Бесплатный фрагмент - Четвертая ветвь

Часть I

Акт 1. Преторий

Коридоры виртуальной симуляции Претория Службы безопасности Доброго государства (великого и всесильного СБ ДГ) сияли, как будто их стены были сотканы из света. Колонны в стиле ампир с позолоченными застывшими водопадами поддерживали высокий свод, уходящий в бесконечность — не физическую, а ту, что была запрограммирована и визуализирована в симуляции. Изящные барельефы оживали при любом взгляде на них, меняясь в зависимости от характера и предпочтений смотрящего: один видел там героев античных мифов, другой — абстракцию, говорящую о полной синхронизации с пожеланиями его подсознания. Мраморный пол, отражал свет и был похож на шлифованное зеркало, в котором переплетались образы, шаги и голоса бесчисленных обитателей Претория — служащих канцелярии, офицеров и чиновников. Здесь не было пыли, не было времени, и каждый элемент напоминал, что эта красота не могла существовать вне нейросимуляции.

В центре виртуального великолепия двое офицеров СБ ДГ, завершив очередное бесконечно долгое и скучное совещание «о текущем положении дел в Добром государстве», неспешно покидали зал собраний. Их парадные мундиры были совершенством «баночного» эклектизма и тонко следовали за текущей государственной позицией: фасон напоминал парадную форму кавалергардов времен имперской России, но с яркими национальными деталями, которые могли бы принадлежать любой эпохе, от допетровской Руси до современных спецподразделений улан-баторов. Золотые аксельбанты, стилизованные под средневековые ритоны, перекликались с авангардными абстракциями на манжетах. В этом был весь Преторий — каждая его деталь как бы утверждала, что история человечества принадлежит теперь хозяевам «нейробоксов» — мозгам, отделенным от тела получившим дар неограниченно долгой жизни.

Внезапно, по желанию офицеров, отошедших от священных дверей сердца Претория на приличествующее расстояние, парадная форма соскользнула с тел, как лист с дерева, оставляя лаконичные повседневные мундиры — серые, строгие, почти примитивные, но с сохранением тех акцентов, которые указывают на высокое положение, облаченных в них персон.

Таким трансформациям, как и всему в Претории, были присущи черты неотличимые и от реальности и от магии. Каждый элемент искусственного мира обладал всеми свойствами реального, за исключением одного — самой реальности.

— Это место всегда напоминало мне мавзолей, — сказал первый офицер, Аркадий Штемм, с усмешкой глядя не на величие вокруг, а на пустую банку из-под шпрот, которую он зачем-то создал из воздуха в своей руке. Его голос — острый, как кусок битого стекла, отразился от стен величественного коридора. Лицо говорящего было под стать голосу: резкие черты, хищный взгляд, улыбка, как у кота, только что поймавшего мышь.

— Ты несправедлив -, мягко возразил второй офицер Николай Добрянский. Его голос звучал спокойно, почти по-учительски, что не вязалось с образом могучих и безжалостных «СБ» принятом в обществе и поддерживаемом пиарщиками «Добросуда». Это место — символ нашего единства как народа. Каждый элемент создан, чтобы вдохновлять нас.

— Символ единства? — Штемм издал звук, похожий на короткий смешок, от которого по барельефам на мгновение пробежала тень. — Едины мы разве что в своем презрении к «мясным». Они, как видишь, не перестают создавать проблемы. Даже барельефы здесь презрительно кривятся, если заговорить об этом.

— Люди — часть и основа нашего мира, Аркадий. Мы защищаем их. Ты сам это знаешь.

Штемм остановился у колонны, осматривая удивительной красоты застывший водопад, в котором казалось была видна каждая отдельная капля, Смотрел он, взглядом эксперта на аукционе, оценивающего поддельный шедевр.

— Знаю. Но не могу удержаться от мысли, что защищаем мы их исключительно от себя. Бунт в ветряной колонии «имени Кая и Герды» был прекрасно подготовлен, но такие, как мы, дернули за рычаги, и все «мясные» в страхе попрятались. А сколько было пуха накидано. Но все к лучшему. Благодаря успешному подавлению мятежа у нас есть нейробоксы и повышение. Спасибо, «народ». Иронично, не находишь?

Добрянский отвернулся, чтобы скрыть недовольство.

— В тебе слишком много цинизма. Наши Нейробоксы — это не подарок. Это отметка заслуг и фронт новой большой работы. Мы — часть чего-то большего.

— Да уж, часть. Часть, которая выбирает обои для своих виртуальных резиденций, — усмехнулся Штемм, свернув к одной из боковых галерей. — Кстати, о резиденциях. Ты уже решил, как обставить свою?

— Пока нет. Думаю оставить все минималистичным. Важно, чтобы комфорт не мешал службе.

— Минималистично? — Аркадий покачал головой, как наставник, ученик которого отказался от главного урока. — Ты, как всегда, скучен. Знаешь, сейчас модно заказывать симуляции своих покоев у «мясных». Представь: те, кто не могут продлить свою жизнь, проектируют пространство для тех, кто это уже сделал. Горькая ирония, не находишь?

Добрянский помедлил.

— Не думаю, что это правильно. Использовать их…

— Использовать? — перебил Штемм, насмешливо поднимая бровь. — Мы даем им шанс остаться в вечности хотя бы как след, пока он нам не надоест, конечно. Или ты предпочитаешь, чтобы твой потолок был разработан очередным банковым архитектором, который даже не помнит уже, как пахнет дождь?

Аркадий помедлил, прежде чем добавить:

— Давай, я тебе покажу. Это проще, чем ты думаешь.

После короткого спора Николай сдался. Через нейроинтерфейсы они начали просматривать портфолио живых архитекторов «нулевого» таера — «мясных» как модно было выражаться в этом сезоне. Лица, в основном молодые, мелькали на экранах, как будто в каталоге товаров. Они смотрели прямо в глаза, иногда улыбаясь, иногда оставались безразличными. Штемм прокручивал их образы с ленивой насмешкой, как будто выбирал овощи на рынке.

— Вот эта? Слишком много акцента на классический модерн. Скучно.

— А вот здесь… Кажется, пытается имитировать классицизм. Видишь, как неудачно балансируют объем и цвета? — отметил Николай, уступая навязанной приятелем роли заказчика.

— Это искусство, мой дорогой друг. Мы его заказываем, а не обсуждаем. — Штемм остановился на голограмме женщине-архитектора. — Вот она — Лидия Орестова. Видишь, глаза? Чувствуется, что знает, о чем говорит. Встретимся с ней. Где-нибудь… скажем, в музее Искусства древнего Рима. Понравится нам — получит шанс поработать.

— Встретимся на Земле? — удивился Добрянский.

— Конечно. Надо же поддерживать связь с реальностью, — добавил Штемм с такой интонацией, словно бросал камень в кладбищенскую тишину. — Заказыай встречу.

Акт 2. Вечный город

Колёса повозки медленно катились по раскисшей земле, оставляя глубокие следы на дороге, которая в лучшие времена была частью идеально ровной брусчатки. Чипованые лошади, тощие, с поникшими головами, едва тянули уставное транспортное средство. Вокруг раскинулись унылые домики, покрытые мхом и трещинами, словно сама цивилизация устала держаться на ногах. Временами можно было наблюдать и людей — утомленные, молчаливые фигуры, которые исчезали в дверных проемах, только завидев гостей.

Внутри экипажа ехало двое зеркальных секретарей — местных человеческих носителей, специально предоставленных филиалом корпорации Трансгуманизм INC, для высокопоставленных офицеров СБ Доброго государства для посещения Рима. Они сидели напротив друг друга и серебристые зеркальные очки блестели в приглушенном свете.

— Посмотри на это, Николай, — насмешливо произнес Штемм, лениво откинувшись на спинку сиденья. Его андроидная форма точно повторила выражение присущего хозяину пренебрежения, — Кажется, мы въезжаем в декорации к какому-нибудь фильму ужасов. Или нет, скорее, к полотну о конце света.

— Это не конец, — возразил Николай, глядя на проплывающие мимо остатки цивилизации. — Это часть пути. Да, грустная, но неизбежная. Зеленая революция и отказ от карбона спасли планету.

— Называй это как хочешь, — махнул рукой Штемм. — Но я вижу здесь только грязь, жалобные лица и жалкие попытки этих людей удержаться на плаву. Ты думаешь, они понимают, что мы сделали для них? Какой ценой их мир всё ещё стоит, пусть и на этих гнилых ногах?

— Они живут. Этого достаточно.

Повозка остановилась у массивного здания, некогда известного как Национальный Римский музей во Дворце Массимо-алле-Терме. Даже в своем полуразрушенном состоянии оно сохраняло величие: высокая арка входа, колонны, которые, несмотря на повреждения, всё ещё держали тяжёлый карниз, надписи на латыни, почти стёртые от времени, но всё ещё угадывающиеся под мхом.

— Интересно, сколько штукатурки здесь ушло на поддержание этой видимости красоты, — пробормотал Штемм, выходя из повозки. — Хотя признаю, неплохо для мира, который забыл, что такое синтетический мрамор.

Николай внимательно посмотрел на фасад. Грустная картина разрушений напомнила ему об истории — и о том, как легко увядают величие и гармония.

— Это больше, чем видимость, — сказал он. — Здесь живет дух времени. Люди пытались сохранить нечто, что было для них важным.

— Что нам до этого? — Штемм чуть наклонил голову. — Теперь это просто место для сделок.

Они подъехали к крыльцу и вошли в колоннаду, где их и встретила архитектор Лидия Орестова.

