Бесплатный фрагмент - Чингиз, я горжусь тобой

От автора

Дорогие друзья!

Эта книга — о чести. О том, что смеяться над слабым — позор. О том, что ждать иногда важнее, чем бежать.

И о том, что слова «Я горжусь тобой» — самые главные в жизни.

Спасибо, что открыли эту книгу.

С уважением,

Константин Васенко

Глава 1. Озорной выводок и старый учитель

В конце весны ночи всё ещё дышали холодом, хотя тайга уже давно сбросила снежный покров.

Утро в стае рода Клыки Севера начиналось ещё до первых лучей солнца.

Воздух был влажным. Пахло прелой листвой и хвоей. Эти запахи просыпающиеся волчата вбирали в себя, ещё не открывая глаз.

Где-то далеко, за перевалом, крикнула птица. Ей ответила другая.

Матёрые волки возвращались с ночной охоты. Вожак Амир шёл первым, за ним — несли добычу. Их встречали дозорные — повзрослевшие молодые волки, пережившие зиму — переярки.

После недолгого совещания — смена караула.

Вожак Амир подал два отрывистых сигнала.

Волки подхватили — коротким, слаженным воем: позвать отставших, пробудить стаю.

Закончив сходку, охотники разошлись по своим делам. Большие куски добычи отнесли для разделки на соседнюю поляну.

Стая просыпалась неторопливо.

Амир отправился к старому поваленному кедру. Запрыгнул, улёгся, свесил лапы. Это было его место. Кора под лапами была шершавой, пахла смолой и гнилью — старый кедр помнил ещё предков Амира. Дерево возвышало его над поляной ровно настолько, чтобы видеть всех, но самому оставаться в тени. На этой природной смотровой площадке проходила половина жизни вожака: наблюдение.

Солнце только начинало золотить верхушки деревьев. Тени были длинными и тянулись на запад.

У логова начали возиться волчицы. Амина, жена вожака, мать его потомства, выгнала троих переярков из тёплой ямы. Они ещё пытались притворяться спящими — вздыхали, переворачивались, делали вид, что ничего не слышат. Амина рявкнула — и они вскочили, будто под ними загорелась земля.

Алан, самый бойкий из них, тут же повёл братьев к охотникам — помогать разделывать мясо. Но матёрые волки, не разжимая челюстей, рыкнули: не ваша очередь. Щенки отскочили, делая вид, что так и задумано. Пришлось всё-таки идти к другой группе старших волков — получать задание на обход территории в качестве дозорных.

«Непоседа, — подумал Амир без осуждения. — Станет хорошим охотником, если уймётся. Не уймётся — пропадёт».

Вожак невольно хмыкнул.

Проследил тёплым взглядом за женой — она вела молодняк к дальнему краю поляны.

Там лежали припрятанные кости. Они ещё хранили запах мяса — сладковатый, с кислинкой, тот самый, от которого у волчат начинало урчать в животах. Амина выбрала самые крепкие мослы и дала задание волчатам разгрызть их и добраться до нежной начинки. Молодняк активно взялся за дело. Слышался только хруст — сухой, дробный, как лёд под лапами.

Амина подошла к Чингизу, волчонку с рыжеватым отливом за ушами. Тот возился с костью, пытаясь грызть её поперёк в самой толстой части.

— Не так, — сказала она тихо.

Чингиз поднял глаза. Амина легонько толкнула кость лапой, перевернула, показала на трещинку.

— Умный волк ищет слабое место. Сильный ломится напролом. А мудрый знает, когда нужно быть умным, а когда — сильным.

Чингиз на мгновение замер, глядя на мать. Потом взял кость правильно, разгрыз с хрустом, достал мякоть.

Амина лизнула его между ушей и пошла к логову, не оглядываясь.

Амир видел всё. Он не улыбнулся. Просто незаметно кивнул сам себе.

