Бесплатный фрагмент - Чтец мертвых

Глава 1. Тело в белых камнях

Мира никогда не любила мрамор.

Он холодный, скользкий и пахнет деньгами, которые могли бы накормить дюжину семей с улицы Гнилой Рыбы. Но вместо этого пошли на пол, стены и гробницы рода Вейнов — одного из тех старых домов, чьи корни уходят в землю глубже, чем корни городских деревьев, а ветви упираются в потолок королевского трона.

Она стояла посреди родового склепа, чувствуя, как сырость пробирается сквозь подошвы сапог. Слёзы? Нет, просто вода. В старых склепах всегда течёт вода. Камень плачет по мёртвым, говорят священники. Мира думала, что камень просто старый и больной, как всё, что слишком долго стоит на одном месте.

— Вы уверены, что это необходимо? — голос лорда Вейна звучал так, будто он обращался к прислуге, которая пришла чистить нужник.

Мира обернулась. Лорд стоял у входа в склеп, закутанный в чёрный плащ, с лицом, которое умело выражать скорбь ровно настолько, насколько требовал его статус. Рядом с ним топтался капитан городской стражи — мужчина с красным лицом и запахом перегара, который он пытался скрыть мятными леденцами.

— Я здесь, чтобы понять, как умерла ваша дочь, лорд Вейн, — сказала Мира. — Если вы предпочитаете не знать, я могу уйти. Отчёт, где написано «неизвестные обстоятельства», стоит дешевле.

Лорд Вейн дёрнул щекой. Капитан стражи поперхнулся леденцом.

— Делайте, что должны, — процедил лорд. — Только быстро.

Мира не ответила. Она повернулась к телу.

Элинор Вейн лежала на каменном столе в центре склепа, окружённая свечами, которые слуги зажгли ещё до прибытия некроманта. Ей было лет двадцать, может, двадцать два. Светлые волосы распущены по плечам, руки сложены на груди, платье тёмно-синее — дорогое, с серебряной вышивкой, которую мать, наверное, выбирала на счастье. Сейчас она лежала в нём, как в гробу, хотя до похорон было ещё далеко.

На вид — просто спит.

Мира знала, что это не так.

— Когда её нашли? — спросила она, не оборачиваясь.

— Четыре часа назад, — ответил капитан. — Служанка пришла принести ужин, а она… ну, вот.

— Дверь была заперта?

— Да, миледи. Изнутри.

— Следов взлома?

— Нет.

— Орудие убийства?

Капитан замялся. Лорд Вейн отвернулся к стене.

— Никаких ран, — сказал капитан. — Вообще никаких. Мы думали, может, яд… но лекарь говорит, нет признаков. Она просто… перестала дышать.

Мира кивнула. Она слышала это уже дважды за последние полгода. Такие же дела, такие же молодые девушки, такие же пустые отчёты, которые потом исчезали в архивах инквизиции, так и не дождавшись расследования.

— Мне нужно прикоснуться к ней, — сказала Мира.

Лорд Вейн резко обернулся:

— Это ещё зачем?

— Чтобы увидеть, как она умерла.

— Я не позволю какой-то… — он запнулся, подбирая слово, — какой-то могильщице осквернять тело моей дочери.

Мира медленно повернулась к нему. Она не повысила голоса. Она вообще редко повышала голос — это пугало людей больше, чем крик.

— Лорд Вейн, — сказала она, — ваша дочь мертва. Если я не прикоснусь к ней, она останется мертва. Если я прикоснусь, я, возможно, узнаю, кто это сделал. Выбор за вами.

Лорд Вейн сжал челюсти. Секунду, две, три. Потом кивнул и вышел из склепа, не оглядываясь.

Капитан замялся, посмотрел на Миру, потом на дверь, потом снова на Миру.

— Я, пожалуй, тоже… — начал он.

— Останьтесь, — сказала Мира. — Если я упаду, вызовите лекаря. Если начну кричать — не обращайте внимания. Если перестану дышать… ну, тогда вы знаете, что делать.

Капитан побледнел. Мира почти улыбнулась. Почти.

Она подошла к телу. Свечи дрожали от сквозняка, тени танцевали на мраморных стенах. Элинор Вейн была красивой — той самой холодной красотой, которую рисовали на портретах, чтобы вешать в гостиных и говорить гостям: «Это наша дочь. Да, она не замужем. Да, мы ищем партию».

Теперь искать партию не придётся.

Мира сняла перчатку.

Кожа Элинор была холодной, но не ледяной. Четыре часа — ещё не срок. Если бы Мира пришла завтра, тело начало бы коченеть, а образы в видениях — меркнуть, путаться, терять детали. Сейчас ещё можно было успеть.

Она положила ладонь на висок девушки и закрыла глаза.

Вдох.

И мир рухнул.

Видение пришло не плавно, как обычно. Оно ударило, как удар кнута — резко, больно, выворачивая сознание наизнанку.

Мира перестала быть собой.

Она была Элинор Вейн.

Она чувствовала тяжесть своего тела — нет, не тела, это тело было уже чужим, а она была чем-то внутри него, чем-то, что ещё не поняло, что уже умерло. Она чувствовала холод камня под спиной, запах ладана и сырости, тусклый свет свечей сквозь закрытые веки.

И она чувствовала присутствие.

Кто-то стоял рядом. Не тот, кто должен был стоять. Не отец, не служанка, не лекарь. Кто-то другой.

Элинор открыла глаза.

Надо ней склонялась фигура в тёмном. Лица не было видно — его скрывала серебряная маска. Гладкая, без черт, без прорезей для глаз, без рта. Просто полированный металл, отражающий пламя свечей.

Странно, но Элинор не боялась. Мира — та часть, которая оставалась Мирой — забилась в угол сознания и закричала: «Бойся! Это убийца! Беги!», но Элинор не слышала. Или слышала, но не верила.

Потому что этот человек в маске говорил с ней, и голос был мягким, успокаивающим. Женским. Или мужским? Мира не могла разобрать. Голос был как шёпот ветра, как шелест страниц, как звук, который слышишь во сне и забываешь, просыпаясь.

«Ты не почувствуешь боли», — сказал голос.

Элинор верила. Она сама выбрала это. Пришла сюда. Легла на этот камень. Потому что Амелия сказала… что-то сказала. Что-то важное. Мира не могла уловить мысль — она скользила, как мокрая рыба в руках.

«Просто закрой глаза».

Элинор закрыла глаза.

И тогда пришла пустота.

Мира почувствовала это раньше, чем Элинор. Что-то тёплое, живое, что было в груди девушки, вдруг дрогнуло и начало подниматься вверх, как вода, которая ищет выход из треснувшего сосуда. Элинор не сопротивлялась. Она даже улыбнулась.

«Она обещала, что я не умру…» — последняя мысль. Не страх. Не боль. Просто тихое, спокойное убеждение, что всё идёт правильно.

А потом — обрыв.

Свет погас. Звуки исчезли. Мысли перестали быть мыслями. Мира чувствовала, как её собственное сознание начинает растворяться в этой пустоте, потому что в видениях она всегда становилась жертвой до конца, до последнего вздоха, а здесь конца не было — только темнота, которая тянулась, тянулась, тянулась, не отпуская.

Она пыталась вынырнуть, но пустота держала крепко. Она чувствовала, как чужая смерть вплетается в её собственную память, путает мысли, стирает границы. На секунду — на одно бесконечное мгновение — она забыла, кто она.

Мира? Элинор? Какая разница? Обе мёртвые. Обе пустые.

«Меня зовут Мира», — подумала она. Это была не мысль. Это был крик.

Она вырвалась.

Мира открыла глаза и упала.

Колени ударились о мраморный пол. В ушах звенело, перед глазами плыли разноцветные круги. Носом текла тёплая, липкая кровь — капала на белый камень, растекаясь алыми пятнами, похожими на лепестки.

— Святые Светочи! — капитан стражи подскочил к ней, но не коснулся. Просто стоял рядом, не зная, что делать. — Вы в порядке?

— А вы как думаете? — прохрипела Мира. Она вытерла лицо рукавом. Кровь не останавливалась. — Выгляжу как человек, который только что умер?

Капитан не нашёлся с ответом. Мира поднялась на ноги, пошатываясь. Голова гудела, будто кто-то пытался просверлить череп изнутри. Она снова посмотрела на Элинор Вейн.

Девушка лежала всё так же спокойно, всё так же красиво, всё так же мертво. Но теперь Мира знала больше.

Она знала, что Элинор умерла не от яда, не от клинка, не от рук. Она умерла от того, что кто-то вытянул из неё душу, как вытягивают нитку из ткани. Аккуратно. Безболезненно. С обещанием, что ничего плохого не случится.

И душа исчезла. Не ушла в мир мёртвых, не застряла между, не растворилась в эфире. Просто пропала. Как будто её и не было.

— Что вы видели? — спросил капитан. — Кто это сделал?

Мира посмотрела на свои руки. На них была кровь. Чужая? Своя? Она уже не помнила.

