Пророк
Поэт. Пророк. Не ровен час,
тебя при всех чтобы казнили…
тот призрачный маяк погас —
его молчаньем долго били —
стенают в шторме корабли,
даже Цирцею погубили,
но вновь мелькаешь ты вдали,
как бы забвеньем ни грозили…
Письмо
О, старый мастер,
ты всевластен
и пред тобою преклонюсь,
так злюсь,
ибо творец сегодня празден,
а я всё за мечтой гонюсь…
кто прав, устав,
нет, не отвечу,
к чему надломленный сюжет —
нежный рассвет
с печалью встречу
да будет он мною воспет:
муза капризна, многолика,
сможет купать в приятных снах
или оставить нас в грехах,
подогревая страх
средь крика,
как улику…
нет, не надёжна,
возможно,
от этих строк ты захмелев,
захочешь оттолкнуться…
как поздно —
не проснуться,
а может то
лишь блеф…
кто знает,
где ковчег блуждает
нового творца —
нет мудреца,
у алтаря мы философию венчаем,
ибо одно
вновь выдыхаем:
«извечным тайнам нет конца».
Случилась тишина
Случилась тишина…
то редко, но бывает —
сквозь дымку лёгкий свет,
вдруг слышен птичий свист:
он крутится, трещит,
все мысли извивая,
как будто тронул стих
и смысл его чист…
из дальнего окна
мне чудом виден Зевс —
на троне голубом
он восседает грузно,
в молочной пелене,
от видов обомлев,
среди той неги тусклой
он вовсе и не узник —
свисающей ноги
коснутся в изумруде
верхушки сочных гор,
щекочут вопреки
тому, что он лишь бог,
и эти полминуты
неловки, коротки…
на берегу титан —
прозрачные одежды,
слегка приют поник,
и всё же торопись:
шуми, мой океан,
сбывай мои надежды,
чтоб Каллиопы крик
в веках застывшим плыл…
Это не лирика
Как мрачен стих,
Тяжёл, угрюм,
Но только в нём есть вдохновенье.
Как тонок штрих,
Что глушит шум
И дарит мне каплю сомненья.
Как средь своих
Чужим хожу,
Так и рождаюсь в час прозренья.
Это не лирика,
Мой друг.
Это теней прикосновенья…
Недосказанный
Во мне столько недосказанного гибнет,
Что, может быть когда-нибудь охриплым
Голосом вдруг отзовёт в тебе.
Всё шатко, неуверенно и зыбко.
Точь-в-точь как Моны Лизы та улыбка,
Что маякнёт в болотной зелене.
Так жалко. Тут же радостно и тайно.
Вот, чёрт возьми, загадочно. Случайно.
Томится, словно мясо на плите.
А если честно? Задрожали связки,
И жидкость в теле стала слишком вязкой.
Всё оттого, что недосказанность во мне…
Маленький корабль
Ну здравствуй, маленький корабль,
Плывущий медленно в плену,
Озябший и местами дряблый,
Никто не ждёт тебя в порту.
И одинокий, и забитый,
Обманутый в счастливый час,
Теперь ты станешь ядовитым,
Да вот и твой маяк угас.
Бессмысленно освобожденье,
Оно покоя не несёт,
Не погрузит оно в забвенье,
Новой беды не отведёт.
Лучше ко дну пойти, но смело,
Чем есть с предательской руки,
Сейчас же в рабстве ты всецело,
И не лишить себя судьбы.
Смотрю, о маленький корабль,
Жалею. С вздохом прошепчу:
«Я тоже шёл и громко падал,
Но медленно не плыл в плену».
2015г
В наш век
В наш век
уж слишком много прозы,
то длинной, то короткой,
но, будто бы ковчег,
нас подбирают строфы,
средь серых картотек
и, быстрой перемоткой
минуя их занозы,
без меры сквозь неврозы,
не ведая угрозы,
не прикрывая век,
ты чтишь любимый текст,
сплетённый рифмой… в плёсе
ковчег смешной уносит.