Волчата в этом выводке подрастали не просто активные — хулиганистые. То они незаметно подкрадывались к сородичам и таскали куски мяса из-под носа у добытчиков. Бывало, гонялись за лягушками, лая до хрипоты и будоража всех вокруг. А иногда выбирали кого-нибудь дремлющего и нападали всей своей могучей стайкой, визжа от восторга.

Главным заводилой был Чингиз: крепенький, вечно с искрой в глазах.

Их учил старый волк по кличке Хрип.

Когда-то, в молодости, Хрип был лучшим охотником в стае. Но в схватке с лосем получил удар в челюсть и лишился половины передних зубов. Охотиться больше не мог. Но мог учить.

Амир оставил его в стае. Коротко сказал:

— Вот твоя забота, Хрип. Сделай из них волков.

А волчатам наказал строго:

— Слушаться его, как меня. И уважать старость.

Хрип был уже не молод. Седая шерсть, морду пересекали шрамы, а голос напоминал скрип сухой сосны. Волчата сначала побаивались. Но быстро смекнули: старый не может их догнать, а зубами — тем более не накажет.

И началось.

Они подкрадывались к нему со спины и дёргали за хвост. Прятали его любимую кость, которую он грыз своими оставшимися зубами часами. Однажды натаскали в его лежбище колючего репейника — бедный старик чихал и вылизывался целый день.

Хрип ворчал, ругался своим скрипучим голосом, но не жаловался вожаку. А волчата заливались смехом — им казалось это ужасно смешным.

Но однажды они перешли черту.

Стоял солнечный день. Хрип дремал на пригорке возле болотистых луж, подставив бока солнцу. Четверо волчат задумали, как им казалось, «великое». Они приметили грязную лужу за спиной Хрипа и с разбегу начали прыгать в неё, обдавая спящего старика жирной чёрной грязью. А потом налетели гурьбой и принялись кататься по нему, втирая грязь в седую шерсть.

— А ну прочь! — закашлял Хрип, пытаясь встать. — Щенки паршивые! Вот я вас!

А щенки не унимались:

— Дедушка, тебе идёт! Теперь ты не седой, ты чёрный! Молодой!

Все хохотали и резвились.

Мимо пробегал Алан, брат Чингиза из старшего помёта. Увидел это баловство — и рванул к ним. Отшвырнул волчат в сторону, встал между стариком и выводком. Рыкнул — так, что хулиганы вздрогнули:

— Хватит, недомерки! Быстро прекратить!

Волчата замерли.

— Это же ваш учитель, — сказал Алан жёстко. — Он старик. Он не может защитить себя. А вы… вы как шакалы! Кусаете того, кто слабее?

Чингиз опешил:

— Ты чего, Алан? Мы же веселимся!

— Веселиться — это гоняться за лягушками и друг за другом. А это — позор.

Алан повернулся к Хрипу и склонил голову.

Хрип кивнул в ответ.

— А ну, извинились перед старшим! — Алан посмотрел на волчат.

Волчата заворчали, переглядываясь.

Все, кроме Чингиза.

Он смотрел на старого Хрипа. На его сломанные зубы. На шрамы, пересекающие морду. На то, как подрагивают его старые лапы.

Чингиз шагнул вперед:

— Прости, Хрип. Мы были глупы.

Он подошёл к старику и начал вылизывать грязь с его морды. Осторожно, как вылизывают рану.

Волчата притихли. Прижали уши.

Хрип долго смотрел на него своими мутноватыми от старости глазами. Потом его изуродованная пасть сложилась в подобие улыбки.

— Один из вас, кажется, начинает становиться волком, — проскрипел он. — Ничего — остальные… ещё догонят.

Волчата подошли, лизнули старика в морду:

— Прости, Хрип!

Алан удовлетворённо побежал в дозор.

На бегу он оглянулся. Посмотрел на Чингиза. Не улыбнулся — Алан вообще редко улыбался. Но что-то тёплое мелькнуло в его глазах.

На краю поляны его остановила Амина. Она наблюдала за сценой издалека.

— Ты был строг с ними, — сказала мать.