Это была женщина выше среднего роста, ее стройная фигура подчёркивалась прямотой осанки, бледное лицо с резкими скулами и выразительными серыми глазами выражало пронзительный и глубокий ум. Тёмные волосы, собранные в аккуратный пучок, создавали ощущение строгости, возможно даже слегка излишней. На первый взгляд она могла показаться хрупкой, но ее взгляд говорил об обратном: в глазах скрывались интеллект, печаль и вызов одновременно.

— Добро пожаловать в Национальный Римский музей, господа, — холодно произнесла она, слегка поклонившись. — Я рада, что вы выбрали меня для вашего проекта.

— Мы надеемся, что не разочаруемся, — с улыбкой произнес Николай, в то время как Штемм молчал, разглядывая ее с ленивым интересом.

— Выглядите вы довольно аутентично, — наконец заговорил он. — Но вопрос в том, удастся ли вам создать нечто достойное.

Лидия проигнорировала язвительный тон и предложила начать с экскурсии.

— Я бы хотела показать вам римское искусство изнутри. Без этого понять стиль и дух эпохи невозможно.

— Экскурсия? — фыркнул Штемм. — А что, если мне достаточно просто сказать вам, сколько золота я хочу на потолке?

— Если вы хотите, чтобы ваша резиденция выглядела, как пустая коробка с мишурой, то, конечно, — парировала Лидия, глядя прямо ему в глаза. — Но я надеюсь, вы хотите большего.

Штемм усмехнулся, но больше не возражал.

Сначала архитектор подвела офицеров к мозаике, изображающей сцену из жизни римских таверн. Лидия, наклонившись к изображению, провела пальцем вдоль линии рисунка.

— Римляне, — начала она, — были мастерами деталей. Эта мозаика сделана из тысяч кусочков, каждый из которых подобран по цвету и форме. Если смотреть издалека, то она выглядит как единое произведение, но вблизи… — Она обернулась к офицерам. — Это просто хаос. И тем не менее, хаос складывается в нечто большее — в образ.

— Это красиво, — сказал Николай, медленно кивая. — Они искали порядок в хаосе… и находили его.

— Искали, — заявила Лидия. — А вот здесь… — Она подвела их к другой стене, покрытой чем-то вроде граффити. — Это грубое искусство. Надписи, сделанные углем или краской, которые можно найти на каждом перекрестке древнего Рима и других городов античности. «Юлия любит Марка». Или вот это… — Она показала на непристойный рисунок. — Они использовали одни и те же краски для великого искусства и для… такого.

Николай задумался.

— Всё дело в том, кто держит краски и кисть в руках, — тихо произнес он. — Проблема не в красках. Проблема в людях.

Лидия изменилась в лице, удивлённая его проницательностью.

Пройдя далее, гости увидели, как в другом зале группа «мясных» архитекторов вместе с зеркальными секретарями «баночников», работала над каким-то проектом. Один из живых художников нанес последние штрихи на образ виртуальной модели, а затем передал ее зеркальному секретарю.

— Вот это уже интересно, — заметил Штемм. — Люди из плоти и крови работают для нас. Пытаются тянуться к вечности.

— Они не тянутся, — сдержанно ответила Лидия. — Это сотрудничество. Опыт столетий и свежесть взгляда вместе создают нечто великолепное.

— Возможно, пробормотал Николай.

Когда экскурсия завершилась, трое вновь оказались в центральном зале музея. Барельефы на стенах отражали сцены из античной жизни: триумфальные шествия, жертвоприношения, философские диспуты. Прекрасные, но молчаливые, эти изображения словно подталкивали каждого из них к размышлениям. Лидия остановилась у колонны, скрестив руки на груди. Ее фигура как бы растворялась в этом интерьере, становясь частью античного мира.

— Итак, господа, — начала она. — Мы подошли к проекту. Каким вы видите свое место жительства? Что для вас означает римский стиль?

Аркадий Штемм, не дав Николаю даже открыть рот, тут же заговорил, махнув рукой:

— Величие. Это слово первое, которое приходит на ум. Я хочу, чтобы каждый гость, который войдет в мою симуляцию, чувствовал себя песчинкой на фоне ее масштаба. Колонны должны быть огромными, потолки выглядеть в соответствии с традициями позднего Рима. Позолота — на всём, что можно позолотить. И обязательно мозаика. Вот такая, как вы показывали, только больше. И, конечно, чтобы в центре была сцена триумфа.

— Триумфа чего? — с любопытством спросила Лидия.

— Моего, конечно, — с насмешкой ответил Штемм. — Пусть даже виртуального.

Николай покачал головой, глядя на товарища.

— Ты опять превращаешь всё в театр. Римская архитектура — это не только позолота и мозаики. Это прежде всего порядок и гармония.

Лидия с интересом перевела взгляд на Николая.

— Порядок и гармония? Пожалуйста, уточните, что вы имеете в виду.

— Простота, — ответил Николай, поглаживая рукой холодные мраморные колонны. — Чёткие линии, пропорции, свет. Римляне начали с этого. Они создали пространство, где всё было на своём месте. Я бы хотел, чтобы моя резиденция отражала их ранние идеалы. Ничего лишнего, никаких излишеств.

Штемм не смог сдержать смех.

— Ты хочешь, чтобы твоя резиденция выглядела как дом крестьянина? Да ты же сам себе наскучишь через месяц.

— Это не дом крестьянина, — спокойно возразил Николай. — Это дом философа. Или воина. Изначально сила Рима была в скромности.

— Скромность? В Риме? — Аркадий фыркнул. — Ник, они построили акведуки, чтобы люди на их форумах не страдали от жары и могли справить нужду. Ты хочешь быть частью вип цивилизации в истории, или мечтаешь о… бараке?

— Лучше уж барак с идеей, чем дворец без души, — сказал твёрдо Николай, глядя на друга. Голос его звучал мягко, но в нем чувствовалась непреклонная уверенность.

Лидия наблюдала за этим обменом мнениями с явным интересом. Ее взгляд перемещался то на одного, то на другого офицера. Затем она заговорила, обращаясь к обоим:

— Мне кажется, ваши желания — две стороны одной монеты. Поздний Рим действительно поражал масштабами, но ранний Рим учил, что сила начинается с дисциплины и простоты. Я могу сделать ваши резиденции сочетанием противоположностей. Например, центральный зал может быть строгим, с классическими колоннами и открытыми пространствами, а личные помещения — более богатыми, с мозаиками, позолотой, фресками.

— Хитро, — заметил Штемм. — Но в таком случае каждый будет думать, что я скрываю величие в своих спальнях.

— Возможно, вы сможете этим удивить, — ответила Лидия. — Ведь великое искусство в первую очередь играет на воображении.

Николай задумался, глядя на старинную мозаичную плитку под ногами.

— Это интересно. Но, Лидия, я бы хотел, чтобы моя резиденция была как одно из этих простых граффити. В ней должны быть заложены смыслы, которые могут понять только те, кто готов искать. Пространство, раскрывающее тайну, которая важна лишь для тех, кто ценит простоту.

— А ты всё-таки идеалист, Ник, — произнес Штемм с мягкой насмешкой. — Но, знаешь, в этом что-то есть.

Аркадий ещё раз оглядел Лидию, так, как будто собирался купить ее, а не ее творчество.

— Хорошо, раз ты так уверена в своем подходе, покажи мне. Сделай что-нибудь такое, чтобы каждый сантиметр кричал о величии.

Лидия позволила себе едва заметную улыбку.

— Я обещаю, что ваши желания будут выполнены. Но имейте в виду: величие требует времени и денег.

Тонкий тревожный сигнал нарушил их разговор. Оба офицера резко замерли, их зеркальные секретари синхронно повернули головы. На интерфейсах нейросвязи замигала надпись: «СРОЧНЫЙ ВЫЗОВ: ПРЕТОРИЙ».

— И вот опять, — устало произнес Штемм, поднимаясь. — Искусство может подождать, а вот порядок не терпит задержек.

— Благодарим за экскурсию, Лидия, — сказал Николай, кивнув. — Я уверен, что вы справитесь.

Она проводила взглядом секретарей до выхода, а затем снова обратилась к мозаике. Ее работа только началась.

Акт 3. Шкуро

На опушке леса стояла изба — крепкая, простая и…. идеальная. Ее резные наличники, казалось, олицетворяли саму вечность, а слегка потрескавшиеся брёвна говорили о том, что дом стоял здесь веками. Под окнами, за низким плетнем, цвели подсолнухи. Чуть дальше в траве лениво копались куры, иногда кудахча, словно переговариваясь. Река, петляя вдали, отражала мягкое солнце, наполняя воздух мерным шелестом. Здесь было тихо, как в сновидении, и лишь иногда из леса доносилось мягкое пение птиц, усиливающее ощущение безвременья.

На подоконнике, в полудреме, лежал рыжий кот. Его шёрстка поблёскивала на солнце, массивное тело занимало всё пространство, как бы утверждая, что он хозяин не только избы, но и всего этого места. Собственно, так и было — ведь это была личная симуляция одного из могущественнейших баночников планеты. Котом был не кто иной, как генерал-куратор Иван Шкуро, глава Доброго государства и любитель подобного отдыха. В этом довольно странном для многих облике он мог позволить себе забыть обо всем — о бесчисленных проблемах управления, о кризисах в провинциях и даже о том, что он лишь сознание, мозг которого навсегда запечатан в нейроконтейнере. Здесь он был просто котом.

Лёгкий ветерок, проникнув в приоткрытое окно, слегка щекотал усы. Он открыл один глаз, лениво оглядел кур, а затем снова закрыл его.

