мелодичным стуком алых ноготков. Физрук сделал вид, что не заметил припасённые для него женские уловки, неопределённо покачал головой и, наконец, вышел, оставив воспитанника наедине с пухлым демоном в белом халате.

Румяная толстушка нехотя отложила тонкую книжицу, наверняка злясь, что её оторвали от такого увлекательного занятия, достала из аптечки йод и вату. Лопоухий посмотрел на обложку и поморщился. Высокий мускулистый мужчина в расстёгнутой рубашке прижимал к себе худенькую блондинку. Нет, этот омерзительный рисунок не шёл ни в какое сравнение с картинками из старого атласа — единственной книги, которую ему удалось отыскать в общежитии. Кто-то оставил её на подоконнике, не донеся до мусорного ведра. С тех пор как она попала в руки Лопоухому, он сутки напролёт листал хрустящие страницы, хотя и не понимал ни слова. Взял у соседки огрызок карандаша и рисовал на обоях в коридоре, за что получил оплеуху от ворчливой уборщицы. Она не увидела ничего выдающегося в миловидных мордочках животных и изящных растениях, которые так нравились мальчику. Нравились ещё сильнее потому, что он никогда не видел их вживую. Но разве это не лучше жутких, неестественных лиц на обложке новенького романа? Медсестра ведь, наверное, даже не рассмотрела толком. Сюжетная линия и любовные интриги волновали её куда больше.

Лопоухий прикусил язык, чтобы не закричать от боли, когда круглолицая дурнушка обработала один из его ушибов. Всем своим видом она показывала, как неприятно ей прикасаться к грязному мальчугану, то и дело хмурилась и бормотала себе под нос одно ругательство за другим. А он между тем представлял, как изменилось бы это грубое выражение, появись сейчас на пороге учитель физкультуры. Хотелось только надеяться, что тот однажды не купится на елейную улыбочку, пышную грудь и слащавые интонации.

— Всё. Проваливай, — кивнула на дверь, и тугой пучок на затылке подпрыгнул с таким задором, что Лопоухий едва удержался от смеха. Но ноги не послушались сурового приказа, и медсестре пришлось оставить парнишку на койке. Она, разумеется, закатила глаза и цокнула языком, но то ли наконец-то вспомнила клятву Гиппократа, то ли не захотела предстать перед физруком в дурном свете. Пусть считает её сердобольной и неравнодушной женщиной. И как бы в доказательство, она смахнула с щеки слезу, перевернув очередную серую страницу.

Лопоухий не думал, что сможет уснуть в таком месте, но не успела голова коснуться подушки, как его веки закрылись. Воспоминания облепили его, точно мухи — сладкий сироп; он и сам не знал, где проходит та грань, что разделяет реальность и вымысел.

Кажется, это не сон и ему действительно приходится ночевать на улице. Не хотел, чтобы соседка узнала, да и оставаться в одной комнате с малышкой… Бедняга повёл плечами. В носу защипало, и он чихнул, вместо того чтобы заплакать. Слёзы кончились в ту самую минуту, когда его сестрёнка перестала дышать. Сначала думал, ему показалось. Может быть, просто заснула? Или у него что-то со слухом. Даже уши почистил, склонился над худеньким тельцем, снова прислушался. Сердце не билось. К вечеру она стала совсем холодной, как если бы превратилась в куклу, которой у неё никогда не было.

Выбежал из общежития. Понёсся прочь от ревущих автомобилей и ходячих манекенов. Спрятался в подвале, где сновали туда-сюда деловитые крысы, и надеялся, что замёрзнет и исчезнет. Отправится вслед за сестрёнкой — туда, где они обязательно будут счастливы.

Но утром его тронул за плечо какой-то мальчишка в лохмотьях. Глаза бегали в разные стороны, и нижняя губа заметно подрагивала. Он испугался ничуть не меньше Лопоухого и даже на всякий случай вооружился камнем. Но мальчик ещё никогда не общался со сверстниками, поэтому покраснел и опустил глаза, решив принять любой возможный исход. Значит, этот чумазый парень пришёл, чтобы его убить? Пусть. Ему всё равно незачем больше цепляться за свою жалкую жизнь. Его ведь никто не спрашивал, хочет он рождаться или нет. Если бы спросили — ни за что бы не согласился.

— Как ты сюда попал? — разрушил утомительное молчание незнакомец. Он всё ещё приглядывался к незваному гостю и не решался положить камень. Мало ли какой дикий зверь скрывается за этой тщедушной оболочкой. Первое и единственное правило детей улиц: «Нужно быть готовым ко всему».

Лопоухий пожал плечами. Если бы знал — нашёлся бы что ответить. Мало-помалу они присмотрелись друг к другу и в конце концов сблизились. Да и зачем двоим уличным мальчишкам-сверстникам враждовать, когда можно объединиться?

Новый друг познакомил Лопоухого со своими товарищами. Все они по тем или иным причинам оказались на улице и скрывались от блюстителей порядка в местных подвалах. Кого-то, так же как и Лопоухого, бросили родители, а кто-то добровольно сбежал из дома, не выдержав дурного обращения или унизительного равнодушия. А ведь иной раз оно намного хуже и самой изощрённой жестокости.

Правда, мальчишка далеко не сразу освоился и нашёл общий язык с другими парнями. В конце концов, ему не хватало для этого опыта. Прежде он почти всё время сидел в комнате и только иногда разговаривал с соседкой. Больше ничего, если не считать пьяных монологов матери, невольным слушателем которых он был. Но это совсем не походило на общение.

— Дай ему какой-нибудь жратвы, — сказал друг лысому мальчугану с рассечённой губой.

— Не заслужил ещё, — поморщился тот. — У нас принято работать, чтобы есть, забыл?

Друг обжёг наглеца испытующим взглядом, но ничего не сказал, вытащил из-за пазухи грязный и, по-видимому, чёрствый кусок хлеба и бросил Лопоухому, как бросают объедки голодному псу. Бедняга с жадностью вгрызся зубами в корку и тут же поперхнулся, оглушённый дружным мальчишеским хохотом. Он тогда ещё не знал, что люди обожают насмехаться друг над другом. Подумал — его приняли и отныне они будут жить вместе. Он сделает всё, что бы его ни попросили, лишь бы не выгоняли, не оставляли одного. Присутствие друга, который всегда улыбался шире остальных, утешало и успокаивало. Быть может, здесь он наконец-то в безопасности, не нужно переживать о детдоме и прочих ужасах. Накануне Лопоухий слышал разговор сердобольной соседки с мужем. Она хотела кому-то о нём сообщить. Якобы помочь устроиться, а там, глядишь, и новая семья. Вдруг кто-нибудь решится усыновить бедолагу? А потом сама же вздыхала и говорила, что это невозможно. Никому не нужен мальчишка-переросток с плохими генами, да ещё и такой уродливый.

— Послушай, — Лопоухий потянул лысого за рукав, — я хочу работать. Только скажи, что мне нужно делать. Я всё сделаю. Я могу быть полезным.

Лысый сузил глаза, занёс руку над его затылком, точно собираясь ударить, но вместо этого похлопал по плечу.

— Ладно, камрад. Будет для тебя задание. На вот, пожри для начала, — и он пододвинул к Лопоухому миску с чем-то зелёным и жидким. Но даже этот малоаппетитный суп показался мальчишке пищей богов. Он ведь и не знал ничего лучшего — тринадцать лет питался тем, что дают голубям и кошкам. Приходилось выслеживать одну старушку, которая оставляла еду для уличных животных, а потом прятать мисочку с кашей или консервами под старой курткой, найденной в помойном ведре.

На следующий день Лопоухого оставили одного в подвале — сторожить место. Остальные парни в это время «охотились»; по крайней мере, так они называли свою вечернюю вылазку. Ноги в рваных кедах замёрзли так, что Лопоухий уже не чувствовал собственных пальцев, в горле пересохло, но в пластмассовой бутылке, прижатой камнем к земле, не осталось ни капли воды. Несчастный обхватил голову руками, прикрыв ладонями уши, чтобы не слышать крысиной возни в углу. Отчаянные мысли стучали в виски барабанными палочками.

