Бесплатный фрагмент - Чернильница Гоголя

Глава 1. Цена времени

Никита сидел у кровати, держа мать за руку. Рука была тёплая, сухая. Под тонкой кожей проступали синие вены.

На мониторе менялись цифры. Один из проводов лежал поверх одеяла, остальные уходили под ворот больничной рубашки. Никита поправил провод, чтобы не прижимать его локтем.

— Ты чего сидишь? Иди работай.

— Я и работаю.

Телефон лежал у него на колене. Экран погас несколько минут назад. Никита нажал боковую кнопку, посмотрел на время и снова погасил.

— Здесь-то как работать?

— Мне нормально.

Мать чуть повернула руку в его ладони.

— У тебя всё нормально.

Он подвинул стул. Ножка зацепилась за край линолеума, пришлось приподнять.

В палате пахло лекарствами и влажной тряпкой. Верхний свет не горел. Небольшая лампа над кроватью освещала подушку, край одеяла и пластиковую кнопку вызова, которую мать держала рядом с собой.

— Ты ел?

— Да.

— Что?

— Дома поел, мам.

Она закрыла глаза. Никита остался сидеть, положив телефон экраном на колено. В кармане куртки мешали ключи, но доставать их он не стал.

Врач открыл дверь и остановился у кровати. Посмотрел на монитор, затем на листы в папке.

— Выйдем на минуту.

Никита освободил руку. Мать открыла глаза.

— Я сейчас.

В коридоре врач положил папку на подоконник. Верхний лист загнулся у скрепки; он расправил его ребром ладони и нашёл нужную строку.

— Быстро растущая аневризма восходящего отдела аорты. Есть увеличение относительно предыдущего исследования.

Никита стоял сбоку. С этого места были видны фамилия матери и несколько столбцов цифр.

— Оперировать нужно в ближайшие два месяца. Но это оптимистичный прогноз. Лучше не рисковать и сделать операцию как можно раньше.

— А сейчас?

— Сейчас состояние стабильное.

Врач перевернул лист.

— Это не значит, что можно откладывать. Риск разрыва сохраняется.

Никита сунул руки в карманы куртки, потом вынул. На стене за врачом висел прозрачный держатель для объявлений. Один угол бумаги вылез наружу.

— По ОМС можно?

— Очередь около года.

— Но вы говорите — два месяца.

— У неё нет года. Два месяца — это в лучшем случае.

Врач произнёс это тем же голосом и вернулся к первой странице.

— А если платно?

— Тогда можно обсуждать ближайшие сроки.

— Сколько это стоит?

— Около двух, максимум трёх миллионов. Обследование, операция, реабилитация. Это предварительная стоимость — мы не знаем, будут ли осложнения. В этом случае цена возрастёт, конечно.

Никита посмотрел на папку. Скрепка оставила на верхнем листе ржавую полоску.

— Цена за всё?

— Предварительно — да.

Из кармана он достал телефон. Открыл заметки. Клавиатура закрыла половину экрана.

— А эти два месяца… Это можно до конца двух месяцев?

Врач остановил палец на строке.

— Нет. Это не безопасный срок ожидания. Разрыв может произойти раньше. Операцию нужно делать как можно скорее.

Никита убрал телефон, ничего не записав.

— А пока?

— Пока продолжаем лечение. Контролируем состояние. Но вы должны понимать, что мы не можем долго держать пациента в реанимации. Несколько дней, может, неделю. А дальше надо решать — либо вы забираете её домой, либо находите деньги.

— Но ведь вы говорите, что опасно её выписывать без операции?

— Можно попытаться положить вашу маму в реанимацию частной клиники — до момента, пока вы не найдете деньги, или пока не подойдет её очередь. Но это обойдется вам еще дороже, чем операция.

— Сколько?

— Где как… Но в целом вам это может стоить до 1 миллиона рублей в неделю. Вот и считайте. Лучше найти деньги на операцию сразу.

Врач закрыл папку, но Никита ещё стоял перед ним. Пришлось отойти от подоконника.

— Спасибо.

На куртке разошлась молния снизу. Никита потянул бегунок, не попал зубцами и оставил.

Через стекло палаты мать смотрела на него. Он задержался у двери. Она улыбнулась, немного приподняв голову над подушкой.

Никита поднял руку.

Мать продолжала смотреть. Он опустил руку, взялся за дверную ручку и вошёл.

— Что говорит?

— Пока всё стабильно.

— Ну вот.

Стул остался развёрнутым к проходу. Никита поставил его на прежнее место, сел, провёл ладонями по коленям. На правой штанине был белый след от стены.

— Тебе что-нибудь принести?

— Ничего не надо.

— Воды?

— Есть же.

На тумбочке стояла бутылка. Он отвернул крышку, проверил, легко ли она идёт по резьбе, и завернул обратно, не до конца.

— Так откроешь?

— Открою. Иди уже.

— Посижу ещё.

— Никита.

— Пять минут.

Мать устроила руку поверх одеяла. Он накрыл её своей и посмотрел на часы над дверью. Минутная стрелка стояла между делениями.

Когда он встал, мать снова спросила:

— Ты точно поел?

— Точно, мам.

Никита поднял с пола куртку. Телефон выпирал из кармана; он протолкнул его глубже и задвинул стул под тумбочку.

Дома пахло вчерашней гречкой.

Никита снял кроссовки, придерживая один носком другого. Куртку повесил за ворот на крючок. Она сползла, удержалась рукавом; он оставил её так и прошёл на кухню.

В раковине лежала ложка. На плите — кастрюля под крышкой. Никита приподнял крышку, посмотрел внутрь и поставил обратно.

Чайник включился не сразу. Пришлось плотнее посадить его на подставку.

Ноутбук стоял на столе между чашкой и бумагами. Никита отодвинул чашку, раскрыл крышку. На экране остались вчерашние вкладки. Почта. Переписка с заказчиком. Документ с техническим заданием.

Он свернул браузер. На экране появилась папка «Роман».

Внутри — файлы с одинаковыми названиями и разными цифрами. У нескольких стояла одна и та же дата. Никита переключил отображение со значков на список, хотя и без этого знал, какой открыть.

«Роман_14.doc». Четырнадцатая версия. Название файла было длиннее всего, что в нём сохранилось.

Пятнадцатая попытка. Счастливое число, ага. Открылась белая страница. Никита увеличил масштаб, потом вернул прежний. Строка всё равно начиналась там же.

Курсор мигал.

Раз. Два. Раз. Два.

Он положил пальцы на клавиатуру. На букве «А» была крошка; Никита смахнул её ногтем в щель между клавишами и начал печатать.

«В городе N жил человек…»

Никита смотрел на курсор и думал: вот сейчас кто-то откроет эту страницу. Кто-то, кто сидит в другой комнате, в другом городе, в другом времени. Откроет и прочитает первую строку. И эта строка будет жить в его голове. Станет частью его мыслей. Его снов. Его голоса, когда он будет рассказывать кому-то: «Я читал одну книгу, там было…»

И Никита подумал: а что если я напишу что-то, что изменит того, кто это прочитает?

Он отогнал эту мысль. Слишком большая для копирайтера, который пишет про обогреватели.

Но она не ушла. Она просто легла на дно и стала ждать.

Посмотрел на строку. Какой город? Какой человек? Заменил латинскую N на русскую Н. Прочитал ещё раз. Выделил всё и нажал Backspace.

За спиной щёлкнул чайник.

Никита поднялся, налил воду в чашку с остатками кофе. Помешал чистым концом ложки, потом перевернул её, вытер ручку о край полотенца. Вернулся за стол. Теперь про дождь.

«Дождь начался внезапно…»

После многоточия он поставил пробел. Потёр большим пальцем край клавиши. Можно было написать, кто попал под дождь. Куда шёл. Почему не взял зонт. На панели задач мигнул значок почты.

Никита открыл её, посмотрел на список и сразу свернул. Нужна была хотя бы одна фраза после дождя. Пусть плохая. Её потом можно убрать. Он убрал ту, что была.

Чашка обжигала пальцы даже за ручку. Никита поставил её на сложенный лист, подтянул к себе ноутбук и сел ближе.

«Меня зовут…»

Дальше требовалось имя.

В голову пришло собственное. Он не стал его печатать. Посидел, удерживая палец над клавишей, затем стёр оба слова вместе с многоточием.

Внизу документа снова было написано: «Слов: 0». Ноль — без изменений.

Никита откинулся на спинку стула. С улицы доносился шум машин. На холодильнике дребезжала неплотно закрытая пластиковая коробка; он встал, прижал крышку до щелчка и заодно открыл холодильник. Посмотрел на полки. Закрыл и вернулся к ноутбуку.

Провёл ладонями по лицу, надавил пальцами на веки. На столе под запястьем прилипло что-то сладкое. Он поскрёб пятно ногтем.

Можно с середины. Все говорят — начни с середины. Но в середине тоже надо что-то написать.

Никита снова поставил руки на клавиатуру, но вместо букв нажал сочетание сохранения. Возле имени файла исчез маленький значок несохранённых изменений. Очень хорошо. Ничего не потеряется.

Он открыл настройки абзаца. Проверил интервал, отступ первой строки. Поля были обычные, шрифт тоже. Менять оказалось нечего.

На белом листе курсор мигал дальше.

Как будто ему было всё равно, напишет Никита что-нибудь или нет. Особенно бесило это его равнодушие.

Мигает и мигает. Хоть бы моргнул иначе, паразит.

Никита поднёс чашку ко рту. Кофе уже можно было пить, но он сделал маленький глоток и поставил обратно. На языке осталась горечь.

Телефон завибрировал у локтя.

«Никита, как там статья про обогреватели? Дедлайн был вчера)))»

Он набрал: «Да, заканчиваю». Отправил и открыл техническое задание.

Три тысячи рублей за статью. Объём, подзаголовки, ключевые слова. Без воды. Для людей. С уникальностью.

Для людей — отдельно хорошо.

Никита посмотрел на часы в углу экрана и создал новый документ. Этот файл сразу назвал нормально: «Как выбрать обогреватель». Без номера.

«Выбор обогревателя — задача, к которой стоит подойти ответственно».

Следующая фраза получилась сама. За ней ещё одна. Он убрал повтор слова «помещение», заменил на «комнату», поставил подзаголовок и перешёл к следующему абзацу, не возвращаясь к началу.

Площадь комнаты. Тип обогревателя. Управление. Пальцы попадали куда нужно. Там, где в задании требовался список, Никита сделал список. Там, где просили короткое вступление, оставил два предложения вместо четырёх.

Вот твой жанр. Вот твой стиль.

Он потянулся за чашкой, не отрывая взгляда от экрана, и задел её костяшками. Кофе выплеснулся на бумаги.

Никита успел поднять верхний лист. Под ним остался мокрый полукруг.

«К оплате: 4 780 руб.»

Кофейное пятно дошло до восьмёрки. Он приложил к нему бумажное полотенце, прижал ладонью. На полотенце отпечатались серые разводы, сумма осталась читаемой.

Счёт он переложил на свободный край стола. Чашку поставил дальше от ноутбука.

Статья была открыта на середине. Никита дописал прерванное предложение, сделал ещё один подзаголовок. Вставил оставшееся ключевое слово. Оно плохо подходило по падежу; пришлось перестроить фразу. Теперь подходило.

На секунду он переключился в роман. Пустая страница открылась поверх статьи, закрыв и списки, и подзаголовки.

Никита вернулся обратно.

Последний абзац. Нужен был вывод, хотя всё уже было сказано выше. Он повторил главное другими словами, сократил два предложения до одного и запустил проверку. Три тысячи двести знаков.

От первого взгляда на часы прошло двенадцать минут.

Он пробежал текст сверху вниз. Убрал двойной пробел. В одном подзаголовке заменил двоеточие, которое сам же туда поставил. Сохранил документ и прикрепил его к сообщению.

Пока файл загружался, Никита поправил мокрое полотенце на счёте. Край бумаги пошёл волной. Он перевернул лист сухой стороной вверх.

Отправить. Заказчик ответил почти сразу значком «лайк».

Никита оставил переписку открытой. Под значком ничего больше не появилось.

В техническом задании по-прежнему стояло: «Оплата — 3000 рублей». Он выделил строку мышью, снял выделение, закрыл документ.

До суммы на мокром счёте не хватало даже целой статьи. Операция — это сколько таких? Он открыл калькулятор. Ввёл первые цифры, остановился. Стереть. На экране остался ноль.

Вкладка с романом никуда не делась. Никита подвёл к ней указатель, но открыл почту.

«Сбер. Ваша заявка на кредит рассмотрена. В выдаче отказано. Причина: недостаточный подтверждённый доход».

«Альфа-Банк. К сожалению, мы не можем одобрить запрошенную сумму. Причина: кредитная история».

«Тинькофф. Решение по заявке: отказ. Недостаточный доход, высокая кредитная нагрузка».

Распечатки лежали под остальными бумагами. Никита достал их, разложил перед собой. Рядом была квитанция: «Плановая операция. Аневризма аорты. Стоимость: 2 000 000 рублей».

Он сложил письма в стопку и положил квитанцию сверху. Нижний лист выступал на полсантиметра; Никита вытащил его, уложил заново и выровнял края.

На полке над столом книги стояли в два ряда. Передний закрывал нижнюю часть заднего; торчали только верхушки корешков. Никита поднял глаза и задержался на знакомой тонкой книге.

«Тень Гоголя».

На корешке фамилия отца была набрана мельче названия. Часть буквы стёрлась на сгибе. Никита привстал, достал книгу и сел с ней за стол.

Под обложкой оказался старый залом. Он прижал его пальцем, открыл на первой странице. Потом на следующей.

У отца начало помещалось в несколько строк. Ничего особенного на вид. Обычные слова, не длиннее тех, которыми Никита только что описывал обогреватели.

Он прочитал первый абзац. Второй.

Дальше уже не нужно было проверять, сколько осталось до конца страницы. Но Никита проверил. Перелистнул, посмотрел на следующую, вернулся к началу.

Два года отец писал эту книгу.

Ладно. У меня пока не два.

Он закрыл её и положил возле ноутбука. На обложке осталось влажное пятнышко от пальца. Никита вытер руку о джинсы, хотя ладонь была сухая.

Снова роман. Та же страница, тот же размер шрифта.

Можно не с начала. Можно сначала записать, о чём вообще.

Он открыл телефон.

Приложение с ИИ было на втором экране. Никита нажал на значок, подождал, пока появилась строка ввода. Клавиатура заняла нижнюю половину дисплея.

Просто посмотреть. Не обязательно брать.

Пустую строку он держал перед собой дольше, чем техническое задание. Потом набрал:

«Напиши первую главу романа о писателе, который пытается спасти свою мать».

Перечитал запрос. Палец остановился над словом «писателе». Никита переставил туда курсор, но ничего не изменил. Нажал кнопку отправки.

Текст появился сразу. Пока он перехватывал телефон поудобнее, под первым абзацем уже были остальные. Начало, разговор, продолжение. Внизу — кнопка копирования.

Никита начал читать.

Ни одного слова не пришлось угадывать по смыслу. Предложения заканчивались вовремя. После длинного шло короткое. В диалоге никто не повторял одно и то же, не переспрашивал без нужды.

Он прокрутил экран.

«Свет, гаснущий в глазах матери, как последняя свеча в доме без окон».

Никита вернулся на пару строк выше и прочитал предложение целиком.

Красиво. Наверное.

В следующем абзаце сын взял мать за руку. Просто за руку. Никита потёр большим пальцем указательный и прокрутил дальше.

Там всё продолжалось. Герой находил, что сказать врачу. Потом находил, что сказать матери. Последняя фраза главы стояла отдельно, под ней оставалось достаточно белого места. Он дошёл до конца и вернулся к началу.

На ноутбуке рядом по-прежнему была пустая страница. Никита подтянул его ближе, чтобы видеть оба экрана, и положил телефон у клавиатуры.

Текст никуда не исчез.

Можно перенести. Потом поменять. Не всё же оставлять как есть.

Он задержал палец над первым абзацем. Появилось выделение. Никита растянул его до конца предложения, отпустил. Над строчками открылось меню.

«Копировать».

Рядом с телефоном лежала отцовская книга. Никита сдвинул её, чтобы не задевать запястьем. Открылось имя на обложке, прежде закрытое краем ноутбука.

В своём файле он пока не написал даже имени.

Сначала чужой текст. Потом сверху — Никита Чернов.

Он убрал выделение. Не чужой. Сгенерированный. Так удобнее.

Никита ещё раз прочитал начало. Попробовал произнести первую фразу беззвучно, одними губами. На середине остановился, потёр глаза и положил ладонь на стол.

Статья про обогреватели заняла двенадцать минут. Здесь даже ждать не пришлось.