— Куры, — пробормотал кот себе под нос, его мурлыканье сливалось с шелестом листвы. — Вот кто не станет думать о проблеме снабжения. Всё, что им нужно, — семена.

Мысли Шкуро текли, как река за окном. Он перебирал хозяйственные вопросы, как расклад карт пасьянса. В очередной ветроколонии начал бунтовать контингент, требующий доступа к виртуальным симуляциям. В Сибири снова происходили перебои с поставками воды. Всё это мелочи, которыми легко управляют специалисты. Он знал, как направить реку политики в нужное русло.

Генерал-куратор улыбнулся. Будучи в форме кота, он мог позволить себе роскошь думать о своем народе с почти отеческой теплотой.

И вдруг всё мгновенно изменилось.

Шкуро ощутил, как его тело вдруг стало легким. Чужая рука, холодная, как металл, схватила его за шкирку и подняла в воздух. Он зашипел, но прежде чем успел понять, что происходит, реальность рассыпалась. Солнце, куры, подсолнухи исчезли в вихре света, сменившись абсолютной тьмой. В следующий момент он оказался в новом пространстве.

Шкуро вновь обрел своё человеческое обличие. Его массивная фигура возвышалась в центре зала для переговоров, где всё дышало строгостью и величием. Чёрный мраморный пол отражал сияние парящих над ним голографических диаграмм. Колонны, уходящие в бесконечность, были покрыты нитями кода, которые то загорались, то исчезали, как дыхание гигантского организма. Здесь не было ничего лишнего, и это подчёркивало уместность каждого элемента.

Генерал-куратор грозно выпрямился, его рыжие волосы и усы грозно топорщились выражая собой крайнее негодование. Он обвел зал тяжелым взглядом.

— Кто посмел прервать мой отдых? — прогремел он, глядя прямо перед собой.

Ответа не последовало. Лишь спустя несколько мгновений он заметил фигуру в центре зала.

Это был представитель высшего руководства корпорации Трансгуманизм Инкорпорейтед — адмирал-епископ. Его облик, как всегда, был почти неуловим и невыразителен. Высокая фигура в идеально сидящем чёрном костюме, лицо — без возраста, без черт, как маска из воска. Даже глаза, казалось, не отражали ничего человеческого. Если бы не голос, нельзя было бы сказать, жив ли он вообще.

— Генерал-куратор Шкуро, — холодно произнес он. — Нам нужно поговорить. Срочно.

Шкуро напрягся. Эти люди не делали ненужных вещей. Если они мешали, то только по действительно необходимым причинам.

— Что могло произойти, чтобы вы противозаконно ворвались в мою симуляцию? — его голос был ещё твёрдым, но уже не столь уверенным.

Адмирал-епископ смотрел на него с безразличием, но говорил отчётливо, как хирург, разрезающий ткань.

— Со стороны спутника Сатурна — Титана к Земле движется армада неизвестных космических кораблей. Мы зафиксировали более ста объектов. Они используют технологии карбоновой эры, намного превосходящие наши… которые еще остались после зеленой революции.

Шкуро замер. Его лицо на мгновение окаменело.

— Карбоновая эра? — медленно повторил он. — Вы хотите сказать, что… Это невозможно. Мы ведь давно уничтожили всё, что было в тот период.

— Не невозможно, — перебил представитель. — Это реальность. И это не чужая цивилизация. Это возвращение четвёртой потерянной ветви трансгуманизма.

Шкуро нахмурился. В его глазах мелькнуло недоумение.

— Четвёртая ветвь? — произнёс он, словно слова застряли в горле. — Первая — это мы, банки, ну то есть нейроконтейнеры с мозгами тех, кто может за это заплатить. Вторая — кибернетика, дроны и боты. Третья — биологические эксперименты — наши холопы, то есть хелперы. Но четвёртой не существует. Ее никогда не было.

Представитель слегка наклонил голову, как будто Шкуро сказал глупость.

— После того, как стартап отцов основателей стал превращаться в корпорацию, такую как мы ее знаем, часть акционеров выступила против. Они считали, что ставка на деиндустриализацию, имущественное расслоение и отказ от искусственного интеллекта — это путь к самоуничтожению. Эти люди уже находились в Нейробоксах, но успели воспользоваться космическими силами Земли. Они угнали флот и ушли. Все думали, что они исчезли навсегда.

Генерал-куратор переваривал услышанное. Он пытался представить последствия возвращения такой силы. Они могли стать союзниками, а могли превратиться в смертельных врагов. И в любом случае их присутствие ознаменует конец привычного порядка.

— Чего они хотят? — наконец спросил он, его голос стал тише.

— Они хотят всё, — ответил представитель. — Каждый мозг. В банке или в теле.

Шкуро отошёл на несколько шагов, словно нуждался в пространстве, чтобы обдумать услышанное. Его мысли метались, как птицы, пойманные в клетку. Это был вызов, с которым он никогда не сталкивался.

— И что теперь? — наконец выдавил он.

— Теперь вы будете служить интересам корпорации, — голос представителя стал ещё холоднее. — Через два часа состоится Всемирная ассамблея. Вы и ваш высший командный состав должны быть там. Все интересы государств и кланов теперь отходят в сторону. Вы выполните то, что будет необходимо для защиты наших акционеров.

— Вы понимаете, что просите невозможного? — бросил Шкуро, пытаясь вернуть себе уверенность. — У государства есть свои интересы.

— У вас больше нет государства, — получил он жесткий ответ. — Есть только интересы корпорации.

Шкуро сжал зубы, но промолчал. Он знал, что спорить с этим существом бесполезно.

— Мы встретимся на ассамблее, — сказал адмирал-епископ. Фигура растворилась в воздухе, оставив Шкуро в одиночестве.

Генерал-куратор еще несколько секунд стоял на месте, глядя в пространство, где только что был его собеседник. Потом медленно выдохнул.

— Они хотят всё… — пробормотал он, и эти слова повисли в воздухе, как предвестие надвигающейся бури.

Акт 4. Совет

Ассамблея лидеров Земли материализовалась плавно, как будто мягкий свет ее симуляции возник не из цифровых алгоритмов, а из воздуха. Прозрачный зал, окруженный бесконечным угольно-черным космосом, был одновременно архитектурным чудом и ареной для предстоящего спора. Пол, выполненный из кристаллического стекла, отражал силуэты мировых лидеров, каждый из которых занимал свое место за длинным овальным столом.

Прямо над столешницей парила огромная голограмма: грозная армада кораблей, медленно приближающаяся к Земле. Каждый из них выглядел как стальной хищник, готовый вцепиться в планету. Космолеты — острые, как лезвия, с гигантскими куполами реакторов и сияющими турбинами — казались демоническими машинами из давно забытой эпохи.

Лидеры государств собрались здесь, чтобы решить судьбу мира, но вместо единства зал наполнился шёпотом, перешедшим в громкие споры. Каждый пытался перекричать остальных, а все голоса сливались в какофонию.

Первым высказался восседающий на золотом троне с подушками Султан-Имам Великий Али IV, правитель Европейского Халифата. Его массивная фигура была облачена в золотистый кафтан, украшена сверкающими бриллиантами, а на голове красовался высокий тюрбан. Лицо, обрамлённое густой чёрной бородой, светилось самодовольством. Али IV то и дело хлопал по подлокотнику своего трона ладнью, как бы пытаясь проявить свое превосходство даже жестом.

— Это вызов нашей вере и нашей цивилизации! — громко провозгласил он, его густой голос перекрыл все остальные. — Как можно обсуждать что-то с чудовищами… варварами с Титана. Они должны быть убиты! Мои евро-шахиды готовы!

Рядом с ним сидел Герцог Квентин фон Умбо, лидер Центральноафриканского Герцогства. Его узкое, вытянутое лицо с выпученными глазами и тонкими губами выразило презрение. Одет он был в поражающую воображение смесь военного колониального мундира с яркими африканскими мотивами, где пёстрая ткань, обмотанная вокруг плеча, соседствовала с орденами на груди.

— Али, ваш священный пыл только мешает, — холодно бросил он. — Вы так громко кричите о своем суверенитете, что забыли, что ваш халифат — технический банкрот. Кто профинансирует ваши «джихады» против титанидов? Может быть, куры, которых вы разводите на подворьях?

— Герцог Умбо! — вскочил Али IV, его лицо покраснело от гнева. — Ваше государство вообще построено на подачках корпорации, и вы говорите о финансах?!

— И при этом мы всё ещё умудряемся быть эффективнее вас, — резко заметил герцог, скрестив ноги.

Спор прервал Сэр Джон Мерригуэлл, адмирал Остатков Британской Империи, мужчина с благородными, но осунувшимися чертами лица. Его белоснежный парадный мундир был покрыт аксельбантами и орденами, на шее висела лупа — его символ власти. Он выглядел одновременно угрюмым и саркастичным.

— Джентльмены, — сказал он с английской сдержанностью. — Может быть, вместо того, чтобы слушать наших банкротов, мы обсудим, как остановить эту армаду? Хотя, признаться, не уверен, что в данном случае слова «обсудить» и «решить» означают одно и то же.

— Как вы смеете! — Али снова вспыхнул, но на этот раз его опередил генерал Акира Токивара, представитель Паназиатской Синтетической Тян-Империи. Невысокий, но невероятно собранный, он выглядел как самурай прошлого. Его строгий чёрный китель был дополнен серебристыми вставками, а в руках он держал гладкий планшет, на экране которого мелькали непонятные другим символы.