Что, если они не вернутся? Даже родная мать сбежала от него и больше не появилась. Зачем он нужен незнакомым парнишкам, которые привыкли обходиться без его услуг?

Закрыл глаза и стал считать вслух. Но всё равно сбился со счёта и едва не задохнулся от недостатка кислорода. На пару секунд ему и вправду почудилось, что запас воздуха исчерпан и планета, не выдержав такого испытания, раскололась на части. Остался он один, на границе маленьких вселенных, плавающих в огромном густом бульоне. Ещё немного — и размякнут, потонут вопреки всем законам физики.

Долго не мог поверить, что за холодной стеной раздаются осторожные шаги новых товарищей. Увидел перед собой разрумянившееся лицо друга и протёр глаза. Этого не может быть. Почему они не оставили его здесь, в сырой конуре, где дохнут даже крысы? Высыхают от безнадёжного голода и засыпают, подняв лапы кверху.

— Вставай, у нас намечается пир! — друг вытащил из кармана хрустящую пачку и поднёс её к носу Лопоухого. Тот ощутил рвотный позыв, но сдержался — нельзя было испачкать купюры. Мать тоже всегда радовалась, когда держала их в руках, становилась немного добрее и иногда возвращалась с чем-нибудь более-менее аппетитным. Но сам Лопоухий не знал цену деньгам. В его представлении это всего-навсего ничтожные бумажки, созданные для того только, чтобы порабощать и сеять вражду. А между тем люди словно и не понимали, что становятся их марионетками и теряют человечность. Но деньги нравились другу, поэтому Лопоухий изобразил приступ восторга и пообещал добыть ещё больше. Парни по достоинству оценили его рвение и согласились взять с собой в следующий раз. Он должен был стоять «на шухере» у весьма приличного двухэтажного дома, пока друг хозяйничал внутри, а его товарищи сторожили гараж. Но и в эту минуту Лопоухому не пришло в голову, что его приятели совершают преступление. Ему лишь хотелось помочь, сделать всё, что в его силах, а главное — не разочаровать друга. Тот ведь так доверился мальчику, что даже познакомил со своей бандой и посвятил в их общие уличные тайны.

А потом всё закружилось перед глазами толстыми хлопьями снега. Где-то взвизгнул мотор — и два мальчугана вскочили на мотоцикл. Лопоухий только увидел лысый затылок, поблёскивающий в тусклом свете фонарей. Друг подхватил приятеля, который дожидался у заднего входа, и они понеслись вдогонку морозному ветру, выронив по дороге одну купюру. Лопоухий схватил за плечо оставшегося парнишку и что-то пробормотал. Кажется, попросил взять с собой. Но тот толкнул его с такой силой, что бедняга упал на землю, неудачно приземлившись на собственную руку. Рёв ещё одного мотоцикла на время лишил его слуха и сознания. Будто сквозь сон он различил чей-то грубый окрик. Тяжёлая рука дала ему пощёчину, а затем поволокла за ноги. Лопоухий сразу понял: это и есть один из тех, кого называют блюстителем порядка, или по-другому «легавым». Человек в форме не выглядел ни благородным, ни сколько-нибудь доброжелательным.

— Эй, парень!.. — звонкий шлепок заставил его очнуться. — Тебя вызывает директор.

Боль в затылке напомнила о недавней драке. Он приподнял голову и застонал. После короткого сна самочувствие только ухудшилось. Грозная медсестра возвышалась над ним, как угрюмый палач — над жертвой, собираясь привести в исполнение смертный приговор. Лопоухий повернул голову и увидел на столе новенькую книжицу с такой же мягкой обложкой, как и у предыдущей. На этот раз парень с огненными зрачками прятался за спиной девушки, а из её рта торчали окровавленные клыки.

— Оторвать бы ему руки, — проворчал себе под нос, имея в виду горе-художника, штампующего второсортные картинки.

— Что ты сказал? — левая бровь медсестры угрожающе приподнялась.

Кабинет директора показался Лопоухому гораздо более уютным местом, чем скромная обитель дьяволицы в белых одеждах, хотя он ещё не знал, как следует относиться к этому строгому господину в элегантном чёрном костюме. С минуту тот ничего не говорил, стоял у окна и курил трубку, наблюдая за круглыми кольцами. Они летели прочь из своего плена, в надежде коснуться небес, и всё-таки исчезали прежде, чем успевали насладиться отвоёванной свободой.

Директор постучал пальцами по пыльному подоконнику и, наконец, повернулся к воспитаннику. Тот молча сидел, вжавшись в неудобный деревянный стул, как приговорённый к казни.

Иногда этот утончённый мужчина средних лет выглядел справедливым — когда стряхивал пепел или поправлял галстук. Но порой вечно нахмуренное выражение лица превращалось в назойливую маску. Очень хотелось поскорее её снять и подойти к зеркалу, приветствуя незнакомца, но ничего не выходило — слишком приросла к коже. Лопоухий перевёл взгляд на старый добротный шкаф, занимавший половину площади, и почесал затылок. Удивительное сходство. Директор не иначе как сам подбирал мебель — такую же крепкую, как и вся его длинная, ладно скроенная фигура.

Он откашлялся, прежде чем заговорить, и Лопоухий услышал на удивление бодрый голос:

— Я знаю, что тебя избили. Что бы ты ни сделал, они не имели права так поступать, — он придвинул стул к Лопоухому, желая быть с ним наравне, и тоном взрослого, который успокаивает хныкающего ребёнка, добавил: — Честно напиши мне обо всём, что произошло. Ты ведь не заставишь просить дважды?

Мальчишка вздрогнул от непрошеного прикосновения слишком холодной руки и съёжился, нарочно пытаясь уменьшиться в размерах. Наивно надеялся, что это поможет ему остаться незамеченным. Но только глупец наступает на одни и те же грабли дважды. Глупец или самый обыкновенный человек, который мнит себя божеством и потому предпочитает закрывать глаза на собственные ошибки. Тогда, в милицейском участке, он так же прятался и молил кого-то всевидящего и всемогущего избавить его от страданий. Может быть, перестать дышать? Просто задержать дыхание и не выпускать наружу ни струйки воздуха. Но инстинкты всегда сильнее разума.

Плотный человек с бульдожьими щеками щурил заплывшие жиром глаза и медленно водил пальцем по бумажному листу. Обещал отпустить Лопоухого, если назовёт фамилии малолетних грабителей. Провёл воспитательную беседу о том, что такое хорошо, а что — плохо. Не смог удержать гордой улыбки: наверняка превзошёл самого себя, когда бедняга вцепился в карандаш.

Нет, он не смог бы исполнить желание легавого. Вздумай Лопоухий отомстить предателям — это бы всё равно ни к чему не привело. Он не знал их имён. Ничего, кроме наскоро сляпанных прозвищ. Но это ещё полбеды: на самом деле его никто никогда не учил ни писать, ни читать. Милиционеру это, конечно, невдомёк. Сложно представить, что такой рослый парнишка, тринадцати-четырнадцати лет, не знает даже алфавит. Всего лишь каприз и дурное воспитание — вот главные причины его оскорбительного отказа.

Человек-бульдог схватил парнишку за ухо; тот покраснел и вскрикнул. Потом легавый несколько раз оглянулся и, убедившись, что всем глубоко наплевать на его воспитательный процесс, зашипел:

— Слышь, мразь, пиши фамилии, если не хочешь, чтобы я тебе врезал.