— Серебряная маска, — сказала она. — Голос, который обещал, что не будет больно. И имя.

— Имя?

Мира подняла глаза на капитана. В её взгляде не было страха. Была усталость. Такая глубокая, что она чувствовала её в костях.

— Амелия, — сказала она. — Жертва назвала Амелию.

Капитан нахмурился:

— Это имя убийцы?

— Не знаю. — Мира вытерла кровь с лица и натянула перчатку. — Это имя того, кому жертва доверяла. А доверие — опасная штука, капитан. Часто убивает быстрее, чем нож.

Она направилась к выходу из склепа. Капитан окликнул её:

— Что мне сказать лорду Вейну?

Мира остановилась у двери. Сквозь щель пробивался серый свет хмурого утра.

— Скажите ему, что его дочь убили не руками, — сказала она. — Скажите, что её душу украли. А украденные души, капитан, не попадают в рай. Их вообще нигде нет. Они просто исчезают. Как деньги в кармане вора. Как надежда, когда понимаешь, что обещания — это просто слова.

Она вышла на холодный утренний воздух и глубоко вдохнула.

Внутри всё ещё звенела пустота, которую оставило видение. Она знала, что этот звон будет держаться ещё несколько часов, а может, и дней. Она знала, что кровь из носа остановится через полчаса, а головная боль — через два. Она знала, что вечером откроет свой дневник и перечитает первую страницу: «Меня зовут Мира. Мне двадцать семь. Я люблю крепкий чай с бергамотом» — чтобы напомнить себе, кто она, после того как стала кем-то другим.

Она знала всё это.

Но она не знала, кто такая Амелия. И почему девушки из знатных семей добровольно ложатся на каменные столы и позволяют украсть свои души.

И это незнание пугало её больше, чем сама смерть.

Мира поправила плащ и пошла в сторону Мёртвого Дома. По пути она зашла в лавку на углу купить яблоко. Продавщица посмотрела на её лицо, испачканное кровью, и не взяла денег.

— Возьмите, милая, — сказала она. — Вам нужны силы.

Мира взяла яблоко, надкусила и пошла дальше, оставляя на белой мякоти красные следы.

«Отличное начало недели», — подумала она. «Воскрешать мертвецов по вторникам — традиция, о которой меня забыли предупредить».

Город Хаймфелл просыпается медленно, как старик с больными суставами. Сначала — запахи. Копчёная рыба с портовых складов, конский навоз на мостовой, дрожжи из пекарен и неизменный, вездесущий смог от тысяч очагов, которые жители затапливают с первыми петухами. Потом — звуки. Скрип телег, ругань возчиков, колокола Собора Трёх Светочей, от которых содрогаются стёкла в дешёвых тавернах. И только после всего этого — свет. Серый, мутный, нехотя пробивающийся сквозь туман, который столица носит как старую шубу — дырявую, грязную, но без неё никак.

Мира не любила этот час. Не потому, что он был холодным или голодным — к холоду и голоду она привыкла. А потому, что в этот час город ещё не успевал надеть свою дневную маску. Спадали шторы, открывались ставни, и из домов выползали запахи, которые днём прятали за благовониями и духами. Запах старого вина из дома судьи, который клялся, что не пьёт. Запах страха из дома сборщика налогов, который должен казне больше, чем зарабатывает за десять лет. Запах тоски из домов, где кто-то умер, но траур уже сняли, а память осталась.

Мира вдыхала эти запахи и думала о том, что город — это живой организм, больной, гниющий, но всё ещё дышащий. И она, Мира, была одним из его паразитов. Или одним из его лекарей. В зависимости от того, у кого спросить.

Она стояла на вершине холма, откуда открывался вид на Внутреннее кольцо. Там, за высокими белыми стенами, жили те, для кого утро пахнет не рыбой и навозом, а ладаном и дорогими духами. Там Собор Трёх Светочей вонзал свои шпили в небо, как копья, которыми сам бог пронзил грешную землю. Там дворцы знати сияли мрамором и золотом, а на улицах было так чисто, что можно было есть с мостовой — если, конечно, ты из тех, кто привык есть с мостовой.

Мира не из таких. Она живёт во Внешнем кольце, где мостовая — это жидкая грязь, перемешанная с отходами кожевенных мастерских, а еду покупают на рынке, где продавцы не спрашивают, откуда у тебя кровь на лице, потому что у них самих она есть. Или была. Или будет.

Впрочем, сейчас кровь у неё на лице была своя.

Она вытерла нос рукавом — тёмная ткань плаща впитала алые разводы, сделав их почти незаметными. В Мёртвом Доме никто не обратит внимания. Там вообще редко обращают внимание на такие мелочи. Когда твоя работа — каждую неделю смотреть в глаза смерти, чужая кровь перестаёт быть событием. Своя — тоже.

Мира откусила от яблока, которое ей дала торговка с угла. Кислое. Хорошее. Кислота пробивалась сквозь металлический привкус, оставшийся после видения, и это было почти приятно. Почти.

— Слышь, могильщица! — крикнул кто-то снизу, с улицы. — Плакальщиц наняла? Или сама по себе рыдаешь?

Мира посмотрела вниз. Двое грузчиков тащили телегу с бочками, один из них скалился, показывая щербатый рот. Его напарник был моложе, лет двадцать, и смотрел на Миру с тем выражением, которое она знала слишком хорошо. Смесь любопытства и страха. Как на ядовитую змею — интересно, но подходить не хочется.

— Плачу, что не встретила тебя в склепе, — крикнула Мира в ответ. — Мертвецы хотя бы молчат, когда им нечего сказать.

Грузчик сплюнул и отвернулся. Его напарник заржал, но как-то нервно, будто боялся, что смех может привлечь внимание. Мира отвернулась тоже — не потому, что обиделась, а потому, что голова всё ещё гудела, и свет резал глаза.

Она пошла вниз по улице, огибая лужи и телеги, и чувствовала, как взгляды провожают её. В Хаймфелле некромантов узнают за версту. Не по форме — плащ как плащ, сапоги как сапоги. По тому, как люди отводят глаза, когда ты проходишь мимо. По тому, как они прижимают детей к себе, будто ты можешь украсть душу просто взглядом. По тому, как торговцы дают тебе яблоко бесплатно, потому что брать с тебя деньги — всё равно что брать с мертвеца. Или потому, что боятся. Или потому, что жалко.

Мира не знала, что именно двигало торговкой с яблоками. Ей было всё равно. Яблоко было кислым и свежим, а это уже больше, чем она могла ожидать от этого утра.

Родовой склеп Вейнов остался позади, и Мира нырнула в лабиринт узких улочек Среднего кольца. Здесь было теснее, грязнее, но безопаснее — по крайней мере, никто не кричал «могильщица» в спину. В Среднем кольце живут те, у кого есть дела поважнее, чем оскорблять некромантов. У них лавки, долги, кредиторы, жёны, которые требуют новое платье, и дети, которых нужно кормить. Некромант в их глазах — просто ещё одна неприятность, вроде налогов или крыс в подвале. С ней можно жить, если не лезть на рожон.

Мира свернула на улицу Костяных Рядов — так её назвали за лавки гробовщиков, которые здесь селились испокон веков. Пахло деревом, лаком и чем-то сладковатым, от чего слегка кружилась голова. Здесь Мира чувствовала себя почти нормально. Здесь её называли не «могильщица», а «инспектор» или просто «госпожа Мира», если повезёт.

Её дом — точнее, её комната — находилась над лавкой старика Бенедикта, который делал гробы уже сорок лет и за это время ни разу не спросил у Миры, не страшно ли ей спать над местом, где хранят дубовые ящики для покойников. Он вообще редко задавал вопросы. Может, потому, что за сорок лет понял: вопросы редко приводят к хорошим ответам. Может, потому, что ему было всё равно. А может, потому, что он был просто добрым человеком, а добрые люди знают: иногда лучше помолчать, чем спросить.

— Госпожа Мира! — окликнул её Бенедикт, когда она проходила мимо. Он стоял в дверях мастерской, вытирая руки о фартук. Фартук был в стружке, в смоле и в чём-то ещё, что Мира предпочла не рассматривать. — Слышал, тебя вызывали к Вейнам?

— Хорошие новости разносят быстро, — сказала Мира, останавливаясь. — Дурные — ещё быстрее.

— Так что там?

— Дочь умерла.

Бенедикт помолчал. Он вообще не торопился. За сорок лет работы с мёртвыми он научился главному: время — это единственное, чего у нас в избытке, пока мы живы. А когда мы умрём, его уже не будет. Поэтому не нужно спешить. Особенно когда говоришь о смерти.

— Молодая совсем, — сказал он наконец. — Двадцать лет?

— Двадцать два.

— Эх. — Он постучал костяшками пальцев по дверному косяку. — Царствие небесное. А ты как? Бледная какая-то.

— Я всегда бледная, Бенедикт. Это работа такая. Сидишь в подвалах, солнца не видишь.

— Работа не работа, а есть надо. Жена пирогов напекла, возьмёшь?