Он нажал на строку нового сообщения. Можно было попросить переделать: короче, проще, без свечи. Клавиатура открылась, курсор стоял в пустом поле, но Никита не набрал ни буквы. Свернул клавиатуру.

Ещё несколько секунд держал телефон перед собой, а потом закрыл приложение.

— Это не моё, — сказал он в пустую кухню и положил телефон экраном вниз.

Книга оставалась у локтя. Никита поднял её, поставил на полку между соседними томами и прижал корешки, чтобы не выступали.

Кофе он вылил в раковину, сполоснул чашку, оставил на сушилке. На столе подсыхал счёт; бумажное полотенце прилипло к краю пятна, и он отделил его осторожно, придерживая лист двумя пальцами.

Роман был всё ещё открыт. Никита сел, коснулся клавиатуры. Посмотрел на первую строку. За окном включилось освещение; на экране стало видно отражение кухонной лампы.

Он наклонил крышку ноутбука, убирая блик. Потом закрыл её совсем.

До Покровки Никита доехал на метро. У двери кафе убрал телефон в карман и стряхнул с рукава прилипший кусочек бумажного полотенца.

В кафе на Покровке столы стояли близко. Никита подвинул стул, чтобы не задевать спинкой чужую куртку, и упёрся коленом в ножку стола. От тарелок остались влажные круги. У Анны в бокале было почти столько же вина, сколько в начале ужина.

— Ну что, дашь почитать?

— Что?

— Никит. Роман.

Он убрал локоть со стола.

— Пока рано. Переписываю первую главу. Пятый раз уже.

— Так дай пятый.

— Там ещё править.

— Я редактор. Меня этим не напугать.

Анна отодвинула бокал, положила руки на стол. На манжете у неё засохло что-то белое. Никита посмотрел на пятно, потом на её пальцы.

— Хочу сначала довести до нормального вида.

— А я хочу прочитать. Без оценки, для себя.

— Доведу и пришлю.

— Ты в прошлый раз так сказал.

— Значит, ещё не довёл.

Она потёрла пятно ногтем.

— Я тут перечитывала тот твой старый рассказ, — сказала она, глядя в бокал. — Тот, что ты мне дал в прошлом году. Про мальчика, который ждал отца. И знаешь… он мне показался сильнее того, что ты пишешь сейчас.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что мне было тринадцать.

Она подняла глаза.

— Что с тобой происходит?

Ответ был слишком простым.

— Не знаю, — сказал он.

Она посмотрела на него внимательно, но не стала давить. Взяла его руку.

— Ладно. Только не переписывай одно и то же до бесконечности. Иногда дальше надо идти, а начало потом переделать.

Дальше. Хорошо бы сначала до второй строчки.

Никита взял бокал. На дне оставалось на один глоток, но он только наклонил его и поставил обратно.

— У меня, кстати, есть для тебя кое-что, — сказала Анна. — Наше издательство запускает «Голос поколения». Конкурс. Слышал?

— Краем уха.

— Я тебе пришлю условия. Посмотри, хорошо?

— А что там?

— Пять этапов. Рукописи, отбор, потом финал. И деньги. Нормальные деньги, не пачка собственных книг.

— Сколько?

Анна потянулась за телефоном.

— Сейчас, чтобы не наврать.

Пока она искала, Никита развернул подставку под бокалом надписью к себе. Прочитал адрес кафе. Перевернул обратно.

— Вот. Первый этап — сто тысяч.

— За победу?

— Нет, это призовые по этапам.

— А остальные?

— Да я что, помню, что ли? Сейчас проверю по суммам. Первый — сто, второй — двести. Третий — триста и так далее. Добавляют по сто тысяч на этап.

Она провела пальцем по экрану, задержала его на строчке.

— Финал — пятьсот.

Никита перестал вертеть подставку.

— А главный приз будет?

— Гран-при — два миллиона. Почти как в Национальной премии «Слово».

Он даже присвистнул и подвинул к себе её телефон. В таблице между цифрами стояли пробелы. Ниже начинался следующий пункт, но до него Никита не дочитал.

Та же сумма. Знаки судьбы. Ага, конечно.

— Это победителю? Одному?

— Да. Очень богатые частные спонсоры.

Он вернул телефон. Подставка прилипла к влажному донышку бокала; Никита отделил её пальцем и положил на стол.

— Много.

— Я поэтому и говорю: посмотри. Ты всё равно пишешь.

— Пишу.

Анна оставила телефон между ними, экраном вверх.

— Только там не просто отправить файл и ждать. На финале будут личные защиты.

— Это как?

— Приезжаешь и разговариваешь с жюри о тексте. Они спрашивают, ты отвечаешь.

— Что спрашивают?

— Почему так построил, зачем эту сцену оставил. Могут попросить черновики.

Никита потёр глаз костяшкой пальца.

— Ещё бы диктант дали.

— Ну а что делать? Присылают нейросетевые рукописи. Подправят немного и на конкурс.

Под столом телефон давил на бедро. Никита достал его и положил рядом с тарелкой экраном вниз.

— Угу.

— Тебя, что, защита смущает?

— Меня пока смущает всё до неё.

— До неё надо ещё дойти. Для начала — подать текст.

— Для начала его надо закончить.

— Ну да. — Анна чуть придвинулась. — Я не говорю, что легко. Но ты даже условия не прочитал, а уже отказываешься.

— Не отказываюсь. Пока.

— Тогда прочитай.

Он кивнул, глядя на её телефон. Экран погас. Анна коснулась его, снова открыла страницу и повернула к Никите.

— Ты же Чернов. У тебя это в крови.

Он перестал постукивать пальцем по столу. Сглотнул, потянул ворот футболки у горла.

Ничего у меня в крови нет. В крови у меня — низкий гемоглобин и наследственная неспособность отвечать банкам вовремя.

Анна ждала.

— Фамилию в заявке напишу без ошибок. Хоть что-то.

— Я сейчас серьёзно.

— Я тоже.

Она убрала телефон и взяла его за руку.

— Мне не нужно, чтобы ты написал как отец. Я хочу твоё прочитать.

Никита посмотрел на её манжету.

— У тебя тут…

— Знаю. Не оттирается.

Большим пальцем она провела по его костяшкам.

— Пришли главу. Как есть. Я сначала просто прочту, даже без правок, если не хочешь.

Пустой файл тоже можно отправить. Весит мало.

Он высвободил руку, взял бокал и допил вино. Внизу, под краем скатерти, торчала нитка. Никита накрутил её на палец, но отрывать не стал.

— Мне сейчас трудно со сроками.

— Из-за мамы?

— Да.

Анна села ровнее.

— Извини. Я не к тому, что ты должен всё бросить и участвовать.

— Я знаю.

— Просто подумала, вдруг тебе подойдёт. И деньги бы…

Она не закончила. Никита отпустил нитку.

— Пришли условия.

— Сейчас.

Он перевернул свой телефон. Уведомлений не было. Открыл переписку с Анной и подождал, пока она найдёт ссылку.

— И главу пришлёшь? — спросила она.

— Ещё немного поправлю.

— Хорошо.

На экране появилось сообщение. Никита нажал на ссылку. Страница открылась с начала; он пролистал до таблицы и увеличил её двумя пальцами.

Никита вернулся домой в одиннадцать. Куртку оставил в прихожей, прошёл на кухню и открыл ноутбук. Свет не включал.

В почте ничего нового — письма с отказами из банков.

В переписке с Дмитрием Олеговичем последним было сообщение самого Никиты: «Да, сделаю».

Он коснулся строки ввода.

«Дмитрий Олегович, добрый день».

Стёр последние два слова. Посмотрел на время.

«Извините, что поздно. Хотел спросить насчёт дополнительной работы».

«Насчёт». Отличное начало. Сразу видно специалиста по текстам.

Он дописал: «Могу взять больше статей в этом месяце. Если есть срочные — тоже. И можно ли получить аванс за следующий месяц?»

Прочитал, убрал «тоже», но потом вернул. Отправил, пока не начал переписывать целиком.

На кухне было темно, только возле ноутбука виднелись край стола и белые листы. Никита встал и включил верхний свет. Вода в чайнике осталась с вечера. Он нажал кнопку и достал чашку с сушилки.

Телефон лежал возле бумаг. Никита проверил его, хотя звук был включён.

Сообщение доставлено.

Он открыл рабочую папку. Посмотрел последние заказы, суммы, даты отправки. В одном документе остался комментарий заказчика, который он забыл удалить перед сдачей. Никита удалил его сейчас и сохранил файл.

Через двадцать минут пришёл ответ.

«Никита, ты и так на полной загрузке. Больше не потянешь. По авансу тоже сейчас не получится, извини».

Он набрал: «Потяну». Подержал палец над отправкой и стёр.

«Хорошо, спасибо».

Чайник давно выключился. Никита налил воду, сел и нашёл в контактах Стаса. Несколько секунд смотрел на кнопку вызова, затем нажал.

Стас ответил после второго гудка.

— Никит, привет.

— Привет. Не разбудил?

— Нет. Что у тебя?

— Работа нужна. Есть срочное?

— Насколько срочное?

— Чтобы взять сейчас. И с оплатой не через полгода.

— Сейчас нет.

Никита сдвинул чашку. Под ней осталось несколько капель.

— Вообще?

— Вообще. Всё, что пришло, уже раздали.

— Я могу ночью. Если кто-то не успевает.

— Пока успевают.

В трубке что-то щёлкнуло. Никита подождал.

— А на следующий месяц?

— Там тоже расписано. Ты бы раньше написал.

— Не знал раньше.

— Сколько тебе надо?

Никита потёр переносицу.

— Много.

— Это сколько?

— Любой заказ подойдёт. Ты просто имей в виду.

— Буду иметь. Только не рассчитывай пока, ладно? Не хочу обещать.

— Да, конечно.

— Если освободится что-то, напишу.

— Спасибо.

Звонок закончился. Никита ещё держал телефон у уха, потом положил возле чашки.

В калькулятор он сначала ввёл доход за обычный месяц. Умножил на два. Добавил несколько статей сверх плана, затем ещё несколько — те, для которых пока не было ни заказчика, ни задания.

Получалось чуть больше ста тысяч.

Он убрал расходы, все: квартиру, еду, дорогу. Вписал ещё заказы. Сроки налезали друг на друга, но в калькуляторе это никак не отображалось.

Сто пятьдесят.

Если дороже. Если каждый день. Если не править бесплатно по три раза.

Ну, двести тысяч.

Никита положил рядом телефон и квитанцию. Взял чашку, подержал и поставил обратно, не допив.

Не два миллиона. Да и эта сумма не окончательная.

Двести тысяч ещё надо было заработать. В переписках пока оставались два отказа и обещание написать, если что-нибудь появится.

Он вернулся к сообщению Дмитрия Олеговича. Нажал на строку ввода, закрыл клавиатуру. Затем открыл присланную Анной ссылку и долистал до пункта о подаче рукописи.

Рукопись. С этим небольшая техническая проблема.

Никита убрал телефон и закрыл ноутбук. На кухне стало слышно, как работает холодильник. Он посидел ещё немного, постукивая ногтем по краю стола, потом встал.

В два часа ночи Никита сидел перед коробками отца.

В первой сверху лежали распечатки, письма, несколько старых конвертов. Под ними были книги. Никита проверял подписи от авторов, ради чего книгу могли купить дороже обычной подержанной.

Во второй коробке оказалось больше бумаги. Квитанции, журналы, черновики с правкой.

В третьей коробке газеты закрывали содержимое до самых стенок. Никита поднял верхний слой и развернул свёрток. Под ним оказался толстый блокнот, обёрнутый тканью. Коричневая кожа протёрлась на углах. Возле корешка шла трещина, из неё выглядывал светлый картон. Блокнот не закрывался до конца: между страницами торчали вклейки.

Никита снял ткань и положил её поверх газет.

Такого он у отца не видел. На столе обычно лежали толстые тетради, иногда сразу несколько. Этот помещался в ладони.

На первой странице не было ни имени, ни даты. Со второй начинались записи. Почерк отца он узнал по маленькой букве «д», которую тот писал почти как латинскую g.

Дальше шли вырезки. Между ними — даты, сокращения, стрелки. Несколько слов были обведены, одно зачёркнуто так, что бумага продавилась на обороте.

Никита подтянул настольную лампу к краю стола. Шнур натянулся, основание поехало следом. Он подвинулся сам.

«ТАЙНА СГОРЕВШЕЙ РУКОПИСИ».

Заголовок занимал почти треть вырезки. Начало статьи ушло в сгиб; Никита расправил страницу ладонью и прочитал первые строки.

После смерти Гоголя его вещи якобы разошлись по частным собраниям. Среди них автор выделял фарфоровую чернильницу с инициалами N.G., изготовленную римским мастером Кальдони. Фамилия была подчёркнута отцом.

Дальше начинался второй том «Мёртвых душ». По версии статьи, Гоголь пользовался этой чернильницей, когда работал над рукописью. Предмет давал владельцу способность писать гениально, но требовал взамен душу.

Никита перевернул вырезку за свободный угол. На обороте остались половина гороскопа и телефон в рамке.

Ну да. Источник.

Он дочитал до конца. Сожжение рукописи автор объяснял попыткой освободиться от действия чернильницы. Откуда взялись сведения о римском мастере, не сообщалось.

На соседней странице была другая статья — «Загадка второго тома». Мелкий шрифт, сноски, фотография старой шкатулки. Внизу отец от руки дописал название литературного журнала и номер выпуска.

Здесь чернильнице отводился один абзац. Автор упоминал легенду, оговаривал отсутствие документальных подтверждений и ссылался на свидетельства о привязанности Гоголя к одному из письменных приборов.

Никита нашёл номер сноски. Вырезка заканчивалась раньше списка источников. Он посмотрел на обороте страницы. Потом на следующей. Продолжения не было.

На полях возле абзаца отец написал:

«Она существует. Я держал её в руках».

Никита придвинул блокнот к лампе.

Последнее слово почти упиралось в обрезанный край журнальной страницы. Под ним чернила расплылись маленьким пятном. Ни вопросительного знака, ни кавычек.

Он перелистнул дальше.

«Я писал ею. Она даёт слова, но забирает душу. Если ты найдёшь её — не бери. Но если ты уже взял — пиши осторожно, но не о том, что любишь».

Никита провёл пальцем под строчкой, не касаясь букв. Запись для книги? Здесь нигде не было пометки. Отец и в черновиках не всегда объяснял, где его слова, а где реплика персонажа.

Он вернулся к первой странице. Поискал название, хотя уже видел, что его нет. Проверил внутреннюю сторону обложки — пусто.

Никита раскрыл блокнот на прежнем месте и перевернул страницу.

Запись начиналась с даты. Два года до смерти отца.

Буквы были крупнее, чем возле вырезок. В первой строке отец пропустил слово, вставил сверху. Дальше почти не правил.

«Вчера мне написал Андрей. Спросил, читал ли я его рукопись. Хочет показать издателям. Спросил, не могу ли помочь. Я сказал, что помогу.

Я уже отправил его текст под своим именем».

Никита прижал страницу у корешка.

— Я уже отправил его текст, — прочитал он шёпотом. — Под своим именем.

Посмотрел на начало записи. Дата, Андрей, рукопись. Снова на последнюю строчку.

На следующей странице было продолжение:

«Сидел ночью и читал. Андрей всегда писал лучше. Я знал, куда можно отправить, кому показать. Нужно было просто переслать письмо. Вместо этого открыл файл и поменял имя.

Хотел быть тем, кто это написал.

Завтра Андрей узнает. Надо самому ему сказать. Не знаю как».

Никита отпустил край. Страница начала закрываться; он поймал её и расправил.

Кто такой Андрей?

Он перебрал несколько фамилий, которые слышал дома. Ни одна не подошла. Можно было спросить мать.

Телефон лежал возле колена. Никита подтянул его к себе, посмотрел на время и отодвинул обратно.

Следующая запись была сделана через несколько дней.

«Андрей уехал. Сказал, что не может больше здесь жить. Хочет начать заново. Я пробовал говорить о деньгах. Он не стал слушать.

Рукопись приняли. Через месяц выйдет книга. Моя книга.

Третью ночь не сплю. Всё собираюсь написать ему. Открываю письмо и закрываю. Написал «прости», стёр. Что он должен на это ответить?»

Никита прочитал вслух, почти не разжимая губ:

— Рукопись приняли. Через месяц выйдет книга.

Поднял голову. Из кухни доносилось негромкое гудение. Свет там всё ещё был включён.

Он прочитал последнюю часть.

«Можно ещё позвонить в издательство. Сказать, чей это текст. Номер у меня есть».

Ниже оставалось пустое место. Никита наклонил страницу к свету — проверил, нет ли выцветшего карандаша.

Ничего.