И тогда Лопоухий сделал пару штрихов на сложенном вдвое листе. Может быть, изобразить вытянутое лицо друга и рассечённую бровь лысого? Он покачал головой. Ему никогда прежде не доводилось рисовать на настоящей бумаге. Марать такую святыню нескладными фигурами предателей? К чёрту. Пусть продолжают считать свои грязные деньги, пока не превратятся в сморщенных скряг. Если и писать чей-то портрет — он должен быть прекрасен. И Лопоухий вспомнил бледное личико сестры, освещённое тусклым светом единственной лампочки. Какой бы она стала, будь у неё возможность вырасти? Он набросал на листе тонкие линии губ, бровки, похожие на змеек, и большие любопытные глаза. Улыбнулся, когда увидел аккуратные косички, доходящие до плеч, и озорные ямочки на щеках. Какая красивая!.. О нет, она стала бы во много раз красивее, если бы мама тогда не ушла… Знай он, как спасти эту маленькую куколку — вырвал бы из лап самой судьбы. Мальчишка шмыгнул носом и вытер кулаком влажные веки.

— Да ты издеваешься, — присвистнул бульдог в форме, когда увидел рисунок.

— Звони Никольскому, — махнул рукой он, обращаясь к молодому помощнику с острым подбородком, — за ним всё равно должок. Пусть пока последит за пацаном.

— Думаю, у него нет документов, — промямлил подбородок, — типичный ребёнок-призрак. Зачем нам с ним возиться?

— Тсс, даже не думай. Эти подростки-переростки мне уже всю плешь проели. Всех бы отправил в колонию, чес-слово.

Ребёнок-призрак. Лопоухий примерил на себя это новое выражение, в котором чувствовалась едва уловимая загадка, и оно ему понравилось. Вот только призраков обычно никто не видит, они скрываются от человеческого взгляда. А он не может стать невидимкой, как бы ни мечтал об этом.

— Почему не пишешь? Жалеешь этих ублюдков? А они тебя вчера пожалели? — директор воспитательной колонии ударил по столу, и переполненная пепельница угрожающе закачалась. Лопоухий сгорбился, склонившись над бумажным листом. И снова он посчитал своих обидчиков недостойными занять это почётное место. Прикрыл глаза, собираясь с мыслями, и поймал-таки на удочку памяти одно из случайных воспоминаний. Когда лежал на земле и десятки ног колотили его стальное тело, увидел на клумбе одинокую розу. Её лепестки издалека походили на капельки крови. Она окружила себя шипами, как бронёй, чтобы всегда оставаться настороже. Если кто-нибудь посмеет к ней приблизиться — сделает всё для защиты своего маленького дома. Роза манила внешней суровостью и неприступностью, но Лопоухий почему-то знал: цветок очень слаб, болен и не умеет правильно просить о помощи.

Едва он успел закончить рисунок, как дверь кабинета скрипнула и на пороге показалась девочка с пшеничными локонами-колечками и солнечной улыбкой. Лопоухий замер, не в силах оторвать от неё взгляд — он никогда не видел так близко девочек своего возраста, да ещё и настолько красивых. Даже родимое пятнышко на шее, похожее на полумесяц, показалось наблюдателю произведением искусства. Из какой параллельной вселенной прилетела эта заблудившаяся птичка? Казалось, от одного её присутствия угрюмый кабинет накрыла волна небесного света.

Пока Лопоухий приходил в себя, фея в лиловом платье уже подлетела к директору и, обхватив его шею, проворковала:

— Привет, папочка.

На смуглом лице директора заиграла лёгкая улыбка — совсем как бабочка, по случайности залетевшая в чью-то комнату с плотными тёмными шторами. Лопоухий выронил карандаш и приложил ладони к щекам. Он не помнил, чтобы его кожа когда-нибудь так горела. Ещё немного — и на подушечках пальцев появятся волдыри. Перевёл взгляд на дверь, надеясь сбежать и остаться незамеченным. Не очень-то хотелось быть нежеланным гостем на пороге чужого счастья. Но в эту самую секунду, когда он уже привстал со стула, чтобы осуществить задуманное, девочка воскликнула:

— С ума сойти! Ты так сильно похож на моего плюшевого медвежонка! У него такие же большие уши!

Её светлые брови приподнялись, а в голосе послышались шутливые нотки. Она потянула отца за рукав, точно приглашая посмотреть на мальчика с оттопыренными ушами. Лопоухий принял её оживление за очередную насмешку, покраснел сильнее прежнего, надулся, как воздушный шар в руках ребёнка, и уронил стул. Он даже не подумал извиниться перед директором, поймав его внимательный взгляд, смял лист бумаги, на котором так ничего и не написал, и понёсся вон из кабинета. Когда захлопнул дверь — ваза на полке закачалась, грозясь упасть и превратиться в груду никому не нужных осколков.

— Папа, я его обидела? — теперь в глазах девочки показались слёзы, она закусила губу и спрятала руки за спиной. Если бы Лопоухий остался, он бы понял: это совсем не спектакль, не каприз избалованной барышни. Он видел лишь её красивые локоны и нарядную одежду, ведь человеческие души слишком надёжно спрятаны и не открываются первому встречному. Мальчишка ещё ничего об этом не знал, но и не мог доверять зримой красоте. Впрочем, за последние несколько дней он убедился в том, что доверия вообще не существует. Всего лишь изящное и, может быть, даже слишком вычурное слово, за оболочкой которого — пустота и ничего кроме.

— Пап, мне очень больно вот здесь, — девочка подавила всхлип и приложила ладонь к груди.

— Не переживай, Синичка. Он дурной мальчик. И ты не сказала ничего плохого, — директор заговорил таким ласковым тоном, который никогда не слышал ни один из его подчинённых. Стоило только дочке оказаться рядом — и Никольский забывал обо всём на свете. Она напоминала ему жену в тот самый день, когда они впервые встретились. Жаль только, что время всё искажает и выворачивает наизнанку. Всё проходит и всё изменяется… Директор смахнул с щеки скупую слезу.

Увлечённая новой идеей, Синичка подняла с пола бумажный комок и кулачками разгладила по столу. Красота всегда её восхищала. Ей нравились акварельные краски, разлитые по небу в час заката, пугливые цветы, выглядывающие из трещины на асфальте, радужные улыбки на лицах подруг-одноклассниц и мамины морщинки на лбу. Когда Синичка видела что-то прекрасное, ей хотелось петь и кружиться в танце. Вот бы все эти люди, что проходят мимо с опущенными глазами, вмиг сделались счастливыми. Ведь только счастье — искреннее, настоящее — способно приумножить красоту.

Ей никогда прежде не попадались рисунки, от которых сильнее и громче билось нетерпеливое сердце. Оно словно пело вместо неё, звало присоединиться, коснуться игривых звуков и дать имена. Нет, на этот раз её отец что-то перепутал. Не может быть дурным мальчиком тот, кто рисует такие печальные розы. А ведь это и есть он сам — съёжился на клумбе, тщетно пытаясь защититься от порывов жестокого ветра. Тянется к земле, просит её заступничества и всё-таки не сдаётся, раскидывает лепестки, точно крылышки — пока ещё совсем слабые, но уже полные решимости. Синичка мечтала оказаться рядом с розой и шепнуть ласковые слова. Мой дорогой цветок, ты вырастешь большим и гордым. Никто не сможет причинить тебе вред. Красота притаилась внутри твоего крепкого стебля. Твои шипы не оружие, а щит. Потерпи немного. Совсем чуть-чуть.

Синичка спрятала рисунок в самодельной джинсовой сумочке и, поцеловав отца, пошла вслед за воспитательницей. Всего несколько минут назад девочка грезила о благодарных слушателях и звонких аплодисментах. Верила, что её выдуманная песня покорит каждого сидящего в зале — даже самого отъявленного хулигана. Она много раз слышала, как её отец называл этих ребят неуправляемыми, но всё равно надеялась на чудодейственную силу музыки. Разве трогательная песня не способна пробудить всё лучшее, что когда-то было в человеке? Было и задремало на время… Но ведь любой сон когда-нибудь заканчивается.