— Кто-то должен быть строгим, — ответил Алан. — Отцу не пристало. Ты возишься по хозяйству. Хрип стар. А эти… — он кивнул в сторону Чингиза, — если их не остановить, они перегрызутся с кем-нибудь по-настоящему.

Амина посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты слишком много на себя берёшь, сын, — улыбнулась она.

— Кто-то должен, — повторил Алан.

Он сказал это спокойно, без гордости, и скрылся в кустах.

Чингиз с того случая перестал участвовать в шалостях.

Дни тянулись медленно, как смола по сосновой коре. Чингиз часто сидел рядом с Хрипом, слушая его бесконечные рассказы. О том, как замечать и обходить топи на болотах. Как читать ветер. Как понять, что лось вот-вот рухнет от усталости, а когда — кинется в последний бой.

Старый учитель говорил не только об охоте. Он учил тому, что не прочтёшь по следам. Он учил — чести.

Глава 2. Спасение ребёнка

Настала осень — реки наполнились дождями, ускорили бег. Листва опадала в воду. Трава остановила рост, потемнела и, постепенно теряя влагу, начала выцветать.

Чингиз окреп, превратившись из угловатого волчонка в мощного молодого волка — тяжёлая голова, широкая грудь, уверенный взгляд.

Старый Хрип, глядя на него, довольно ворчал:

— Из тебя выйдет вожак. Я в тебя верю.

— Ты всем это говоришь? — улыбался в ответ Чингиз, но голос его звучал тепло.

Волчата много охотились, учились тактике загона, срезанию углов, выслеживанию, умению ждать. Взрослые охотники позволяли им держаться позади, чтобы те видели, как волки выбирают слабую особь в стаде лосей или оленей. А потом стали использовать по-настоящему: подростки бегали, шумели и мелькали среди деревьев, пугая жертву и заставляя её бежать туда, где в засаде сидели опытные волки.

В свободное время взрослеющие волчата обходили территорию со старшими охотниками, примечали ориентиры, запоминали местность.

Как-то Чингиз бродил с Аланом и парой таких же подростков по крутому берегу бурной реки.

Вода после дождей вздулась. Несла коряги, рычала на перекатах, пахла тиной. Берег был скользким, глина липла к подушечкам лап.

На противоположном берегу, у самого обрыва, на скользком глинистом склоне, волки увидели людей. Женщину и ребёнка. Мальчик лет трёх-четырёх, в лёгкой кофте бегал за ней, играл в догонялки.

А потом оступился. Соскользнул в реку.

Попытался выбраться, но течение подхватило его и потащило вниз, к порогам.

Женщина закричала — так, что волки разом присели. Она побежала вдоль берега, пытаясь догнать ребёнка. На крик к реке выбежали люди, трое мужчин. Один был с чёрной бородой, в руках — ружьё.

Люди нервно огляделись.

— Вон там!

— Туда!

— Быстрей!

И бросились вслед за женщиной.

— Тихо, — прошептал Алан. — Залегли!

Волки прижались к земле. Замерли.

Чингиз привстал. Алан придавил его лапой к земле, жёстче, чем обычно.

— Куда? Лежать!

— Алан, он утонет!

— Я вижу, — голос Алана был хриплым. — Но двуногие рядом. С гремящей палкой. Если ты выскочишь — они убьют тебя. А мать…

Он не договорил.

Но Чингиз не перебивал. Молчал. Думал.

Волчий инстинкт говорил: уходи. Двуногие — опасность. Двуногие — огонь и смерть. Но в голове всплыли слова старого Хрипа: «Волк отличается от шакала тем, что видит не только врага, но и того, кому нужна помощь. Простой волк пройдёт мимо. Великий — поможет».

Мальчик кричал, захлёбываясь. Его маленькие ручки вскидывались над водой.

— Я не дам ему утонуть, — Чингиз был твёрд.

Алан посмотрел на него. Внимательно. Потом убрал лапу.

— Беги, — сказал он. — Я присмотрю.