Он перелистнул дальше, потом назад. Искал название книги. На этой странице его не было, на предыдущей тоже. Только «рукопись», «текст», «моя книга».

«Тень Гоголя» стояла на полке в кухне. Никита посмотрел в дверной проём, но со своего места мог видеть только ножку стола.

Он закрыл блокнот пальцем, оставленным между страницами.

Надо посмотреть год.

Никита вынул палец. Снова открыл запись. Буква в имени показалась неразборчивой; он приблизил страницу, хотя уже несколько раз прочитал: Андрей.

На полу рядом лежали отцовские черновики. Никита вытянул один лист. Исправления между строками, целый абзац зачёркнут. На обороте — ещё текст. Он положил лист обратно.

Затем аккуратно убрал блокнот на освободившийся край стола и поднялся. Нога затекла. Пришлось постоять, держась за спинку стула.

На кухне налил воды. Сделал глоток у раковины, поставил стакан. Отцовскую книгу не тронул.

Возле ноутбука лежала квитанция. Никита сдвинул её, чтобы открыть крышку, но вместо этого взял компьютер под мышку и вернулся в комнату.

Ноутбук он поставил на стол, рядом с лампой. Несколько листов пришлось переложить на коробку. Блокнот оставил открытым на вырезках.

Бред полнейший. Бульварная мистика. Люди наживаются на таких историях. А что я, собственно, теряю?

В Google набрал: «чернильница Гоголя».

На одной странице продавали чернильницу «в стиле XIX века». На другой фотография не загрузилась. Он вернулся к поиску.

«второй том Мёртвых душ чернильница».

Теперь нашлась статья с тем же заголовком, что в блокноте. Никита прочитал начало, перескочил к середине. Фраза про душу совпадала. Ссылок на документы здесь тоже не было.

Под статьёй предлагали читать о других проклятых предметах.

Чтобы расширить кругозор? Самое время.

Он закрыл вкладку.

На форуме коллекционеров обсуждение растянулось на несколько страниц.

Он выделил сочетание N.G. и перешёл к странице с сайтом об арт-рынке.

В 2009 году в Майами на аукцион выставляли частную коллекцию. Помимо копий списков второго тома «Мертвых душ», якобы найденных владельцем, несколько предметов в ней значились как предположительно принадлежавшие Гоголю. Покупка прошла через посредника; имя конечного покупателя не раскрывалось.

Никита записал: «Майами, 2009».

Затем прочитал заметку до конца. Перечня лотов не было. Ссылка на каталог вела на главную страницу другого сайта.

Между двумя длинными сообщениями стояло имя:

«Тимур Абдуллин». Без пояснения.

Он выделил имя и открыл поиск в новой вкладке.

Результатов было много. Ни в первых заголовках, ни в коротких описаниях Майами не упоминался.

Кто это вообще? Покупатель? Посредник? Человек, с которым ругаются?

Он потёр глаза и отодвинул ноутбук. На столе под ним оказался лист из коробки, замятый по краю. Никита разгладил его ладонью.

В блокноте из-под вырезки выглядывала строчка: «Я держал её в руках».

Чернильницу можно держать. Обычную тоже.

На полу оставалось место между коробкой и стеной. Никита сел туда, вытянул ноги. Блокнот положил на колени, ноутбук — рядом.

За окном уже можно было различить соседний дом. В нескольких окнах горел свет. По дороге прошла машина, затем ещё одна.

Никита открыл блокнот на статье. Без лампы мелкий шрифт разбирался плохо. Он приблизил страницу и нашёл подчёркнутую фамилию.

Кальдони.

Он подтянул ноутбук, открыл крышку и поставил его на колени поверх закрытого блокнота. В строке поиска набрал: «Кальдони Гоголь чернильница». Нажал «Ввод».

Экран осветил руки и край открытой коробки. Комната за ним оставалась полутёмной.

Глава 2. След Абдуллина

К утру запрос «Кальдони Гоголь чернильница» дал несколько старых форумов, повторяющиеся статьи и фотографию письменного прибора, который продавали с доставкой.

Никита открыл фотографию, прочитал описание и закрыл. Кальдони там не было. Гоголя тоже. Было «отличное состояние, небольшой скол».

Он вернулся к результатам поиска.

На третью ночь возле ноутбука уже не осталось места для чашки.

Слева лежал блокнот отца. Справа — телефон, листы, карандаш без ластика и ещё один, с ластиком, но без острия. Чашку Никита держал между коленями. Иногда забывал о ней, наклонялся к экрану и успевал подхватить, пока кофе не вылился.

Семнадцать вкладок. Восемнадцать. Снова семнадцать: эту он уже читал.

«Что стало с коллекцией Гоголя после 2009?»

Тема от 2011 года. Девять страниц. На первой обсуждали аукцион, на второй — подлинность предметов. К четвёртой выясняли, кто кому не вернул деньги. Потом вернулись к Гоголю, но ненадолго.

Никита включил поиск по странице.

«Чернильница».

Одно совпадение в вопросе на следующей странице, на который никто не ответил.

«Слышал, что вещь ушла русскому коллекционеру. Фамилию не называли, но говорят, он собирает всё, что связано с Гоголем. Помешан на этом».

Это Никита уже выписал. Автор — starcollector77. Профиль удалён. Последнее сообщение сохранилось в чужой цитате.

Он нажал на пустую аватарку. «Пользователь не найден».

Спасибо. Очень помог.

Никита поставил чашку на пол и подтянул лист. В середине было написано:

АБДУЛЛИН → МАЙАМИ → 2009

Ниже:

РУССКИЙ КОЛЛЕКЦИОНЕР. ГОГОЛЬ. ОДЕРЖИМ.

От последнего слова отходила стрелка к списку фамилий. У двух стояли крестики, у остальных — вопросы. Одну фамилию он зачеркнул, потом вписал снова: исключил по дате, а дату перепутал.

Он посмотрел на схему и перевернул лист.

На обороте оказалась прежняя схема.

Ладно. Бумага тоже закончилась.

Из принтера удалось вытащить несколько чистых листов. Никита положил их поверх старых и начал заново. Что у него было?

Заметка об аукционе и комментарий с именем.

Чужое «слышал».

Две газетные вырезки.

Отец.

Он не стал записывать последнее. Провёл короткую черту и вернулся к ноутбуку.

Архивная заметка о Майами открылась с задержкой. Частная коллекция. Несколько предметов, предположительно принадлежавших Гоголю. Покупка через посредника. Имя покупателя не раскрывается.

Он скопировал абзац в отдельный документ. Под ним поставил дату и адрес страницы. Вчера он уже делал то же самое. Документ назывался «гоголь_новое». Сегодняшний — «гоголь_новое2». Порядок налаживался.

Никита наклонился к экрану.

«Спрашивайте Тимура, он по литературным редкостям, но звонить только ночью».

Подпись стояла под коротким ответом в старой теме. Ни города, ни фамилии. Номер был отделён пробелами так странно, что Никита сначала принял последние цифры за дату.

Он выписал их на лист. Пересчитал. Сравнил с экраном. Посмотрел на часы — 04:17. Условия соблюдены.

На первом гудке Никита выпрямился. На втором откашлялся, прикрыв трубку ладонью. На третьем подумал, что стоило приготовить фразу.

— Алло.

Голос был мужской, хриплый. Где-то рядом с говорившим негромко гудело, потом звякнул металл.

— Здравствуйте. Извините за поздний звонок.

— Уже ранний.

— Да. Мне нужен Тимур.

— Зачем?

— Я нашёл номер на форуме. По литературным редкостям.

На том конце помолчали.

— По каким?

— Литературным. Меня зовут Никита Чернов. Я ищу Тимура Абдуллина. Хотел спросить про одну вещь, которая могла проходить через аукцион в Майами.

— Куда?

— В Майами.

Снова звякнуло. Никита прижал телефон плотнее.

— В две тысячи девятом году, — уточнил он. — Возможно, он помнит. Фарфоровая чернильница. Её связывают с Гоголем.

— Мужик, ты в шаурмичную позвонил.

Никита посмотрел на лист. Потом на номер в телефоне.

— Здесь этот номер указан.

— Ну, правильно. Это наш номер.

— И Тимур…

— Тимур работал.

— Абдуллин?

— Абдуллин смену сдал ещё в прошлом году. Он теперь на складе «Пятёрочки» в Мытищах паллеты таскает.

Никита открыл рот. Закрыл. На форуме по-прежнему было написано: «по литературным редкостям».

— А раньше он не занимался… — начал Никита и остановился.

— Чем?

— Антиквариатом.

Человек в трубке выдохнул. Не раздражённо, скорее с усилием: ещё один вопрос, на который предстояло ответить.

— При мне — шаурмой.

— Понятно.

— Может, дома занимался. Я у него дома не был.

Никита посмотрел на свою стрелку от Майами к русскому коллекционеру.

— А его номер у вас не остался?

— Старый остался. Он не берёт. Ты по заказу или просто ищешь его?

— Ищу.

— Тогда не помогу.

— Да. Извините. Я думал…

Он замолчал. Он и вправду надеялся, что в четыре утра ему ответит человек, у которого между чайником и сахарницей лежит пропавшая чернильница Гоголя.

— У вас там на форуме так и написано? — спросил голос.

— Что спрашивать Тимура. И звонить ночью.

— Ну, ночью он и работал.

Объяснение было безупречным.

Никита кивнул телефону.

— Извините, что отвлёк.

— Да я всё равно здесь.

Из трубки донёсся шорох пакета.

— Шаурму будешь?

— Нет, спасибо.

— Я ещё не убрал ничего. Могу сделать.

— Я далеко.

— А чего звонишь тогда?

Никита посмотрел на блокнот отца.

— Сам уже не знаю.

Человек на том конце коротко хмыкнул.

— Бывает. Ладно, давай.

Никита положил телефон экраном вниз. Из него вырвался короткий смешок.

Он потёр лицо ладонями. Попробовал перестать смеяться — и снова выдохнул со звуком, от которого стало неловко даже в пустой квартире.

«Литературные редкости. Звонить только ночью».

Чехов бы оценил. Если бы писал про идиотов.

Никита поднял чашку с пола. На дне оставалось немного кофе. Он выпил, поморщился и пошёл на кухню.

Под краном долго держал сначала чашку, потом руки. Посмотрел в окно. В соседнем доме горели несколько окон. Кто-то ещё не спал по причинам, которые, вероятно, можно было объяснить без Гоголя и паллет.

Вернувшись, он не стал вычёркивать номер. Написал рядом: «Неясно, тот ли». Теперь было честно. Но от этого схема лучше не стала.

До утра он искал не Абдуллина, а покупателя. Кто собирал русскую литературную старину. Кто покупал на западных аукционах. Кто интересовался Гоголем.

В статье пятилетней давности нашёлся абзац:

«…бывший предприниматель, много лет собирающий предметы, связанные с именем Гоголя, включая мебель, личные вещи и рукописи сомнительной атрибуции…»

Фамилии не было. В соседнем абзаце тоже. Никита открыл статью с начала. Он скопировал фразу в документ, а на бумаге написал:

БЫВШИЙ. ГОГОЛЬ.

К шести утра на листе осталось пять фамилий. Между ними и Майами проходили карандашные линии, часть — пунктиром. Никита стёр одну, протёр бумагу до тонкого серого пятна и решил, что хватит.

Он поставил будильник. Лёг поверх покрывала. Проснулся через три часа с телефоном под плечом. Будильник ещё звонил.

Днём всё выглядело хуже. Чашка на столе была не единственной. В одной лежала чайная ложка, в другой плавал карандашный обломок. Никита не помнил, как он туда попал.

Он собрал чашки, отнёс на кухню. Вернулся и сначала открыл рабочую статью.

Прочитал задание.

Ещё десять минут.

Через цепочку старых публикаций он дошёл до благотворительного аукциона 2010 года. Страница была узкая, с мелкими фотографиями. Никита увеличил масштаб. Под одной фотографией стояла фамилия из его списка.

Барятинский Сергей Петрович. Он скопировал имя полностью.

Бывший владелец строительной компании. Меценат. Коллекционер русской литературной старины. В следующей публикации упоминался его интерес к Гоголю.

Никита откинулся на спинку стула. Потом сразу подался вперёд и проверил, не перепечатка ли это предыдущей статьи. Нет. Другой текст. Другая дата.

Он выписал оба адреса.

Шесть лет назад Барятинский ушёл из публичной жизни. Продал бизнес. Перестал давать интервью.

На фотографии Барятинский стоял возле витрины. За стеклом виднелось что-то маленькое и белое. Никита увеличил снимок. Лицо распалось на квадраты. Белый предмет — на более светлые квадраты. Он уменьшил.

Подпись: «Частная коллекция предметов XIX века».

Он увидел чернильницу, чашку и сложенную карточку с описанием. Никита сохранил фотографию, но в схему её не внёс. Провёл новую линию:

РУССКИЙ КОЛЛЕКЦИОНЕР → БАРЯТИНСКИЙ СЕРГЕЙ ПЕТРОВИЧ

Возле Майами оставил вопрос. Возле Абдуллина — тоже. Отдельно на полях написал «спросить». Подчеркнул. Теперь требовалось сделать именно это.

Сайт фонда нашёлся по полной фамилии и слову «контакты».

Последняя новость была трёхлетней давности. Никита открыл её, потом раздел «О фонде». На фотографии Барятинский выглядел моложе, чем на снимке возле витрины. Внизу страницы стояли телефон и общий почтовый адрес.

Никита набрал номер, но не нажал вызов. Положил перед собой чистый лист.

«Здравствуйте. Меня зовут…» Зачеркнул.

Это же не речь на вручении премии.

Он записал только:

ГОГОЛЬ. МАЙАМИ, 2009. ЧЕРНИЛЬНИЦА.

И набрал номер.

— Фонд имени Барятинского, добрый день.

Женский голос был ровный, отработанный. Никита невольно сел прямее.

— Добрый день. Могу я поговорить с Сергеем Петровичем?

— Сергей Петрович не принимает звонков. По какому вопросу вы обращаетесь?

— Меня зовут Никита Чернов. Я собираю материал о русской литературной старине. Хотел уточнить несколько вещей, связанных с Гоголем.

— Вы представляете какое-то издание?

— Нет. Я самостоятельно.

— Сергей Петрович не даёт комментариев по этой теме.

— Это совсем коротко. Буквально один вопрос. О чернильнице, которая могла быть на аукционе в Майами в две тысячи девятом году.

— Вы можете направить вопрос на электронную почту фонда.

— А вы не могли бы передать ему, что я звонил?

— Оставьте, пожалуйста, номер для связи.

Он продиктовал. На последних цифрах сбился и начал заново. Помощница повторила номер целиком, без ошибки.

— Спасибо.

— Скажите, а когда примерно…

— Если будет ответ, с вами свяжутся.

Он успел вдохнуть для следующего вопроса.

— До свидания.

— До свидания.

На экране высветилось: одна минута двенадцать секунд.

Никита посмотрел на три слова на листе. Все использовал. Он положил телефон рядом и открыл рабочий файл.

В задании требовалось объяснить, кому подойдёт вертикальный пылесос. Никита написал первое предложение. Переставил слова. Убрал первое предложение. Проверил телефон, увеличил громкость и положил аппарат экраном вверх.

Написал подзаголовок.

Двадцать минут.

В почте появилось автоматическое уведомление. Никита открыл, удалил, вернулся к статье.

Через час он снова набрал номер фонда. Второй звонок он не стал засекать.

Потом убрал листы со схемами в сторону. Для письма хватало места, но ему почему-то требовался пустой стол.

Первый вариант начался с матери.

«Уважаемый Сергей Петрович, извините, что обращаюсь к вам напрямую. Я оказался в тяжёлой ситуации…»

Никита остановился.

Напрямую — это на общую почту фонда. Хорошее начало.

Он убрал первые извинения, затем добавил другие. Написал про операцию. Про деньги. Посмотрел на сумму, оказавшуюся теперь ещё и в письме незнакомому человеку.

Получалось, что он просит два миллиона. Он не собирался просить деньги. Или собирался? Если бы вдруг дали. Он всё удалил.

Второй вариант он назвал запросом.

«Сергей Петрович, добрый день. В настоящее время я работаю над материалом, посвящённым истории частных собраний…»

Я работаю над преимуществами нового поколения пылесосов.

Никита дописал фразу. Указал Майами, год, предполагаемую принадлежность чернильницы. Вставил «атрибуция». Проверил, правильно ли написал.

«Буду признателен за возможность короткого интервью».

Никита выделил «интервью». Заменил на «разговор». Перечитал остальное. Он опять удалил текст, оставив обращение.

В третьем варианте написал своё имя, имя отца и название книги.

Потом взял блокнот.