А теперь Синичка с тихой грустью наблюдала за тем, как её хрупкие выдумки рушатся, словно песочный замок или башня из кубиков. Она не улыбнулась, и когда услышала чей-то голос: «А сейчас на сцену приглашается Евгения Никольская. Свою песню девочка сочинила сама…» Не поклонилась, как задумывала, когда ей дали в руки микрофон. Перед ней сидели одинаковые, как на подбор, короткостриженые мальчуганы. Толкали друг друга в бок, строили глупые гримасы и нашёптывали грязные ругательства. Воспитательница привела к ним сбежавшего парнишку — и они встретили его хохотом и свистом. Успокоились, только когда грубая женщина шикнула и пригрозила кулаком. А Лопоухому — объекту всеобщих насмешек — досталась звонкая пощёчина. Синичка всё это видела и невольно отступала. Картинка, которая ещё совсем недавно не представляла из себя ничего, кроме горстки пазлов, наконец-то сложилась. Вот откуда у этого мальчика свежие синяки и ссадины. И вот почему он так разозлился, когда она сравнила его со своим плюшевым медведем. Какая же дурочка! Так и не научилась следить за языком.

В горле пересохло и запершило. Нужно выпить воды или прокашляться. А лучше уйти — куда-нибудь далеко-далеко, лишь бы не видеть эти одноцветные лица.

— Чего застыла, куколка? — выкрикнул кто-то из зала, и Синичка нахмурилась. Рука, державшая микрофон, дрогнула. Захотелось сказать что-нибудь резкое и уйти со сцены. Но в эту минуту она ощутила на себе чей-то проницательный взгляд — совсем не такой, как десятки других. Сомнений нет: он узнал её. Да и могло ли быть иначе? Прошло не больше получаса с их первой встречи.

Странно, что у него такие красивые глаза. Худой и длинный, с неправильными чертами лица. И уши всё же как у её медвежонка… Неудивительно, что его называют уродом. Но глаза… Они перечеркнули всё.

Синичка сделала глубокий вдох. Она теперь не может отсюда уйти. Ей нужно перед ним извиниться. Спеть так, чтобы его сердце забилось сильнее и громче — в точности как у неё самой, когда она увидела нарисованную розу.

— Сегодня я подарю вам песню, — наконец сказала девочка, прогнав из голоса беспомощную хрипоту. — Вы будете моими первыми слушателями, — она снова взглянула на Лопоухого в надежде, что тот всё поймёт. Разгадает музыку невысказанных слов.

— А ты помнишь меня, моя старая ива?

Каждый день я к тебе много лет приходила,

По ночам ты безмолвные слёзы пила,

Ожерелье из капелек соли плела,

У тебя я секунды покоя просила.

Синичка знала, как все вокруг её любят: мама, которая всё время переживает за дочку, папа, готовый пожертвовать чем угодно ради неё, если придётся. Любят одноклассницы за то, что угощает их сладостями и дарит браслеты из бисера. Любят двоюродные братья и сёстры, потому что всегда заступается за слабых и беззащитных. Любит даже соседский мальчишка, ведь она отдала ему старый велосипед. Кажется, нет ничего необычного, что воспитательница хвалит её после концерта, а папа представляет с гордой улыбкой: «Это моя дочь». Какие-то люди с фарфоровыми лицами трогают её за руку, раздаривают неискренние комплименты, очевидно пытаясь выслужиться перед директором, и просят (нет, они требуют!) выступить ещё раз на новогоднем празднике. Но Синичку совсем ничего не радует; она лишь вежливо извиняется, ищет кого-то взглядом, отвечает невпопад на чужие вопросы, наконец, спрашивает сама… Где же тот мальчишка с большими ушами? Наверняка тоже хочет, чтобы его любили, и, возможно, заслуживает этого не меньше, чем она… Наверняка мечтает, чтобы кто-нибудь обнял его, сказал что-то хорошее. Согрел руки, пообещал, что всё обязательно наладится. Иначе и быть не может, ведь он так красив: прекрасны его глаза цвета сияющего изумруда. Как свежая листва, напившаяся солнечных лучей из бездонной пиалы. Но кто ему скажет? Разве человек узнает о таких вещах сам, не намекни ему об этом кто-то неравнодушный?

Короткостриженые мальчишки в одинаковой болотной форме шли вслед за суровым мужчиной в спортивной толстовке. Они мало чем отличались друг от друга: разве что ростом и телосложением. Но как только ухитрились изобразить одну и ту же гримасу? Плотно сжатые губы и сведённые вместе брови. Лёгкий и немного болезненный румянец на щеках. Сощуренные глаза.

Синичка побежала в противоположную сторону. Его здесь нет. Скрылся из виду, не желая сливаться с однотонной массой. На нём — лёгкая чёрная курточка и стёртые на коленях джинсы. Его голову ещё не успели побрить — и тёмные вихры торчат в разные стороны. Синичка нашла его на грязных ступеньках длинной лестницы у запасного выхода. Он сидел скрючившись, как паук, и обхватывал голову, как если бы мучился от боли.

Девочка тронула его за рукав, и бедняга тотчас же подскочил на месте.

— Я… я всего лишь хотела извиниться, — голос Синички охрип, и она посетовала на эту непрошеную робость. Всегда ведёт себя глупо, когда ей так хочется выглядеть уверенной.

— Ты хороший, я знаю, — зачем-то добавила девочка и прикусила язык.

Лопоухий уже слышал похожие интонации. Это случалось так редко, что могло бы стереться из памяти. Но нет, забыть о таком — значило потерять единственную опору.

«Ты хороший, мой мальчик», — говорила Она, целуя его в макушку. Когда у мамы появлялись деньги, она всегда вела себя странно. Покупала коробку пирожных с ванильным кремом и шоколадные конфеты. Лопоухий мог целый день рассасывать одну из них, всё никак не решаясь съесть до конца. Знал, что за каждую сладость получит двойную порцию горечи. Но каждый раз надеялся, что вот теперь всё образуется. Мама будет поить сестрёнку молоком и петь колыбельную на ночь. Разглядывать вместе с ним старый атлас и зачитывать фрагменты, с непривычки спотыкаясь на длинных словах.

В один из таких солнечных дней она подарила сыну цветные карандаши, и он рисовал ими, пока все грифели не обломались. Лопоухий мельком слышал, будто люди временами устраивают себе праздники. И тогда он понял, что это такое и почему их все так любят. Праздник наступал в ту самую минуту, когда его мама улыбалась, и заканчивался, когда резким движением руки откупоривала первую бутылку. Мальчишка ненавидел, как они звякали в мусорном пакете, и задыхался от резкого, тошнотворного запаха, который не исчезал, даже если открывались окна.

Нет, доброта этой нарядной девчонки — бессмыслица, обман, очередная обидная шутка. Единственная вещь, которой он научился от матери: не доверяй ни словам, ни интонациям. Люди слишком искусные лжецы, чтобы говорить другим правду.

— Уйди, — буркнул Лопоухий и придвинулся ещё ближе к стене, чтобы назойливая собеседница не посмела больше до него дотрагиваться.

— Я правда сожалею, — не унималась Синичка. Она боялась, что этот мальчик никогда её не простит. Хлопнула себя по лбу, внезапно о чём-то вспомнив, и достала из кармана сложенный вдвое рисунок. — Я постараюсь его разгладить. А потом передам папе, и он обязательно тебе отдаст. Или, хочешь, я приду снова? Может, будем дружить? — Синичка торопилась, и слова наталкивались друг на друга. Знала, если прервётся — никогда не скажет всего, что хочет. А почему бы им и вправду не подружиться? Она будет приносить ему вкусную еду и игрушки, а он нарисует для неё что-нибудь красивое… Синичка даже прикрыла глаза от удовольствия: она всегда так делала, когда слишком увлекалась собственными выдумками.

— Я же сказал тебе уйти! — закричал Лопоухий.