— Ваша Империя давно утратила право быть чем-либо, кроме музейного экспоната, — бросил он, даже не посмотрев на сэра Джона. — Остатки прошлого, пытающиеся выглядеть современными. Это касается всех вас.

— Прошу прощения, — сухо ответил Мерригуэлл, подняв бровь. — Напомните, как вы собираетесь управлять своим «синтетическим тянством», если ваши граждане всё еще живут на еде, получаемой из нефти, которую мы продаём вам?

Генерал-куратор Шкуро сидел чуть поодаль, наблюдая за этим фарсом с выражением глубокого отвращения. Его рыжие усы слегка топорщились, показывая раздражение. Он прекрасно знал, что из этой каши личных амбиций ничего полезного не выйдет.

— Вы все похожи на детей, — наконец сказал он, перекрикивая остальных. — Дерётесь за игрушки, пока настоящая угроза нависает над вашими головами. Султан, герцог, генерал… вы хоть понимаете, что если эти ребята с Титана доберутся сюда, все ваши «границы» и «интересы» окажутся пустым звуком?

— Не смейте нас поучать, Шкуро! — резко ответил защитник Умбо. — Ваше «Доброе государство» известно только тем, что умеет подавлять бунты. В защите планеты вы бесполезны.

Шкуро хотел было ответить, но в этот момент воздух в зале словно застыл. Все разговоры мгновенно стихли.

В центре зала материализовались они — Совет Директоров Корпорации «Трансгуманизм Инкорпорейтед». Их фигуры были облачены в идеально чёрные костюмы, лица были такими же невыразительными, как и у адмирала-епископа корпорации, который ранее общался со Шкуро. Их присутствие заставило всех замолчать.

— Господа, — начал один из них холодным, ровным голосом. — Достаточно. У нас есть сообщение от надвигающейся на нас силы. Слушайте.

Голограмма кораблей исчезла, сменившись другим изображением. На экране появились фигуры людей. Они стояли на мостике военного корабля. Эти люди не выглядели вычурными или слишком гипертрофированными, как аватары тех, чье сознание на столетия замыкалось в капсулах ради вечной жизни. Они были настоящими: суровые лица, глубокий взгляд, тела, закованные в металлические экзоскелеты, напоминающие смесь рыцарских лат и скафандров. Над ними на щите во всю стену боевого мостика космолета играла белым и золотым надпись: «Общее дело».

Человек в центре сделал шаг вперед. Его голос был твёрдым, громким, но лишённым злобы.

— Жители Земли. Я гранд-адмирал Федоров. Мы — представители четвёртой ветви трансгуманизма, ордена «Общее дело». Мы — те, кто избрал путь иммортализма, общий для всего человечества. Мы оставили эту планету столетия назад, чтобы избежать ее деградации и распада цивилизации, вызванного вашей «зеленой революцией».

Он выдержал паузу, чтобы слова глубже проникли в умы слушателей.

— Мы наблюдали за вами. Вы выбрали путь упадка: отказ от технологий, погружение в застой, расслоение общества, в котором вечная жизнь доступна лишь немногим. Вы — наследники великой эпохи, но ваши мозги в банках заняты только грязью, пошлостью и борьбой за доминирование. Вы держите в руках бриллиант, но ковыряетесь им в земле.

На мостике было тихо. Космический рыцарь продолжал:

— Мы пришли, чтобы это исправить. Человечество должно узнать об Общем деле — великом крестовом походе во имя творческого преображения Вселенной. Мы предлагаем вам выбор. В течение 20 дней донесите это послание до каждого жителя Земли и передайте нам все коды управления.

Он сделал шаг назад, и другой рыцарь, казалось, более угрюмый, закончил:

— Если вы не выполните наши требования, мы начнём атаку с хранилищ нейроконтейнеров. Мы заберём у вас контроль над людьми, будь то люди в телах или в нейробоксах. Они вам не принадлежат больше. Общая сила разума человечества призвана для другой цели и вам нас не остановить.

Когда послание титанидов отзвучало, зал наполнило молчание, в котором мерно звучал только низкий гул работающей голограммы. Лидеры, каждый из которых еще недавно наперебой кричал о своих возможностях, теперь выглядели растерянными. Грозные, внушающие трепет фигуры рыцарей — непреклонные, суровые, словно высеченные из металла, — стояли перед ними в полупрозрачной проекции. Их слова о слабости, упадке и позоре деградирующей цивилизации, олицетворяемой земным обществом, еще звенели в ушах. Каждый лидер признал для себя: угроза не гипотетическая, она уже здесь.

Первым нарушил тишину Султан-Имам Великий Али IV. Он вскочил со своего места так резко, что его золотой кафтан взметнулся, обнажив волосатые ляжки, а глаза горели смесью страха и ярости.

— Это кощунство! Как они смеют? Они называют нас… нас… упадочными? Нас, хранителей истинной истины и чистоты цивилизации! — Его голос сорвался на крик. — Эти титанианские варвары хотят отнять нашу душу, нашу жизнь, всё, что мы построили за века!

Герцог Квентин фон Умбо, до этого молча потиравший подбородок, с презрением посмотрел на султана.

— Твоя душа? — насмешливо произнес он, скрестив руки на груди. — Султан, вы прошу, оставьте проповеди для своих «евро-шахидов». Эти люди не собираются обсуждать с вами «чистоту веры». Они хотят забрать всё, что у нас есть. И начнут, как всегда, с тех, кто всего слабее. — Герцог чуть двинулся вперёд. — Например, с вашего Европейского Халифата.

— Слабее всего? — вспыхнул Али, его лицо пошло пятнами от гнева. — Ваши жалкие герцогства существуют только потому, что мы предлагаем вам продовольствие! Без наших полей вы бы вымерли за три месяца!

Герцог приподнял брови, улыбаясь, но ничего не ответил. За него в спор вмешался сэр Джон Мерригуэлл, который весь этот обмен репликами наблюдал с видом человека, которому надоело присутствовать в обществе идиотов.

— О, прекратите этот цирк, господа, — его голос был резким, но сдержанным. — Нам всем ясно, что никто из вас не сможет защитить свое государство без помощи корпорации. Так что, пожалуйста, перестаньте цепляться за свои нелепые иллюзии о независимости.

— Легко говорить вам, представителю осколков империи, которая проиграла свою войну столетия назад! — огрызнулся Али.

— Джон прав, — вмешался генерал Акира Токивара, впервые оторвав взгляд от своего планшета. Его голос был низким и уверенным, манера речи спокойна, как будто он уже все решил. — Без корпорации мы не справимся. Титаниды превосходят нас во всём. Их технологии недосягаемы. Они не оставили нам выбора.

Герцог Умбо фыркнул, бросив взгляд на генерала:

— А вы, конечно, готовы лечь под корпорацию, как всегда. Ведь ваше «синтетическое величие», как вы его называете, существует только благодаря их подачкам.

— Лучше под корпорацией, чем под титанидами, — спокойно парировал Токивара. — Здесь мы хотя бы знаем, какова цена лояльности.

Иван Шкуро, до этого молча сидевший на своем месте, наблюдая за этим фарсом, наконец заговорил. Его голос прозвучал громко и резко, перекрывая шум.

— Вы все здесь разыгрываете свои маленькие партии, — начал он, обводя взглядом каждого лидера. Его рыжие усы слегка дрогнули, словно подчёркивая недовольство. — Султан, вы радеете за свою «веру». Герцог, вы гордитесь своими «подачками». Генерал, вы упиваетесь «прагматичностью». Но скажите мне одно: вы хоть понимаете, что этот враг нас не просто атакует? Он намерен стереть все, что мы создали, нашу реальность и построить на этом месте свою утопию.

Шкуро привстал, упёршись руками в стол.

— Утопию, в которой для нас нет места. И если мы не прекратим раздирать друг друга на части, они уничтожат нас раньше, чем мы поймём, как им противостоять.

Его слова повисли в воздухе, как тяжёлый груз. Несколько секунд никто не говорил.

— Итак, вы предлагаете сдаться? — наконец спросил Султан Али, наклонив голову набок.

— Нет, — сказал Шкуро, холодно глядя на него. — Я предлагаю сделать то, что мы всегда делали лучше всего — молить корпорацию о помощи. Хоть раз, господа, ведите себя как лидеры, а не как базарные торговцы.

— Мы обращаемся к корпорации, — твёрдо произнёс Умбо. — Только они могут предложить решение.

Все взгляды обратились к Совету Директоров. Их фигуры были неподвижными, но создалось впечатление, что они давно ожидали этого момента. Один из представителей корпорации сделал шаг вперед.

— Мы ожидали, что вы придёте к этому решению, — сказал он ровным голосом. — У нас есть два плана.

Выдержав паузу, адмирал-епископ продолжил.

— План А: мы нанесём удар ядерным лазером со спутника Берни, принадлежащего на сегодняшний день Доброму государству, по флоту титанидов. Это задержит их и, возможно, уничтожит.

— А если не удастся? — подал голос Сэр Джон Мерригуэлл.

— Тогда переходим к плану Б, — бесстрастно продолжал корпорат. — Вы соберёте население своих государств в эвакуационных лагерях. Если враг подойдет, мы будем уничтожать лазером Берни один лагерь за другим. Они хотят, чтобы мы отдали им мозги? Мы не отдадим ни одного. Они поймут это и начнут договариваться.

В зале раздались одобрительные возгласы. Страх перед армадой уступил место коварному и кровавому единству. Все лидеры были согласны: лучше уничтожить своих подданных, чем отдать врагу.

— Да здравствует корпорация! — крикнул Султан Али.

— Да здравствует победа! — присоединился Герцог Квентин.