Чингиз вскочил, в несколько прыжков по берегу сократил расстояние и прыгнул.

Вода обдала холодом — таким, что перехватило дыхание. Горная река. Он вцепился зубами в кофту ребёнка. Мальчик был тяжёлым, вода тянула его вниз, но Чингиз упёрся — лапы скребли по камням, мышцы вздулись от напряжения, вода перекрывала дыхание. В ноздри бил запах мокрой шерсти и человеческого страха. Вода заливала уши, нос. Но Чингиз грёб. Тянул. Цеплялся за камни.

Доплыл до отмели и выволок малыша. Сам завалился рядом, тяжело дыша. Язык набок.

Ребёнок кашлял, плакал, но был жив.

Волки следовали за Чингизом вдоль берега, таясь в кустах.

Прибежали люди. Женщина. Бородач с ружьём. Увидев волка, склонившегося над мальчиком, все замерли.

Бородач вскинул ружьё.

Чингиз мог убежать. Но — не убежал.

Отступил на шаг и посмотрел человеку прямо в глаза. В его взгляде не было ни страха, ни агрессии. Была только усталость. И что-то ещё. Что-то, что человек прочитал как гордость.

Чёрная борода опустил ствол.

— Твою ж… — выдохнул он. — Это ж волк…

Все смотрели на Чингиза.

Женщина осторожно подхватила ребёнка, прижала к груди. Тихонько попятилась назад, глядя на волка. Потом замерла. Люди стояли молча. Не дыша.

— Спасибо, — сказала женщина тихо. — Спасибо тебе, серый.

Чингиз выдержал паузу, словно принимая благодарность.

Потом отряхнулся.

И, не оглядываясь, рысцой ушёл в лес, оставляя мокрые следы на камнях.

Чингиз не сразу вернулся к стае.

Он отбежал далеко в чащу, остановился у старой лиственницы и рухнул в мох. Лапы гудели, бока ходили ходуном — не от усталости. От понимания того, что только что произошло.

«Я спас двуногого».

Мысль была чужой, неправильной, она царапала изнутри, как заноза. Волки не спасают двуногих. Волки замирают, когда слышат их запах. Волки уходят. Это знали все. Впитали с молоком матери.

А он прыгнул.

Чингиз лизнул лапу — подушечка была содрана о камни. Кровь ещё сочилась, и вкус её был солёным. Он лизнул снова. Потом ещё раз. Это помогло думать.

«Что скажет отец?»

Амир не ругал без причины. Амир мог молчать так, что это было хуже любого рыка.

А мать? Мать поймёт. Мать всегда понимала.

Но поймёт ли стая?

Чингиз закрыл глаза. Увидел маленькие ручки, бьющие по воде. Услышал крик — крик младенца, от которого у любого, даже у волка, сжимается сердце.

«Я не мог иначе».

Подумал он и повторил это вслух — тихо, но твёрдо. Слова повисли в воздухе, и никто им не ответил. Даже ветер затих, будто слушал.

Чингиз поднялся. Лапа болела, но терпимо. Он отряхнулся, будто стряхивал чужое, липкое, непонятное.

Направился к стае.

В груди всё ещё колотилось, но теперь — не страх. Другое. Чингиз не знал, как это называется.

Сейчас он просто побежал домой.

Глава 3. Рыжая чума

Великая Тайга жила по своим законам. Закон этот был суров, но честен: сильный добывает пищу, слабый — уступает, но каждый имеет право на жизнь.

Веками волки из рода Клыки Севера были не просто хищниками — они были хранителями равновесия. Они держали в узде копытных, не позволяя им объедать молодые побеги. Они безжалостно уничтожали больных и старых, не давая распространяться болезням. Между границами территорий волки оставляли «ничейные земли» и старались там не охотиться. Это помогало избегать прямых столкновений с другими стаями. А самое главное — там воспроизводилась дичь. В ничейных землях восстанавливалось количество оленей, лосей и других копытных.

Это спасало жизни.