Мира хотела отказаться. Горло всё ещё сжималось после видения, и мысль о еде вызывала тошноту. Но она посмотрела в лицо Бенедикту — простое, морщинистое, с добрыми глазами человека, который видел столько смертей, что перестал их бояться, но не перестал сочувствовать. И поняла, что отказаться не сможет. Не потому, что была голодна. А потому, что отказ был бы жестокостью. А Мира, при всей своей любви к мрачным шуткам и едким ответам, жестокой не была.

— Возьму, — сказала она. — Скажи спасибо твоей жене.

— Скажу. — Бенедикт улыбнулся. — Ты только, это… не помирай там, ладно? Гробовщик я хороший, но для своих делаю скидку, так что мне невыгодно.

— Постараюсь, — сказала Мира и пошла вверх по лестнице, чувствуя, как уголки рта всё-таки поднимаются в улыбке.

Комната Миры была маленькой, но чистой. Окно выходило на внутренний двор, где Бенедикт сушил доски, и поэтому здесь всегда пахло деревом и лаком. Мебели было немного: кровать, стол, стул, сундук с одеждой и вещами. На столе — стопка бумаг, чернильница, погасшая свеча и открытый дневник.

Мира села на стул, положила яблоко на стол и взяла дневник. Кожаная обложка была потёртой, страницы — истрёпанными, чернила — выцветшими на первых страницах и свежими на последних. Она вела этот дневник уже десять лет. С тех пор, как поняла, что иногда забывает, кто она.

Это случалось не часто. Раз в несколько месяцев, после особенно тяжёлых видений, когда чужая смерть была слишком яркой, слишком громкой, слишком живой. Тогда Мира просыпалась и не понимала, где находится. Не помнила, как её зовут. Не знала, жива она или уже нет.

Дневник был её якорем. Её напоминанием. Её последней линией обороны между тем, кем она была, и тем, кем становилась в чужих смертях.

Ей не нужны были записи, чтобы помнить, кто она, сейчас. Но ритуал был важен. Ритуал помогал собрать себя заново, как рассыпавшуюся мозаику, из которой кто-то вынул несколько кусков.

Она взяла перо, обмакнула в чернила и написала ровным, каллиграфическим почерком, которому её учили в Управлении, когда она была ещё новенькой и верила, что бумажная работа — это скучно:

«Меня зовут Мира. Мне двадцать семь лет. Я живу в Хаймфелле, на улице Костяных Рядов, над лавкой гробовщика Бенедикта. Я люблю крепкий чай с бергамотом, кислые яблоки и тишину по утрам. Я ненавижу, когда люди шепчутся у меня за спиной, когда в ботинки набирается вода и когда в отчётах врут, будто смерть была естественной, хотя я-то знаю, что это не так».

Она посмотрела на написанное. Этого было достаточно. Она вспомнила, кто она. Мира, а не Элинор. Живая, а не мёртвая. Та, кто смотрит смерти в лицо, но не становится ею.

Она закрыла дневник, отодвинула его в сторону и взяла яблоко. Надкусила. Кислота обожгла язык, и это тоже было хорошо. Значит, она чувствует. Значит, она ещё жива.

За окном кричали дети. Где-то внизу Бенедикт стучал молотком, примеряя крышку к очередному гробу. Пахло деревом и осенью. Всё было как всегда.

Кроме того, что внутри неё теперь жила чужая смерть. И она не собиралась уходить так быстро, как хотелось бы.

Мира доела яблоко, бросила огрызок в пустую кружку и встала. Пора писать отчёт, который никто не будет читать. Пора делать вид, что всё идёт по правилам, хотя она уже знала — это дело не имеет ничего общего с правилами.

Она натянула перчатки, поправила плащ и вышла.

Глава 2. Мёртвый Дом

Мира шла по улице Костяных Рядов, и каждый шаг отзывался в висках тупой, пульсирующей болью. Кровь из носа

давно остановилась, но её вкус всё ещё стоял во рту — металлический, противный, как старый грош, который держал

во рту нищий, чтобы пускать слюни и вызывать жалость.

Она вытерла лицо рукавом. Плащ уже не спасти. Впрочем, он и раньше не был образцом чистоты — работа в моргах, подвалах и на местах преступлений не способствует любви к пятновыводителям.

Улица Костяных Рядов встречала её привычными запахами. Древесная стружка от мастерской Бенедикта. Формальдегид из Мёртвого Дома. Дешёвый табак из таверны «Усталый могильщик», которую содержала вдова бывшего инспектора и которая славилась самым отвратительным пивом в этом районе. Мира иногда заходила туда. Не ради пива. Ради тишины. В «Усталом могильщике» никто не задавал вопросов. Все, кто там сидел, либо работали с мёртвыми, либо скоро должны были к ним присоединиться.

Мёртвый Дом возвышался в конце улицы, чёрный и мрачный, как кусок обуглившегося неба, который упал на землю и не нашёл сил подняться обратно. Здание было старым — старше Бенедикта, старше самого района, старше, наверное, даже Собора, хотя вслух этого никто не говорил. Когда-то здесь была тюрьма, потом морг, потом склад для вещей казнённых, и каждый хозяин оставлял на стенах частицу своей тьмы. Теперь эти стены впитали её столько, что, говорят, если приложить ухо к камню, можно услышать голоса всех, кто здесь умер.

Мира не прикладывала. Она и так слышала их достаточно.

Она толкнула тяжёлую дубовую дверь, обитую железом, и вошла.

Внутри было сумрачно и тихо. Масляные лампы горели вполнакала — экономили, хотя жалованье магистру Корвину позволяло купить свечей на весь район. Но Корвин был стар и привык к экономии, как привыкают к боли: не потому, что нравится, а потому, что иначе не выжить.

В приёмной за высоким столом сидел Гуннар. Старый солдат с перебитым носом и вечно кислым выражением лица, он был здесь главным сторожем, писарем, а иногда и гробовщиком, когда Бенедикт не успевал. Сейчас он перебирал бумаги, нанизывая их на деревянные штыри, и делал вид, что не заметил вошедшей.

— Гуннар, — сказала Мира, останавливаясь перед его столом.

— Чего? — Он поднял голову. Его глаза — выцветшие, с жёлтыми белками человека, который слишком много видел и слишком мало спал — скользнули по её лицу, задержались на следах крови у ноздрей. — Опять кровь?

— Это уже не кровь. Это часть моего лица.

— Скоро у тебя всё лицо будет из крови, — сказал Гуннар. — Или из шрамов. Или из того и другого.

— Тогда я буду выглядеть как настоящий инспектор, — сказала Мира. — А не как девица из Внутреннего кольца, которая испугалась пыли.

— Тогда тебе нужно к лекарю. Или к гробовщику.

— Бенедикт уже предлагал. Сказал, для своих делает скидку.

Гуннар хмыкнул. Это был звук, который у него заменял смех — короткий, сухой, как треск сухой ветки.

— Корвин наверху? — спросила Мира.

— В кабинете. Ждёт тебя. — Гуннар кивнул на лестницу. — И, Мира…

— Что?

— У него сегодня лицо плохое. Хуже, чем у тебя. Ты это… полегче с ним.

Мира посмотрела на Гуннара. Он редко говорил такие вещи. Он вообще редко говорил что-либо, кроме «да», «нет» и «отвали». Если он просил полегче, значит, Корвину действительно было плохо.

— Поняла, — сказала Мира и пошла к лестнице.

Кабинет магистра Корвина находился на втором этаже, в конце длинного коридора, где по стенам висели портреты бывших инспекторов. Все они были мертвы. Некоторые — своей смертью, некоторые — не очень. Мира иногда останавливалась перед портретами и пыталась представить, как они выглядели при жизни. Сейчас ей не хотелось об этом думать.

Она постучала.

— Войдите, — сказал голос из-за двери. Голос был тихим, усталым, но в нём слышалась та же стальная нотка, которая всегда была у Корвина, даже когда он умирал от лихорадки.

Мира толкнула дверь и вошла.

Корвин сидел за столом, как всегда, в своём старом кресле с высокой спинкой, которое помнило ещё трёх магистров до него. Он был стар — сколько точно, никто не знал, даже он сам. Лицо его было изрезано морщинами, как старая карта, на которой кто-то зачеркнул все названия городов. Глаза — выцветшие, с мутной поволокой — смотрели остро и цепко, выдавая ум, который не сдался возрасту, даже когда тело начало сдаваться.

На столе перед ним лежали чётки — длинные, чёрные, с серебряным крестом. Подарок инквизиции. Или насмешка. Корвин носил их с издевательской улыбкой человека, который слишком стар, чтобы притворяться, но слишком умён, чтобы перестать.

— Садись, — сказал он, не глядя на неё. — И перестань течь. У меня и так пол сырой.

Мира села на стул напротив. Она хотела сказать что-нибудь едкое, но вспомнила слова Гуннара и промолчала.

Корвин поднял глаза. Посмотрел на её лицо, на плащ, на руки, которые она сцепила на коленях. Его взгляд был долгим, изучающим, как у врача, который уже знает диагноз, но надеется ошибиться.