За последние дни кожа на его сгибе стала отслаиваться ещё сильнее. Маленькая коричневая чешуйка пристала к большому пальцу. Никита снял её и положил на стол, не сообразив зачем.

Нашёл нужную страницу со словами «Я писал ею. Она даёт слова, но забирает душу».

У слова «даёт» чернила собрались в тёмный бугорок. Отец, должно быть, задержал руку. Никита смотрел на это место дольше, чем требовалось, чтобы прочитать строку.

Потом повернул блокнот к лампе и сделал снимок.

Вторым снимком сделал разворот с двумя статьями. Проверил, читается ли фамилия Кальдони, и прикрепил оба файла к письму.

Он дописал несколько строк и поставил точку. Прочитал письмо вслух, едва слышно. На слове «умоляю» остановился. Оно стояло в середине последнего абзаца. Он не помнил, как его напечатал.

Выделил и удалил. Потом убрал «очень», «по возможности» и «буду бесконечно благодарен». Письмо стало короче почти на треть.

Осталось:

Уважаемый Сергей Петрович.

Меня зовут Никита Чернов. Мой отец, Георгий Чернов, автор романа «Тень Гоголя», умер десять лет назад. Несколько дней назад я нашёл в его вещах блокнот.

Отец писал, что держал в руках чернильницу, принадлежавшую Гоголю, и пользовался ею. В блокноте есть слова: «Она даёт слова, но забирает душу».

Я не знаю, легенда это или правда. Но я знаю, что мой отец не был склонен к фантазиям.

Я нашёл публикации о вашем собрании. Если вы что-нибудь знаете об этой чернильнице, я хотел бы с вами поговорить. Не для статьи.

Прикладываю фотографии страниц. Могу привезти блокнот.

Никита Чернов.

Внизу он добавил номер телефона и отправил.

Никита закрыл почту. Открыл рабочий документ. Подзаголовок про пылесос стоял посреди пустой страницы. Он дописал под ним первое предложение.

Следующие два дня телефон лежал там, где Никита мог его видеть. На кухне — возле чашки. За работой — справа от клавиатуры. Ночью — на краю подушки, пока Никита не убрал его: при каждом повороте задевал щекой холодный корпус.

Он проверял почту раньше, чем вставал. Потом ещё раз, уже сидя на кровати. Письмо в «Отправленных» оставалось на месте.

Статью о пылесосах он дописал. Перед отправкой перечитал и нашёл в абзаце про уборку одно и то же предложение дважды. Удалил повтор.

Лучше проверить сейчас, чем объяснять заказчику, что ночью исследовал литературную старину через шаурмичную.

В конце второго дня Никита снова полез на форумы. Новых сообщений в темах, молчавших несколько лет, не появилось. Он открыл профиль starcollector77. Получил тот же ответ. Закрыл. На столе осталась схема с Барятинским.

Вечером Никита набрал номер фонда.

Помощница произнесла приветствие немного быстрее, но голос оставался тем же. Никита уже знал, где она сделает паузу.

— Это Никита Чернов. Я отправлял письмо два дня назад. С фотографиями блокнота. Хотел узнать, дошло ли.

— Одну секунду.

Он услышал несколько негромких щелчков.

— Да. Письмо получено. Передано Сергею Петровичу.

Никита убрал локоть со стола.

— Сергею Петровичу?

— Да.

— И что он…

— Ответа пока не поступало.

Он снова опёрся на стол. Под локтем смялся угол схемы.

— Я могу привезти блокнот, — сказал он. — Если по фотографиям плохо видно. Там мелкий почерк.

— Это указано в письме?

— Да. Кажется… Да, указано.

— Тогда Сергей Петрович прочитает.

Помощница молчала, ожидая, когда разговор закончится.

— Спасибо.

— До свидания.

Он положил телефон. В голове осталось «Передано Сергею Петровичу». Никита открыл письмо и посмотрел на снимки. На маленьком экране почерк читался плохо. Он увеличил фотографию, сдвинул её пальцем.

«Если ты найдёшь её — не бери».

Строка не помещалась целиком. Чтобы увидеть конец, пришлось передвинуть изображение ещё раз.

Никита вернулся к общему виду страницы и погасил экран.

Сколько таких писем приходило Барятинскому? Люди с блокнотами, семейными легендами, фотографиями предметов, которые при увеличении превращались в белые квадраты.

Можно было отправить ещё одно. Объяснить получше. Он открыл, было, клавиатуру, но тут же закрыл.

На следующий день телефон зазвонил, когда Никита исправлял статью. Незнакомый номер.

Он посмотрел на экран, потом на ноутбук. В тексте была выделена фраза «не требует дополнительных усилий».

Никита ответил.

— Алло?

— Вы тот молодой человек, который ищет чернильницу Гоголя?

Голос был немолодой, с лёгкой хрипотцой. Мужчина произносил слова неторопливо, с отчётливыми окончаниями. «Молодой человек» прозвучало не как обращение на улице, а как уточнение в списке.

— Да. Никита Чернов.

На том конце тикали часы. Один сухой щелчок, второй — чуть позднее. Никита сначала принял это за помеху.

— Ваше письмо было необычным.

Он ничего не ответил.

Часы не совпадали. Пока одни отмеряли ровные промежутки, другие вклинивались между ними.

— Приезжайте завтра к полудню. Вас встретят.

— Сергей Петрович? А куда…

— Адрес вам пришлют. Не опаздывайте.

Связь оборвалась.

Никита не сразу отвёл телефон от уха.

Двадцать шесть секунд.

Он открыл журнал звонков. Номер сохранился — обычные цифры, без имени. Никита нажал на него и тут же убрал палец, прежде чем начался новый вызов.

Перезвонить и спросить, действительно ли его пригласили. Умно. Он положил телефон на стол.

«Ваше письмо было необычным».

Это могло означать что угодно. Даже то, что человеку скучно и он решил посмотреть на автора лично.

До полудня оставалось меньше суток.

Рюкзак нашёлся в шкафу под зимним шарфом.

Никита вытряхнул из переднего кармана старый чек, бумажную салфетку и колпачок от ручки. Внутри пахло тканью и пылью.

На стол положил зарядку, чистую футболку, блокнот отца. Рядом — распечатку отправленного письма. Ответа на бумаге у него не было, поэтому файл получился почти пустой.

Блокнот обернул в ту же ткань, в которой нашёл. Материя зацепилась за потрескавшийся угол. Никита расправил её, завернул свободный край внутрь и положил свёрток в боковой карман рюкзака.

Телефон коротко звякнул. Пришло сообщение с адресом.

Никита прочитал его дважды и открыл карту. Потом посмотрел дорогу от больницы. Увеличил время отправления, вернул обратно. Записал адрес на обороте распечатки — на случай, если телефон сядет.

На стуле оставался отцовский свитер. На полу — открытая коробка. За несколько дней Никита научился переступать через неё, не глядя.

Сейчас задел ногой отогнутый клапан. Наклонился поправить и увидел футляр с пером. Тот лежал среди вещей, которые он вынул при разборе. Небольшой, потёртый по краям. Никита поднял его, смахнул с крышки пыль большим пальцем и открыл.

Внутри было перо отца. Золотой наконечник потускнел на сгибах, на выступающем крае металл блестел светлее. У основания шла мелкая гравировка. Никита повернул футляр к лампе, но телефон снова оказался под рукой: он проверил время, закрыл крышку.

Положил футляр на дно рюкзака. Сверху лёг свёрнутый кусок футболки, затем зарядка. Уже застёгивая молнию, Никита остановился.

Перо-то зачем?

Он не стал снова вынимать вещи. Закрыл рюкзак и поставил возле двери. Утром проверил боковой карман. Блокнот был там. Потрогал через ткань жёсткий угол переплёта и вышел.

Мать сидела в кровати с книгой. Под спиной были две подушки, одна сползла к самому краю. Увидев Никиту, она придержала страницу пальцем.

— Ты рано.

— Проездом.

Он поставил рюкзак возле стула.

— Как ты?

— Лучше, чем выгляжу.

— Ты нормально выглядишь.

— Тогда хуже.

Никита улыбнулся. Подтянул стул ближе.

— Что читаешь?

Мать показала обложку.

— Уже половину забыла. Зато можно начинать заново и не искать другую.

Она закрыла книгу, заложив страницу чеком, и посмотрела на рюкзак.

— Куда собрался?

— Мне надо уехать. Может, на пару дней.

— Куда?

— По делам. Нашёл способ заработать.

Слова прозвучали ровнее, чем он ожидал. Никита наклонился и поправил лямку рюкзака, подвернувшуюся под ножку стула.

— Что за работа?

— Надо встретиться с человеком. Поговорить. Пока не знаю, сколько времени займёт.

— Статья?

— Что-то вроде консультации.

— Ты в чём теперь консультируешь?

— Мам, я расскажу потом. Когда будет понятно.

Она посмотрела на него, затем на книгу у себя на коленях.

— Ты хоть спал?

— Спал.

Это было правдой. Если не уточнять.

Мать протянула руку. Никита дал ей свою. Её пальцы были прохладными, большой палец лежал на его костяшке.

— Не делай глупостей, Никит.

— Я просто поговорить еду.

Она не отпустила руку.

— Позвони, когда доедешь.

— Позвоню.

— И вечером.

— И вечером.

Никита поправил сползшую подушку. Мать немного подалась вперёд, помогая ему, потом устроилась обратно и взяла книгу.

— Всё есть? Привезти что-нибудь?

— Пока нет. Иди, если торопишься.

Он поцеловал её в лоб, поднял рюкзак.

У двери мать ещё раз сказала:

— Телефон не выключай.

— Не буду.

В коридоре Никита открыл приложение такси. Вставил адрес из сообщения. Проверил время прибытия и нажал кнопку заказа.

В машине было тепло. Никита расстегнул куртку и поставил рюкзак между ног.

Водитель уточнил адрес. Он показал сообщение, хотя уже мог назвать его по памяти. Такси выехало с больничной парковки. Никита проверил заряд телефона. Потом время. Потом снова маршрут. До полудня успевал.

Никита убрал телефон и достал из бокового кармана блокнот. Ткань развернулась на коленях. Он сложил её вдвое, чтобы не сползала, и открыл страницу с вырезкой.

Нужно было решить, что спросить первым. Не начинать же с души.

«Вы видели такую чернильницу?»

Нормально.

«Вы знали моего отца?»

Он остановился на этом вопросе. Прочитал заголовок статьи, не вникая, и вернулся к фотографии.

Снимок был мелкий, зернистый. Светлая округлая вещь, тёмное отверстие, край какого-то основания. По такому изображению нельзя было уверенно выбрать её даже среди обычных чернильниц в магазине.

Никита вспомнил белый предмет за стеклом на фотографии Барятинского. Нет. Не то чтобы не тот предмет. Просто ничего не видно.

Он повернул блокнот к окну.

Под фотографией шли две короткие строчки мелким шрифтом. Он несколько раз проходил их глазами, принимая за подпись к снимку. Там было сказано о пере. Никита приблизил страницу.

Автор упоминал перо, которое, по одной из версий, хранилось вместе с чернильницей. Золотой наконечник. Гравировка у основания.

За окном проплыла остановка. В салоне на секунду стало темнее, затем свет вернулся на страницу.

Никита опустил взгляд на рюкзак. Перо у него.

Он сразу поправил себя: какое-то перо, отцовское. С золотым наконечником и гравировкой, которую он даже не рассмотрел. Таких наверняка много.

Никита придержал блокнот локтем, расстегнул основной карман рюкзака и просунул руку под вещи. Провод зарядки обвился вокруг пальцев. Он освободил его, нащупал футляр и вытянул наружу.

На крышке осталась полоска пыли возле петли. Он стёр её рукавом.

Машина притормозила. Блокнот съехал с колен, Никита поймал его за нижний край. Футляр лежал в другой руке.

А что, если это важно?

Он посмотрел на застёжку. Большой палец уже упирался в неё.

Можно было открыть, разобрать гравировку. Но в статье не говорилось, что именно выгравировано. Сравнивать было не с чем. Никита убрал футляр в карман куртки.

Блокнот снова завернул в ткань, поправил, положил в рюкзак и застегнул.

Вопрос про перо можно было задать после остальных. Если разговор вообще дойдёт до вопросов. Пока ему только предложили приехать. Никита не знал даже, нужно ли доставать блокнот сразу или ждать, когда попросят.

Он попробовал представить первые слова.

«Здравствуйте, Сергей Петрович».

Дальше не получалось.

Такси набрало скорость. Рюкзак сдвинулся, и Никита прижал его ботинками. Футляр упирался в ладонь скруглённым углом. Никита перехватил его удобнее. Всю оставшуюся дорогу он держал руку в кармане.

Глава 3. Дом за оврагом

Такси остановилось, и футляр сдвинулся в кармане. Никита сжал его, не сразу поняв, почему машина больше не едет.

— Здесь?

Он посмотрел в окно. Потом — на адрес в телефоне.

— Да. Спасибо.

За стеклом были железные ворота, сухой вьюн между прутьями и дом в глубине участка. Большой, двухэтажный. Слишком большой для одного человека, который сам звонит незнакомцам и предлагает приехать к полудню.

Никита подхватил рюкзак и вышел. Под ногой хрустнул тонкий край засохшей колеи. Водитель развернулся в несколько приёмов и уехал.

С обеих сторон дороги стояли сосны. На ближайшем стволе, там, где отломилась ветка, белело пятно свежей древесины. Под деревьями лежали мокрые иглы, шишки, обрывок коры. Ни машин, ни голосов. Слишком тихо после салона, где всё время что-то гудело, поскрипывало и шелестело возле колёс.

Он убрал руку из кармана. На ладони остался прямоугольный след от футляра.

Ворота когда-то были чёрными. Краска сохранилась под поперечной перекладиной и вокруг заклёпок, остальное покрывала рыжая корка. Сухие стебли вьюна переплелись между прутьями; один перекинулся с неподвижной части ограды на створку.

Никита поискал звонок. На столбе ничего не было. Он посмотрел на дом.

Фасад облупился большими неровными участками. Светло-жёлтая краска держалась под карнизом, ниже проступала серая штукатурка. На втором этаже несколько окон закрывали ставни.

От ворот к крыльцу шли две полосы гравия, почти скрытые травой. Между ними тянулась узкая протоптанная дорожка.

Никита проверил время — до полудня оставалось немного.

В сообщении не было сказано, нужно ли звонить по приезде. Только адрес.

Вас встретят.

Пока встречал вьюн.

Никита толкнул створку. Она не поддалась. Он попробовал ещё раз, надавив плечом, и ворота сдвинулись. Скрип начался низко, потом перешёл в тонкий протяжный звук. Стебель между створкой и оградой натянулся, лопнул и повис на пруте.

Прохода хватило, чтобы протиснуться боком.

Вблизи дома стало видно, что нижние окна всё-таки мыли. Под одним окном стоял пустой глиняный горшок с трещиной. На ступенях — песок и сосновые иглы. Обычный старый дом. Просто большой.

Он поднялся к двери. Латунная кнопка звонка сидела в деревянной рамке. Никита нажал. Из глубины дома донеслась глухая трель. Но за дверью ничего не происходило. Он уже поднял руку к звонку, когда услышал шаги. Медленные, с короткой остановкой. Потом — шорох возле самой двери. Щёлкнул замок.

Барятинский оказался выше, чем Никита ожидал. Он стоял, подав плечи вперёд, но даже так почти заслонял дверной проём.

Седые волосы лежали неровно, длиннее над ушами. Недельная щетина делала щёки темнее, чем лоб. Вельветовый пиджак был расстёгнут; на локте, которым хозяин придерживал дверь, ткань блестела гладким пятном.

Светлые глаза быстро прошли по лицу Никиты, по рюкзаку и вернулись к лицу.

Удивления не было.

— Ты тот самый, кто искал чернильницу?

Голос вживую звучал ниже, чем в телефоне.

— Да. Здравствуйте. Никита Чернов. Я сын Георгия…

— Я знал твоего отца.

Никита кивнул. Рука, которую он начал было поднимать для приветствия, осталась у лямки.

Барятинский смотрел на него.

Вблизи было видно, что на манжете пиджака не хватает пуговицы. Из ткани торчали две нитки. Никита перевёл взгляд с них обратно на лицо.

— Вы сказали к полудню.

— Проходи.

Барятинский отступил, развернулся и пошёл в дом, не дожидаясь ответа.

Никита переступил порог. Дверь оказалась тяжёлой; пришлось взяться за ручку обеими руками, чтобы закрыть её без стука. Замок защёлкнулся.

В прихожей пахло сыростью. Под этим запахом был другой, сладковато-затхлый: Никита не сразу вспомнил, на что он похож, и перестал пытаться.

Слева стояла вешалка.

— Куртку…

Барятинский уже ушёл в коридор.