Зачем? Никто не спросит.
Все жаждут перемен…
Пропащий
Пропащий.
И адовое пламя
шептало на ухо тебе,
что кубок дребезжащий,
словно знамя,
получишь ты в этой борьбе.
К хвальбе
корячится остывшая та совесть,
и повесть
таки напишут,
ведь условность
важней,
чем истинный порыв.
Услышь,
пока ещё ты, уязвив,
смог говорить
с тем, кто ревнив,
но вскоре,
воедино всё сложив,
забыв,
что можешь быть брезглив,
каплей покажется
вдруг море,
и, в человечность дверь закрыв,
ты с упоеньем
насладишься ролью.
Уже сейчас я слышу сей мотив,
но истину не вытащить —
всегда труслив
нрав человеческий
и лжив.
Почти сошёл с ума.
От дна
уже не жаждет оттолкнуться,
дотянуться,
чтоб в эту каплю окунуться.
Ещё мгновение…
и с той же стороны
тебе пороки помогли споткнуться,
а мне останется лишь только ухмыльнуться
да калачом дома свернуться,
когда заступят и твои часы,
если заступят…
и вовсе ли твои…
Сказки
А в окне бликовал свет —
пробирал он меня до мурашек,
мне казалось, наш мир страшен —
места сказкам у нас нет,
под окном так рыдал дождь,
запрокидывал взгляд щурый,
мне казалось, там нет фигуры,
нет фигуры, что ты ждёшь,
за углом поджидал вор —
он тащил не мои надежды,
мне казалось, что он нездешний,
мне казалось то из-за штор,
а вдали всё туман стыл,
обволакивая вечность,
мне казалось, что путь млечный —
я прощения не просил.
Философ
Твердит всё глупая толпа
о всеобъемлющем единстве,
но растекается молва
в библейском истинном бесчинстве:
то кнут они скрестить хотят,
то все кнуты объединяют,
но, видишь ли, кнуты горят,
когда мир дерзкие меняют…
поэтому, средь стай идя,
держи главу, не опуская —
не в знак великого вождя,
а как философ упрекая.
Заблудшие
Мне знакомы заблудшие души —
я видела их глаза —
и кому же от этого лучше,
для кого их звучат голоса…
распадаются смыслы в звуках
отчуждённых, запретных мне,
распадается свет сквозь руки,
блики тают на полотне —
тени ждут — век уж ими полон,
как их только не назовут…
мне понятен их скользкий кокон,
они помнят истёртый кнут,
голос слышен, коль есть монеты,
когда в шторм корабли плывут,
а когда песни все допеты
и глаза из глазниц текут,
тогда рушатся парапеты
и свободен полёт вверх дном,
вдруг сбываются все приметы,
вдруг и явь заменяют сном…
обжигающий честь выстрел
сложил правды в остатке сухом —
след души на рубахе выцвел,
пошатнулся, но не упал дом.
Мельпомена
Какая ладная история,
что в жизни разом удалась,
потом сокрылась с моих глаз —
сплошная зыбь и бутафория…
Какая, к чёрту, аллегория!
Я Мельпомене отдалась!
Сто раз в истерике клялась
служить ей, а теперь раздвоена…
о, проиграла, и Виктория
с ней в одном вдохе здесь слилась,
в саду трагичном улеглась
и смотрит сквозь святые Тории,
мы на другие ходим стороны —
отрада к сердцу прижилась,
со счастьем в этот миг срослась
и мне чужими стали вороны.
Гармония
Гармония
засыпала у меня на ладонях,
но громом её разбудили,
ударом молнии,
грозою крестили
да рвали бездомную,
надломленную волокли,
над площадью
подкидывали,
кормили волков
тощею,
в святых мощи нет,
копотью
всё небо затянуто…
стойкостью,
веками хороненной гордостью,
не мёртвая,
не с мнимой духовностью,
себя обретёшь непорочною —
уснёшь, моя милая,
повесть мы
поведаем миру,
мерилам всем,
что живо в тебе
слово истины,
оно вас поило бесчисленно…
Взаимность
Ну что глядишь так? Ты не на кресте.