— Ну, — сказал он. — Рассказывай.

— Дочь лорда Вейна, — начала Мира. — Элинор. Двадцать два года. Найдена в родовом склепе. Дверь заперта изнутри. Ни следов насилия, ни яда, ни удушья. Просто перестала дышать.

— И душа?

— Исчезла.

Корвин не удивился. Он вообще редко удивлялся. Слишком много видел. Слишком много знал. Его пальцы нащупали чётки, начали перебирать их — медленно, машинально, как делают те, кто привык считать время не по часам, а по костяшкам.

— Ты уверена?

— Я пробовала вызвать. Ничего. Даже эха. Как будто её никогда не было.

— Видение?

Мира поморщилась. Она не любила рассказывать о видениях. Они были слишком личными. Слишком чужими. Слишком похожими на то, что она не хотела бы чувствовать снова.

— Серебряная маска, — сказала она. — Голос — не разобрать, мужской или женский. Обещание, что не будет больно. Жертва доверяла. И имя. Амелия.

Чётки замерли.

— Амелия? — Корвин нахмурился. — Кто это?

— Пока не знаю. Жертва думала о ней перед смертью. Как о той, кто дал обещание.

— Значит, она знала убийцу. Или думала, что знает.

— Или думала, что не умирает.

Корвин откинулся на спинку кресла. Тени под его глазами казались ещё глубже, чем обычно. Он смотрел куда-то в сторону, на портрет женщины на стене — тёмные волосы, печальные глаза, кого-то очень похожего на него. Мира никогда не спрашивала, кто это. В Мёртвом Доме не задают лишних вопросов. Здесь все знают, что ответы могут быть хуже вопросов.

— Это четвертое дело за полгода, — сказал Корвин.

Мира замерла.

— Четвертое?

— Леди Мариель Ашер. Три месяца назад. Леди Тереза Фельз. Пять месяцев назад. — Корвин перебирал чётки, не глядя на них. — И ещё одна, до того как ты пришла в Управление. Девушка из купеческой семьи. Дело закрыли, не найдя убийцу.

— Почему я не знала об этом?

— Потому что дела передали инквизиции. — Корвин посмотрел на неё. — Они пришли, сказали, что это имеет отношение к церковным тайнам, и забрали все бумаги. Я не стал спорить.

— Не стал спорить? — Мира почувствовала, как внутри поднимается злость. — Ты позволил инквизиции забрать дела об убийствах? Ты позволил им спрятать смерть трёх девушек?

— Я позволил им сохранить Управление, — сказал Корвин. — Если бы я спорил, они нашли бы повод закрыть нас. А без нас эти дела так и остались бы нераскрытыми. Как и те, что будут после.

— Ты не знаешь, что они будут.

— Знаю, — сказал Корвин. — Потому что это уже происходит. Ты пришла ко мне с четвёртым трупом, Мира. И если мы не найдём того, кто это делает, будет пятый. И шестой. И седьмой.

Мира сжала кулаки. Она хотела сказать ему, что он не имел права. Что он предал тех девушек. Что он старый трус, который спрятался за своей мудростью, когда нужно было действовать. Но она не сказала. Потому что он был прав.

Без Управления эти дела вообще никто бы не расследовал. А так — у неё было имя. Амелия. И было знание, что это уже случалось.

— Дай мне дела, — сказала она. — Те, что остались. Копии, протоколы, что угодно.

— Они в архиве, — сказал Корвин. — Инквизиция забрала оригиналы, но копии у нас остались. Не все, но достаточно.

— Я посмотрю.

— Посмотри. — Корвин снова начал перебирать чётки. — Но, Мира… не лезь туда, куда не надо. Инквизиция уже забрала дела. Если они узнают, что ты копаешь…

— Пусть узнают, — сказала Мира. — Если они прячут убийцу, то мне плевать, что они узнают.

— Ты не понимаешь. — Корвин наклонился вперёд, и его голос стал тише, жёстче. — Инквизиция — это не просто церковная стража. Это сила, которая старше королей. У них есть власть, деньги, армия. Если они решат, что ты им мешаешь, они сотрут тебя в порошок. И меня вместе с тобой.

— Тогда помоги мне найти правду раньше, чем они сотрут, — сказала Мира. — Ты знаешь что-то, чего не говоришь. Я вижу.

Корвин молчал. Его пальцы сжали чётки так, что костяшки побелели.

— Я знаю, что это не первый раз, — сказал он. — Ритуалы, в которых крадут души, были запрещены сто лет назад. Их называли «Серебряный сон». Говорят, что они позволяют вернуть мёртвого, но цена — жизнь многих живых.

— Серебряный сон, — Мира усмехнулась. — Красивое название для того, кто крадёт души. Звучит как вывеска борделя для богатых. Или название яда, который продают в аптеках для нервных дам. Откуда ты знаешь?

— Я старый, Мира. Я видел многое. — Он отпустил чётки, откинулся на спинку кресла. — В архивах Управления есть старые дела. Не те, что забрала инквизиция. Ещё старше. Если хочешь понять, с чем имеешь дело — начни оттуда.

Она знала, что он говорит не только о возрасте. Взгляд Корвина скользнул к портрету на стене — женщина с тёмными волосами и печальными глазами, которую Мира никогда не спрашивала, кто она. В Мёртвом Доме не задают лишних вопросов. Но иногда ей казалось, что в глазах этой женщины есть что-то знакомое. Что-то, что связывало её с Корвином сильнее, чем кровь.

Мира встала.

— Я начну.

— Мира. — Корвин остановил её, когда она уже взялась за дверную ручку. — Будь осторожна. Тот, кто крадёт души, не остановится. И инквизиция, которая это скрывает, тоже не остановится. Если ты пойдёшь до конца…

— Я всегда иду до конца, — сказала Мира. — Ты сам меня так учил.

Корвин усмехнулся. Усмешка вышла кривой, болезненной.

— Учил, — сказал он. — И теперь жалею. Иди уже. Работай.

Мира вышла из кабинета и спустилась на первый этаж. Гуннар всё так же сидел за столом, перебирая бумаги.

— Гуннар, — сказала Мира. — Где ключ от архива?

Старый солдат поднял голову. Его лицо ничего не выражало.

— Зачем он тебе?

— Корвин сказал, там есть старые дела. Похожие на моё.

Гуннар помолчал. Потом достал из-под стола связку ключей, снял один — большой, железный, с длинной бородкой — и протянул Мире.

— Архив в подвале, — сказал он. — Только смотри там… некоторые дела старые. Очень старые. Бумага рассыпается.

— Я осторожно, — сказала Мира.

— И, Мира… — Гуннар замялся. — Там в дальнем углу, на нижней полке… есть папки. Синие. Ты их не трогай.

— Почему?

— Потому что они не для тебя.

Мира хотела спросить, для кого они, но посмотрела в глаза Гуннару. В них было не просто предостережение. В них был страх. Настоящий, животный страх человека, который видел, что бывает с теми, кто лезет туда, куда не надо. Она не спросила. Не сейчас.

— Я запомню, — сказала она и пошла к лестнице в подвал.

Глава 3. Серебряная маска

Архив Посмертного Управления находился под землёй, на глубине, где даже летом было холодно и сыро. Каменные ступени вели вниз, стёртые за десятилетия, перила шатались, а на стенах проступала соль — белый налёт, который пах морем, хотя до порта было не меньше мили.

Мира спустилась в подвал, отодвинула тяжёлый засов и вошла.

Здесь пахло пылью, плесенью и временем. Стеллажи уходили вверх, до самого потолка, заваленные папками, свитками, коробками. Дела за тридцать лет. Убийства, которые не раскрыли. Смерти, которые не объяснили. Люди, чьи имена уже никто не помнил, кроме писцов, которые записали их в книгу, и некромантов, которые пытались найти правду и не нашли.

Мира зажгла масляную лампу, стоявшую у входа. Свет выхватил из темноты первые ряды стеллажей, отбросил длинные тени на каменный пол. Где-то в углу шуршали крысы — единственные обитатели этого подвала, которые не боялись ни мёртвых, ни живых.

Она знала, что искать. Дела Мариель Ашер и Терезы Фельз. Те самые, о которых говорил Корвин. Две девушки из знатных семей. Две смерти без причины. Две души, которые исчезли, не оставив следа.

«Третье дело, о котором говорил Корвин — девушка из купеческой семьи — в архиве не нашлось. Инквизиция забрала и его, а копии не сохранилось».

Корвин сказал, что копии остались. Инквизиция забрала оригиналы, но в Управлении всегда делали копии — на всякий случай. На случай, если инквизиторы потеряют бумаги. На случай, если инквизиторы захотят их потерять. На случай, если правда всё-таки понадобится кому-то, кроме тех, кто её прячет.

Мира нашла нужную полку в дальнем конце архива, там, где свет лампы почти не проникал. Дела лежали в отдельной папке, перевязанной бечёвкой. На обложке было написано: «Передано инквизиции. Копии».

