Бесплатный фрагмент - Черновик вечности

Откуда ноги растут

Это не сборник стихов. Ну, то есть формально, конечно, сборник. Но по сути — это просто записная книжка, которую я таскал с собой последние несколько лет. Писал на обрывках, в телефоне, иногда на салфетках, когда в голову вдруг что-то приходило. Писал утром, когда ещё не проснулся, и вечером, когда уже не мог уснуть. Писал в поездах, в чужих городах, на даче, где нет интернета, и в бетонных коробках, где его полно, но нет ничего другого.

Здесь нет великих мыслей. Или есть, но я не знаю, великие ли они. Просто мне хотелось запомнить, как пахнет осенняя изба, как скрипит старый вокзал, как кто-то, кого ты любишь, молчит в трубку. И как всё-таки странно устроена жизнь — она то хлещет тебя по лицу, то вдруг гладит по голове, и ты стоишь и не понимаешь: плакать или улыбаться.

Я не поэт. Я просто человек, который иногда пишет стихи. Если вам покажется, что где-то слишком громко или слишком темно — простите. Это не я, это погода за окном или настроение, которое пришло и не ушло до утра.

Читайте медленно. Можно пропускать, если не заходит. Можно перечитывать, если вдруг зацепило. Эти стихи не требуют внимания — они просят тишины.

А я просто рад, что вы их открыли. Спасибо, что заглянули.

Ваш автор.

Деревушка

За рекой, где ракиты склонились к воде,

Где тропинка бежит по росе к лебеде,

Притаилась деревня в двенадцать дворов

Под присмотром седых от дождей топоров.

Пахнет хлебом и дымом из низкой трубы,

Стережёт тишину частокол у избы.

Кот на лавке свернулся ленивым клубком,

Занавеска колышется под сквозняком.

Только утки галдят, перейдя на брод,

Только старая бабка полощет омёт,

Только яблоко глухо упало в траву —

Нарушая полей полевых синеву.

Ни застав, ни вокзалов, ни спешки людской —

Лишь колодец с поникшей от влаги рукой,

Да дорога, петляя меж ржи и жнивья,

Говорит: «Здесь начало, а дальше — края».

Здесь и время другое течёт, как река:

Словно кружится в банке парного молока.

И, присев на крылечке в вечернюю тьму,

Понимаешь: ты дома, и рад самому.

Деревенская дорога

Вьётся лента в поле далеко,

Вся в ольховых кустах и осинках.

Где ты, юность моя, где ты, око,

что глядело в рассветные льдинки?

По утрам, когда росы легли,

босиком я бежал по проулкам.

А теперь — лишь пыль да кони

вдаль везут мои думы-заулка.

Ни гармошки, ни девок в платках,

всё затихло, забылось, остыло.

Только ветер в берёзовых ветках

всё по-прежнему плачет уныло.

Я бы вышел на луг у реки,

где когда-то пасли мы телят.

А теперь там одни камыши

да туманы на зорьке висят.

Может, где-то за дальней межой

друг мой старый в соломе не спит?

Только годы прошли полосой,

и никто уж под вечер не пьёт,

не поёт, не зовёт, не грустит.

Эх, дорога, ты пылью зовёшь,

ты зовёшь в те края, где всё было.

Но не вымолвить мне теперь ложь —

там осталась лишь та, что любила.

Занесло её время, как снег,

замело все следы под оконцем.

Только плачет в избе тусклый свет

над моим одиноким оконцем.

И стою я, гляжу в полутьму,

и не знаю, что делать мне с болью.

Только ветер поёт: «Пойми, пойму —

всё пройдёт, даже горькое поле».

Вопреки

Вопреки ноябрю и осенней тоске,

Вопреки застарелой и вязкой молве,

Что твердит: «Всё проходит, и ты проходи»,

Я скажу: «Посмотри, как горят впереди

Золотые огни, и дымится листва.

Это время ещё не сказало слова,

Это мы не допели последний куплет».

Ничего, что в карманах осталось монет

Только-только на хлеб да на кружку тепла.

Посмотри, как земля этой ночью спала,

А теперь пробудилась в росе и лучах.