Не верю в лик твой, что бы ни грозило,
ты не прекрасен в мнимой глухоте,
и даже зло тебя не научило…
дымится сердце, стывшее во сне,
будто проклятою соломою набило
колючей, острой… в бешеной во тьме
твой силуэт так и не полюбила.
Так бывает
Так бывает, когда взгляды ярче,
разговоры слаще, а вино пьяней,
так бывает — стыньте,
так бывает — плачьте
одинокой ночью под прищур огней.
Так бывает — снегом
по лицу с размаху
в зимний вечер больно,
холодно и тень
равнодушно давит —
так бывает, мальчик.
В одночасье крахом.
Вечно — нет. Поверь.
Не ждёт
Так холодно и нотами по венам
попеременно тянем нервы,
верно,
а может, и неверно, но гляжу,
не отвожу свой взгляд, не отвожу:
заметно…
и что поделать скажешь…
не повторяй, пожалуйста, то дважды:
одноэтажный
дом стоит вдали
и машет
всё огнями,
сад не пляшет —
не отважный,
хотя мгновение — я тоже промолчу,
вновь холодно и оттого не сплю…
неважно…
это всё уже давно не страшно,
весь наш мир вдруг сделался бумажным —
он промок,
под одеялом не найду прохладных ног,
не нужно больше греть под диалог
дрожащий,
в твоём столе теперь пустеет ящик,
снег по тропе уж не такой хрустящий
и тает… он более не ждёт.
Не отпускай
Не отпускай меня ночами
И злостным днём не отпускай,
Возможно, дерзкими речами,
А может, даже и цепями
Держи! Только уйти не дай!
Нет, не насильно, не сквозь волю,
А лишь для благостной любви,
Той, что пророчила нам долю
Идти по жизни, как по полю,
Которое от лжи в грязи.
Она вела нас не украдкой,
Мы знали путь наш от и до,
Он не маячил жизнью сладкой,
Но не сулил её же гадкой,
А просто вил для нас гнездо.
И, сколько б мы ни пели песен,
Как корольки небесных волн,
Нам будет мир сей только тесен,
Если обхват будет болезнен,
Отпустишь — будешь обречён.
И я держу тебя за руку,
И расступается земля,
Что предрекает нам разлуку,
Рушит счастливую поруку
И дышит жаром на меня.
А ты держи, не отпуская,
Запоминая светлый лик,
Смотри, глаза не опуская,
На боль тупую невзирая,
Хоть расставанья миг настиг.
Я улыбаюсь, не жалея
Девятый день календаря,
И, даже насквозь почернея,
От муки только осмелея,
Произнесу: «Люблю тебя».
Своей болезненной душою
Я заклинаю в сотый раз,
Своей слепою чистотою,
И белой верностью святою:
«Не отпускай… в мой скорбный час».
Утрата
Уже давно уныло шкаф
дверьми скрипел, печаль набрав,
болтался одиноко шарф
да спущенный пальто рукав,
но ты домой не приходила.
О, как тепло, любя, хранила…
И рана в сердце ныла, ныла,
порою шорохом дразнила
собака, у крыльца скуля,
тревожила она вдовца,
на коем не было лица,
но кто ж теперь его — глупца
как прежде, томно приголубит…
Чайки
Чайки снова кричат в порту,
я из жизни своей выпал,
уже весь океан выпил —
не уйму всё никак тошноту —
блик от солнца зажат, стиснут,
под прибоем скулит берег,
весь уставший от волн истерик,
и меня покидают мысли…
всё не сохну — сижу, смотрю
на скалистую чернь заката,
остаётся у ног вата —
шторм частенько так рвёт фату…
они смогут ещё — я жду —
только этот пассаж чрезмерен,
помолюсь лишь одной Венере —
руки сохнут пусть на ветру.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.