Она сняла папку, села на перевёрнутый ящик и открыла.

Первым было дело Леди Мариель Ашер.

Мира читала, и с каждой страницей внутри неё росла тяжесть, которую она не могла назвать. Тоска? Злость? Или то и другое вместе, смешанное с холодным, липким страхом, который она знала слишком хорошо.

Мариель Ашер, девятнадцать лет. Найдена мёртвой в своей спальне. Дверь заперта изнутри. Ни следов насилия, ни яда, ни удушья. Лицо спокойное, руки сложены на груди. Служанка, которая нашла её, поклялась, что вчера вечером Мариель была весела и здорова.

Некромант, проводивший осмотр — старый Вальтер, который ушёл на покой ещё до того, как Мира пришла в Управление, — зафиксировал исчезновение души. В его протоколе было написано сухо, по-деловому: «Тело пусто. Следов души не обнаружено. Вызов не удался».

Мира перевернула страницу. Дальше шло приложение — письмо из инквизиции, написанное аккуратным, каллиграфическим почерком, с идеальными завитушками, которые выдавали писца, привыкшего переписывать священные тексты.

«Дело Леди Мариель Ашер передано в закрытый архив Священной Инквизиции. Все материалы изъяты. Дальнейшее расследование не требуется».

Мира перечитала последнюю фразу три раза. «Дальнейшее расследование не требуется». Кому не требуется? Инквизиции? Или правде?

Она отложила дело Мариель и взяла второе.

Тереза Фельз, двадцать один год. Найдена мёртвой в саду своего дома. Ни следов насилия, ни яда, ни удушья. То же спокойное лицо. Те же сложенные руки. Та же исчезнувшая душа.

И то же письмо из инквизиции. Те же слова. Тот же почерк. Та же фраза: «Дальнейшее расследование не требуется».

Мира закрыла папку. Руки дрожали — не от холода, от ярости. Инквизиция знала. Они знали о первой смерти. И о второй. Они знали, что кто-то убивает молодых девушек, крадёт их души, и вместо того чтобы искать убийцу, они прятали дела. Прятали так глубоко, чтобы никто никогда не нашёл.

Она сунула папку под мышку и поднялась. Ноги затекли, спина ныла — она просидела в архиве дольше, чем думала. Но ей нужно было больше, чем бумаги. Ей нужно было увидеть тех, кто знал этих девушек. Тех, кто помнил их живыми.

Дом Леди Мариель Ашер находился во Внутреннем кольце, там, где улицы были вымощены гладким камнем, а воздух пах не рыбой и навозом, а цветами и ладаном. Мира редко бывала в этой части города. Здесь её встречали косыми взглядами, а стражники у ворот проверяли документы дольше, чем требовалось, надеясь, что она развернётся и уйдёт сама.

Она не развернулась.

Особняк Ашеров был старым, с фасадом из серого камня, который потемнел от времени, и высокими окнами, завешенными чёрными шторами. Над входом висела траурная лента — знак того, что в доме недавно была смерть. Мира поднялась на крыльцо и постучала.

Дверь открыл слуга — пожилой мужчина в чёрной ливрее, с лицом, которое научилось ничего не выражать. Он посмотрел на Миру, на её плащ, на следы крови, которые она не успела стереть, и его брови дрогнули.

— Мне нужно поговорить с госпожой Ашер, — сказала Мира. — По делу её дочери.

— Госпожа не принимает, — сказал слуга. — Она нездорова.

— Я из Посмертного Управления, — сказала Мира. — Я расследую смерть Леди Мариель.

Слуга помолчал. Потом отошёл в сторону, пропуская её.

— Подождите здесь, — сказал он и исчез в глубине дома.

Мира осталась в прихожей. Здесь было темно, пахло ладаном и увядшими цветами. На стенах висели портреты — мужчины в строгих костюмах, женщины в тяжёлых платьях, дети с серьёзными лицами. Мира узнала Мариель на одном из них — девушка с тёмными волосами и большими печальными глазами, одетая в голубое платье, стояла у окна с книгой в руках. На портрете она улыбалась. Слабо. Будто художник попросил её улыбнуться, но она забыла, как это делается.

— Вы та, кто говорит с мёртвыми? — Голос раздался сзади, и Мира обернулась.

Госпожа Ашер стояла в дверях гостиной. Она была высока, худа, с седыми волосами, собранными в тугой узел, и глазами, которые смотрели на Миру так, будто она была привидением. Чёрное платье, чёрные чётки в руках, чёрные круги под глазами. Она была женщиной, которая потеряла дочь, и эта потеря высосала из неё всё, кроме долга.

— Я расследую смерть вашей дочери, — сказала Мира. — Мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Вопросов? — Госпожа Ашер усмехнулась. Усмешка вышла кривой, болезненной. — Что вы можете спросить такого, чего я уже не спрашивала себя? Как она умерла? Почему? Кто это сделал?

— Вы знаете, кто это сделал?

— Если бы знала, я бы уже сказала вашим. Или инквизиторам. Или тем, кто пришёл после них. — Она прошла в гостиную, села на диван, жестом приглашая Миру следовать за ней. — Садитесь. Раз уж пришли.

Мира села в кресло напротив. Гостиная была большой, с высокими потолками и тяжёлой мебелью. На каминной полке стоял портрет Мариель — такой же, как в прихожей, только больше. Под ним — свечи, которые горели даже днём.

— Расскажите мне о вашей дочери, — сказала Мира.

— О Мариель? — Госпожа Ашер смотрела на портрет, и её лицо на мгновение смягчилось. — Она была хорошей девочкой. Доброй. Никогда не спорила, не капризничала. Помогала в приюте, читала больным в госпитале. Все её любили.

«Мёртвые вообще редко спорят, — подумала Мира. — Это их главное преимущество перед живыми».

— У неё были враги?

— Враги? — Госпожа Ашер усмехнулась снова, но на этот раз в усмешке была горечь. — У моей дочери не было врагов. У неё вообще никого не было. Подруги, которые завидовали. Женихи, которые хотели её состояния. Родители, которые… — Она замолчала.

— Которые что?

— Которые не понимали её, — сказала госпожа Ашер. — Она была слишком мягкой для этого мира. Слишком доброй. Я говорила ей, что люди пользуются добротой. Она не слушала.

— Она говорила вам о ком-то? О новом знакомом? О человеке, который обещал ей что-то?

Госпожа Ашер задумалась. Её пальцы перебирали чётки — так же, как у Корвина, только медленнее, тяжелее.

— Она говорила о женщине, — сказала она. — О наставнице. Которая учила её… чему-то. Я не поняла. Мариель сказала, что эта женщина знает, как уйти без боли. Я подумала, она говорит о смерти. О том, что не боится её. А она… — Голос женщины дрогнул. — Она говорила о том, чтобы уйти навсегда.

— Вы знаете имя этой женщины?

— Амелия, — сказала госпожа Ашер. — Её звали Амелия.

Мира замерла.

— Вы уверены?

— Да. Я спросила Мариель, кто это. Она сказала: «Амелия, мама. Она знает, как сделать так, чтобы мне не было больно». Я не придала значения. Думала, это какая-то знахарка или монахиня из приюта. А теперь… — Она посмотрела на Миру, и в её глазах была пустота. — Теперь я знаю, что это была не знахарка.

— Вы рассказывали об этом инквизиции?

— Я рассказывала. Они записали, кивнули и ушли. Больше я их не видела.

Мира сжала кулаки. Инквизиция знала. Они знали имя. Они знали, что убийца — женщина по имени Амелия. И они ничего не сделали.

— Вы не помните, как выглядела эта Амелия? — спросила Мира. — Возраст, рост, цвет волос?

Госпожа Ашер покачала головой.

— Я никогда её не видела. Мариель говорила о ней, но никогда не приводила в дом. Я думала, это просто подруга. Та, о которой не говорят родителям.

— А её сестра? — спросила Мира. — У Мариель была сестра?

— Нет. Она была единственным ребёнком. — Госпожа Ашер посмотрела на портрет. — Теперь её нет. И никого не осталось.

Мира встала.

— Спасибо, госпожа Ашер. Вы очень помогли.

— Помогла? — Женщина подняла на неё глаза. — Вы найдёте того, кто это сделал?

— Я найду, — сказала Мира.

— И что вы сделаете? Вы — некромант. Вы говорите с мёртвыми. А что вы сделаете с живым, который убил мою дочь?

Мира не ответила. Она не знала ответа. Она не знала, что сделает, когда найдёт Амелию. Или того, кто скрывается за этим именем. Но она знала, что не сможет остановиться.

Она вышла из дома, и свежий воздух ударил в лицо, вытесняя запах ладана и увядших цветов. На улице было тихо — во Внутреннем кольце всегда тихо, даже когда в городе траур.

Дом Терезы Фельз находился в другой части города, но был таким же. Те же чёрные шторы. Та же траурная лента. Та же тишина, которая давит на уши, как вода на глубине.