Это значит — надежда ещё на плечах,

Это значит — мы будем смеяться и жить,

Кофе чёрный варить, огород ворошить,

Целоваться взасос под апрельским дождём

И не думать о том, что случится потом.

Сколько дали небесной в размытом окне!

Сколько света в случайной лесной тишине!

Даже если судьба подставляет подножку,

Я пою не в миноре, а лишь понарошку.

Настоящая музыка — это прибой,

Это шёпот травы над моей головой,

Это сердца упрямый, нестихнувший стук.

Не сдаётся ни поле, ни лес, ни мой друг.

И покуда над крышами кружит звезда,

Я твержу, как молитву: «Ещё не беда.

Это просто пауза перед рассветом,

Это мы согреваем ладони при этом

И улыбку храним, как в копилке пятак».

Будет всё хорошо.

Это именно так.

С добрым утром

С добрым утром, веснушки на стёклах трамвая,

С добрым утром, ворона на мокром столбе!

Я сегодня иду, ничего не решая,

Просто радуюсь солнцу, себе и тебе.

Дворник листьям сухим подметает дорогу,

Пахнет кофе из форточки старой «Шестёрки».

Я шагаю легко и шепчу понемногу

Все смешные, родные вокруг поговорки.

Никуда не спешу. Можно просто вглядеться,

Как синица качает рябины пучок.

Можно верить, что хватит на завтра нам сердца,

Что не кончится в кране воды кипяток.

И пускай в новостях непогода и драмы,

И пускай чьи-то тучи грозят с высоты, —

Я смотрю на девчонку с цветами у храма,

На собаку, что луже так рада до теплоты.

В этом всё: в беготне малышни по газону,

В хрусте булки, что ешь по пути не спеша.

Жизнь не требует залпа и крика с балкона.

Жизнь тихонько поёт. И поёт, как душа.

Сельский храм

Белый храм на пригорке, как облачный парус,

В синем море июльских, бездонных небес.

Здесь молитва течёт, словно тихая старость,

Здесь колодезный сруб пахнет влагой и лес.

Пахнет воском, доской, позолотой неброской,

Даже ветер у входа смиряет свой пыл.

Смотрит Богородица с грустью нежёсткой,

Словно знает, что каждый уже позабыл,

Но пришёл поклониться без слов и без просьбы,

Просто сердцем припасть к тишине и огню.

И не надо ни денег, ни званий, ни злости —

Только «Господи, здравствуй, за всё я виню

Лишь себя, а не мир, что шумит за оградой».

А за окнами — поле, ромашка, шмели.

Ничего, кроме неба, для счастья не надо,

Лишь бы колокол тихо качался вдали.

Лишь бы ласточка в куполе видела гнёзда,

Лишь бы луч рисовал образа на стене.

Здесь не судят, не помнят, не вешают звёзды —

Просто любят тебя в этой вечной стране.

Выйдешь засветло в поле с душой обновлённой,

И покажется: кто-то погладил плечо.

Это Бог прошептал в тишине полусонной:

«Ты вернулся домой. И тебе хорошо».

Россия

Не глянец открыток, не золото башен,

Не гордый размах вековых городов —

Я знаю Россию по полю, что вспахано,

По скрипу телеги у старых мостов.

По тихим слезам матерей у калитки,

Чей сын не вернулся с какой-то войны,

По первой, несмелой и робкой улыбке,

Что прячут в морщинах сырые платки.

Здесь ветер гудит над бескрайним простором,

Здесь корни дубов вглубь земли проросли.

Не златом расшита, а болью, укором,

Печалью до самого края земли.

Мы помним, как падали, как поднимались,

Сквозь избы сгоревшие шли на восток.

Без хлеба сидели, но детям шептали:

«Терпи. Это Родина. Выдержим, Бог».

Великая? Спорят, хулят или славят,

Да только не мерят аршином живым.

Кто душу однажды на ней не оставил,

Тот вряд ли поймет, чем мы тут дорожим.

А я припаду к васильковому лугу,

Вдохну горьковатый полыни настой.

Моя ты надежда, подруга, супруга…

Я сын твой уставший, но всё еще твой.