Никита не договорил. Расстегнул молнию и оставил куртку на себе.

На обоях сохранились прямоугольные пятна. Несколько маленьких подряд, одно большое, почти квадратное. В центре каждого торчал крючок или гвоздь. Окружающие обои потемнели, а под снятыми рамами остались прежними.

Коридор тянулся дальше, чем Никита успел представить, глядя на фасад. Возможно, дом был глубже, чем казался от ворот.

Впереди прошаркали тапочки Барятинского. Никита пошёл быстрее и остановился возле арки справа.

В нише стояли часы — напольные, каминные, круглые настенные. Он насчитал десяток и перестал считать. На всех циферблатах, до которых он успел дотянуться взглядом, было без четверти три.

В телефонном разговоре часы тикали вразнобой. Никита помнил, как прислушивался, пока Барятинский молчал. Может быть, другие? Дом большой.

— Идёшь?

Барятинский стоял у открытой двери в конце коридора.

— Да.

Никита поправил рюкзак и прошёл мимо ниши.

На узких полках дальше стояли фотографии в рамках. Несколько были повёрнуты к проходу коричневыми задниками. Рамки не упали. Ножки были откинуты, основания выровнены по краю полки. Их поставили лицом к стене.

Никита вошёл в гостиную.

Шторы пропускали свет узкой полосой между полотнищами. Книжные полки с книгами занимали две стены от пола до потолка. На нескольких корешках названия стёрлись. Никита узнал фамилию Гоголя, но не успел прочитать, что именно стояло рядом.

Барятинский дошёл до кресла, повернулся к нему спиной и взялся за подлокотники. Опускался медленно. На середине задержался, перенёс вес на правую руку и наконец, сел. Выдохнул и поправил полу пиджака, попавшую под бедро.

Никита остался возле дивана.

На низком столике между ними стояла пустая чашка. На блюдце лежала ложка, ручкой к креслу. Рядом — сложенная газета.

Барятинский не предложил сесть.

Никита подождал ещё несколько секунд, поставил рюкзак возле ног и сел сам. Диван просел глубже, чем он ожидал. Колени поднялись, край куртки завернулся под спину. Не самое удобное положение для серьёзного разговора.

Он выпрямился.

— Спасибо, что согласились встретиться.

Барятинский смотрел на него.

— Я в письме написал не всё. Там трудно объяснить. Я нашёл отцовский блокнот, и в нём есть записи о чернильнице. Не как в романе. Даты, вырезки. Какие-то вещи он записывал по нескольку раз.

Никита провёл ладонями по коленям.

— Я сначала решил, что это для книги. Рабочие заметки. Но он пишет от первого лица. Что держал её в руках. Что пользовался.

Барятинский чуть повернул голову. Свет из щели между шторами лёг на щёку и седую щетину.

— Вы ведь знали моего отца?

Ответа не было.

Никита посмотрел на рюкзак.

— Мне нужно понять, о чём он говорил. Что это вообще за история. Я нашёл заметку об аукционе, потом публикации о вашем собрании. Там было мало информации. Поэтому и позвонил.

Он замолчал.

Барятинский не помогал ему ни вопросом, ни кивком. Руки лежали на подлокотниках. Одна ладонь раскрыта, другая чуть согнута, большой палец прижат к указательному.

За стеной капала вода. Ровно, через равные промежутки.

Никита поправил куртку под собой.

— Я не собираюсь ничего публиковать.

Барятинский медленно поднял подбородок.

— Да, я знал твоего отца, но могу лишь сказать, что он ошибался. И я не хочу больше говорить об этом.

Никита несколько секунд смотрел на него.

— В чём?

Старик опустил взгляд на столик. Кончиком пальца потёр край подлокотника, где ткань протёрлась до нитей.

— Таланта она не даёт. Она лишь забирает всё остальное.

Никита ждал продолжения.

Барятинский замолчал. «Она?»

Никита наклонился вперёд.

— Вы сейчас о чернильнице?

Барятинский снова посмотрел на него.

— Я об отце твоём.

— Да, но что значит — забирает? Он тоже так писал. Я поэтому и приехал. Это что, выражение такое? Или он…

Никита не закончил. Возможных окончаний было слишком много, и каждое звучало хуже предыдущего. Он протянул руку к рюкзаку.

Молния бокового кармана зацепила ткань, в которую был завёрнут блокнот. Никита потянул, почувствовал сопротивление и остановился. Пришлось раздвинуть края кармана, отвести материю ногтем и провести бегунок обратно.

Барятинский следил за его руками.

Никита вытащил свёрток, положил на колени и развернул. Один угол ткани застрял под обложкой. Он высвободил его и разгладил большим пальцем.

— Вот. Я привёз.

Положил блокнот на столик, ближе к Барятинскому. При этом чуть сдвинул газету. Край блокнота лёг на сгиб бумаги неровно; Никита поправил.

— Здесь есть та страница, которую я прислал. И другие.

Барятинский не протянул руку.

Смотрел на потёртый корешок, на угол обложки, где кожа стёрлась до картона.

Никита убрал пальцы.

Вдох старика оборвался на середине. Он сглотнул, потом втянул воздух ещё раз, короче. Плечи под пиджаком едва заметно поднялись.

— Можно открыть вот здесь, — сказал Никита.

Он уже потянулся к блокноту, но Барятинский взял его сам.

Большая сухая ладонь легла на обложку. Старик некоторое время держал блокнот закрытым, затем подцепил край и раскрыл. Но не на вырезке, а на странице с записями.

Барятинский провёл взглядом сверху вниз. Вернулся к началу и перевернул лист. Его пальцы сжали край переплёта. Кожа на костяшках натянулась, ноготь большого пальца побелел.

Никита перестал наклоняться вперёд. Сел ровнее, чтобы не нависать над столиком.

— Там дальше…

Барятинский не поднял головы. Никита замолчал.

Старик перевернул ещё один лист, но читать не стал. Несколько секунд смотрел на строчку возле верхнего края.

— Это его почерк. Да.

Он закрыл блокнот резко. Между страницами остался загнувшийся уголок, и Никите захотелось сразу его расправить.

Барятинский положил блокнот на столик.

Точно на то место, откуда взял.

— Я не могу тебе помочь. Не возвращайся. Это не твоя история.

Никита посмотрел на него, потом на блокнот.

— Но я не прошу…

Он остановился.

Что именно он не просил? Денег? Вещь? Объяснения как раз просил. И ради объяснения три дня звонил, писал и ехал сюда.

— Я хочу только разобраться.

Барятинский отвёл руку от столика. Устроил её на подлокотнике, аккуратно, пальцы к пальцам.

Никита подождал.

— Вы сами позвонили, — сказал Никита. — Сказали приехать. Я подумал, вы сможете рассказать хотя бы что-нибудь.

— Ты услышал.

— Я услышал, что отец ошибался. А в чём — не понял.

Барятинский чуть прижал губы.

Никита почувствовал, как под свитером стало жарко. Он сидел в расстёгнутой куртке, в чужой полутёмной комнате, и никак не мог задать один простой вопрос так, чтобы на него ответили.

— Может быть, я неправильно объясняю.

Он попытался начать сначала:

— У меня есть только записи. Я не знаю, чему в них верить. Не знаю, почему отец…

— Довольно.

Слово прозвучало негромко. Никита закрыл рот.

На столике между ними лежал блокнот. С одной стороны — пустая чашка, с другой — его собственная ладонь, которую он успел положить на край столика и теперь не знал, куда деть.

Он убрал руку.

— Мне больше не к кому обратиться.

Барятинский опустил веки. Открыл не сразу.

— Тебе лучше уйти. Пока не поздно.

Никита остался сидеть.

За спинкой кресла на полке стояла фотография задником к комнате. У её рамки откололся угол; под тёмным покрытием виднелось светлое дерево. Он смотрел на этот скол, пока подбирал слова. Ничего подходящего не находилось.

— Моя мать умирает. И я просто хочу понять, что произошло с отцом. О чём он писал в своём блокноте? О какой чернильнице? Могла ли эта история повлиять на него? Ведь он умер через два года после этих записей.

Барятинский не пошевелился.

За стеной снова капала вода. Ровно, через равные промежутки.

— Я не могу тебе помочь.

— Но мне это необходимо! У меня просто нет выбора — я до сих пор не понимаю причин смерти отца. И я надеялся…

Старик медленно выпрямился в кресле.

— Выбор у тебя есть. Просто он тебе не понравится.

Никита втянул воздух через нос. Хотел было спросить: «Какой?» Но он промолчал.

Барятинский взялся за подлокотники, перенёс вес вперёд и встал. Никита тоже поднялся, не сразу выбравшись из глубокого дивана.

Барятинский пошёл к двери. Никита остался возле столика. Блокнот лежал на газете. Он поднял его и расправил загнувшийся уголок. Завернул обложку в ткань и убрал в боковой карман.

Когда поднял голову, Барятинский ждал у выхода из гостиной.

Никита надел рюкзак.

— Сергей Петрович…

Старик повернулся и вышел в коридор. Никита пошёл за ним.

Теперь он смотрел под ноги. На стык дорожки и пола, на потёртую полосу вдоль стены, на порог, через который пришлось переступить. Возле ниши с часами всё же поднял глаза.

Без четверти три.

Он прошёл дальше.

Перевёрнутые фотографии остались на полке. У одной ножка была заклеена полоской прозрачного скотча. Рамку поддерживали, чинили, ставили ровно — и отворачивали.

Барятинский открыл входную дверь.

Холодный воздух прошёл по полу. Край коврика шевельнулся и опустился обратно. Никита застегнул куртку до середины, но молния упёрлась в подогнувшуюся ткань.

Он оставил как есть.

Барятинский стоял сбоку, придерживая дверь.

— Уходи.

Никита посмотрел на него и шагнул на крыльцо.

— До свидания.

Барятинский не ответил.

Дверь закрылась за спиной глухо и тяжело, со звуком не хлопка, а вздоха, с коротким металлическим щелчком в конце.

Никита остался на верхней ступени. Потом поправил лямки и спустился.

Ворота пришлось придержать ногой, чтобы створка не задела рюкзак. Никита протиснулся наружу и потянул её за прут. Ржавчина осталась на пальцах.

Телефон показывал дорогу к шоссе. Никита пошёл.

На повороте обернулся. Дом ещё было видно между соснами. Издалека фасад казался темнее, чем при приезде. Никита посмотрел ещё секунду и пошёл дальше.

У шоссе вызвал такси. Водитель должен был приехать через двенадцать минут. Никита убрал телефон и сунул руки в карманы. Футляр был на месте. Он коснулся его кончиками пальцев и вспомнил, что так и не спросил про перо. В доме всё время собирался дойти до следующего вопроса, но не дошло.

Он достал футляр и открыл его. Перо лежало на своём месте.

Он подумал о Барятинском.

Может вернуться?

Но возвращаться не стал. Он достал телефон, посмотрел на сообщение с адресом и погасил экран. Машина приехала через двенадцать минут. Он сел, назвал домашний адрес и пристегнулся. Вытянул ноги и попытался вспомнить голос Барятинского.

Даже не слова, а интонацию.

«Это не твоя история».

Старик хотел, чтобы он ушёл. Остальное осталось непонятным.

Никита повернулся к окну.

«Таланта она не даёт».

Отец написал почти то же самое. Барятинский видел фотографию страницы. Мог просто повторить, чтобы прекратить разговор. Или он мог знать больше и не хотел делиться. А мог пытаться его от чего-то оградить.

Остаток дороги он смотрел наружу.

Рюкзак опустился у порога и завалился на бок.

Никита поднял его и прислонил к стене. Сел на стул, стянул один кроссовок, затем второй. Мокрый носок прилип к пальцам. Он снял и его.

На кухне налил воды, сделал несколько глотков у раковины и вернулся в комнату. Ноутбук открылся на рабочем документе.

Опять пылесосы.

Никита закрыл файл, не перечитывая. Открыл браузер с сохранённой страницей конкурса «Голос поколения».

В углу был счётчик.

10 247 участников.

Пока Никита смотрел, последняя цифра сменилась.

10 248.

Он подвёл курсор к меню.

10 251.

Кто-то заполнял форму прямо сейчас. Вводил имя, фамилию, адрес почты. Ставил галочку. Нажимал кнопку.

Никита открыл форум участников.

Новые сообщения. Обсуждения. Закреплённые темы. Названия с восклицательными знаками.

«КТО УЖЕ ОТПРАВИЛ???»

«я отправила))) теперь страшно))))»

«Если файл не открывается, заявку отклонят сразу?»

«ЛЮДИ, ПРОЧИТАЙТЕ УСЛОВИЯ».

«а где условия?»

Никита прокрутил ниже.

Кто-то спрашивал о сроках. Ему отвечали ссылкой. Ниже спрашивали о том же. Между ответами — смайлики, чужие цитаты, спор о размере шрифта.

«Всё уже решено, не тратьте время».

«тогда зачем вы здесь?)))»

Он открыл следующую страницу.

«Я пока только половину дописал».

Половину. Везунчик.

Никита перешёл к призовому фонду.

Сто тысяч. Двести…

Гран-при — два миллиона рублей.

Он задержал курсор на строке. Потом свернул браузер и открыл папку с романом.

Несколько файлов с почти одинаковыми названиями. Он выбрал последний.

«Роман_14.doc».

Белая страница. Опять равнодушный курсор.

Раз. Два. Раз. Два.

Никита положил пальцы на клавиатуру. Большой — на пробел. Указательный левой руки нашёл маленький выступ на клавише.

Он посидел так, потом убрал руки. Внизу окна было написано: «Слов: 0».

Четырнадцатый файл. Ноль слов.

Он мог бы переименовать его. Убрать номер, поставить дату, написать «новый». Но в папке уже были и «новый», и «последний». От смены названия страница не менялась. Никита развернул рядом браузер.

Счётчик показывал 10 260. Пока он выравнивал окна, стало 10 263.

Слева — цифры. Справа — курсор.

Десять тысяч людей писали прямо сейчас. Никита понимал, что не все. Кто-то работал, кто-то спал, кто-то зарегистрировался и забыл. Но это ничего не меняло. У кого-то была уже половина. У кого-то лишние главы, которые приходилось сокращать. У кого-то уже отправленный файл.

Он закрыл браузер. Документ занял весь экран.

Телефон завибрировал на столе. Звонила Анна.

Никита выпрямился, хотя она не могла его видеть. Провёл рукой по волосам и ответил.

— Привет.

— Привет! Ну как там твой роман? Скоро дедлайн.

Голос у неё был лёгкий, как всегда. Никита посмотрел на белую страницу.

— Нормально. Пишется.

— У нас в редакции только о конкурсе и говорят, — сказала Анна. — Ты на форум заходил? Уже больше 10 000 участников.

Никита сжал губы и втянул вовнутрь.

— Да, я видел. Уже вышел оттуда.

Анна коротко рассмеялась. Никита тоже улыбнулся. Вовремя.

Она рассказывала что-то про редакцию, но он слушал. Нужные слова находились без труда.

Анна заговорила о выходных. Никита сказал, что было бы хорошо увидеться.

— Ты сейчас работаешь?

— Да.

— Тогда не отвлекаю.

— Ты не отвлекаешь.

Он произнёс это с правильной интонацией. Не слишком быстро, не слишком устало.

На экране мигал надоедливый курсор.

— Ладно. Пиши.

— Хорошо.

Никита положил телефон на стол рядом с ноутбуком.

На кухне капал кран. Никита не встал его закрыть.

Глава 4. Второй визит

Кран капал с перерывами. Иногда Никите казалось, что звук прекратился, но вода снова ударяла в раковину.

Он сидел перед ноутбуком, пока экран не потемнел. Потом пошевелил мышь. Белая страница вернулась, и он закрыл крышку.

В комнате сразу стало темнее. Осталась настольная лампа, освещавшая край стола и лежавший возле телефона карандаш.

Никита встал.

У порога рюкзак съехал по стене и лежал набок. Он поднял его, расстегнул боковой карман и вынул блокнот. Из кармана куртки достал футляр. Несколько секунд держал обе вещи, не зная, зачем принёс их сюда, к столу, вместо того чтобы наконец лечь.

Потом положил футляр возле лампы.

Блокнот раскрылся на странице с загнутым уголком. Никита расправил его ещё раз. По сгибу бумага стала светлее, и строчка в этом месте читалась хуже.

«Таланта она не даёт».

Он помнил, как Барятинский произнёс это. Без нажима. Не как человек, которому нужно убедить собеседника, а как человек, который поправляет неправильно указанную дату.

Никита перелистнул страницу.

Вырезка. Запись под ней. Стрелка от последнего слова к полю, где отец дописал что-то мелко и тесно. Две даты, одна перечёркнута. Никита остановился, прочитал, пошёл дальше.