Он вырвал из её рук рисунок, раскромсал на части и придавил ногой. Решила посмеяться над ним? Над тем единственным, чем он всё ещё дорожит? Лопоухий перевёл взгляд на её белую руку с тонкими хрустальными пальцами и захотел стиснуть с такой силой, чтобы девчонка вскрикнула. Да, у него вдруг появилось непреодолимое желание причинить боль этой разряженной кукле. И пусть черты её лица исказятся, станут дурными, а изо рта наконец-то вырвется жалкое ругательство. В глазах загорятся такие же огоньки, как у тех, кто его избивал. Лишь бы увидеть, что она ничем не лучше остальных. Обнажить самую неприглядную правду.

— Женечка, Боже мой! Твой отец везде тебя ищет! — всплеснула руками толстая воспитательница, которая всего полчаса назад отвесила Лопоухому пощёчину. — А ты что тут делаешь? Кто тебе разрешил разгуливать одному? — она схватила его за ухо, и мальчишка застонал, не в силах больше терпеть такое унижение, да ещё и на глазах у нахальной певички. Даже родная мать ни разу не таскала его за уши. Он плюнул в круглое потное лицо воспитательницы, вырвался из её грубых рук и понёсся прочь, заметно прихрамывая на правую ногу. Но никто и не собирался за ним гнаться. Каждому известно, что ни один воспитанник колонии, каким бы изобретательным он ни был, не сможет прорваться сквозь колючую проволоку.

— Женечка, тебе нельзя ходить в таком месте одной! — воспитательница вытерла оплёванную щеку носовым платком, решив про себя, что с этих пор устроит Лопоухому весёлую жизнь.

— Я не боюсь, — пожала плечами Синичка. В глубине души она приняла сторону мальчишки, но всё равно с характерной для себя вежливостью спросила воспитательницу, всё ли у неё в порядке.

— Понимаешь, эти мальчики… они очень злые, — она собиралась взять девочку за руку, но та спрятала сжатые кулачки за спиной.

— Но разве мой папа не сможет их исправить? — Синичка часто заморгала, отказываясь верить, что её отец не всесилен.

Воспитательница покачала головой. — Большинство из них окажется в настоящей тюрьме. Такие люди неисправимы.

— Но ведь они совсем ещё дети! — воскликнула Синичка, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Эта грубая воспитательница врёт. Она даже не догадывается, на что способен её отец. Он научит этих мальчишек доброму отношению к людям. Он обязательно спасёт их. Она бы тоже спасла, если бы знала как.

— Нет, дорогая, ты ошибаешься. Они уже давно не дети. Среди них есть даже убийцы.

— А тот мальчик? Он ведь не сделал ничего плохого? — забеспокоилась Синичка.

— Тот мальчик — воришка. Он ограбил дом помощника председателя исполкома. Руки бы ему оторвать за это…

— Только не руки! — на бледных щеках Синички появился болезненный румянец. Она часто задышала, едва находя в себе силы говорить. Казалось, на её глазах и вправду решается чья-то судьба. — То есть я имею в виду… Он художник. Ему нужно беречь свои руки.

Воспитательница хмыкнула, но ничего не сказала. Только её верхняя губа с коричневыми усиками приподнялась, обнажив кривые зубы. А дочь директора, оказывается, фантазёрка! Ужасно избалованная особа. Возьмись она за её воспитание… Выбежавший на улицу директор не дал воспитательнице пофантазировать. Он крепко прижал к себе дочку и что-то шепнул.

Глупая девчонка! И как она посмела шелестеть тут своим платьем? Хлопать ресничками, как ожившая кукла… Тьфу! Нет, он никогда бы с ней не сдружился. О чём она только думала, когда предлагала? Не знала, что он изгой, малолетний преступник? Наверняка воспиталка всё ей рассказала. Притворилась, будто не при делах, а по итогу… Это ведь из жалости. Она предложила ему дружбу из жалости. Мальчишка сжал кулаки. С этих пор он никому не позволит себя унижать. Пусть только попробуют. Если он до сих пор не преступник — значит, им станет. Какой смысл что-то доказывать тем, кто всё равно тебе не поверит? По щекам скатились первые капельки. Показалось, пошёл дождь, но Лопоухий поднял глаза к небу и не увидел ни облачка. Нет, что-то происходило не там, в необъятных вершинах, а прямо здесь, зарождалось внутри него.

Он помнил, как мать вытирала руками влажные глаза. А наутро веки краснели и опухали, точно у человека, который не спал всю ночь, потому что смотрел в окно или читал толстую книгу. О чём она тогда думала? Почему плакала? Может быть, жалела детей? Или саму себя… Это больше походило на правду.

Лопоухий всхлипнул — он и подумать не мог, что умеет плакать. Не плакал, когда ушла мама и умерла сестрёнка; не плакал, когда его бросили уличные товарищи и избивали те парни. Почему же теперь?.. Он громко шмыгнул носом и упал на колени, потому что больше не мог держать равновесие. И на что только опирается этот строгий дуб, чей ствол похож на огромную пирамиду? Качать листвой, прячась от надоедливого ветра, сжимать ветви под натиском жестоких морозов… И всё-таки оставаться неподвижным, как если бы поклялся соблюдать обет молчания. Но даже это крепкое дерево, вкопанное в рыхлую землю, намного свободнее юного беглеца. Со всех сторон окружённый колючей проволокой, он не мог вырваться на волю — проведать сестрёнку, поздороваться с сердобольной соседкой, узнать, не вернулась ли мама…

Лопоухий покачал головой. Мысли путаются, сбивают с толку. Сестрёнка умерла, осталась лежать одна в старой кроватке, перестала с нетерпением ждать скрипа двери, потеряла последнюю улыбку. Она всегда ему улыбалась, улыбалась своему бедному брату, точно пытаясь приободрить. Соседка наверняка нашла её хрупкое тело и перекрестилась, как делала всякий раз, когда стояла перед иконой по вечерам. Лопоухий видел на этой большой картине женщину, прижимающую к груди ребёнка, и её печальные глаза всегда напоминали о матери, где бы она ни находилась. Если умерла — так намного лучше. Значит, всё-таки не бросила. Возможно, и не собиралась бросать.

Он поднёс кулаки к щекам и размазал грязные слёзы. Вот бы остаться здесь навсегда. Пусть его найдёт тот человек в спортивной форме, похожий на отца, взвалит себе на плечи и отнесёт к директору. Тот только сложит руки в замок и ничего не скажет. Попросит свою дочь спеть на похоронах.

В носу защипало, и к горлу подступил ком. Холодный ветер покрыл его кожу сыпью мурашек. Как будто поймал звёзды ещё до того, как они зажглись на вечернем небе. Не нашли другого пристанища и задремали на его бледных руках.

А ведь если он и вправду сейчас умрёт, кто о нём пожалеет? Разве что физрук проворчит что-то вроде: «Довели, свиньи!» А девочка? Вспомнит, что предлагала ему дружить? Лопоухий вонзил кулак в сырую землю и расхохотался. Сначала тихо-тихо, чтобы не распугать пляшущих кузнечиков, а потом всё громче, пока его смех не перешёл в дикий рёв.

Он не знал тогда, что директор заинтересовался его судьбой и думал о нём всё это время. Никольский смотрел на тщательно отглаженную форму, которую приготовили специально для нового воспитанника, и стучал пальцами по столу. Цепочку его размышлений прервал телефонный звонок. Директор вздрогнул и не сразу сообразил, откуда доносится назойливый звук. Наконец, он взял трубку и в течение нескольких минут молча кивал, точно собеседник мог его видеть.

— Значит, оставлять у себя… Значит, документов нет… Значит, никто не знает имени… — забормотал директор, когда его торопливый собеседник выговорился. — Кто свидетель убийства? — он почесал кончик длинного носа.

Иногда ему больше всего на свете хотелось всё бросить. Убить человека в таком возрасте… Да что он вообще может сделать с этими пропащими душами? Какая-то борьба с ветряными мельницами. Его рука, лежавшая на столе, свесилась вниз.