Госпожа Фельз была моложе, чем мать Мариель, но выглядела старше. Смерть дочери высосала из неё все силы. Она сидела в кресле, укутанная в шаль, и смотрела на портрет Терезы — девушки с рыжими волосами и веснушками, которая улыбалась широко и открыто, совсем не так, как Мариель.

— Она была счастлива, — сказала госпожа Фельз, не дожидаясь вопросов. — В последние дни она была счастливее, чем когда-либо. Я думала, она встретила молодого человека. А она…

— Она встретила Амелию, — сказала Мира.

Госпожа Фельз подняла на неё глаза. В них было удивление — и что-то ещё. Страх?

— Вы знаете?

— Я расследую смерть вашей дочери. Вы рассказывали об Амелии инквизиции?

— Да. Они записали. Спросили, не была ли Тереза… — Она замолчала.

— Не была ли она одержима? — закончила Мира.

Госпожа Фельз кивнула. Её руки дрожали, и она сжала их в кулаки, чтобы унять дрожь.

— Они сказали, что Амелии не существует. Что Тереза выдумала её. Что она была больна. — Голос женщины сорвался. — Моя дочь не была больна. Она была счастлива. И кто-то убил её за это счастье.

— Что говорила Тереза об Амелии?

— Что она — свет. Что она спасёт всех, кто верит. Что она знает, как уйти без боли. — Госпожа Фельз закрыла глаза. — Я не понимала. Я думала, она говорит о Боге. О вере. А она говорила о смерти.

— Вы не знаете, где они встречались?

— Нет. Тереза никогда не говорила. Она только улыбалась и говорила: «Когда придёт время, мама, ты всё поймёшь». — Женщина открыла глаза. — Я не поняла. Я ничего не поняла. И теперь её нет.

Мира встала. Она хотела сказать что-то утешительное, но не знала, что. Слова были бесполезны. Утешение было бесполезно. Оставалась только правда, которую никто не хотел слышать.

— Я найду того, кто это сделал, — сказала она. — Я обещаю.

Госпожа Фельз посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Обещания ничего не стоят, — сказала она. — Мне обещали инквизиторы. Они обещали найти убийцу. Они ничего не сделали.

Мира не ответила. Она вышла из дома и пошла по улице, чувствуя, как внутри неё растёт холодная, тяжелая ярость.

Она вернулась в Мёртвый Дом уже затемно. В приёмной горели лампы, Гуннар сидел за столом и перебирал бумаги.

— Нашла что-нибудь? — спросил он, не поднимая головы.

— Имя, — сказала Мира. — Амелия. Обе девушки знали её. Обе верили ей. Обе хотели уйти без боли.

Гуннар поднял голову. Его лицо ничего не выражало, но глаза — глаза смотрели тяжело, пристально.

— Ты знаешь это имя? — спросила Мира.

— Нет, — сказал Гуннар. — Но я знаю, что инквизиция не станет его искать. Если они спрятали дела, значит, им выгодно, чтобы Амелии не существовало.

— А она существует, — сказала Мира. — Она существует, и она убивает.

— Тогда найди её, — сказал Гуннар. — Найди раньше, чем она убьёт следующую.

Мира поднялась к себе. В комнате было холодно, и она не стала зажигать свечи — села на кровать, обхватив колени руками, и смотрела в темноту.

«Амелия», — думала она. — «Женщина, которую никто не видел. Имя, которое повторяют все жертвы. Свет, который обещает спасение. Кто ты? Ты — убийца? Или ты — тоже жертва?»

Она легла, не раздеваясь, и закрыла глаза. В голове пульсировала мысль, которую она не могла заглушить: инквизиция знала. Они знали всё. И они спрятали правду.

«Семнадцать дел за сто лет», — подумала она засыпая. — «Семнадцать девушек, чьи души украли. И ни одного наказанного. Инквизиция знала о каждой. И каждый раз писала одно и то же: „Дальнейшее расследование не требуется“. Интересно, сколько ещё девушек умрёт, прежде чем кто-то решит, что расследование всё-таки требуется? И кто решит? Я? Или те, кто уже однажды отказался от правды?»

Она уснула с этой мыслью, и ей приснились серебряные маски, которые улыбались ей из темноты.

Глава 4. Нежеланный интерес

Мира не любила, когда в Мёртвый Дом приходили живые.

Не потому, что она была нелюдима — хотя это тоже было правдой. И не потому, что живые мешали работать — хотя они всегда мешали. А потому, что живые, переступая порог этого здания, начинали вести себя странно. Одни крестились, глядя на стены, будто надеялись, что святая вода сотрёт вековую копоть. Другие говорили слишком громко, пытаясь заглушить страх. Третьи, наоборот, шептали, будто в склепе, где каждый шорох может разбудить мертвецов.

Но хуже всех были те, кто улыбался.

Сестра Верита улыбалась. И эта улыбка была хуже, чем открытая враждебность, хуже, чем презрение, хуже, чем проклятия, которые иногда выкрикивали вслед пьяные грузчики. Потому что эта улыбка не имела ничего общего с доброжелательностью. Она была ледяной, пустой, как отражение в зеркале, за которым нет никого.

Мира заметила её ещё издалека. Сестра Верита стояла в приёмной, сложив руки на груди, и разговаривала с Гуннаром. Старый солдат был бледнее обычного, и его пальцы нервно перебирали край стола — жест, который Мира видела у него только раз, когда в Управление пришёл инквизитор с обыском пять лет назад.

— Инспектор Мира, — сказала Верита, когда Мира вошла. Голос у неё был мягким, почти ласковым, но в нём слышалась та же ледяная пустота, что и в улыбке. — Я рада, что застала вас.

— Сестра Верита, — сказала Мира, останавливаясь в дверях. — Чем обязана?

— О, ничего официального. — Верита сделала шаг вперёд, и свет лампы упал на её лицо. Белое, гладкое, с правильными чертами и глазами такого бледно-голубого цвета, что они казались выцветшими. Серебряная эмблема инквизиции на её груди блеснула, как лезвие ножа. — Я просто хотела познакомиться. Мы ведь не были представлены.

— Мы не были представлены, потому что у нас нет причин знакомиться, — сказала Мира. — Я работаю с мёртвыми. Вы — с живыми. Наши дороги редко пересекаются.

— О, но они пересекаются, — сказала Верита. Её улыбка стала шире, но не стала теплее. — Вы же работаете над делом Леди Элинор Вейн, не так ли? И, кажется, уже успели заинтересоваться другими делами. Более старыми.

Мира не ответила. Она смотрела на Вериту и чувствовала, как внутри неё поднимается холодная, липкая тревога. Инквизиция редко приходила сама. Обычно они посылали стражников или писцов с запросами. Личный визит инквизитора — это всегда знак. Знак того, что ты стал объектом наблюдения. Или объектом интереса. И то, и другое было опасно.

— Я расследую убийство, — сказала Мира. — Это моя работа.

— Конечно. — Верита кивнула, и её белокурые волосы скользнули по плечам, как струйки расплавленного металла. — Я не собираюсь мешать вашей работе. Я просто… интересуюсь.

— Интересуетесь?

— Говорят, вы видите чужие смерти, — сказала Верита. — Что вы можете прикоснуться к телу и увидеть последние мгновения жизни. Это правда?

— Это моя работа, — повторила Мира.

— Как интересно. — Верита сделала ещё один шаг вперёд, и теперь между ними было не больше трёх футов. Мира чувствовала запах её духов — ладан и что-то сладкое, приторное, как отцветающие лилии. — И не страшно вам? Однажды не вернуться?

Мира посмотрела ей в глаза. В них не было страха. Не было угрозы. Было только любопытство — холодное, хищное, как у кошки, которая играет с мышью, прежде чем сломать ей хребет.

— Страшнее — ваше общество, сестра, — сказала Мира. — От него сложнее отмыться.

Верита замерла. На секунду её улыбка дрогнула — и в этой дрожи Мира увидела то, что скрывалось за ледяной маской. Не гнев. Не обиду. Расчёт. Быстрый, холодный, как взмах ножа.

— Остроумно, — сказала Верита. — Я слышала, вы любите остроты. Говорят, это помогает вам справляться с… нагрузкой.

— Это помогает мне справляться с дураками, — сказала Мира. — Нагрузка здесь ни при чём.

Гуннар за её спиной кашлянул — коротко, предостерегающе. Мира не обернулась. Она не могла позволить себе отвести взгляд от Вериты.

— Вы позволите осмотреть ваше рабочее место? — спросила Верита. — Ради протокола. Инквизиция обязана проверять всех, кто работает с… нечистым.

— Нечистым? — Мира подняла бровь. — Вы называете мёртвых нечистыми?

— Я называю нечистым то, что может навредить душе, — сказала Верита. — Ваша работа, инспектор, связана с постоянным контактом с.… останками. С остаточными энергиями. Со всем тем, что церковь считает потенциально опасным для душевного здоровья.

— Моя работа спасает живых, — сказала Мира. — Или вы предпочли бы, чтобы убийцы гуляли на свободе, потому что некроманты — это «нечисто»?