Он уже смотрел эти страницы. Фотографировал, увеличивал снимки, возвращался к отдельным словам. Но при чтении взгляд всё время цеплялся за одно и то же: чернильница, Гоголь, аукцион. Остальные записи оставались между ними.

Теперь он решил читать подряд, без поиска нужного ответа. Это оказалось труднее, чем он думал.

На одном развороте записи шли в двух направлениях. Чтобы прочитать короткую фразу внизу, пришлось повернуть блокнот. На другом начало строки исчезало в переплёте. Никита раздвинул страницы пальцами, стараясь не нажимать на корешок.

Почерк отца менялся. Несколько строк были написаны ровно, с длинными промежутками между словами. Дальше буквы сближались и налезали друг на друга. Никита узнавал отдельные сочетания, а всё предложение не складывалось.

Он потёр глаза. На кухне упала очередная капля.

Никита снова наклонился над страницей. Запись обнаружилась у самого обреза.

Две строки, вписанные поверх края старой подчёркнутой фразы. Чернила здесь были бледнее. Последняя буква почти касалась места, где бумага потемнела от пальцев.

«Она отделима от пера. Перо остаётся у того, кто писал ею последним».

Никита прочитал ещё раз, потом вернулся к основному тексту. Искал, к чему относится «она», хотя сомнений почти не было. На странице несколько раз упоминалась чернильница. Перо — только здесь. Он поднёс блокнот ближе к лампе.

«Остаётся». Не «должно остаться». Не «передаётся».

Может быть, речь шла о владельцах? О том, как вещи разошлись после продажи? Отец часто сокращал записи так, словно собирался потом всё восстановить по одному слову.

Никита посмотрел на открытый футляр. Перо лежало в потёртой подкладке. За день оно не изменилось. Та же тёмная полоска металла, тусклое золото на наконечнике, маленькая царапина у края. Он привёз его к Барятинскому, просидел с ним всю встречу и даже не достал.

Никита взял перо двумя пальцами.

Под лампой металл оказался неравномерным по цвету: в углублениях темнее, на выступах светлее. Тонкая прорезь делила наконечник, сходясь к крохотному отверстию. Свет задерживался на ней узкой белой нитью.

Он повернул перо.

У основания были буквы.

Сначала Никита принял их за царапины. Одна линия прерывалась, другая почти исчезла в потёртости. Он наклонил наконечник к свету, затем от света. На секунду штрихи соединились.

N.

Вторая буква могла быть G.

Никита положил перо на раскрытый футляр и нашёл вырезку.

Фотография чернильницы была маленькой. Газетная сетка распадалась на точки, стоило приблизить страницу к глазам. Но инициалы на боку различались: два тёмных знака под золотой каёмкой.

N.G.

Он снова поднял перо. На нём, похоже, было то же самое.

Это ничего не доказывало. Такие буквы могли принадлежать кому угодно. Фотография ничего не гарантировала, газетная статья — тоже. Но две вещи, которые до сих пор существовали для него отдельно, оказались рядом на столе: изображение на бумаге и металл между пальцами.

Никита вернулся к записи на поле.

Перо было у отца. Теперь у него. Означало ли это, что отец действительно писал той чернильницей, Никита не знал. И кто вообще написал эти буквы, когда, зачем — тоже. Он мог сколько угодно поворачивать металл под лампой. Больше букв от этого не появлялось.

Нужно было показать их человеку, который хотя бы узнавал предметы.

Барятинский сказал не возвращаться. Если поехать, он мог даже не открыть. Если не поехать, останутся та же запись и тот же пустой файл.

Никита положил перо в футляр и закрыл крышку.

Блокнот убрал в рюкзак. Футляр — в карман куртки.

Потом вернулся к столу, выключил лампу и лёг. В темноте долго не удавалось найти удобное положение для рук. Он убирал их под подушку, вытаскивал, складывал на груди.

Кран по-прежнему капал.

На следующий день Никита добрался до дома Барятинского уже в сумерках. Те же сосны, тот же покосившийся столб. За следующим поворотом будут ворота. Он вынул руку из кармана только после остановки. Футляр нагрелся от ладони, и теперь карман казался слишком лёгким.

В прошлый раз Никита перебирал вопросы. Решал, как заговорить об отце, что показать первым, какую страницу открыть. Теперь ему нужно было просто поднять крышку. Остальное зависело не от него.

Никита прошёл к крыльцу. На нижней ступени задержался. Предупредить о приезде уже не имело смысла. Он поднялся и нажал звонок.

Глухая трель. Пауза. На этот раз шаги послышались быстрее.

Барятинский открыл дверь и остался в проёме.

За сутки он успел стать заметно хуже. Под глазами темнели припухлости, волосы с одной стороны примялись, с другой торчали над ухом. Вместо пиджака на нём был домашний свитер с растянутым воротом. Кожа над воротом казалась серой.

— Опять ты.

Никита кивнул. Заготовленное «извините, что без предупреждения» не пригодилось. Барятинский держал дверь так, что мог закрыть её одним движением.

— Я принёс кое-что.

— Я всё сказал.

— Посмотрите.

Никита достал футляр.

Большой палец не сразу попал на застёжку. Он прижал футляр к животу, освободил язычок и откинул крышку. Поднял повыше.

Перо лежало поперёк слабого света из прихожей. На наконечнике вспыхнул маленький жёлтый блик.

Барятинский перестал смотреть на Никиту.

Сначала ничего больше не произошло. Только взгляд задержался, а рука на двери осталась неподвижной. Потом зрачки расширились. Старик втянул воздух и не закончил вдох. Ладонь медленно перешла с края двери на косяк.

Пальцы упёрлись в дерево.

— Откуда это у тебя?

— Среди вещей отца.

Никита держал футляр обеими руками. Крышка тянула его назад, и приходилось поддерживать её мизинцем.

Барятинский наклонился, но не приблизился. Свет упал на нижние веки, на белую щетину возле рта. Он смотрел то на наконечник, то на основание пера.

— Вы узнаёте?

Ответа не было. Никита чуть повернул футляр.

— Здесь буквы. Я сравнил с фотографией. В вырезке про аукцион.

Барятинский поднял глаза.

— Ты им писал?

— Нет.

Старик продолжал смотреть.

— Я вообще им не пользовался, — добавил Никита. — Только достал.

Пауза затянулась. Никита начал чувствовать вес раскрытого футляра, хотя тот почти ничего не весил. Пальцы остыли, под крышку попадал воздух.

Барятинский отступил.

— Входи.

Никита поднял голову.

— И дверь закрой.

Он шагнул внутрь, прижал футляр к груди и потянул дверь свободной рукой. Пришлось развернуться боком, чтобы рюкзак не попал между дверью и косяком.

Барятинский уже шёл по коридору.

Никита закрыл крышку футляра, но в карман убирать не стал.

Возле ниши с часами горела лампа. В её свете циферблаты читались лучше, чем накануне. Без четверти три. На всех, которые он успел увидеть.

Дальше стояли фотографии, обращённые к стене. Никита прошёл мимо, не останавливаясь.

В гостиной Барятинский указал на диван и сел в своё кресло. На этот раз он не поправил одежду. Край свитера остался подвёрнутым, обнажая полоску рубашки.

Никита поставил рюкзак возле ног. Футляр положил на колени.

Некоторое время Барятинский смотрел на его руки.

Никита мог бы открыть футляр ещё раз, но не был уверен, что от него этого ждут. Он убрал большой палец с застёжки и положил ладонь рядом.

За стеной капнула вода.

В гостиной горела только лампа возле кресла. Её абажур освещал одну сторону лица Барятинского и оставлял другую в тени. На столике стояла та же чашка. Ложка лежала в блюдце ручкой в другую сторону.

— Я купил её в две тысячи двенадцатом, — сказал Барятинский.

Никита не сразу понял, что рассказ уже начался.

— У Абдуллина. В Майами.

Барятинский говорил ровно. Даты и имена произносил отчётливее остальных слов.

— Он неохотно продавал. Сказал: «Она приносит проблемы». Я не поверил.

Никита наклонился вперёд. Вчера каждое слово приходилось вытягивать. Сейчас старик рассказывал сам, но по-прежнему не смотрел на него. Его взгляд остановился на футляре.

— Вы подумали, он цену набивает?

— Такого рода вещи всегда продают с историей.

Барятинский провёл языком по сухой нижней губе.

— Я начал писать.

Никита ждал. Вода капнула ещё раз. Промежуток был таким же.

— До того писал только деловые письма. Ничего более. А здесь тексты стали получаться совершенными.

Последнее слово он произнёс без удовольствия. Будто сообщил, что определённая строка в отчёте заполнена неверно.

— Совершенными — это как?

Барятинский посмотрел на него.

— Мне нечего было исправлять.

Никита опустил взгляд на футляр.

Это он понимал. Открыть файл и не увидеть сразу, где фраза провисает, где слово поставлено только потому, что другого не нашлось. Прочитать страницу, не начиная её мысленно переписывать. Хотя человек, всю жизнь составлявший деловые письма, мог принять за совершенство почти что угодно.

Никита чуть отодвинул футляр от края коленей.

— Вы давали кому-нибудь читать?

Барятинский не ответил.

— Я описывал знакомых и партнёров.

Он замолчал, словно проверяя, достаточно ли этого уточнения.

— Люди начинали вести себя так, как я написал.

Никита поднял голову.

— Вы считаете, из-за текста?

Старик смотрел на полку за его плечом.

— Партнёра описал честным. Он стал честным. Компания развалилась через полгода. Партнёр ушёл первым. За ним остальные.

— Может быть, он и…

Никита осёкся. Он едва не принялся объяснять чужому человеку его деловые отношения.

Отличный способ снова оказаться на крыльце.

Барятинский, похоже, не заметил перебитой фразы.

— Жену — нежной и терпеливой.

Он повернул голову к окну. На шторе возле подхвата шёл светлый залом; взгляд старика остановился там.

— И она стала такой.

Никита подождал.

— Но потом ушла.

В голосе ничего не изменилось. Барятинский не сглотнул, не усмехнулся, не стал поправлять себя. Только рука на подлокотнике медленно сжалась и раскрылась.

— Почему?

— Она перестала быть собой. Перестала узнавать себя.

Никита посмотрел на фотографию, обращённую задником к комнате. Он не знал, чья она.

Барятинский посмотрел на футляр, лежащий на коленях Никиты.

— Я чувствовал, что чего-то не хватает. Тексты получались совершенными, но неполными. Как будто инструмент работал в половину силы. Мне сказали: у чернильницы есть оригинальное перо. Только с ним она раскрывается полностью. Я искал его, спрашивал у коллекционеров, в каталогах. И когда узнал, что перо у твоего отца — приехал к нему и просил отдать. Он сказал: «Нет. Это перо не для тебя». Я ушёл ни с чем. Через год он умер. Я думал, перо исчезло навсегда, а оно было здесь, всё это время.

Барятинский перевёл взгляд с футляра на лицо Никиты.

— Теперь оно у тебя.

Вопросов стало больше, чем до поездки. Старик называл два события и соединял их так, словно промежуток между ними не требовал объяснений. Написал — изменилось. Написал — ушла. Но в промежутке могли быть месяцы жизни и разговоров. То, что Барятинский говорил жене вслух, а не заносил на бумагу.

Никита провёл пальцем по шву футляра.

— Она читала то, что вы писали?

Барятинский не повернулся.

— Ты не о том спрашиваешь.

— Я пытаюсь понять.

— Я тоже пытался.

Старик умолк.

Никита выпрямился. Спинка дивана упёрлась между лопатками. Он чувствовал, как под курткой становится жарко, хотя руки оставались холодными.

Можно было снять куртку. Но это означало устроиться здесь надолго.

Барятинский медленно перевёл взгляд со шторы на столик.

— Таланта она не даёт. Она лишь забирает всё остальное.

Вчера эта фраза прозвучала как конец разговора.

Сегодня за ней стояли деловой партнёр, жена и тексты, в которых нечего исправлять. Во всяком случае, так это выглядело для человека напротив.

Никита потёр ладонью колено.

— Вы говорите так, будто это проклятие.

Барятинский отрицательно качнул головой.

— Она не проклятие. Она — зеркало.

Он поправил руку на подлокотнике. Рукав натянулся, открыв тонкое запястье.

— Берёт то, что у человека уже есть. Если нет жажды, то для него она просто фарфор. Если есть — она уже внутри тебя.

Никита не отвёл глаз. Слово «жажда» ему не нравилось. Оно слишком многое позволяло назвать одним именем.

Относится ли эта жажда к желанию написать книгу? Или к желанию получить деньги? А как насчёт желания, чтобы мать осталась жива?

Мать взяла бы эту чернильницу в руки и не почувствовала бы ничего, кроме старого фарфора. Потому что ей не нужно было быть великой. Она хотела только одного — чтобы сын был жив.

Но Никита хотел другого.

— Не ты пишешь с её помощью. Она пишет тобой.

За стеной упала капля.

Никита посмотрел на чашку. На тёмный след внутри, чуть ниже края. Ему вдруг захотелось пить, но просить воды он не стал.

«Пишет тобой».

Удобная формулировка. Хорошо идёт после рассказа о распавшемся браке.

Он почти усмехнулся, но вовремя прижал губы.

Барятинский заметил движение.

— Не веришь?

— Я не знаю, во что именно мне предлагается поверить.

Это прозвучало резче, чем Никита хотел. Он добавил:

— Я вижу, что вы узнали перо. Это я понимаю. Остальное…

Старик опустил глаза на футляр.

— Остальное ты тоже услышал.

Никита подождал, не последует ли за этим знакомое «уходи».

Барятинский молчал.

— Можно хотя бы посмотреть на неё?

Вопрос повис между ними. Никита вдруг ясно представил, как забирает футляр, встаёт и идёт к двери. Возвращается домой. На столе ноутбук, в почте отказ банка. Файл с пустым экраном, где он пытается написать первую фразу.

Это была нормальная последовательность действий. Без чернильницы, без чужого свитера с растянутым воротом, без часов в коридоре.

Только мать от этого не переставала умирать. Два миллиона по-прежнему оставались на странице конкурса. Банк по-прежнему отказывал. А он по-прежнему не писал.

Никита сильнее сжал футляр. Он не собирался спорить о зеркалах и жажде. Ему нужна была возможность проверить вещь, о которой писал отец.

Барятинский наблюдал за ним.

— Тебе мало того, что ты…

Он оборвал фразу. Сначала Никита решил, что старик забыл слово.

Барятинский сидел с приоткрытым ртом, чуть подавшись вперёд. Потом его взгляд сместился. Не к двери и не к окну — в узкий угол между книжным шкафом и шторой.

Никита обернулся. Там ничего не было. Боковая стенка шкафа, складка бархата, кусок плинтуса. На обоях лежала тень. Лампа освещала край шторы снизу, и тень получалась шире самой ткани.

— Он снова здесь, — сказал Барятинский.

Никита повернулся обратно.

Старик смотрел в угол. Теперь обе его руки лежали на подлокотниках ладонями вниз. Пальцы были широко расставлены.

— Кто?

Барятинский ответил не сразу.

Никита услышал, как старик втянул воздух носом.

— Чичиков.

Имя прозвучало негромко и очень отчётливо. Никита посмотрел в угол ещё раз.

Теперь он старался не всматриваться в тень. Стоило задержать на ней взгляд, и становилось трудно отделить складку ткани от её отражения на стене. Но ни лица, ни фигуры там не было.

Нижний край шторы чуть сдвинулся.

У затылка стало холодно.

Сквозняк? Старый дом, старые окна.

Никита поднял ворот куртки.

— Это из «Мёртвых душ»? Сергей Петрович…

Барятинский заговорил раньше, чем он успел продолжить:

— Барятинский Сергей Петрович.

Голос изменился.

Он не стал громче, но исчезли шероховатость, короткие провалы дыхания, привычка опускать конец фразы. Каждое слово оказалось на своём месте, с одинаково выдержанными промежутками.

— Имею честь уведомить: означенная душа внесена в реестр в надлежащем порядке, о чём составлен акт.

Никита смотрел на его рот: те же губы, та же седая щетина. Старик даже не повернул головы, произнося собственное имя.

Но теперь это было обращение.

— Что вы делаете?

Барятинский закрыл рот. Нижняя губа дрогнула.

Он несколько раз моргнул и посмотрел на Никиту.

— Это не я. Это он говорит. Через меня.

Прежний голос вернулся, только теперь он дрожал, и старик не мог скрыть этого паузами.

Никита почувствовал, что держит футляр так крепко, что край врезается в ладонь. Он разжал пальцы. В комнате ничего не изменилось. Чашка стояла на столике. Лампа горела. За стеной капала вода.

Барятинский снова посмотрел в угол.