И если наступит лихое столетье,

И небо затянет багровым огнем, —

Мы встанем плечом, мы за Родину встретим,

Мы просто молчания ей не простим.

Но если затихнет она, умирая,

Я сердцем услышу, как шепчет земля: «Сынок, я ведь с вами. Я ваша, родная.

Я — вечная Русь. И я болью твоя».

И нет мне награды превыше и слаще,

Чем видеть, как солнце встает надо ржой,

И знать, что с тобой мы — и в горе, и в счастье,

Россия — мой вздох и мой выдох большой.

Не выбирают и не судят

Была ль страница горькой иль великой,

Победный гром иль горестная ложь —

Истории российской многоликой

Не вымарать страницы, не сожжёшь.

Она не черновик, чтоб править смело,

Не пыльный том, задвинутый во тьму.

В ней наша плоть, душа, живое дело,

И нам ли стыдно кланяться ему?

Не нам судить с надменностью потомков

Сквозь толщу лет минувшие года.

Внимай, как глух, раскатам дальних, громких

Шагов Петра, что строил города.

Услышь, как плачет Ярославна в поле,

Как Пушкин жив, покуда жив язык.

Всё это — мы. И в радости, и в боли

Корнями врос в историю родник.

А дальше — блеск. Имперские парады,

Фрегатов стать и менуэта шаг.

Здесь строили дворцы не за награды,

А чтоб врагам внушить священный страх.

Здесь век Екатерины — просвещенье,

А век Александра — гроза и дым.

Здесь за Бородино просил прощенья

Весь мир, склоняясь пред штыком стальным.

Здесь бунт кипел — и Пугачёв в оковах,

И декабрист, в сибирской мгле седой.

Империя — в кровавых и суровых

Страницах, и в сиянии святой.

Здесь зрели зерна будущих падений,

И здесь же — взлёт науки и искусств.

Имперский дух — он выше треволнений,

Он соткан из противоречных чувств.

И вот он — век. Железный и бетонный,

Пропахший солидолом и золой.

Великий, сумасшедший, непокорный,

Где горе обживались со мечтой.

Где шли на фронт под стягом алым-красным,

Где тыл ковал победу у станка,

Где жили сердцем, яростным и страстным,

Хоть жизнь была порою нелегка.

Был первый спутник, первый крик Гагарин,

Был шёпот кухонь и стоянье в ряд,

Был тот Союз, что вдребезги ударил

И всё же дал нам космоса заря.

Была целина, были Магнитки,

Была надежда, равная беде.

Мы не сведём историю к попытке

Всё зачеркнуть в угрюмой суете.

В том времени не всё цвело парадом,

Но дед мой строил, бабка — хлеб пекла.

И нам сейчас другой судьбы не надо,

Чем та, что нас к сегодня привела.

Не выбросить из песни горькой ноты,

Не залатать провалы на бегу,

Ведь тот Союз — не чуждые широты,

А часть души на этом берегу.

Пусть спорят все, где тьма, а где святая,

Где правда горькая, где ложная вина.

Но родину, как мать, не выбирают.

У нас с тобой она всего одна.

И в том величие — не прятать взгляд смущённо

От трудных лет, от пройденных невзгод,

А помнить всех, кто в поле заснежённом

Ложился в землю, чтоб воскрес народ.

Цени её — не лакируй, не мучай,

Но и хулой пустой не оскорбляй.

Тот дом, где предки прожили свой случай,

Ломать — грешно. Его оберегай.

В ней наша стать, характер и основа,

Мороз и солнце, вера и гранит.

И чем суровей пройденное слово,

Тем крепче сердце память сохранит.

К Богу

О Ты, Кем движутся светила,

Кому безвестна смертных тень,

Чья длань Хаос преобразила

В торжественный и стройный день!

Не мрамор, не порфира тленна,

Но кротость Веры неизменна

Тебе воздвигли в нас олтарь.

Сквозь бездну звезд, сквозь мглу эфира

Внемли смиренный глас Псалтира,

Прими хвалу, Небесный Царь.

Се Иисус — Предвечно Слово,

Агнец, закланный за род.