— И всё-таки соседка не видела это своими глазами, — жадно ухватился за новую информацию. Вот так всегда: постоянно пытается найти оправдание для каждого из них. Как бы то ни было, они дети. Но суровая действительность, на которую он упрямо закрывал глаза, оказывалась сильнее. — Да, я понимаю… Нужно перестраховаться… Но чтобы так хладнокровно убить маленькую сестру! Да-да, конечно, подростки очень жестоки. Особенно дети наркоманов. Значит, мать тоже нашли? Что вы говорите? Не удалось откачать? Где она была? В голове не укладывается… Разумеется, сообщу. Выдам ему форму, а с документами… Да, мы что-нибудь придумаем. Ему не меньше четырнадцати. Угрюмый и не идёт на контакт. Парни его сегодня избили. Нет-нет, не нужно, с этим я разберусь сам. Спасибо за помощь. Будем на связи.

Никольский положил трубку, заметно ссутулился, прикрыл глаза и медленно выдохнул. Больше не пустит сюда Синичку. Слишком уж она впечатлительная. Как хорошо, что у него только одна дочь. Дети — это, конечно, цветы… Но некоторые из них пригодны лишь для того, чтобы расти на могилах. Он нащупал на столе толстую трубку, но передумал курить, чужой, шаркающей походкой подошёл к окну и сцепил руки за спиной. На серой дорожке у старого дуба кто-то лежал, не подавая признаков жизни. Директор надел очки и прислонился щекой к стеклу.

Часть 2

О, не спеши туда, где жизнь светлей и чище

Среди миров иных;

Помедли здесь со мной, на этом пепелище

Твоих надежд земных!

А. К. Толстой

3. На задворках чужого рая

— Пожалуйста, позвольте мне родиться!

Писатель смотрел в её доверчивые глаза. Он не ожидал от себя ничего подобного, но всё-таки не устоял перед очарованием юности — той самой, что почти ничем не отличается от безрассудства. Ещё помнил, как эта добрая девочка появилась на Острове: хлопала ресничками, то и дело оглядывалась и всё время звала маму. Удивительно, что такой ребёнок уже завершил круг перерождений и мог наслаждаться хрустальным звоном бессмертия.

Спустя несколько дней она очень привязалась к одной милосердной женщине, которая воспитала многих детей за долгие годы своей жизни на Острове. Весёлая, но всё-таки немного потерянная девочка сразу потянулась к новой маме и не отходила от неё ни на шаг. Писатель с тревогой наблюдал за этой удивительной парой. На самом деле он знал, чего боится, но до поры до времени отказывался себе в этом признаться.

Женщина готовилась исчезнуть, чтобы пройти назначенный путь до конца. Много лет она провела на Острове, ожидая подходящей минуты, и вот наконец затосковала. Девочка всё чаще видела маму одну: она гуляла по берегу или провожала закат. А потом садилась, обнимая колени, и беззвучно плакала — роняла на песок круглые слёзы, которые обжигали ничуть не меньше полуденного солнца.

То, чего боялся Писатель, всё равно случилось. Он мечтал заткнуть уши и закрыть глаза, чтобы ничего не слышать и не видеть, снять с себя давно опостылевшую ответственность. Муза и тогда его утешала, нашёптывала те самые слова, которые ему хотелось услышать. Он писатель. Только писатель, а вовсе не Бог. Может продумывать в голове удачные сюжетные линии и переплетать судьбы слишком капризных персонажей, но они всё равно разойдутся, а сюжет рассыплется, если так угодно Всевышнему. Писатель никогда Его не видел, но знал, что Бог всегда рядом, как заботливый и в то же время суровый отец, опекающий своего неугомонного сына.

— Дорогая… Ты не можешь родиться, понимаешь? Ты должна оставаться здесь и ждать маму.

— Но почему? Разве у меня нет выбора? — её голос задрожал, и Писатель отвернулся — не выносил женских слёз. Не знал, как себя вести и что говорить рядом с плачущей девушкой. Муза справлялась с этим куда лучше.

— Если Вечный пожелает родиться снова, ему придётся взять на себя чужую судьбу. Я не помню случаев, чтобы кто-то на это решался.

— Ну так я буду первой! — она топнула ножкой, искоса взглянув на собеседника.

Да кто вообще посвящает смертных в Вечные? Писатель нахмурился. Уж что-что, а читать чужие лица он умел. По долгу службы приходилось быть наблюдательным. И сейчас ему казалось, что лицо этой упрямой девчонки подобно незавершённой картине: художник отлучился, прервал на время свой труд. Думал, что ненадолго, а вышло навсегда. Нет, это не взгляд Вечного, исполнившего земной долг; это взгляд смертного, чья связь с миром оставалась такой же крепкой, как Гордиев узел.

И Писатель на это купился. Позволил ввести себя в заблуждение. Всегда такой осторожный и временами мнительный, стал жертвой искусного самообмана. Надо отдать должное Музе, она его тогда не поддержала. Сказала, это слишком опасно — отправлять девочку вместо младенца, который попал на Остров совсем недавно, но уже обречён на повторное рождение. Но других кандидатур, к сожалению, не оказалось; к тому же Писатель верил: ничем не запятнанный путь ребёнка безопаснее судьбы какого-нибудь отъявленного мошенника. Быть может, девочке даже удастся встретиться с мамой… Что бы ни случилось, Писатель будет за ней приглядывать и защитит, если потребуется. Так он успокаивал самого себя, давал ложные обещания, оправдывал собственную бесхарактерность… В конце концов, пришёл к утешительному выводу, что и младенцу полезна небольшая отсрочка. Пусть ещё немного поживёт на Острове и окрепнет, а когда Вечная вернётся (дай бог, чтобы не наделала глупостей) — сам отправится в путь. Но судьба распорядилась иначе и как обычно всё испортила.

— И помни, милая: ты несёшь ответственность за двоих. Тот невинный младенец сможет родиться только после твоего возвращения на Остров. Ты ведь это понимаешь?

Она кивнула и бросилась обнимать Писателя.

— Конечно. Я только встречусь со своей мамой — и мигом вернусь.

— Мигом не надо. Проживи полноценную и счастливую жизнь. Подумай о малышке… Если накосячишь — ей придётся отдуваться за тебя в следующем воплощении.

Кажется, он тогда даже выругался. Это с ним часто случалось, особенно когда волновался.

Громкий выстрел оглушил Писателя, и он открыл глаза, не вполне сознавая, где находится. Наконец, узнал в тесном помещении родную хижину и застонал, схватившись за голову. Казалось, ещё немного — и она разлетится на сотни тысяч маленьких осколков.

Писатель отбросил одеяло и сорвал с лица чёрную маску, которая едва не срослась с кожей за эти долгие годы. Подушечки пальцев коснулись изуродованной щеки. Нет, он не должен её закрывать; это клеймо палача, осудившего ребёнка на смертную казнь. Вспомнил её умные и всё-таки слишком наивные слова и в очередной раз застонал. Муза влетела в комнату, испугавшись за супруга, и закрыла руками рот, чтобы не вскрикнуть. Она, конечно, всё поняла, поэтому и поцеловала его выжженную кожу. Он отстранился, перехватив её руку, и крепко сжал запястье. По здоровой половине лица пробежала судорога.

— Я больше не буду носить эту маску. И никогда не должен был её надевать. Да как только посмел забыть о том, что произошло! — он вытянул вперёд руки и с минуту разглядывал так, точно видел впервые. — Я ведь этими самыми руками изуродовал своё лицо, чтобы никогда не забывать, как искалечил их судьбы… Её и той нерождённой малышки… — Писатель склонил голову на плечо Музы, и она услышала его неровное дыхание и тихие всхлипывания.