Шкуро, нахмурившись, не проронил ни слова. Ему, отчетливо казалось, что от стен зала пахнет гарью — отголоском пожаров и смертей в будущем.

Акт 5. Речь

Главная площадь Доброго государства сияла, как полированное зеркало, отражающее небо, которое казалось слишком голубым, чтобы быть настоящим. Ряды флагов развевались над толпой, состоящей из чиновников, офицеров и высокопоставленных лиц, собранных в срочном порядке. На сцене возвышался зеркальный секретарь генерала Шкуро — человеческая копия его некогда живого тела, холодная и совершенная, но при этом вызывающая не менее трепетное уважение, чем он сам. Его голограмма занимала половину неба, поражая величием.

В симуляции, которая тоже была заполнена до отказа, напротив, перед баночными офицерами и чиновниками появился сам Шкуро. Его аватар — такой, как и всегда, с рыжей гривой и усами, красовался в строгом, идеально сидящем кителе с блестящими медалями. Он стоял в центре виртуального амфитеатра, окружённого переливами народных орнаментов, символизирующих Доброе государство. Голос генерала-куратора, одновременно звучащий в реальности и симуляции, был похож на удары в колокол — громкий, уверенный, сильный.

— Граждане и защитники Доброго государства! — начал он, разведя руки в стороны, как будто хотел обнять весь народ. — Мы стоим на пороге самого великого испытания, которое когда-либо выпадало на долю нашей великой нации.

Толпа в реальности застыла, а баночные чиновники и офицеры в симуляциях молча ждали продолжения.

— С Титана к нам направляется армада чужаков, которые называют себя четвёртой ветвью трансгуманизма, — продолжал Шкуро, его голос становился всё громче, резче. — Эти самозванцы полагают, что мы упали, что мы предали прогресс, что мы превратились в нечто жалкое и не заслужившее жизни. Но мы знаем правду!

Он поднял руку, и в небе и в симуляции появились огромные голографические изображения: героические сцены из истории Доброго государства — восстание, против династии Михалковых-Ашкеназов, победы над большими, средними и малыми тартаренами. Всё это говорило о величии, которое никто не мог оспорить.

— Они хотят забрать всё, что мы создали: наши достижения, нашу жизнь, нашу душу! Но мы — не такие, как они! Мы не скрывались в тени, мы не нарушали наши принципы! Доброе государство — это единство народа и власти, вечное братство людей и баночников!

Толпа на площади, как по команде, начала аплодировать. В симуляции баночные офицеры оставались неподвижными, но их лица выражали одобрение. Никто не осмелился бы спорить со словами генерала-куратора.

Среди баночных симуляций, в заднем ряду, стояли два офицера — Аркадий Штемм и Николай Добрянский. Они были призваны на это собрание так же внезапно, как и все остальные. Пока Шкуро продолжал говорить, их аватары наклонились друг к другу.

— Посмотри на него, — прошептал Аркадий, его саркастический тон был еле заметен. — Восставший из пепла герой. Знаешь, иногда мне кажется, что ему самому не верится в то, что он говорит.

Николай взглянул на друга с холодным неодобрением.

— Аркадий, сейчас не время для цинизма. Ты слышал, что они хотят сделать? Они хотят уничтожить нас, нашу историю, наш народ. И ты смеешь в это время сомневаться?

— Я не сомневаюсь в угрозе, — пробормотал Аркадий. — Но скажи честно, Ник, ты правда веришь, что мы готовы к этому? Что мы сможем их остановить?

— Я верю в наш народ, — сказал твёрдо Николай. Его голос дрожал от эмоций. — Я верю, что мы справимся. Мы решили и нас не остановить.

Аркадий опустил глаза, но ничего не ответил.

Тем временем Шкуро подошёл к кульминации своей речи.

— Чтобы защитить наш народ, мы должны приложить усилия. Мы проводим эвакуацию: всех граждан соберём в специально подготовленных лагерях, где каждый будет в безопасности. Никто не будет забыт. Баночники и люди, элита и рабочие, все мы будем работать и сражаться ради одной цели: выстоять и победить!

Его голос эхом отразился в симуляциях и на площади. Люди в толпе начали скандировать: «Слава Доброму государству!» Виртуальные баночные офицеры оставались молчаливыми, но даже они казались вдохновлёнными.

— Да здравствует Доброе государство! — закончил Шкуро, подняв руку в жесте триумфа. — И да здравствует наша победа!

После выступления лидера нации начали быстро решаться и организационные вопросы. Николай и Аркадий стояли рядом и наблюдали, как каждому баночнику и человеку во плоти, а ведь совсем недавно была мода называть людей, просто — «мясными», ставят задачи. Атмосфера среди офицеров была приподнятой, почти эйфорической. Понятно, что каждый из них был готов выполнить свой военный долг хоть сейчас.

Когда подошла очередь Аркадия, секретарь штаба распределения бесстрастным голосом сообщил:

— Офицер Штемм, ваша зона ответственности: Сибирь. Соберите население в радиусе 500 километров от города Тюмень в эвакуационный лагерь и подготовьте в городе оборонительные сооружения.

— Тюмень? — переспросил Аркадий, его лицо слегка напряглось. — Вы серьезно?

— Приказ утверждён, — ответил секретарь.

Следом вызвали Николая.

— Офицер Добрянский, вызваны в высший совет службы безопасности. Директива уже отправлена.

Аркадий взглянул на Николая, в его взгляде мелькнула тень обиды.

— Как всегда, Ник, — сказал он с легкой усмешкой. — Я в грязи и снеге, а ты — в теплых залах симуляций. Удачи.

— Аркадий, это не соревнование, — ответил твёрдо Николай. — У каждого из нас своя задача. Мы оба служим одной цели.

Но Аркадий лишь слегка улыбнулся и ушёл, оставив Николая с чувством, что в этом разговоре что-то надломилось в их отношениях.

На площади и в симуляциях люди и баночники продолжали готовиться к грядущей войне, объединённые уверенностью в своей правоте и вдохновлённые речью Шкуро, благодаря которой страх уступил место решимости.

Акт 6. Беженцы

Нургул Армаган, сын старого тракториста из района Ново-Курья, был сержантом улан-баторов — основы и одновременно элиты войска Доброго государства. Он шел во главе колонны беженцев, которую направили в Тюмень. Прошло уже много дней, но в его ушах всё ещё звучал гулкий голос генерала Шкуро, вещавшего о величии Доброго государства и необходимости спасения народа от войны. Но эти слова не могли затмить суровую реальность: тяжёлая дорога, холодный дождь, опасность для жизни тысяч взрослых и детей, собравшихся в колонну.

Сибирская осень царила кругом своей мрачной красотой: ржаво-желтые кроны деревьев дрожали под ледяным ветром, который разрывал облака, но не приносил света. Дорога, по которой шла колонна, представляла собой размытое дождём месиво грязи. Лошади, запряжённые в старые повозки, шли с трудом, их копыта вязли на каждом шагу. Люди плелись следом — женщины, обмотанные платками, с детьми на руках, старики, ноги которых дрожали под весом прожитых лет. Молодёжь, с пустыми лицами, несла с собой не больше, чем могла: одежду, пару кастрюль, иногда свёртки с едой.

Дождь шел уже третий день, и Нургул почувствовал, как холод пробирается сквозь его старую шинель. Руки ныли от постоянного напряжения — он держал карабин, который давно перестал быть оружием, а стал просто символом его службы.

— Космические рыцари… Вот уж дожили, — думал он, оглядывая, толпу, что двигалась за ним. — Откуда эти твари вообще взялись? На Титане, говорят появились. Чёрт бы их побрал с этим Титаном.

Он попытался сосредоточиться на дороге, но мысли вернулись в тот день, когда он впервые услышал о вторжении. Генерал Шкуро говорил о величии Доброго государства, о том, как армия защищает свой народ, но в душе, будучи профессиональным и опытным солдатом Нургул знал, что всё это пустые слова.

— Пушки старые, винтовки старые, люди у нас… такие же старые. Что мы можем сделать? — мрачно подумал он. — Они говорят, что мы «примем бой». А чем? Лопатами, что ли?

Он вспомнил своих дочерей, оставшихся в Ново-Курье. Они уже три года как служили в колхозной администрации, и он не знал, что с ними будет, если начнётся война.

— Если они доберутся до Земли, то конец всем. И ей, и девочкам моим, и этому государству… И всем этим бедолагам, — подумал он, глядя на женщину с двумя детьми, которые еле держались на ногах. — А ведь она верит, что мы их спасём.

Всплыли слова из речи Шкуро, сказанные несколько дней назад: «Каждый шаг, сделанный вами, приводит нас к победе! Наше усилие это дорога к единству доброго государства!». Нургул криво усмехнулся.

— Единство. Хорошо звучит. Только грязь на сапогах от единства не исчезает.

Колонна остановилась. В середине пути застряла одна из телег. Это была старая деревянная повозка, запряжённая измождённой лошадью, которая едва держалась на ногах. Женщина с детьми сидела на повозке, мужчина, видимо ее муж, безуспешно пытался вытолкнуть ее из грязи.

— Эй, чего встали?! — крикнул Нургул, возвращаясь к затору.

Он увидел, как двое солдат и несколько беженцев уже собрались вокруг повозки, уперлись в нее, но колёса утонули в грязи почти на ось.

— Да что у вас руки-то без костей?! — рявкнул он, поднимая за воротник одного из солдат. — Раз-два-три, толкай!

Они попробовали ещё раз. Повозка скрипнула, чуть дёрнулась, но снова встала. Мужчина с измазанным лицом попытался повернуть колесо руками, но грязь была как бетон.