Сняв бремя ига Ветха, злаго,

Он вводит смертных в Горний Свод.

Не громом средь Синайской бури,

Но в тихой Галилейской фуре,

Смиряя гордость и мечты,

Учил Он мытарей прощенью

И даровал нам во спасенье

Завет Любви и Чистоты.

Блюди же, Росс, ту веру свято,

Что греки древле принесли

В брега Днепровы от заката

Фаворским светом по земли.

Вот Православие — твердыня,

Вот наша честь и благостыня,

Вдовиц утеха, сирых щит.

Не лесть царей, не блеск короны,

Но тихий звон во время оно

В веках Отечество хранит.

А вы, хулители суровы,

Мнящие разумом объять

Сиянье Истины Христовой,

Тщитесь по-прежнему опять

Рассечь перстом морские хляби

Иль исчислять песчинки в злаке!

Безумно прю с Творцом ведет,

Кто в гордости слепой не внемлет,

Что токмо Вера мир объемлет

И к Горним Селам нас ведет.

Доколе солнце над полями

Российски нивы золотит,

Доколе храм златыми льдами

Над стогной северной блестит,

Хвала Тебе, Царю вселенны,

В молитве теплой вознесенной!

Тобой живет и град, и весь.

И в час, когда погаснут очи,

Да внидет дух мой в белы ночи,

Где Свет немеркнущий и днесь.

Русь (Опять в тиши ночной)

Опять в тиши ночной, над сонною рекой,

Горит звезда, как лампада у входа.

Стоишь ты, Русь моя, с поникшей головой,

Владычица и бедная народа.

Твои леса шумят, как встарь, до облаков,

Твои поля — раздолье ветру в чистом.

И нет числа твоим путям из-под веков —

Волоку, кочевью иль городищу с огнищем.

Бывало, кликнут вдруг полуденный набат,

И сыплются дружины из ворот,

И каждый твой поклон — земли небесный брат,

И каждый вздох — разбойник или чудотворец.

Но кто ж измерил, мать, твою глухую страсть?

Кто перечёл слёзы и думы?

Глядит, как ты должна и падать, и пропасть,

Да подыматься — всё в веригах шумных.

Не счесть твоих крестов, не вынуть из груди

Той боли, что поёт в тоске бескрылой.

Всё тот же путь: иди — в метели впереди,

За вожжи взявши Божью силу.

А по ночам — не то медведь, не то разбой —

Вздохнёт в глухом овраге, смолкнет в поле.

И ямщики поют про белый саван твой,

И тройка тонет в белом своеволье.

И нищему — здесь рай, здесь каждый камень — плоть,

Здесь изба-божница, где старость правит.

Ты учишь плакать и прощать, и не роптать,

И умирать… А камень не расплавишь.

Довольно! Не гневи летейского брега.

Пусть пусто вкруг — но звонарь не устал.

Земля моя — от Югорского снега

До тех степей, где Запорожец падал.

Звезда горит. И слышу в тишине:

«Готовь кафтан, седлай коня, детина:

Чу — стон в Кремле? Чу — голос на стене?

То будит Русь Мороз-воевода до полуночи. А завтра — Русь едина».

Тройка

Что ты ржёшь, моя хриплая тройка?

Что звенит твой разбитый колоколец?

Иль почудился в поле разбойник,

Иль явился нежданный скупец?

Нет, не воры, не черти с болота —

Мать-Россия, глухая страна:

Вместо золота — серая рвота,

Вместо счастья — кручина одна.

Ямщик, братец, не пой об удали,

Не трави мне наболевшую грудь.

Нас с тобою в глуши растасовали

И велели до смерти тонуть.

Вон в овраге деревня сгорела,

Бабы выли три ночи подряд.

А приехал начальник из дела —

Мол, во всём виноват лишь уряд.

Эх, дорога! Ни складу, ни ладу,

Ни столба, ни конца, ни гвоздя.

Я давно позабыл, как отраду

Мне шептала в люльке родня.

Позвоночник звенит от ухабов,

Кнут свистит, словно змей над землёй.

Хоть ты тресни, холопского раба,

Всё равно никто не назовёт свой.