Но однажды по рекам, словно рыжая зараза, пришла беда.

Вслед за человеком, который строил вдоль таёжных рек зимовья и посёлки, шли шакалы.

Воздух, который раньше пах хвоей и свежей травой, теперь тянул гнилью и падалью. Ветер перестал приносить запахи дичи — только шакалий дух, кислый и тошнотворный, как несвежее мясо.

Человек кормил их отбросами, а шакалы, в отличие от волков, не знали ни чести, ни меры. Они не вступали в открытую битву — были трусливы, — но плодились с невероятной скоростью. Рыжие твари обжирали тайгу: разоряли гнёзда глухарей, норы грызунов, истребляли водоплавающих птиц, выслеживали и гоняли детёнышей зверей, не давая потомству вырасти и окрепнуть. Они не придерживались границ. Они сокращали добычу всех обитателей тайги. Они нарушали законы.

Амир, вожак стаи, напряжённо думал, искал решения. Волки стали голодать. А шакалы, словно чувствуя безнаказанность, продолжали наглеть.

Однажды Чингиз отстал от дозорных, шёл и обдумывал слова матери: «Мы заботимся о каждом. Но выживание стаи — всегда выше жизни одной особи».

Резкий запах гнили заставил Чингиза остановиться. Волк повёл носом, втягивая воздух. Запах чужой — тяжёлый, сладковато-кислый, с привкусом разложения.

Где-то в кустах хрустнула ветка. Потом ещё. Шакалы не прятались. Они шли открыто.

Выскочили из кустов и окружили Чингиза. Их было четверо.

Не напали — знали, что волки рядом, — но едко хамили.

— Глядите, серый недоносок! — визгливо смеялся кривой Зубастик, помощник вожака шакалов. — Мамкину юбку потерял?

— Иди поплачь вожаку, пусть он нам оленя отдаст, — вторил другой. — Всё равно вы, волки, только рычать горазды!

— Сдохнете с голоду, серые!

Шакалы залились лаем и метнулись в кусты. Один, пробегая мимо, цапнул Чингиза за хвост.

Чингиз дёрнулся было за ними, но заметил в кустах чью-то тень. Мелькнули короткие задние лапы — и скрылись. Шакалы замерли, переглянулись, будто получили команду, и рванули прочь.

Чингиз постоял. Передумал бежать за шакалами. Огляделся по сторонам, перевёл дух и потрусил догонять своих.

Он никому не стал рассказывать о встрече — было стыдно. Но Амина заметила.

Она подошла, когда он укладывался спать на краю лежбища. Ткнулась носом в его хвост, где кровоточил свежий укус.

— Кто?

— Шакалы, — буркнул Чингиз, отворачиваясь.

Амина не стала спрашивать, почему он не погнался за ними. Она начала вылизывать ранку — осторожно, долго, пока кровь не остановилась.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — сказала она тихо. — Ты злишься, что струсил.

Чингиз молчал.

— Это не трусость, — Амина легла рядом, положила голову на лапы. — Это ум. Ты один. Их много больше. Ты вернулся к стае. Правильно сделал.

— Их выбежало четверо, но кто-то ещё был в кустах, и они смеялись, — голос Чингиза дрогнул.

— Пусть смеются. Шакалы смеются над тем, чего не понимают. Они не знают, что такое стая. Они не знают, что такое честь. А ты знаешь. Ты — мой сын.

Чингиз помолчал. Потом повернулся и ткнулся носом в материнскую шею.

— Мам, а ты веришь, что я стану хорошим волком?

Амина лизнула его в лоб.

— Я это знаю. Я уже верю в тебя. Ещё до того, как ты сам в себя поверишь.

Она повернулась и пошла проведать других волчат.

Алан проходил мимо и подошёл к Чингизу. Тот лежал, притворяясь спящим.

— Как дела, где был?

Увидел, что Чингиз поджимает хвост, спросил:

— Что натворил? Покажи хвост.

Чингиз не шелохнулся.

— Я сказал — покажи.