Можно было воспроизвести чужую манеру говорить. Люди так делали постоянно, когда цитировали кого-нибудь. Старик мог слышать этот голос раньше. Мог придумать, или хотел, чтобы Никита испугался.

Последнее объясняло меньше всего. Зачем впускать, рассказывать, доставать из себя этот ровный канцелярский тон, если достаточно было не открыть дверь?

Никита потёр затылок. Под пальцами кожа была тёплой. Ощущение холода не прошло.

— Вы меня слышите?

Барятинский чуть повернул голову.

— Да.

— Вам плохо?

Старик ничего не сказал. Поднял руку, коротким движением показывая, что продолжать не нужно.

Никита остался сидеть. Он не понимал, что здесь полагается делать. Поддержать разговор о Чичикове было невозможно. Объяснять, что угол пуст, — бессмысленно: Барятинский смотрел туда своими глазами.

Никита хотел уйти из этой комнаты. Но он всё ещё хотел увидеть чернильницу.

Некоторое время они молчали. Барятинский постепенно перестал сжимать подлокотники. Пальцы сомкнулись и легли ровнее. Потом он отвёл взгляд от угла.

— Он приходил и раньше, — сказал Барятинский, не глядя на Никиту. — Каждый раз, когда я брал перо. Каждый раз, когда писал. Я думал, справлюсь сам.

Пауза.

— Не справился.

Он наклонился вперёд и начал вставать.

Никита тоже подался вперёд, решив, что встреча закончена.

Но Барятинский пошёл не к двери.

Письменный стол стоял возле книжных полок, вне круга света. Старик остановился перед ним, положил ладонь на столешницу, затем наклонился к нижнему ящику.

Дерево подалось не сразу. Барятинский потянул ещё раз. Ящик выдвинулся с длинным сухим скрипом.

Никита видел спину старика и правую руку, упиравшуюся в край стола. Вытянутый рукав свисал с локтя. Барятинский некоторое время стоял, согнувшись, потом вынул шкатулку — небольшую, чуть больше книги. Он держал её обеими руками.

Дерево потемнело почти до чёрного, но под лампой проступили коричневые волокна — тонкие, тесно сближенные, как линии на старой гравюре. Медные уголки утратили блеск. На сгибах они были светлее, в углублениях скопилась тёмная зелень.

Барятинский поставил шкатулку на столик между креслом и диваном. Чашку пришлось отодвинуть. Ложка коротко звякнула о блюдце.

Никита положил футляр рядом со своим коленом.

Старик остался стоять. Подцепил застёжку ногтем, но не поднял крышку сразу. Его ладонь лежала на дереве, закрывая большую часть поверхности.

Наконец Барятинский открыл шкатулку.

Внутри лежал выцветший бархат. По краям он ещё сохранял цвет, а возле углубления стал почти серым. Ворс примялся, оставив гладкую выемку по форме предмета.

Чернильница оказалась меньше, чем Никита ожидал.

Белый фарфор. Тонкая золотая каёмка вокруг горлышка. На боку — инициалы.

N.G.

Он видел их на фотографии, составленной из газетных точек. Здесь линии были непрерывными, тонкими, с небольшими утолщениями на поворотах. Золото потемнело, но не исчезло. Свет лампы скользнул по верхней дуге буквы и остановился на точке.

На белизне не было ни трещин, ни обычной для старого фарфора сетки. Шкатулка выглядела старой, но чернильница была просто белой.

Никита наклонился ближе.

Через горлышко было видно донышко. Там темнело пятно чернил, неровное, с плотной серединой и размытыми краями. Оно не лежало отдельной коркой. Казалось, когда-то жидкость прошла сквозь белую поверхность и осталась под ней, как синяк под кожей.

Никита выпрямился.

Фарфоровая банка с буквами.

Он попытался удержать именно это определение. Не доказательство рассказа о ней. Не обещание денег и даже не подтверждение того, что перед ним та самая вещь из вырезки. Похожая чернильница в старой шкатулке.

Но теперь он видел её.

Можно было сравнить инициалы не по фотографии. Повернуть, рассмотреть основание. Выяснить хотя бы то, что выясняют про обычные старые вещи.

Барятинский опустился в кресло, сел на край, не откидываясь.

— Забирай. Она твоя. Я не могу от неё избавиться иначе, даже не могу её уничтожить. Единственный способ — отдать.

Никита поднял голову.

Слова оказались слишком простыми для того, сколько усилий потребовалось, чтобы их услышать.

— Вы отдаёте её мне?

Старик смотрел на шкатулку.

— Забирай.

Никита перевёл взгляд на чернильницу.

Если верить Барятинскому, тот только что подробно объяснил, почему её нельзя брать. Если не верить — предлагал старую дорогую вещь человеку, которого видел второй раз.

Ни один вариант не был особенно удобным.

— Из-за пера?

Барятинский не ответил. Никита подождал, потом протянул руку. Он хотел взять чернильницу за бок, ниже горлышка, чтобы не задеть золотую каёмку. Пальцы уже опустились внутрь шкатулки, когда старик перехватил его запястье.

Неожиданно крепко. Никита замер. Большой палец Барятинского вдавился в мягкое место над суставом. Остальные обхватили руку снизу.

— Не касайся её без пера. Только вместе. Только так.

Никита посмотрел сначала на его пальцы, потом в лицо.

— Хорошо.

Старик не отпустил.

— Я понял.

Хватка ослабла. Никита медленно убрал руку. На коже остались светлые следы, которые быстро порозовели.

Он взял футляр с дивана и открыл.

Теперь движение казалось нелепым: один человек следит, другой исполняет указание, смысл которого никто не объясняет. Никита был бы рад счесть это обычной прихотью коллекционера. Только коллекционеры, насколько он понимал, не начинали внезапно оформлять собственные души.

Он вынул перо левой рукой и держал за основание, наконечником от себя. Барятинский посмотрел на него, затем на открытую шкатулку. Не остановил. Никита снова потянулся правой рукой.

Фарфор оказался холоднее, чем должен был.

В комнате было прохладно. Ящик стола тоже вряд ли нагревался. Но Никита ожидал обычного короткого холода, который проходит, когда вещь полежит в ладони.

Этот холод задержался. Он обхватил чернильницу крепче и вынул из бархатного углубления.

Она была тяжелее, чем казалась. Дно тянуло вниз, гладкий бок скользил под пальцами. Никита сразу подставил под него мизинец.

Ничего не такого произошло. Лампа не мигнула. Барятинский не заговорил другим голосом. В углу остались шкаф и штора.

Никита повернул чернильницу к свету. На каёмке нашлось место, где золото чуть истёрлось. От этого стало легче. У вещи оказался износ. Обычный, понятный.

Он посмотрел на донышко и вернул чернильницу в шкатулку. Перо положил рядом, поверх бархата, так, чтобы наконечник не касался фарфора.

Пустой футляр закрыл.

— Сколько я вам должен?

Барятинский сидел, упираясь ладонями в колени.

— Что-нибудь.

Никита ждал уточнения.

— Символически. Чтобы сделка состоялась.

Он достал кошелёк.

Тысячная купюра лежала в отделении сложенной вдвое. Никита вынул её, расправил и положил на столик.

Тысяча рублей.

Сумма была достаточно ощутимой, чтобы на мгновение вернулась обычная досада: ещё такси туда и обратно, а теперь это. Он поймал себя на мысли и посмотрел на белый фарфор.

Барятинский взял купюру, не проверяя.

Сложил по прежнему сгибу и убрал в карман брюк механически, как квитанцию, которую нужно сохранить, но незачем читать сейчас.

— Уходи. И не возвращайся.

Никита не стал спрашивать, почему старик уверен, что отдача поможет. Но благодарить не стал. Пустой футляр убрал в карман куртки. Чернильница стояла в своём углублении; перо лежало рядом, чуть наискось. Никита поправил его, чтобы крышка не задела металл.

Закрыл шкатулку. Медная застёжка не совпала с пазом. Пришлось надавить на крышку и сдвинуть её на долю сантиметра. Щёлкнуло.

Барятинский отвернулся к окну.

Никита поднял рюкзак, надел одну лямку, потом вторую, и взял шкатулку обеими руками.

На месте, где старик держал его запястье, кожа всё ещё ныла.

До входной двери Никита дошёл сам.

В коридоре пришлось на секунду прижать шкатулку к животу, чтобы освободить руку. Он повернул ручку и потянул дверь. Холодный воздух попал под ворот.

Никита оглянулся. Из гостиной не доносилось ни шагов, ни голоса. Он вышел и прикрыл дверь, придерживая её до самого щелчка.

На крыльце достал телефон. Одной рукой вызвать такси оказалось неудобно; пришлось поставить шкатулку на верхнюю ступень между ног.

Приложение быстро нашло машину. Никита поднял шкатулку и пошёл к воротам. Теперь ему было важно не поскользнуться. Не ударить медным уголком о прут. Не зацепить лямку так, чтобы пришлось резко разворачиваться.

Вещь сразу добавила мелких забот.

За воротами он остановился, проверил застёжку и двинулся к шоссе. Экран телефона показывал, что машина приближается.

У обочины было светлее. Мимо проходили машины, шины шуршали по асфальту. Он не оборачивался к дому.

Сел в машину и поднял шкатулку на колени. Машина тронулась.

Некоторое время Никита держал ладони на дереве.

Поверхность была прохладной и неровной. Под большим пальцем чувствовалась царапина возле петли. Медный уголок упирался в край ладони.

Обычная коробка. Он поднял крышку не до конца, придерживая большим пальцем. Внутри лежали перо и чернильница.

Под первым фонарём фарфор был белым. Когда машина проехала дальше, он стал почти чёрным — только золотая каёмка ещё удерживала тонкую полоску света. Потом белизна вернулась.

Белый.

Чёрный.

Никита дождался следующего фонаря и рассмотрел инициалы.

Такие же, как на пере. Теперь сходство было видно без вырезки, без увеличения фотографии, без лампы, которую приходилось наклонять к самой странице.

Никита вынул перо из шкатулки левой рукой.

Он заметил, что исполняет предупреждение, и ему это не понравилось. Но положить перо обратно, чтобы доказать неизвестно кому собственное неверие, было бы ещё глупее.

Чернильница стояла устойчиво, в примятом бархате. Никита коснулся указательным пальцем золотой буквы. Холод оказался резким. Не обжигающим, а тонким, сосредоточенным под подушечкой пальца. Он провёл по линии вниз и почувствовал, как холод захватил сустав, затем основание пальца.

Рука сама чуть отстранилась. Никита посмотрел на кожу — обычная, без пятна или следа. Он снова коснулся фарфора. Холод медленно поднялся к запястью.

Никита вспомнил руку Барятинского, его голос и фразу про реестр, произнесённую с безупречной, почти деловой учтивостью.

Потом вспомнил о пустом файле, об отказе банка, о двух миллионах на операцию. Он не мог всерьёз поставить эти вещи в один ряд. Но они уже стояли рядом, и переставить их не получалось.

Но я — не они. Я просто проверю.

Глава 5. Первое прикосновение

Шкатулка стояла на столе между ноутбуком и чашкой со вчерашним чаем. Никита сидел напротив. Куртку снял, ботинки тоже. На правом носке, возле большого пальца, темнело мокрое пятно.

В квартире было жарко. Под окном щёлкала батарея. Указательный палец всё ещё помнил холод фарфора — там, где под подушечкой прошли золотые буквы. Он потёр палец о ладонь.

Шкатулка как шкатулка: потёртые углы, узкие петли, на крышке царапина — короткая, белёсая, с ответвлением у края. При дневном свете наверняка окажется, что и дерево ничего особенного. Просто здесь лампа жёлтая.

Никита посмотрел на часы в углу экрана. Без семнадцати два.

Надо было поспать, а утром позвонить матери, и потом в больницу. Или сначала в больницу, чтобы не спрашивать у неё то, о чём она всё равно не скажет. Ещё оставался текст для сайта: три тысячи знаков про преимущества квартир с готовой отделкой. Срок прошёл вчера.

Он коснулся мыши. Экран стал ярче.

«Начните новую жизнь без лишних хлопот».

Последнюю фразу он написал перед поездкой к Барятинскому. Под ней мигала вертикальная черта. Можно было добавить про продуманную инфраструктуру или про транспортную доступность. Никита закрыл документ, не добавив ничего.

На столе освободилось место для его отражения в чёрном экране.

Это просто вещь. Старый фарфор. К нему придумали одну историю, потом другую, чтобы первая лучше продавалась. Отец был впечатлительным, как все писатели. Никита помнил, как тот мог три вечера подряд проверять одно чужое воспоминание, выписывать фамилии, подчёркивать даты. Из этого не следовало, что воспоминание было правдой.

А Барятинский — напуганный старик. Старики пугаются, хотя иногда есть чего.

Никита взял чашку. На дне плавал обрывок чайного листа. Он наклонил её, смочил губы и поставил обратно, не допив.

Чернильница не могла ничего написать. У неё даже руки не было. Рука была у него. Та самая, которой он сегодня набрал «начните новую жизнь».

Хорошее начало сотрудничества.

Он подвинул чашку к стене. Потом мышь. Провод зацепился за угол шкатулки, и Никита осторожно высвободил его, придерживая дерево двумя пальцами.

Тёплое.

Он убрал руку и несколько секунд смотрел на крышку. Затем перевернул ладонь — на коже отпечаталась узкая красная полоска от края стола. Больше ничего.

Батарея находилась под окном, в двух метрах. Лампа светила сбоку, и абажур был едва тёплым даже у верхних отверстий. Шкатулку он поставил сюда минут двадцать назад. До этого держал на коленях.

Ну вот. На коленях.

Никита положил ладонь на крышку целиком.

Тепло было ровным. Не там, где дерево могло касаться его ног, не на одном нагретом боку. Оно ощущалось и у петель, и посередине, под основанием ладони. Никита провёл рукой до дальнего края. То же самое.

Коснулся столешницы, потом снова крышки. Разница оставалась. Это резко отличалось от того холода, который Никита ощутил от чернильницы, когда брал её из рук Барятинского.

Он подался назад. Стул скрипнул. В коридоре за стеной открыли дверь, коротко заговорили, уронили что-то металлическое. Никита прислушался, хотя слов не разобрал. Дверь закрылась. Заработал лифт.

Можно было убрать шкатулку в шкаф. Утром посмотреть нормально, при свете. Сейчас почти два, он толком не ел, весь день провёл то на улице, то в транспорте. В таком состоянии и собственная чашка покажется подозрительной.

Но он приподнял крышку. Петли не скрипели. Дерево остановилось, упёршись во внутренние ограничители.

Чернильница лежала в выемке на выцветшем бархате. Белая, с золотой каёмкой. Возле основания, куда не доставал свет лампы, фарфор казался серым. Перо было уложено рядом, в длинное узкое гнездо.

Никита не сразу стал их доставать.

В бархате застряла светлая нитка. Он подцепил её ногтем и положил на стол. В старых шкатулках бывают нитки. Пыль бывает. Примятый ворс, следы клея по краям. Ничего такого, для чего пришлось бы искать другое название.

Он коснулся белого бока. В такси фарфор холодил палец. Сейчас — нет.

Никита передвинул подушечку ниже, к основанию. Потом к золотой каёмке. Везде одно и то же. Температура не прохладной керамики, которую ожидаешь почувствовать ночью, снимая чашку с полки, а тёплой кожи после сна.

Он оставил палец на месте.

— Это просто мои руки замёрзли после улицы.

Голос получился громче, чем нужно. В пустой комнате объяснение прозвучало так, словно его попросили повторить для протокола.

Никита втянул воздух через нос. Потрогал собственную шею, край стола, корпус ноутбука. Пластик над клавиатурой тоже был тёплым.

Ничего необычного. Всё вокруг разной температуры.

Он вынул чернильницу.

Она оказалась небольшой: помещалась на ладони, не закрывая пальцев. Вещь для письменного стола, а не для витрины, хотя золото по краю ещё держалось. Снизу — неглазурованное кольцо, чуть шершавое. У каёмки крошечная выщерблина. Никита повернул её к лампе.

N.G.

Буквы пересекались тонкими линиями. В машине он видел их хуже. Здесь можно было различить, как короткий завиток уходил под другую букву и снова появлялся возле края.

Он поставил чернильницу перед собой. На столе остался сухой круг из пыли, которую он перенёс с донышка. Никита смахнул его ладонью и только потом взял перо.

Оно тяжелее, чем выглядит.

Он переложил его из одной руки в другую, подыскал место для пальцев. Металл был тёплым. Никита сжал его так, как держал обычную ручку, но указательный палец лёг слишком близко к острию. Пришлось перехватить.

На металле что-то было выгравировано.

Он наклонился к лампе. Потёр глаза свободной рукой и снова посмотрел.