Верита не ответила. Она просто стояла и смотрела на Миру с той же ледяной улыбкой, и в этой улыбке было что-то, от чего Мире захотелось проверить, на месте ли у неё ключи от квартиры. И дневник. И все те мелочи, которые напоминали ей, кто она, когда видения стирали границы.

— Осматривайте, — сказала Мира. — Только ничего не трогайте. Бумаги в беспорядке, но я знаю, где что лежит.

Верита кивнула и прошла в кабинет.

Кабинет Миры был маленьким — стол, стул, шкаф с делами, окно, выходящее на внутренний двор, где Бенедикт сушил доски. На столе — стопка бумаг, чернильница, погасшая свеча. На стене — карта города с пометками, которые Мира делала для себя. На подоконнике — засохший цветок, который она забыла выбросить.

Верита обошла комнату, не прикасаясь ни к чему, но её глаза — эти ледяные, выцветшие глаза — сканировали каждую поверхность. Она остановилась у стола, посмотрела на бумаги.

— Вы ведёте записи о своих видениях? — спросила она.

— Это протоколы, — сказала Мира. — Каждый инспектор ведёт их. По правилам.

— И что вы пишете в этих протоколах?

— То, что вижу. И то, что слышу. Имена. Детали. Всё, что может помочь найти убийцу.

— Амелия, например? — спросила Верита.

Мира замерла.

— Вы знаете это имя?

— Я знаю много имён, — сказала Верита, поворачиваясь к ней. — Это моя работа. — Она сделала паузу. — Вы нашли что-то ещё? Кроме имени?

— Пока нет.

— Хорошо. — Верита кивнула, как будто это был правильный ответ. — Если найдёте — сообщите инквизиции. Мы занимаемся делами, которые имеют отношение к.… церковным тайнам.

— Дело Леди Элинор — не церковная тайна, — сказала Мира. — Это убийство. И я сообщу о результатах расследования королевскому суду, как и положено.

— Королевский суд, — повторила Верита. В её голосе не было насмешки, но Мира почувствовала её — тонкую, как лезвие. — Вы верите, что королевский суд сможет защитить вас? Если то, что вы ищете, окажется… больше, чем просто убийством?

— Я верю, что убийца должен быть наказан, — сказала Мира. — А всё остальное — не моя забота.

Верита посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Потом снова улыбнулась — той же ледяной, пустой улыбкой.

— Вы смелая, инспектор. — Она направилась к выходу. — Или безрассудная. Я ещё не решила.

— Я просто делаю свою работу, — сказала Мира.

— Конечно. — Верита остановилась в дверях, обернулась. — Я надеюсь, вы не против, что я зашла. Инквизиция должна заботиться о тех, кто работает на грани. Вы ведь на грани, инспектор? Между живыми и мёртвыми?

— Я на грани между правдой и ложью, — сказала Мира. — И я всегда выбираю правду.

— Всегда? — Верита подняла бровь. — Даже если правда окажется опасной? Даже если она будет угрожать вам? Или вашим близким?

Мира не ответила. Верита улыбнулась и вышла.

Гуннар ждал её в приёмной. Он был бледнее, чем обычно, и его руки дрожали — не от страха, от ярости.

— Что ей было нужно? — спросил он, когда дверь за Веритой закрылась.

— Хотела посмотреть, чем я занимаюсь, — сказала Мира. — И предупредить, чтобы я не лезла не в свои дела.

— Ты не лезешь не в свои дела, — сказал Гуннар. — Ты делаешь свою работу. А она…

— А она делает свою, — сказала Мира. — Инквизиция не любит, когда копают там, где они уже закопали правду.

— Ты думаешь, они знают про Амелию?

— Они знают про всё, — сказала Мира. — И они хотят, чтобы я забыла то, что нашла.

Гуннар помолчал. Потом достал из-под стола бутылку — дешёвое пойло, которым он запивал бессонные ночи, — и налил себе стакан.

— Будь осторожна, Мира, — сказал он, выпивая залпом. — Инквизиция не прощает тех, кто им мешает.

— Я не мешаю, — сказала Мира. — Я просто ищу правду.

— Для них это одно и то же.

Мира вернулась в свой кабинет. Села за стол, посмотрела на бумаги. Верита не тронула их — она была слишком умна, чтобы оставлять следы. Но она знала. Она знала про Амелию. Она знала про старые дела. И она пришла, чтобы сказать: «Мы смотрим на тебя. Не ошибись».

Мира взяла перо, хотела что-то записать, но рука замерла. На столе, под стопкой бумаг, лежала белая лилия.

Она была свежей — лепестки ещё не увяли, и от них пахло сладко, приторно, как от духов Вериты. Лилия лежала на чёрной бумаге — такой чёрной, что казалось, она впитала в себя весь свет в комнате.

Мира взяла цветок. Лепестки были холодными, влажными, как кожа мертвеца. Она смотрела на него, и в голове крутилась одна мысль: «Когда она успела его положить? Когда я стояла в дверях? Когда она осматривала комнату? Или раньше? Или она не сама его положила?»

Она положила лилию на стол. Белое на чёрном. Смерть на тайне.

«Белая лилия», — подумала она. — «Символ чистоты, невинности и смерти. Или просто цветок, который инквизиторы дарят, когда хотят сказать: „Мы знаем, где ты спишь“. Мило. Я бы предпочла розы. Они хотя бы колются».

Она отодвинула цветок и открыла дневник. Ей нужно было написать. Напомнить себе, кто она. Потому что после визита Вериты она чувствовала себя не Мирой, а чем-то другим — мишенью, на которую кто-то нацелился, но пока не спустил курок.

«Меня зовут Мира», — написала она. — «Мне двадцать семь. Я живу в Хаймфелле, на улице Костяных Рядов. Сегодня ко мне приходила инквизиторша с ледяными глазами и оставила на столе цветок. Она хочет, чтобы я боялась. Она хочет, чтобы я остановилась. Но я не остановлюсь. Потому что, если я остановлюсь, следующая белая лилия будет лежать не на моём столе».

Она закрыла дневник, сунула его в карман. Встала, подошла к окну. Во дворе Бенедикт строгал доски, и стружка летела во все стороны, блестя на солнце. Всё было как обычно. Но внутри неё поселилась тревога — холодная, липкая, как запах лилий.

Она знала, что инквизиция не остановится. Они уже спрятали два дела. Они уже дали ей понять, что она на опасной территории. И если она продолжит копать, они сделают то, что делают всегда: сотрут её в порошок. Или сделают так, что она исчезнет. Как дела Мариель и Терезы. Как те девушки, чьи души украли. Как сама правда, которую они прячут уже сто лет.

«Интересно, — подумала Мира, глядя на закат, — если я исчезну, кто-нибудь откроет моё дело и увидит пометку: „Дальнейшее расследование не требуется“? Или они просто сделают так, что меня никогда не существовало? Как Амелию. Как тех девушек. Как все те души, которые они спрятали в своём закрытом архиве».

Она взяла лилию, поднесла к окну. Ветер подхватил цветок, и он полетел вниз, кружась в воздухе, белый на фоне серого неба. Мира смотрела, как он падает на мостовую, и думала о том, что это, наверное, и есть предупреждение. Или приговор.

— Ты не запугаешь меня, сестра, — сказала она пустоте. — Я уже видела смерти. Я уже была мёртвой. Несколько раз. Твои цветы меня не испугают.

Она закрыла окно, задула свечу и вышла из кабинета. В приёмной Гуннар всё так же сидел за столом, перебирая бумаги. Увидев её, он поднял голову.

— Всё в порядке? — спросил он.

— Всё отлично, — сказала Мира. — Просто инквизиторша оставила мне цветок. Белый. Очень романтично.

— Она оставила тебе цветок? — Гуннар нахмурился.

— Да. Белую лилию. Символ чистоты, невинности и смерти. Или просто намёк на то, что они знают, где я живу. — Мира пожала плечами. — Я выбросила.

— Ты… — Гуннар замялся. — Ты уверена, что это был просто цветок?

— А что ещё это может быть? — спросила Мира. — Яд? Бомба? Послание от убийцы? Нет, Гуннар. Это было предупреждение. Обычное, банальное предупреждение. «Не лезь, куда не надо, или мы сделаем так, что ты пожалеешь». Я уже получала такие. От убийц. От воров. От лордов, которые не хотят, чтобы их тайны вышли наружу. Инквизиция ничем не отличается.

Гуннар покачал головой.

— Отличается, — сказал он. — Убийцы и воры боятся правды. Инквизиция — нет. Инквизиция сама решает, что правда, а что нет.

— Тогда пусть решают, — сказала Мира. — А я буду делать свою работу.

Она вышла на улицу. Вечерело, и на небе зажигались первые звёзды. Мира посмотрела на них и подумала о том, что где-то там, за этими звёздами, может быть, есть мир, где некромантов не боятся. Где инквизиция не прячет убийства. Где правда стоит дороже, чем репутация.