— Лошадь менять надо, а не руками толкать, — пробормотал один из солдат.

Нургул махнул рукой.

— Все вместе! Давайте, мать вашу! Раз-два…

Но в этот момент из-за поворота донёсся гул двигателя. Через мгновение на дорогу выехал бронированный экипаж. Машина была блестящей, как капля ртути, ее строгие линии выдавали принадлежность к офицерскому корпусу. На месте водителя сидел зеркальный секретарь. Его лицо было неподвижным, взгляд — направленным вперед.

— Уйди с дороги! — закричал кто-то.

Экипаж не остановился. С громким треском он протаранил повозку, сметая ее в сторону. Лошадь, громко заржав, рухнула на землю, дети закричали, а люди вокруг побежали в панике. Машина, не замедлясь, проехала дальше, оставив за собой грязь и обломки.

Нургул застыл на месте. Он видел женщину, сидящую в грязи и обнимающую одного из своих детей. Второй ребенок неподвижно лежал на дороге. Мужчина, который пытался толкать повозку, остался под ее обломками. Нургул сжал кулаки.

— Сволочи… — прошептал он. — Эти сволочи даже не остановились.

Когда колонна добралась до Тюмени, Нургул почувствовал себя полностью выжатым. Он не помнил, сколько часов прошло, но его ноги болели, руки были покрыты грязью, а голова пульсировала от усталости. Беженцев направили в лагерь, где их распределили по палаткам. Нургул как автомат оформлял людей и записывал их данные.

Но вдруг его выдернули из привычной рутины.

К нему подошёл офицер в чёрной форме службы безопасности.

— Сержант Армаган? — тот спросил.

— Я, — ответил Нургул, пытаясь сообразить, что происходит.

— Следуйте за мной.

Нургул оказался в сырой комнате с низким потолком. Напротив него сидел офицер службы безопасности, читавший протокол.

— Сержант, вы обвиняетесь в халатности, приведшей к смерти беженцев. Подтверждаете, что вы причастны к ситуации, из-за которой погибла семья в повозке?

— Чего?! — вскочил Нургул. — Это… офицер в машине! Он раздавил повозку, мы сами видели!

Дверь открылась, и в комнату вошёл Аркадий Штемм. Лицо его зеркального секретаря было таким же спокойным, как и всегда, темные стекла зеркальных очков светились равнодушим. Он даже не смотрел на Нургула.

— Это он, — сказал Аркадий, указывая на сержанта. — Его действия привели к катастрофе.

— Ты… ты врёшь! — выкрикнул Нургул, но его голос утонул в безразличии окружающих.

— Понял в точности, — коротко сказал офицер.

Нургул почувствовал, как его руки скрутили за спиной. Его вывели из комнаты, оставив там Аркадия и других безопасников. Офицер молча смотрел в окно, будто ничего не произошло.

Акт 7. Титаниды

Церемониальный зал флагманского корабля армады титанидов был воплощением утончённой строгости и функциональности. Пространство, созданное для медитации и размышлений, поражало зрителя не пышностью, а гармонией форм и пропорций. Своды зала плавно поднимались вверх, соединяясь в единую арку в форме кристалла. Своими прозрачными окнами — иллюминаторами корабль, казалось, всматривалась в бескрайний космос. Белоснежные с отделкой из золота стены создавали ощущение невесомости и вызывали непроизвольный внутренний трепет. Это был не храм каких-либо богов; это был храм, посвященный всему сущему, Жизни и ее высшей цели — сохранению и преумножению порядка в бескрайней вселенной.

Пол зала, гладкий и ровный, был выложен плитами из кристаллического материала, которые под мягким светом скрытых источников, казались невесомыми и воздушными. Золотые колонны, стоящие по периметру, несли на себе утонченные гравировки, изображающие сцены из истории Ордена «Общего дела»: основание первых станций на Титане, великие открытия в области регенерации и соединения сознаний членов ордена в единую информационную и энергетическую систему — ноосферу. Все было сделано сдержанно, ни одной лишней линии или ненужного украшения.

В центре зала возвышалась реликвия Ордена — символ, вокруг которого сплетались смыслы и миссия их похода. Прозрачная сфера содержала в себе две противоположности: бушующий золотистый огонь удерживал на месте массивный осколок астероида, зависший над хрупким и прекрасным растением с огромными цветами и почти прозрачными нежными листьями. На цветок, казалось, вот-вот обрушится вся тяжесть камня, но огонь удерживал хаос, не позволяя бездушной глыбе разрушить жизнь. На церемониях ордена каждый из братьев и сестер подпитывал неугасимый огонь своим даром — топливом, которое символизировало огонь, горящий в их сердцах.

Зал был пуст, если не считать фигуры одного человека, стоящего перед реликвией, его лицо отражало мысли, глубокие и летящие где-то далеко от места, где пребывало тело.

Августин Тревин, титанид в третьем поколении и брат-демиург ордена, неподвижно стоял перед реликвией. Его фигура была стройной, но сильной, лицо с кожей гладкой, без морщин, отливало серебристым оттенком, а глаза, глубокие и темные, казалось отражали пламя вечного огня. Он не просто смотрел — он ощущал.

Каждый вздох, каждый удар сердца отдавались в сознании, как музыка. Ток крови в жилах, электрический разряд между нейронами мозга — всё это было частью единой симфонии жизни. Он чувствовал это не только в себе, но и в цветке под защитой огня. Листья, медленно качающиеся в такт незаметному дуновению, рождаемому его дыханием, были как его собственные пальцы, а корни — продолжением его ног.

— Хаос и порядок, смерть и жизнь — прошептал он, глядя на огонь. — Мысли и действия. Как долго нам удастся удерживать мир своим огнем, непрерывно останавливая его от распада?

Августин отвернулся от реликвии и подошел к огромной арке, открывающей вид на бескрайний космос. Чёрная пустота была усеяна яркими одинокими звёздами, словно напоминавшими о том, что жизнь — это огромная редкость и огромная ценность.

Армада кораблей титанидов двигалась могучим строем, а их силуэты, похожие на стальных хищных птиц, плавно пересекали пустоту космоса. Вдали виднелась голубая точка — Земля, утопающая в мягкой дымке еще почти неразличимой атмосферы. Маленькая, хрупкая, почти незаметная, она всё же приковывала взгляд, как напоминание о том, ради чего они пошли в этот поход.

Тишину нарушил ровный звук шагов. Августин обернулся и увидел фигуру гранд-адмирала Алексея Фёдорова, лидера армады и главы Ордена. Его облик, как и всё в этом зале, внушал уважение не за счёт яркости и блеска, а благодаря сдержанности. Белоснежная мантия, расшитая знаками бесконечности, подчёркивала его высокий рост и крепкую фигуру. Лицо — открытое, с проницательными голубыми глазами — излучало мудрость и силу. В его взгляде не было ничего жестокого, только спокойная уверенность. Это был человек, несущий ответственность за миллионы жизней, и делал он это с достоинством.

Фёдоров подошёл к Августину, положив руку ему на плечо. Жест был мягок, но в нем чувствовалась внутренняя сила.

— Ты давно смотришь на Землю, брат, — произнес адмирал, его голос был низким и глубоким.

Августин ответил не сразу. Его взгляд снова устремился на голубую точку за аркой — иллюминатором.

— Адмирал… Я думаю, — сказал он наконец. — Мы идём к Земле как захватчики. Даже если всё пойдёт по лучшему сценарию, потери неизбежны. Это будут бесценные жизни. Людям там приходится жить, пусть убогой, несправедливой жизнью, но они считают ее своей. Может быть, им следует идти своей дорогой? Может, мы не имеем права вмешиваться?

Фёдоров молча смотрел на него. Его взгляд был строгим, но не осуждающим.

— Ты спрашиваешь о праве, — наконец сказал он. — Но прав ли ты, если видишь друга, идущего в пропасть, и позволяешь ему упасть? Разве это свобода — дать сознанию уничтожить самое себя, только потому что оно пребывает в дурном наркотическом сне?

Августин опустил глаза, но ничего не сказал. Фёдоров продолжил:

— Ты думаешь, что у них есть путь? — спросил он спокойно.

Августин не ответил.

— Они называют это жизнью, — продолжал Фёдоров, его голос был мягким, но уверенным. — Но разве можно назвать жизнью существование, лишённое смысла и значения? Они предали себя, свою миссию, свою сущность. Они приняли хаос и отклонились от созидания.

— Но свобода? — поднял взгляд Августин. — Они кричат о свободе.

— Свобода, — усмехнулся Фёдоров, но в его улыбке не было насмешки. — Она слишком часто становится оправданием бездействия. Настоящая свобода — это не выбор между смертью и жизнью. Это добровольное стремление к порядку, к сохранению жизни, к творчеству, где свобода и может получить свое полное выражение.

— Человечество, — продолжал Фёдоров, — это не просто совокупность индивидов — Там, на этой планете, миллиарды лет эволюции, проб, ошибок и потерь привели к появлению сознания. Сознания, которое могло бы стать светом в этом мире. Но они отказались. Они забыли, кто они.

Фёдоров сделал паузу, его голос стал ниже — Мы не идем туда как захватчики, Августин. Мы идем туда как напоминание. Мы напомним им о смысле. Мы жертвуем для них своим светом.

Гранд адмирал помолчал, а затем продолжил.

— Это разговор не о добре и зле. Эти понятия слишком узки. Это спор о победе порядка над хаосом, жизни над смертью, творчества над разрушением. Они забыли, кто они, Августин. Наша задача — вернуть им память.