— Я бессилен. I победил. Да, его мерзкая сущность всё же возобладала. I победил, чёрт его побери! — он ударил кулаком по столу и тотчас же застонал от резкого приступа боли. Всё-таки ничто человеческое не чуждо даже духу.

— Это не так. Я не хотела говорить тебе, но кое-что произошло. Перед самым его рождением, — Муза отвернулась, скрывая от супруга лёгкий румянец на щеках. Она и сейчас не знала, правильно ли поступила, умолчав кое о чём накануне, но очень хотела спрятать сомнения под маской упрямой уверенности. Лишь бы успокоить несчастного мужа, который и так за всё это время не провёл ни одной ночи без кошмара. Муза откашлялась, перед тем как снова заговорить. Кто знает, как Писатель к этому отнесётся? Что, если посчитает дурным предзнаменованием? Расправила плечи и наконец продолжила:

— V ушёл с портретом. Он прижимал его к груди, хотя я и велела бросить… Какая разница, если ничего нельзя забрать с собой? Но V не послушался. Он сделал всё по-своему. И я думаю… Знаешь, я думаю, что этот парнишка перехитрил всех нас. Он запечатлел портрет той девушки в своём сердце.

Муза выдохнула и положила руки на колени, как бы приготовляясь к словесной казни. Но Писатель только задумчиво водил огрызком карандаша по подбородку и упрямо молчал. Он давно научился не наделять события сакральными значениями, существующими лишь в пределах чужого сознания. Вне контекста всё это не играет никакой роли. В конце концов, то, во что ты однажды уверовал, навсегда останется только твоим личным открытием, но едва ли когда-нибудь превратится в объективную реальность. Да и существует ли вообще что-нибудь однозначное? Заметив выглянувший из печатной машинки лист, Писатель вскочил с места и пробежал его глазами. Губы зашевелились, но не произнесли ни звука, ноги онемели, и он едва не потерял равновесие. Перечитал в надежде, что всё это не более чем продолжение затянувшегося сна, и, не сдержавшись, вскрикнул. Схватился за спинку стула и с размаху бросил в стену. Одна из ножек, обиженная грубостью хозяина, отвалилась. Муза попыталась поставить уродца, но он продолжал падать, с этих пор отказываясь служить семейной чете верой и правдой.

— Ты в порядке? — спросила жена, заметив, как исказилось лицо мужа, а ожог стал ещё темнее и уродливее. Она выхватила из его рук бумажный лист, который он крепко сжимал обеими руками, собираясь смять и разорвать, но всё же не решаясь это сделать, и медленно опустилась на краешек кровати. С минуту Муза сидела молча, вцепившись в волосы, и отчаянно соображала, что им теперь делать. В некоторых ситуациях они совсем беспомощны, даже несмотря на своё предназначение — охранять жителей Острова. Но очередное рождение кого-нибудь из них всё меняло: Писатель и Муза превращались в сторонних наблюдателей и безутешно страдали из-за такой незавидной участи. И тогда они начинали сомневаться, что их роль — это дар, а не злейшее из наказаний.

Но всё-таки… Муза никогда не умела смиряться, и Писатель тоже. Уж в этом-то она уверена. Вот почему они и сошлись. Это произошло много веков назад, и никто из них не помнил, что послужило первопричиной будущего союза. Писатель говорил, что Муза сама к нему пришла, да ещё и во время затяжного и, казалось бы, беспросветного творческого кризиса. А Муза, в свою очередь, с ним спорила, с пеной у рта доказывая, что это Писатель её нашёл. Одно оставалось очевидным и тому, и другому: они половинки единого целого, которое распалось бы на мириады атомов, потеряв лишь один пазл.

— Нам нужно вмешаться. Уверена, мы спасём его, если постараемся, — Муза сжала кулаки и выпрямилась, чтобы её пламенная речь выглядела более убедительной — в первую очередь для неё самой.

Левая бровь Писателя на изуродованной стороне лица приподнялась. Из-за того, что он так долго носил маску, Муза ещё не привыкла к такому суровому выражению и поёжилась. В эту же самую секунду порывистый ветер распахнул маленькое оконце, но ни он, ни она не шелохнулись, не поднялись с места, чтобы его закрыть, хотя оба ненавидели холод.

— Вмешаться? — Писатель фыркнул, как насупившийся ёж, выгнанный из своего уютного укрытия. — Дерьмовые у тебя идеи, нечего сказать! Да разве я не вмешивался, когда она подходила к письменному столу и тянула на себя нижний ящик? Разве я не вмешивался, когда она заряжала пистолет своими худенькими ручонками? Разве мы с тобой не вмешались, когда она поднесла курок к виску и закрыла глаза? Начала что-то шептать себе под нос, а потом махнула рукой… Молитвы всё равно никогда ей не помогали. Разве я….

— Прекрати, — оборвала его Муза. Между бровями пролегла суровая морщинка, сразу состарившая её красивое лицо. — Да, мы совершили ошибку. Быть может, непростительную. Но всё-таки это в прошлом. Мы не в силах вернуть её на Остров, но у нас есть шанс помочь V. Если не попытаемся сейчас, будем жалеть об этом вечно.

Писатель кивнул: строгие слова жены отрезвили его и даже немного успокоили. Что же это он, в самом деле, так разошёлся? В подобные минуты ему всегда совестно за проявленную слабость, и он долго потом избегает мудрого взгляда жены. Она никогда и ни в чём его не упрекала и всегда умела вовремя привести в чувства и заставить сдвинуться с мёртвой точки.

— Ты права, — он опустил глаза и прижался спиной к холодной стене.

— Перечитай мне послание, и мы что-нибудь придумаем.

Муза, как послушная ученица, села за письменный стол и пододвинула к себе печатную машинку.

— Он стоит на мосту и готовится спрыгнуть.

Писатель нахмурился и провёл карандашом по небритому подбородку.

— Как это сухо! Фи, мерзость! — он скрестил руки на груди, прикрыл глаза и продолжил — уже совсем другим, вкрадчивым и немного восторженным тоном:

— Потирая вспотевший лоб, он стоит на старом, давно заброшенном мосту, не ведая, какое огромное и бездонное небо раскинулось над его головой… Может быть, в чём-то упрекает юного страдальца, решившегося на отчаянный шаг? А впрочем, нет; оно просто манит, зовёт поскорее подняться по невидимой лестнице, ведущей к облакам. Единственное, что он может сейчас сделать, чтобы добраться до верхней ступеньки, — это спрыгнуть… — Писатель наконец-то выдохнул и с видом сытого и довольного кота откинулся назад, высоко задрав подбородок. Муза постучала по столу, призывая супруга спуститься с вершин необузданного воображения и вспомнить о своём, чёрт возьми, долге. Она даже ущипнула себя за руку, когда вот так неожиданно выругалась. Наверное, словесная диарея мужа заразна и передаётся воздушно-капельным путём.

— Дорогой, сейчас не время украшать историю вычурными эпитетами. Судьба же с нами не церемонится. Чтобы бросить ей вызов, нам необходима динамика. Ди-на-ми-ка, понимаешь? — по слогам повторила она, не в силах смягчить раздражённые нотки в голосе.

— У судьбы очень дурной вкус, вот что я тебе скажу. И о какой динамике ты говоришь? Что я ещё могу, кроме как тянуть время?

— Надо устроить им встречу, — выпалила Муза, будто только и ждала этого вопроса. Писатель встретился с женой взглядом и повёл плечами. Кажется, в поединке с самой судьбой у него куда больше шансов выиграть, чем с этой строгой, всегда собранной, здравомыслящей женщиной. Писатель кивнул ей в знак согласия и вернулся на любимое место у стены, где ему лучше всего думалось. Муза быстро набирала текст.