Но она жила не там. Она жила в Хаймфелле, где белые лилии означают смерть, а улыбки инквизиторов — приговор.

«Меня зовут Мира», — сказала она себе, входя в свой дом. — «Мне двадцать семь. Я люблю кислые яблоки и крепкий чай. И сегодня мне подарили цветок. Белый. Очень красивый. Надеюсь, в следующий раз они подарят мне розы. Они хотя бы колются».

Она поднялась к себе, легла на кровать и закрыла глаза. Завтра будет новый день. И новые мертвецы. И новая битва с инквизицией, которая решила, что она — слишком большая проблема, чтобы её игнорировать.

Но Мира не боялась. Она уже была мёртвой. Несколько раз. И каждый раз возвращалась. Потому что у неё была работа. И потому что кто-то должен был говорить правду, даже когда все молчат.

Глава 5. Четвёртая

Мира проснулась от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь.

Стук был громким, требовательным, без той робкой вежливости, с которой обычно обращаются к жильцам, снимающим комнату над лавкой гробовщика. Это был стук человека, который привык, чтобы двери открывались перед ним, а не ждал, пока их откроют. Или стук человека, который принёс дурные вести и торопился от них избавиться.

Мира открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, пытаясь вспомнить, где она находится и который час. Потолок был низким, деревянным, с тёмными пятнами от протекавшей когда-то крыши. Над ней — комната Бенедикта. Под ней — мастерская. Справа — стена, за которой спали его внуки. Слева — окно, выходящее во двор, где сушились доски.

Она была у себя. Она была Мирой. Она была жива.

Стук повторился, и Мира села на кровати, чувствуя, как каждый мускул в теле протестует против этого решения. Вчерашний день оставил после себя не только воспоминания о чужих смертях, но и вполне реальную, физическую боль. Голова гудела, плечи ныли, а в пояснице стреляло так, будто она не спала на жестком тюфяке, а таскала мешки с углём.

— Иду! — крикнула она, хотя голос прозвучал скорее как сиплый шёпот.

Мира натянула рубашку, сунула ноги в холодные сапоги (вчерашние, мокрые, она так и не высушила их), набросила плащ поверх ночной одежды и пошла открывать.

На пороге стоял курьер в форме городской стражи. Мальчишка, лет шестнадцати, с лицом, которое пыталось быть храбрым, но выдавало страх. Он держал в руке запечатанный свиток и смотрел на Миру так, будто ожидал, что она сейчас превратится в призрака или выпьет его душу.

— Инспектор Мира? — спросил он, и голос у него дрогнул.

— Я.

— Вам от капитана Ренца. — Он протянул свиток и тут же отступил на шаг. — Сказали передать лично в руки. Сказали, срочно.

Мира взяла свиток, сломала сургучную печать. На грубой бумаге было написано торопливо, нервно, с кляксами и помарками:

«Инспектор,

Нашли ещё одну. Улица Гнилой Рыбы, склад номер семь. Девушка, лет двадцать. Та же картина. Капитан Ренц».

Мира перечитала записку дважды. Потом сложила и сунула в карман.

— Передай капитану, что я буду, — сказала она мальчишке.

Курьер кивнул и исчез в темноте, даже не попрощавшись. Мира закрыла дверь, прислонилась к косяку. Голова всё ещё гудела, но теперь к боли примешивалось другое чувство. Холодная, тяжёлая решимость. Или усталость. Она уже не могла различить.

«Четвёртая», — подумала она. — «Четвёртая за полгода. И инквизиция спрятала две из них. Интересно, сколько их будет, прежде чем кто-то остановит этого убийцу? Или прежде чем я сама стану одной из них?»

Она быстро умылась холодной водой, натянула сухие сапоги (единственные, которые остались, старые, дырявые, но в них хотя бы не чавкало), проверила, на месте ли дневник. Дневник был на месте, в кармане, под рубашкой. Она носила его всегда. Как талисман. Как напоминание. Как последнюю линию обороны между собой и тем, кем она становилась в чужих смертях.

На лестнице она столкнулась с Бенедиктом. Старик поднимался наверх с кружкой горячего чая, и его лицо было озабоченным.

— Опять? — спросил он, глядя на её плащ, на торопливые движения, на лицо, которое не спало достаточно.

— Опять, — сказала Мира. — Вызвали.

— Куда?

— В портовый район.

Бенедикт покачал головой. Он хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого протянул ей кружку.

— Выпей хоть. До утра не ела.

Мира хотела отказаться, но чай пах бергамотом — её любимый, тот самый, который она покупала у торговца на углу, когда хватало денег. Она взяла кружку, сделала глоток. Горячо. Горько. Хорошо.

— Спасибо, Бенедикт, — сказала она.

— Не благодари. — Он забрал у неё кружку, когда она допила. — Ты только вернись, ладно?

— Вернусь, — сказала Мира. — Куда я денусь.

Она вышла на улицу. Ночь была холодной, сырой, и туман висел над мостовой, как призрак, который не знает, куда идти. Мира глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются запахом порта — рыбой, гнилью, мокрым камнем.

Она пошла.

Улица Гнилой Рыбы получила своё название не из-за поэтической склонности городских топографов. Она получила его потому, что пахла здесь именно так — рыбой, которая начала портиться ещё до того, как её выгрузили с корабля, и продолжила этот процесс с упорством, достойным лучшего применения. Запах въедался в одежду, в волосы, в кожу. Мира знала, что даже после того, как она обольётся водой из ведра — о душе в её квартире можно было только мечтать, — этот запах останется с ней до утра. Как память. Как напоминание о том, что она здесь была.

Она шла по мостовой, которая в этом районе давно перестала быть мостовой и превратилась в месиво из грязи, битой ракушки и того, что лучше не рассматривать. Сапоги чавкали, и Мира мысленно прощалась с подошвой, которая после сегодняшнего дня вряд ли доживёт до конца недели. Жалованье инспектора Посмертного Управления позволяло менять сапоги раз в полгода, если не покупать ничего лишнего. Например, еды. Или свечей. Или дров.

Впрочем, она привыкла. Когда тебе двадцать семь, а последние двенадцать лет ты работаешь с мёртвыми, привыкаешь ко всему. К запахам. К холоду. К тому, что люди отводят глаза. К тому, что твоя жизнь стоит дешевле, чем платье той девушки, которую ты осматривала вчера утром.

Склад номер семь оказался в конце улицы, там, где дома расступались, уступая место пустырю, заросшему чертополохом. Здание было старым, ещё до пожара, который двадцать лет назад выжег полпорта. Стены из серого камня, крыша из ржавого железа, окна заколочены досками. Дверь — тяжёлая, дубовая, с петлями, которые проржавели насквозь, — была открыта. Рядом топтались двое стражников, которые делали вид, что охраняют вход, но на самом деле просто старались держаться подальше от того, что было внутри.

Мира узнала капитана Альдо Ренца ещё издалека. Он стоял у двери, привалившись плечом к косяку, и курил трубку — дешёвый табак, который пах хуже, чем тухлая рыба, но, видимо, помогал ему не чувствовать запах склада. Ренц был мужчиной лет сорока, с лицом, которое видело слишком много для того, чтобы оставаться добрым, и слишком мало для того, чтобы стать совсем злым. В страже его не любили — слишком много вопросов задавал. В инквизиции тоже не любили — слишком мало доносил. Но держали, потому что работать умел.

— Инспектор.

— Капитан. — Мира остановилась перед ним, поставила фонарь на землю. — Что на этот раз?

— Девушка. Лет двадцать. Дочь купца Хольта. Торгует тканями, не бедствует. — Ренц выпустил клуб дыма. — Исчезла три дня назад. Отец заявил, мы искали, сегодня нашли.

— Где?

— Внутри. — Он кивнул на дверь склада. — Лежит на тюке сена в углу. Дверь была заперта снаружи. Мы сломали замок.

— Снаружи?

— Да. Кто-то закрыл её здесь. Одну. В темноте.

Мира посмотрела на дверь. Она была старой, дубовой, с петлями, которые проржавели насквозь. Замок — новый, блестящий, не вязался с этой гнилью. Кто-то пришёл сюда не случайно. Кто-то готовился.

— Кто нашёл?

— Мальчишка. Беспризорник. Лазил по складам в поисках чего-нибудь съестного. Увидел, заорал, прибежал в стражу. — Ренц помолчал. — Он говорит, она улыбалась.

Мира закрыла глаза. В голове пульсировала мысль, которую она не хотела слышать, но не могла заглушить: «Четвёртая. Четвёртая за полгода. И инквизиция спрятала две из них».

— Я посмотрю, — сказала она, беря фонарь.

Склад был огромным. Когда-то здесь хранили товары из южных колоний — пряности, красители, дорогие ткани. Теперь от всего этого остались только запахи. Корица, перебитая плесенью. Сандал, смешанный с крысиным помётом. Шёлк, который съела моль и время. Мира шла между рядами ящиков, и каждый шаг отзывался гулким эхом, будто она была не на складе, а в склепе. Что, впрочем, было недалеко от истины.