Только месяц в дыму над просёлком —

Как обгрызенная кость.

А под полым, промёрзшим подолом

Кто-то шепчет: «Россия, не брось».

Россия

Ещё в полях белеет снег,

Ещё туман над синей далью,

Но уж весенний первый бег

Звенит расплавленной эмалью.

Тебе ль, в венце из бурь и гроз,

Склонять чело пред тихой долей?

Ты шла путём тяжёлых слёз

По ниве, вспаханной неволей.

В твоих лесах — былой разлад,

В твоих церквах — смиренный пламень,

Но сердцем русский человек —

Как твой бескрайний, тёмный камень.

Идёшь ли в стяге золотом

На бой за веру и державу,

Иль стонешь под лихим бичом,

Теряя юношу и славу, —

Всё та же доля, та же гладь

В зыбях полей необоримых.

Тебе и жить, и умирать

Среди просторов нелюдимых.

Не раз тебя звала на пир

Чужая вьюга, стая вражия,

Но выше всех земных кумиров

Твой крест, да колокол, да пажить.

И чудится: в глухой ночи

Из ветровых степей и ржищи

Встают князей былых мечи

Иль тени каторжников ищущих.

Молчи ж, как мать, в своей тоске,

Качай сынов на рубеже веков.

Гори, остывая, на востоке,

Нищая в лохмотьях, но в венце веков.

Чернь

Очнись, певец! Что дремлешь в сладкой лени.

Уж площадь ждёт, уже ревёт базар.

Сними с души измятые ступени

И поднеси толпе свой лживый дар.

Она кричит: «Мы голодны, мы наги!

Мы жаждем правды, хлеба и огня!

А ты твердишь про розовые влаги

И про луну, что светит для меня».

Зачем им стих? Им надобна не муза —

Им петля нужна да кусок казны.

Они сотрут святого союза

Следы с утоптанной плиты.

Не ходи, поэт, на то городище,

Не клади свой лавр на тот грязный алтарь.

В глазах — завистное пепелище,

В сердцах — не любовь, а глухая тварь.

Люби своё горе, люби свою келью,

Пока в оконце стучится мороз.

А они пусть венчают с похмелью

Любого проходимца в звон колёс.

Ты прав, о небо! Выше, чем чернь, стозевна,

Тот жребий, где ты, человек, один.

Поэт — как храм, в душе его деревня,

А площадь — лишь разбойничий аршин.

Молчи же, лира! Пусть кричат калеки,

Пусть бьют в набат пустые головы.

Удел поэта — высь на полстолека

Да горький снег всепонимающей молвы.

Русь (Она не снится)

Она не снится — въявь стоит,

В просторах выстывших и сирых,

Где ветер, буйный, как Давид,

Срывает псалмы с черных Лиров.

Где церкви — свечи на снегу,

Где благовест — как стон о счастье,

Где ямщик гибнет на лугу,

Взметнувши руки к беспристрастью.

Здесь небо — тяжкая парча,

А лес — боярская застава.

И в каждой луже, сгоряча,

Горит небесная держава.

Здесь бабы в праздник у креста

Стоят, как каменные вехи,

А клены, сбросивши листа,

Шумят про горестные вехи.

Здесь всё — размах, простор да гладь,

Конец и вновь начало где-то.

И не объять, и не понять,

Как эта ширь в душе согрета.

Не знаю, что милей и строже:

Поля ли, сжатые до дна,

Иль этот отсвет Божьей дрожи,

Когда нам звонница слышна.

О Русь, о прялка золотая,

Чей ковш до края налит тьмой, —

Я слышу, как, во мне рыдая,

Ты дышишь вечною зимой.

Твой говор — в шелесте осин,

Твой нрав — в разлуке с тишиною.

Ты — смутный, древний, вещий сплин,

Смешённый с дикой красотою.

Я ворожбу твою пью вслух,

Твой крестный ход — в моей крови.

О, как твой тайный, детский дух

Всё ищет Бога и любви!

Под бледной вуалью

Под бледной вуалью осеннего света,

Где Невский простужен и темен канал,

Стояла она, словно скорбная Лета,

И я, задыхаясь, её узнавал.