Федоров обернулся и посмотрел на реликвию ордена. — Посмотри на это пламя, брат. Оно не уничтожает, оно защищает. Оно не обжигает, оно сохраняет. Это наша миссия. Сохранить, возродить и дать им второй шанс.

Августин молчал. Слова адмирала, как ветер, разметали его сомнения, которые рассеялись как легкий туман. Он снова взглянул на реликвию: пламя сдерживало хаос, защищая жизнь. Это был живой образ их миссии, их целей.

— Ты ещё сомневаешься? — спросил Фёдоров, мягко сжав плечо Августина.

— Нет, — ответил тот. — Я понимаю. Спасибо, адмирал.

Федоров кивнул. — Приходи на вечернюю литургию, брат, — сказал он. — Она напомнит тебе, ради чего мы пошли в этот поход.

Августин снова посмотрел на Землю. Внутри него больше не было разлада. Только решимость.

Акт 8. Подготовка

Виртуальная симуляция Претория, штаб-квартиры Службы безопасности Доброго государства, выглядела оживленной как никогда. Десятки виртуальных аватаров мельтешили перед парящими в воздухе дисплеями, где отображались карты разных регионов Земли, построенные маршруты эвакуации, дислокация войск и прогнозы движения флота титанидов. Всё пространство напоминало улей, в котором каждое движение, кажущееся хаотичным, движение имело свою цель.

На одном из центральных мониторов горела красная линия, обозначающая траекторию движения армады вторжения. Рядом с ней экраны с зелёными маркерами, обозначающими эвакуационные лагеря. Всё это выглядело как компьютерная игра, с одной лишь разницей — ее последствия были страшнее и реальнее.

Офицер Николай Добрянский стоял в напряженном ожидании. Вокруг него собрались десятки аватаров других офицеров СБ. Как и он, все они были баночниками и получив направление в штаб сейчас ждали инструктажа. В центре зала появился начальник службы безопасности — Демид Панкратов, его дизайнерский аватар изображал массивного человека с квадратным лицом и густыми бровями, который выглядел как идеальное воплощение служаки, который не задает вопросов. Простоватый китель, не обремененный излишними деталями, как бы подчёркивал: его хозяин привык больше полагается на приказы, чем на эстетику.

— Товарины офицеры! — начал Панкратов, его голос гремел, как барабан. — Нам поступил приказ. С этого момента мы становимся частью общепланетной группы обороны под руководством корпорации Трансгуманизм Инкорпорейтед.

В зале повисла тишина. Никто не осмеливался перебить.

— Наша задача: обеспечить оборону Земли. Основная наша ставка — это космическая станция Берни. Она принадлежит Доброму государству, поэтому наша роль в спасении мира, как и не раз случалось в истории будет неоценима — Панкратов на секунду замолчал, словно собираясь с духом, а затем добавил: — Последующие инструкции вы получите от представителей корпорации.

Он развернулся и в центр зала шагнули корпораты — чиновники.

Представители «Трансгуманизм Inc» выглядели так же, как и всегда — аватары без возраста и пола, одетые в идеальные чёрные костюмы. Их лица были лишены эмоций. Даже среди офицеров с ними до этого встречались немногие, поэтому разглядывали гостей с большим интересом.

— Ваше первое задание — подготовить расчёты для удара лазерной станции Берни по движущемуся флоту неприятеля. — начал старший корпорат.

Если эта мера не сработает и критических повреждений флот не получит… вы должны быть готовыми к быстрому расчету нанесения ударов Берни по основным эвакуационным лагерям на поверхности планеты.

Слова, сказанные бесстрастным тоном, обрушились на офицеров, как удар грома.

— Что?! — раздалось откуда-то из толпы. — По лагерям? Это же наши люди!

— Именно поэтому необходимо действовать быстро, — ответил представитель с той же холодностью. — Если титаниды хотят взять наши мозги, мы не дадим им победить, мы лишим их ресурса, за который они собираются воевать.

— Это безумие! — воскликнул другой офицер. — Вы предлагаете нам уничтожить тех, кого мы должны защищать!

— Наши задачи утверждены высшим руководством, — отрезал представитель. — Решения корпорации не обсуждаются. Выполняйте приказы.

После инструктажа Николай почувствовал, как стены плывут перед глазами, а ярость кипит внутри мозга, заставляя (если бы он мог это видеть) тревожно загореться индикаторы его нейроконтейнера. Он направился прямо к кабинету Панкратова, который уже вернулся к своим делам. Войдя без стука и едва не забыв отдать честь, Николай резко остановился перед начальником.

— Демид Андреевич, это немыслимо! — начал он. — Они намерены уничтожить наши собственные лагеря беженцев! Это противоречит всему, чему нас учили!

Панкратов поднял на него тяжёлый взгляд.

— Ты кто такой, чтобы ставить под сомнение приказы, Добрянский? — рявкнул он. — Тебе дали задачу — ты исполняешь. Всё остальное — не твоё дело.

— Но это… Это не оборона, это убийство! — Николай не удержался и ударил кулаком по виртуальному столу.

— Ещё одно слово, и я отправлю тебя под трибунал, — прорычал Панкратов, вставая. — Уяснил? Лучше позаботься о точном расчете удара по флоту. На сегодня — свободен. Завтра вернешься к своим обязанностям. Остынь, не позорь своим поведением погоны.

Николай молчал. Его лицо побледнело, а скулы дрожали от напряжения. Он развернулся и вышел, стиснув зубы.

Буквально через минуту Николай материализовался в своей личной симуляции, где архитектор Лидия Орестова в качестве аватара, сформированного гостевыми очками для посетителей, заканчивала работу над дизайном резиденции.

Просторное виртуальное помещение напоминало римский атриум: массивные колонны из белого мрамора, простые, но изящные украшения, свет, льющийся через открытый потолок.

Красота и гармония пространства на время оторвали Добрянского от мрачных мыслей.

— Впечатляет, — сказал он, стараясь казаться спокойным.

— Это только начало, — ответила Лидия. Ее аватар — высокая женщина с серьёзным выражением лица — склонился над чертежами. — Еще не скоро всё будет готово.

— Лидия, — обратилась к ней Николай, — скажем, атриум… это ведь не просто элемент архитектуры. Это место, где встречаются люди?

— Да, — повернулась она, не отрывая взгляда от работы. — В древности атриумы были центрами домов. Здесь собирались семьи, гости, иногда даже проводились собрания.

— Скажите, а там… в реальности на Земле… Рим тоже стал центром эвакуационном лагеря?

— Конечно, у нас там сейчас такая теснота… Я очень благодарна Вам, Николай — работа над оформлением Вашего дома подоспела очень вовремя — не знаю, как бы я вынесла все это столпотворение…

Николай посмотрел на нее, а затем перевёл взгляд на монументальные колонны. В его голове была страшная картина: под тенью надвигающейся смерти колоннами движутся беженцы, и после нажатия кнопки, всё это хладнокровно уничтожается лазером, направляемым его же рукой.

— Всё это может превратиться в пыль… — прошептал он, больше себе, чем ей.

Лидия подняла глаза.

— Что вы сказали?

— Ничего, — быстро ответил Николай, но ее взгляд настойчивым.

— Вы о чем-то переживаете и находитесь в сомнениях, — сказала она. — В Древнем Риме был случай. Римский центурион, желая доказать варварам свою верность принципам, опустил руку в огонь и не убрал ее, пока она не сгорела.

— И что это демонстрирует? — спросил Николай, чувствуя, как внутри него поднимаются бурные эмоции.

— Это показало, что есть вещи важнее личной безопасности и боли, — тихо ответила она. — «Делай то, что должно, а там будет что будет», — как сказал в свое время великий император Марк Аврелий.

Он взглянул в лицо, Лидии спокойно, но твёрдо глядевшей ему в глаза, и понял, что перед ним человек, который готов соблюдать принципы даже ценой своей жизни.

Николай снова посмотрел на атриум. Ему все еще казалось, что колонны вот-вот рухнут. Душа сжималась от мысли, что он станет орудием уничтожения. Люди, культура, история — всё это исчезнет под ударом лазера, если он подчинится.

— Саботировать… или выполнить приказ? — Думал он. — Спасти людей или остаться верным присяге?

Эта дилемма раздирала его на части. Казалось, что стены резиденции давят, как стены склепа.

Но слова Лидии всё ещё звучали в сознании: «Делай то, что должно, а там будет то, что будет».

Он поднял глаза и посмотрел на архитектора.

— Спасибо, Лидия, — сказал он тихо.

— За что? — удивилась она.

— За то, что напомнили мне, кто я… И еще одно… Я хочу, чтобы изречение великого императора было высечено на фасаде Вашего архитектурного шедевра.

Акт 9. Литургия

Флот Ордена «Общего дела» плыл сквозь безмолвный космос, неотвратимо и бесшумно, как река света в бездне звезд. Огромные корабли, выполненные с поразительной сдержанностью и лаконичностью двигались в идеальном строю, словно звенья одной гигантской цепи. Их корпуса сияли матовым металлическим блеском, а форштевни, украшенные замысловатыми узорами уверенно рассекали пустоту и тьму. Узоры складывались в символ бесконечности — знак, который объединял каждого члена Ордена. Символ не просто украшал корабли, он нес смысл, напоминающий о вечной борьбе жизни против хаоса и смерти.

Иллюминаторы кораблей, выполненные в виде готических арок, казались порталами, ведущими из темной пустоты в сияющие миры. За ними мягко светились торжественные церемониальные залы. Эти пространства, созданные для медитации и размышлений, напоминали храмы, но не для поклонения богам, а для воспевания самой жизни. Каждый корабль был не просто машиной, он тоже был частью ордена, ведь титаниды не отказались от искусственного интеллекта и развивали его вместе и в связи с человеческим разумом. В стальном сердце каждого космолета горел вечный огонь.