— Проклятие, — сплёвывает он, грозя чёрному безмолвному небу. Нагибается, чтобы развязать шнурки, снимает кеды, которые купил на свою первую зарплату, и ставит их вместе. Всё это он проделывает почти с дьявольским педантизмом, удивляется самому себе и искренне недоумевает, какое это имеет значение перед лицом смерти. Забирается наверх, судорожно хватаясь за последнюю соломинку, протянутую нелепым, вовсе теперь ненужным инстинктом. Ну разве человек не животное? Презирает своё ничтожное существование и в то же время боится… Больше всего на свете боится, что оно сию же секунду прервётся. Над чем-то посмеивается, заносит одну ногу над синей бездной, дёргается вперёд…

— Стоп! Да что это за дерьмо? — закричала на супруга раскрасневшаяся Муза. Она снова ущипнула себя, а потом подумала и… простила. В конце концов, бывают ситуации, в которых невозможно обойтись без ругательств. — Мы же хотели его спасти! — уже намного тише, умоляющим тоном заговорила она. — А ты, наоборот, приближаешь его гибель.

Писатель открыл один глаз — тот, что на здоровой половине лица.

— Прости, дорогая, но с этим я, пожалуй, не соглашусь. В любой хорошей истории должна быть интрига. Нужно создать напряжение и довести его до наивысшей точки. Ничто не даётся просто так, зато как приятно спасение, когда самое страшное позади!

Муза наблюдала за выверенными жестами этого увлёкшегося эстета и только удивлялась, что за время своего пламенного монолога он ни разу не выругался. Она не узнавала в этом деловом человеке прежнего безумца. Того, кто носился по хижине, подобно безутешному отцу, потерявшему родного ребёнка, и обвинял себя во всех смертных, да и бессмертных тоже, грехах. Её всегда изумляла и в то же время пугала эта писательская кровожадность, которую почти невозможно вытравить из человека, взявшегося за перо. Может быть, поэтому она и предпочитала оставаться простой Музой: наблюдать за всем со стороны и контролировать процесс, чтобы страстная любовь к метафорам и жестоким сценам не сыграла с её супругом злую шутку. Не дай бог ещё попадёт в яму, которую сам же и вырыл, чтобы поиздеваться над персонажами и пощекотать нервы читателям.

— Нам нужна встреча, милый, — взмолилась Муза. — Всего лишь встреча с той девушкой. Давай поторопимся?

Она заговорила с супругом, как с ребёнком, у которого просят (ни в коем случае не требуют!) выполнить маленькое родительское поручение. Писатель ничего не ответил, но его морщинка между бровями давала понять, что он наконец-то пришёл в себя и на этот раз настроен куда серьёзнее и решительнее.

***

За спиной свистели большеглазые автомобили, наверху проплывали, едва касаясь друг друга, облака, а впереди поблёскивало пока ещё не вполне ясное будущее. Сможет ли приблизиться к нему хотя бы на шаг? Он облокотился на перила и закрыл глаза, пытаясь прощупать крошечный страх, который грозился вырваться наружу одноглазым чудовищем. И, чтобы его ослепить, нужно пройти длинный путь, выбиться из сил и снова набраться, проклясть себя за излишнюю самонадеянность и опять поверить… Острая усмешка лезвием полоснула по губам. В капельках крови отражались первые несмелые звёзды. Он никогда не был достаточно хитроумен, чтобы наносить удар исподтишка. Так и не обучился искусству притворства, популярному среди широких масс. Всё время ходил по раскалённым углям, раскачиваясь на невидимом канате между Сциллой и Харибдой. Настало время накормить одного из монстров.

Спроси его, почему смерть — это освобождение, он бы покрутил пальцем у виска. Даже не надеялся, что когда-нибудь всё закончится и его скомканная душа наконец-то выпрямится. Может быть, ещё пожалеет, но что-то ему подсказывало: хуже точно не будет.

Сделал глубокий вдох, будто собираясь нырнуть за драгоценным кубком. Медленно выдохнул. Никогда не умел плавать. Тем лучше — быстро потеряет сознание и пойдёт ко дну, пока какой-нибудь рыбак не закричит во весь голос, распугав добычу. Открыл глаза и оскалился, как притаившийся зверь, что выслеживает жертву и идёт за ней по пятам, но всё ещё избегает встречи. Спроси у него, по чему он будет скучать, — только пожмёт плечами. Земную жизнь пройдя до половины, всё-таки сумел обойтись без глубоких привязанностей. Человек-потеха в колонии. Человек-невидимка на заводе. Никто не наградил его ласковой улыбкой или дружеским рукопожатием — только и делали что толкали в спину и ставили подножки. Человек-изгой. Странно, что судьба вообще позволяет таким, как он, рождаться.

Единственный раз кто-то обратил внимание на его нескладную фигуру:

— Эй, ты! Мы пашем целый день без отдыха, а ты пачкаешь нашу бумагу!

Какая горькая ирония. Мечтал стать художником, а в итоге — машинист на бумажной фабрике. Гладит рукой широкую белую ленту и ждёт… Когда этот долгий рабочий день закончится и он сможет взять с собой пару свежих листов. Бумага всегда вызывала у него необъяснимый трепет: богатство, ради которого природа приносит себя в жертву. Обвинение коллеги безосновательно. Бедняга с детства боялся пачкать белую плоть. Брал огрызок карандаша и делал робкие наброски. Не позволял себе надавить сильнее — бумажный лист не терпит ошибок. Пальцы подрагивали, сжимая тонкую талию кисти. Не простит себя, если что-то пойдёт не так. Зелёные глаза мудрой девы. Строгое лицо с пепельным оттенком. Младенец в лоскутном одеяле у неё на руках. Последний штрих — и картина ожила. Художник услышал вкрадчивый голос матери и звенящий смех ребёнка. Дверь отворилась, заиграла мелодия мягких шагов, отозвались дребезжанием робкие стёкла, не защищённые занавесками. Комнатный мир наполнился красками и звуками.

В такое время художнику всегда хотелось улыбаться. Огромный груз, который он всё это время нёс на плечах, становился невесомым. Вот оно, маленькое счастье: длится всего несколько секунд, но никогда не забывается, оставляя луч надежды на задворках сознания.

— Я ухожу, — шлёпнул заявление на стол. Начальник повертел в руках клетчатую бумажку с нарисованной дверью и повёл плечом.

— И куда же это собрался бывший заключённый? — не без ехидства поинтересовался он. — В секретари, писатели, учителя?

Намёк очевиден: до сих пор ему не давались буквы. Только собирался начертать линии одной из них — как она тут же отворачивалась или вставала вверх ногами… В общем, он так и не смог их приручить, как иной родитель не способен справиться с непослушным ребёнком.

Начальник над ним издевался, но разве это так важно? Они ведь всё равно никогда больше не увидятся. Пройдут месяцы, годы — и этот насупленный толстяк в вишнёвом свитере забудет его лицо.

— В преисподнюю, — выплёвывает найденное в недрах памяти слово. Что бы ни значило — оно ему нравилось.

Начальник почесал небритый подбородок в поисках прощального напутствия, но сотрудник исчез прежде, чем тот опомнился.

Горький запах древесины, шелест старых газет, отправленных на переработку, бессвязный лепет машины… Всё это стало давней привычкой и крепко сжимало щупальцами ничтожного смысла. Но что останется, когда он освободится от будничного плена и столкнётся лицом к лицу с самим собой?

Загадал: если хотя бы один человек назовёт его пачкотню искусством — выкинет из головы глупую затею. Продолжит существование, время от времени вспоминая ради чего. Он собрал все свои работы — картинки на ворованной бумаге — и разложил вокруг себя, точно готовясь к колдовскому обряду. Но дыра на рукаве его старой куртки и грязные пальцы интересовали прохожих куда больше.

Вздрогнул, услышав звонкий шлепок. Серая монета колесом покатилась к его ногам. Густые брови нахмурились. Медленно, как сомнамбула, сбежавший из тёплой постели, поднял глаза и… Кто-то очень высокий в чёрном драповом пальто. Идёт широким шагом, гордо расправив плечи, и наверняка считает себя благодетелем. Похвастается перед кем-нибудь на досуге.