Скрипели полозья, и где-то шарманка

Рыдала мотив позабытых годов.

Россия, сестра моя, вечная странница,

Дитя сумасшедших твоих городов.

Твой профиль заострен голодным закатом,

Твой рот искушен вековой немотой.

Ты кутаешь плечи в прозрачное злато

Разбитых церквей над холодной Невой.

Ты плачешь? Не надо. Я знаю, ты сильная.

Ты помнишь, как пули свистели в степи?

Ты тонкая, словно свеча восковая,

И черные шали, как ночь, на груди.

Ты помнишь Ахматовой горькие строки,

И Блока шаги вдоль ночных фонарей?

Мы все здесь — поэты, солдаты, пророки —

Пьем горькую водку из лунных лучей.

Мне страшно. Мне душно. Грядущее мглится.

И кони летят в неизвестную даль.

Люблю твои серые, скорбные лица,

Твою безысходную, злую печаль.

Целует сентябрь твои мокрые розы,

И ветер с Финского залива подул.

Мы все причастились твоей чайной розой,

Мы все канем в Лету под колокол гул.

О, Русь! Ты — царица в изодранном платье,

С глазами, где плещется вечный огонь.

Быть может, в раю нам объятья распятья

Подарят покой. Только здесь нас не тронь.

Здесь сердце разбито на острые льдины,

Здесь музыка плачет над каждым мостом.

Прости нас, Христова и Гоголя псина,

За то, что живем и грешим, а потом —

Умрем на твоих тротуарах промозглых,

Шепча имена золотых куполов.

Россия — аккорд замирающий, постскриптум,

Слеза, закипевшая в сердце веков.

Осенняя элегия

Уж роща отряхает лист багряный,

И день поблекший никнет за холмом,

И в поле чистом, ветром взволнованном,

Звучит протяжно вечера псалом.

Златой Сентябрь! Забытые мечтанья

Слезой дрожат на хладных струнах дум.

Где ныне бурные былого упованья?

Где ваш пленительный, ваш сладостливый шум?

Вотще! Вотще! Сияние оденет

Лишь мертвый сад в надгробный свой убор.

И сердце вещее унынием обмерло:

Любви не слышен больше разговор.

Но я люблю, о пасмурное небо,

Твой грустный вид, созвучный с тишиной.

Не надо мне ни злата, ни хлеба —

Я жажду лишь забыться под луной.

Взгляни: на кладбище, где дремлют исполины,

Склонясь на мох, задумался певец.

Лови последние, осенние картины —

И приготовь свой неизбежный уж венец.

Зимний вечер

Вот и вечер. Снег пушистый

Укрыл долину и овраг.

Ямщик мой, путник городистый,

Затяг свой скучный балаган.

Луна из-за тучи угрюмой

Глядит на санный, длинный след.

И чудится, что с прежней думой

Встречаю вновь грядущий свет.

Но где вы, дни надежд и страсти?

Где юный пыл? Где жар в крови?

Теперь — лишь чёрные снасти

Да завыванье издали.

О! сколько раз в такой же холод

Я мчал, сжимая нежно плед.

Но ныне сердце — мёртвый молот,

И в прошлом счастья больше нет.

Стучит копыто, снег взлетает,

Ямщик горланит про Емелю.

А вьюга в поле причитает,

Как будто чуя мою землю.

Душа застыла. Мир беспечный

Для ней есть призрак, хлад и дым.

Я в эту ночь — как путник вечный,

Ничем, никем не одолим.

Куда же мы спешим, голубчик?

В какой ночлег, на чей порог?

Мелькает снежный голубец,

И сани вязнут поперёк.

Довольно, барин! Глухо, пусто.

Не видно вех, один туман.

И звёзд промерзшие уста

Хранят безмолвный, строгий план.

Зимний полночный звон

Зимний полночный звон плывёт над русским полем,

Да тройка вороных несётся в снежной мгле.

Ни счастья впереди, ни горя за плечами —

Одна судьба-земля в метельной полумгле.

Не в первый раз зима сшивает белой ниткой