Внутри залов царила гармония, которая словно обнимала каждого, кто туда входил. Стены, выполненные из белого материала с золотистыми вкраплениями, переливались мягким светом. Высокие своды уходили ввысь, создавая ощущение бесконечного пространства.

В центре каждого зала горел вечный огонь. Пламя, укрытое в прозрачных сферах, выглядело живым. Его золотистые языки словно танцевали, обнимая кусок астероида, парящий над хрупким растением с почти невесомыми листьями и не давали ему упасть. Это был символ жизни, ее хрупкости и силы. Огонь, защищающий растение от разрушительного камня, напоминал о миссии похода.

Братья и сёстры Ордена, одетые в строгие, но удобные мундиры из белоснежной ткани с золотыми вставками, собрались вокруг алтарей. Благодаря технологиям титанидам удалось обеспечить неограниченную продолжительность жизни не только мозга, как у землян, но и всего тела. Они стояли образовав круг и держались за руки. Лица были спокойными, но в глазах читались эмоции: решимость, вера, иногда волнение. Однако каждый знал, что не одинок, что его мысли и чувства сейчас разделяют те, кто стоит рядом.

На флагмане, в главном зале, в центре самого большого круга стоял гранд-адмирал Алексей Фёдоров. Его фигура излучала уверенность и спокойствие. Белоснежная мантия с тонкой золотой вышивкой подчёркивала его статус, но в облике командующего не было ни капли высокомерия. Это был человек, который понимал, что власть — это ответственность, разделённая со всеми.

Фёдоров поднял руку и зал погрузился в тишину. Через ноосферу, невидимое высокотехнологичное поле, его голос разнесся по всем кораблям флота, проник в сознание каждого.

— Братья и сёстры, — начал он, его голос звучал негромко — Сегодня, как и всегда, мы собрались не для молитвы, не для поклонения, а для осознания.

Литургия… — он сделал паузу, чтобы его слова отразились в разуме каждого, — с греческого переводится как «общее дело». Но это не просто слово. И не просто общее дело ради нас самих, это дело — ради жизни.

Он посмотрел на огонь, и его взгляд, казалось, стал ещё пронзительнее.

— Наше дело — это жизнь. Не выживание любой ценой, но ее сохранение, ее восстановление, ее торжество над хаосом. Мы не просто участники этого великого похода, мы его воплощение. Когда-то великий философ и наш духовный отец Николай Фёдоров сказал: «Литургия должна выйти из храма в мир». Мы здесь, чтобы сделать мир храмом.

Его слова, усиленные ноосферой, вызвали видения, которые пронеслись перед глазами каждого участника литургии. Сначала была пустота, затем первобытный океан, в котором зародились первые одноклеточные организмы. Они боролись за выживание, делились, росли, создавали сложные формы. Жизнь вышла из моря на сушу, растения пробивались сквозь камень, затем появились животные. Зрители, как наяву видели динозавров, исчезающих в яростном огне катаклизма, млекопитающих, бегущих по зелёным полям. Они увидели человека, впервые поднявшего взгляд к звёздам.

Эти изображения не были просто картинками. Каждый участник чувствовал их, сам проживал миллионы лет борьбы, побед и поражений.

— Посмотрите на этот путь, — произнес Фёдоров, его голос стал громче, наполнившись силой. — Это не просто эволюция. Это жертвы. Каждое поколение, каждое существо, каждая биомолекула боролась, чтобы мы могли быть здесь. Чтобы мы могли осознать себя. Мы — их наследники. Мы — их надежда.

Фёдоров поднял руку, и перед участниками литургии предстала Земля, окружённая вихрями хаоса. Тёмные потоки пытались поглотить её, разрушить, уничтожить свет, который едва мерцал.

— Хаос и смерть окружают нас, — продолжает он. — Они уничтожают тело, разрушают душу, отбирают смысл. Но мы не позволим этому продолжаться. Мы — пламя, которое сдерживает хаос. Мы — порядок, который защищает жизнь.

Его голос стал громче, его слова звучали, подобно ударам колокола.

— Мы идём в благородный поход. Поход сознания и жизни. Мы изгоним смерть из природы, хаос из вселенной. Мы вернём свет туда, где его пытались погасить.

Через ноосферу, сознания мужчин и женщин, братьев и сестер Ордена начали открываться друг другу. Это было не растворение, не потеря индивидуальности, но ее усиление. Каждый чувствовал не только себя, но и тех, кто стоял рядом. Радость одного становилась радостью для всех. Боль, сомнения, страхи — всё это чувствовал каждый и каждый сопереживал.

Эти эмоции, мысли и чувства стали гимном, который наполнил корабли, космос, саму реальность. Свет, исходящий от флотилии Ордена, усилился. Казалось, что пространство вокруг, темное и холодное, начало сиять, отзываясь на общий порыв.

Огни в церемониальных залах засияли так ярко, что казались маленькими солнцами. Растения, находящиеся под их защитой, издавали мелодичные звуки, как бы благодаря огонь за тепло. Это был момент чистоты, единства и силы, когда каждый брат и сестра ордена знали — вся эволюция жизни вела к этому мигу.

Фёдоров больше не говорил. Его сознание слилось с ноосферой. Он чувствовал радость, сомнения, решительность всего вокруг, и его собственные мысли стали частью этого потока.

Это единство было сильнее всего, что мог испытать отдельно взятый человек. Радость, переживаемая множеством сознаний, была настолько яркой, что казалась бесконечной. Каждый знал: пока они едины, пока горят огни, жизнь будет под защитой.

Акт 10. Бой

Симуляция рубки управления станцией Берни, куда были подключены офицеры службы безопасности, выглядела, напротив, одновременно впечатляюще и угнетающе. Огромные дисплеи, парящие в воздухе, показывали приближение армады титанидов. Линии траекторий полета, схемы движения кораблей, графики энергозатрат и расчёты точек обстрела заполняли собой пространство, которое словно незримой сетью, опутывало каждого.

Офицеры, подключенные к симуляции, выглядели хмурыми, даже их аватары с корректируемыми для внешнего восприятия чертами лица не могли скрыть внутреннего опустошения. Моральный дух обитателей симуляции давно пал, лишь химические стимуляторы, посылаемые корпорацией прямо в банки, поддерживали способность выполнять приказы.

Генерал-куратор Шкуро, стоящий в центре, выглядел не лучше остальных. Его виртуальный аватар, вроде бы списанный с пропагандистских плакатов, внушал уважение, но сейчас было видно, что даже он испытывает страх. Его рыжая грива была аккуратно уложена, строгий китель подчёркивал силуэт, но движения были нервными: то он поправлял манжет, то теребил пуговицу.

— Все расчёты готовы? — его голос раздался над помещением, заполненным аватарами подчиненных.

— Почти, генерал-куратор, — отозвался офицер, сидящий рядом. — Осталось синхронизировать координаты с системой наведения.

— Чего так долго? — раздражённо бросил Шкуро, его голос дрожал от напряжения. — Армада уже пересекает орбиту Луны.

— Думаешь, это сработает? — тихо спросил один из офицеров, стоящий в дальнем конце зала. Его голос прозвучал глухо т напряженно.

— Замолчи, — рявкнул другой, но в его голосе тоже почувствовалась неуверенность. — Наша задача — подчиняться.

Шкуро обвёл тяжелым взглядом присутствующих.

— Сработает или нет, но мы не можем бездействовать. Если мы не попробуем, нас раздавят, как тараканов. А вы хотите, чтобы наша великая держава рухнула и обратилась в пыль? — он ударил по столу кулаком, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость контроля.

На центральном экране появилось изображение флота титанидов. Их корабли, чёрные, как сама ночь, двигались в безупречном строю. Сложные узоры на их корпусах, похожие на сияющие кристаллы, казалось придавали армаде дополнительную защиту. Каждый корабль излучал уверенность и мощь.

Система управления станцией Берни начала работу. Лазер, способный пробивать планеты, активировался, излучая слабое красное свечение. Виртуальные графики заполнили экраны, показывая расчёты наведения и время оставшееся до удара.

— Станция готова, генерал-куратор, — объявил один из инженеров.

Шкуро взял в руки планшет, его пальцы дрожали. Он сделал глубокий вдох, стараясь подавить волнение.

— Начинаем. Сейчас они почувствуют, что значит встретиться с Добрым государством на поле битвы, — сказал он, нажимая кнопку активации.

В реальности спутник Берни открыл массивные панели, испускающие потоки энергии, которые заряжали главный лазер. Гигантский луч, ярко-красный, словно раскалённый металл, вырвался из оружия и устремился к флоту титанидов. Пространство, по которому двигался луч, разогревалось, превращаясь в яркую полосу, которая на секунду заставляла потускнеть сами звезды.

На экранах в рубке все замерли. Луч двигался быстро, без колебаний, целясь в центральный корабль армады.

— Удар через три… две… одну… — проговорил оператор.

Когда лазер достиг цели, центральный корабль ярко вспыхнул.

— Есть попадание! — выкрикнул один из офицеров, и на мгновение все находящиеся в рубке почувствовали облегчение.

Но длилось это всего секунду. Когда вспышка рассеялась, корабль титанидов, вновь появился на экранах. Он остался невредим. Вместо разрушения его корпус засиял, как будто новое солнце.

— Что за чёрт? — выкрикнул Шкуро, его голос был полон ярости.