Те же инициалы. Не просто N и G, а тот же завиток, та же наклонная черта, то же тесное расстояние между буквами. Никита поднёс перо к чернильнице, оставив между ними несколько сантиметров. Повернул, чтобы свет упал одинаково.

Два предмета одного мастера. Раньше он этого не заметил.

Почему-то именно это задержало его над столом. Это была очень мелкая работа, которую кто-то когда-то сделал дважды. На фарфоре золотом, на металле резцом.

Он положил перо поперёк открытой шкатулки.

Нужна была бумага. В верхнем ящике нашлась тетрадь с четырьмя чистыми листами. В нижнем — пачка бумаги для принтера, который перестал работать ещё зимой. Он вытащил несколько листов и положил перед собой. Подложил тетрадь, чтобы остриё не царапало стол.

За много лет он не написал от руки ничего длиннее списка. Даже открытки подписывал двумя словами. Теперь чистый лист занимал неожиданно много места. На экране хотя бы были поля, меню, счётчик знаков. А здесь — белый прямоугольник. Больше ничего.

Никита провёл ладонью по бумаге и вспомнил мать на кухне лет пятнадцать назад. Она стояла у плиты в его старой футболке, переворачивала блин и улыбалась через плечо — легко, не собирая для этого лицо. На щеке у неё была мука.

Он опустил взгляд.

Два месяца. Два миллиона. И десять тысяч участников. Или уже больше, пока он ездил, пока сидел здесь и проверял температуру дерева.

Почему бы не я?

Никита потянулся к ноутбуку, но не открыл его. Только сдвинул дальше, чтобы освободить место для правой руки. Убрал со стола аптечный чек. Выровнял листы.

Он взял перо и поднёс к горлышку чернильницы.

Внутри было темно. Под лампой различалась неподвижная поверхность, затянутая тонкой плёнкой. Как засохшая краска в банке. Никита ожидал, что придётся нажать и раскрошить корку. Потом он наверняка услышит, как металл царапает пустое фарфоровое дно.

Остриё опустилось и… плёнка мягко разошлась.

Он даже не успел надавить. Тёмная масса под пером пришла в движение, сомкнулась у металла, потекла за ним, когда Никита осторожно отвёл руку в сторону. На поверхности появился свет.

Чернила были не чёрными, а с зеленоватым отливом, как нефть на тёмной воде.

Никита чуть поднял перо и снова опустил. Жидкость двигалась свободно. Никаких хлопьев, никакого осадка, который цеплялся бы за металл.

Наверняка реставрировали. Скорее всего, долили или добавили ещё что-то.

Барятинский не говорил, что внутри, а Никита и не спросил.

Он вынул перо. На кончике держалась капля. Крупная, тяжёлая. Должна была упасть, но не падала. Никита замер над горлышком, чтобы не испачкать стол. Капля вытянулась, но осталась висеть.

Он досчитал до пяти и сделал глубокий выдох. Потом поднёс перо к бумаге.

Локоть задел край тетради. Никита поправил её левой рукой. Решил для начала написать своё имя — проверить, царапает ли, насколько толстая линия. Чернов Никита, как на получении посылки.

Остриё коснулось листа, и рука двинулась раньше мысли.

Над городом разверзлось небо, и дождь пахнул чернилами, словно кто-то смывал неудачный черновик мира. Вода стекала по фасадам, собиралась в углублениях каменных букв, которыми ещё вчера были названы улицы, и уносила в водостоки пыль, тополиные чешуйки, вчерашние обещания хорошей погоды. Под жестяным козырьком стоял человек с ключом в руке; он прошёл через весь город, чтобы вернуть его, но теперь медлил, глядя, как дождь темнит ступени знакомого подъезда. За дверью пахло варёной капустой и свежей краской. Он помнил этот запах лучше, чем лица тех, кому собирался сказать, что больше не придёт.

Никита оторвал перо.

Последняя точка блестела. Он посмотрел на свою руку. На лист. И снова на руку.

Почерк был его. Большая Н с неровной перекладиной, слишком узкие петли, буква «т», которую при желании можно принять за «ш». В школе учительница заставляла ставить над ней чёрточку. Он иногда ставил до сих пор.

В слове «темнит» чёрточка была.

Никита пригнулся к бумаге.

— Над городом разверзлось небо…

Дальше читал шёпотом. На середине замедлился, вернулся к началу второго предложения и произнёс его ещё раз, уже не пропуская коротких слов. Потом положил перо на край шкатулки.

Он прочитал ещё раз. Потом ещё раз. Ничего ни убрать, ни добавить.

Это была не одна удачная строчка среди трёх страниц, которые потом пришлось бы разбирать и склеивать, а целый абзац. От первого слова до последней точки.

Он попробовал убрать «ещё вчера». Прочитал без них и тут же вернул. Можно заменить «темнит» на «заливает». Он попробовал прочитать, но тут же вернул обратно. Ступени тогда исчезали под водой, а здесь он видел именно камень: светлое сухое пятно у двери, остальное уже тёмное.

Никита выпрямился.

— Я написал это?

Никто не ответил. В холодильнике включился компрессор.

Он взял телефон. Разблокировал и открыл строку поиска. Набрал первые четыре слова и посмотрел на них, пытаясь вспомнить.

Может, читал где-то давно, забыл, а сейчас вспомнил? Так бывает с мелодиями, с рекламными слоганами. Сядешь довольный, покажешь кому-нибудь — и окажется, что это десять лет висело над эскалатором.

Он стёр слова. Даже если найдёт, то что? Лучше сначала дописать. Хотя бы ещё абзац. Проверить, осталась ли в голове следующая фраза. Но в голове ничего не было.

Никита смотрел на человека под козырьком и не знал, кому тот принёс ключ. Жене? Хозяйке комнаты? Почему не отправил курьером? Что за город?

Вопросы были самые обычные, рабочие. Он задавал такие, когда заказчик присылал две строчки и хотел из них историю бренда. Но ответов не было.

Он снова взял перо.

На этот раз опустил его в чернила без промедления, провёл остриём над краем горлышка и поставил на бумагу ниже последней строки.

Человек убрал ключ в карман, и Никита уже знал, как под мокрой тканью пальто тот нащупает прореху в подкладке, как вспомнит вечер, когда обещал её зашить, но так и просидел у окна, дожидаясь шагов на лестнице; он знал, что ступень перед дверью была треснута задолго до его первого прихода, что на втором этаже держали велосипед без переднего колеса и что никто в этом доме не замечал его отсутствия, пока однажды кто-то не унёс и всё остальное.

Никита не выбирал из нескольких вариантов. Фраза приходила целиком. Не по частям или в результате размышления. Рука едва успевала.

Он знал это ощущение, или почти знал. Когда пытаешься припомнить разговор, сначала приходит одна реплика, затем чужой ответ, и за ним уже открывается всё, что было дальше: стол, окно, чашка в чужих пальцах.

Но разговора не было, как не было ни человека, ни подъезда. И всё же он вспоминал.

Лист закончился в середине предложения. Никита остановился. Остриё зависло возле нижнего края.

Сейчас всё пропадёт, и останется половина фразы, к которой завтра не подобрать конец! Он знал, как это бывает даже с плохими текстами.

Левой рукой выдернул чистый лист. Слишком резко. Сдвинул тетрадь, задев чашку, но удержал её двумя пальцами и поставил подальше.

Перенёс перо на новую страницу. Предложение продолжилось так же ровно, будто строка просто стала шире, и Никита успел только поправить локоть, прежде чем человек в пальто вошёл, наконец, в подъезд и остановился у почтовых ящиков, читая фамилии на выцветших бумажках, хотя нужную дверь мог найти с закрытыми глазами.

Никита слышал скольжение металла по бумаге. Иногда острие цеплялось за волокно, и тогда он ослаблял нажим, не прекращая писать. Пальцы устроились ниже; держать стало легче. Левую ладонь он передвигал вслед за строками, прижимая лист, и не смотрел на неё.

Изредка приходилось набирать чернила. Он делал это между предложениями. Поднимал руку, окунал перо и возвращался к листу. Тёмная поверхность успевала успокоиться прежде, чем он отворачивался.

На третьей странице Никита пропустил букву. Остановился и вставил её сверху. Обычная ошибка. От этого захотелось перечитать всё сначала, проверить ещё раз. Он даже подвинул к себе первый лист, но взгляд упал на незаконченный абзац, и Никита вернул бумагу на место.

Там кто-то ждал ответа. И он написал ответ. Потом ещё страницу.

За окном проехала машина с громкой музыкой. Бас несколько секунд дрожал в стекле, затем стал тише. Никита не поднял головы. В прихожей загорелся экран телефона — коротко, без звука. Телефон он туда не относил. Или относил? Кажется, за водой. Но когда успел?

Рядом с чашкой стоял стакан. Он выпил половину, придерживая перо над бумагой. На листе оставалось место ещё для четырёх строк.

Он заполнил их, взял следующий, и пока вода медленно оседала в горле, уже писал о том, как трудно бывает узнать знакомую комнату, если из неё вынесли всего один предмет, не самый большой и даже не самый нужный, но стоявший там столько лет, что всё остальное незаметно привыкло располагаться вокруг него.

Никита проснулся от затёкшей руки.

Сначала попытался вытащить её из-под себя и только потом открыл глаза. Щека лежала на левом предплечье. Стол упирался в рёбра. Ноги были вытянуты вперёд, одна ступня ушла под тумбу.

Он сел. В шее что-то щёлкнуло.

Перо лежало справа, на пустом листе. Чернильница стояла рядом. Шкатулка была открыта.

Никита посмотрел на часы — девять сорок три.

Он не помнил, как положил перо и как перестал писать. Последнее, что оставалось в памяти, было стаканом воды. Или строкой возле самого края. Дальше ничего.

Во рту стоял металлический привкус. Он провёл языком по зубам, сглотнул. Подумал, не прикусил ли щёку, но крови не было.

За окном шёл дождь. Никита повернул голову. Капли двигались по стеклу медленно. Собирались по две, по три, тяжело опускались на несколько сантиметров, оставляя густой тёмный след. Одна задержалась возле старой царапины. Она разбухла и соскользнула вниз.

Он встал, придерживаясь за стол.

Во дворе мокли три машины. Между ними лежали фиолетовые лужи. Фиолетовый цвет держался возле бордюров, углублялся под колёсами и становился прозрачнее там, где вода растекалась по асфальту тонким слоем.

Никита придвинулся к стеклу. Внизу женщина под зонтом остановилась перед лужей. Переступила через неё боком, придерживая сумку. По воде прошла рябь, и цвет распался на узкие полосы, потом снова сошёлся.

Дождь пах чернилами. Ну конечно.

Он хотел закончить мысль чем-нибудь про впечатлительность, про наследственность, но не закончил. Капля у оконной рамы вобрала в себя ещё две и потянулась вниз, оставив на стекле дорожку, сквозь которую двор стал чётче и темнее. Никита следил за ней до самого подоконника. Она исчезла за краем, а он ещё стоял, наклонив голову.

Потом пошёл на кухню. Открыл холодную воду, набрал в ладони и прополоскал рот. Потом ещё раз. Привкус стал слабее.

Он намочил руки. На правом указательном пальце засохли чернила. Немного у ногтя, немного на сгибе. Никита нажал на дозатор и растёр мыло. Пена посерела, и след возле ногтя исчез.

На внутренней стороне правого запястья осталось пятно — маленькое, чёрное, размером с ноготь мизинца. Он поднёс руку ближе.

Край был неровный: короткая поперечная черта, ниже утолщение. Никита провёл по пятну большим пальцем. Кожа была гладкой.

Он потёр его, но пятно осталось. Нажал на дозатор ещё раз. Намылил запястье отдельно, провёл по нему ногтями левой руки и смыл пену.

Вода стекала прозрачная — пятно осталось на месте. Он взял губку с края мойки. Повернул мягкой стороной, потёр. Затем жёсткой. Сделал несколько коротких движений. Кожа покраснела, но пятно будто приросло.

Никита положил губку обратно и промокнул руку полотенцем. На ткани не осталось следа. Он поднёс запястье к окну над мойкой и повернул так, чтобы свет падал сбоку. Кожные складки проходили через пятно. Оно не блестело и не шелушилось. На поверхности ничего не было. Чернота находилась под ней.

Форма отдалённо напоминала букву, но какую — с этого угла было не разобрать. Никита повернул кисть в другую сторону.

— Это чернила. Наверное, испачкался вчера.

Он повесил полотенце на ручку духовки.

В комнате пахло остывшим чаем и бумагой.

Никита собрал листы. Их оказалось семнадцать. На последнем текст занимал чуть больше половины страницы.

Сначала он прочитал конец. Потом предпоследнюю страницу. Всё-таки пришлось вернуться к началу.

Он следил за историей, но забывал проверять слова. Возвращался на несколько строк. Он искал то, что ночью могло показаться удачным от усталости: слишком длинное предложение, повтор или место, где красивое слово поставлено вместо нужного.

Он открыл ноутбук и создал новый документ. Перепечатывать оказалось труднее, чем писать.

К полудню затекла спина. Он встал и позвонил матери. Она спросила, спал ли он.

— Да.

— Голос какой-то.

— Только встал.

Он поправил волосы на голове, убрав их назад. Она сказала, что завтрак был невкусный. Он спросил, ела ли она всё равно. Да, ела. Он слушал, как она перекладывает телефон из одной руки в другую.

О конкурсе ничего не сказал. После звонка сходил на кухню, съел два куска хлеба с маслом. Чайник вскипел, но наливать чай он не стал. Вернулся к столу.

За окном дождь усиливался, потом снова переходил в ровный шум. Никита продолжал набирать текст. Когда пальцы дрогнули на клавиатуре, он увидел пятно у края рукава и натянул манжету ниже.

Последнюю точку перенёс в документ уже после трёх. Сохранил файл, проверил название и переименовал. Потом перечитал ещё раз уже с экрана, но текст не изменился. Ни одной шероховатости, которую можно было бы списать на спешку. Ни одного места, где автору просто надоело, и он выбрал первый подходящий выход.

Он придвинул ноутбук и перешёл на сайт конкурса.

Дедлайн первого этапа — завтра, до полуночи. Значит, можно подождать. Он успеет выспаться, а утром перечитать на свежую голову.

Он убрал руку с мыши. А если какая-то заминка? Или адрес почты перепутается? Он решил не ждать.

Заполнил имя, фамилию, телефон. Приложил файл. Курсор остановился над кнопкой «Отправить».

Никита потёр глаза и посмотрел на телефон.

Мама. Два месяца — максимальный срок.

Никита нажал. Потом появилась короткая надпись:

«Заявка принята».

К вечеру лампа стала мешать.

Никита выключил её, оставив ноутбук открытым. Потом закрыл и его.

Свет фонаря проходил в тёмную комнату сквозь шторы, оставлял на столе узкую полосу, упавшую на листы. Никита собрал их ровнее и убрал в тетрадь.

Дождь не кончался.

Он сидел в том же кресле. Несколько раз брал телефон, проверял почту. Новых писем не было. Последним оставалось подтверждение приёма заявки.

Никита положил телефон экраном вниз.

Чернильница стояла возле шкатулки. Он протянул руку, но остановился, не коснувшись. Решил взял чернильницу обеими руками.

Тепло сразу разлилось по ладоням — ровное, спокойное, будто вещь привыкла к его прикосновениям. Он устроил её на левой ладони, правой придерживал сбоку. Большой палец лёг возле инициалов.

За шторами вода шуршала по наружному подоконнику. В квартире сверху передвинули стул. Никита сидел, чуть наклонившись, и смотрел на фарфор у себя в руках.

— Не подведи меня.

Глава 6. Живая героиня

Через пять минут он проверил почту. Ничего.

Поставил чернильницу на стол. Обновил страницу. Письмо «Заявка принята» осталось верхним. Под ним — скидка на доставку продуктов, сообщение от бывшего заказчика и квитанция за интернет.

Он открыл письмо заказчика.

«Никита, добрый день! Есть небольшой объём, буквально освежить формулировки».

Закрыл.

«Освежить формулировки».

Можно ещё проветрить предложения. Вынести прилагательные на балкон.

Он посмотрел на часы — прошла минута.

До кухни было четыре шага. Никита налил воды в чайник, включил его и достал чашку. Насыпал ложку с кофе в чашку, добавил сахара и опять проверил почту. И снова пусто.

На странице конкурса под названием его рассказа стояло: «На рассмотрении». Внизу страницы нашёл обсуждение работ первого этапа. Двести с лишним сообщений. Он открыл и начал читать.

Чужие названия, чужие фамилии. Спор о том, считается ли публикацией пост в закрытом канале. Женщина с фотографией кота требовала объяснить, почему у неё исчезли абзацы. Кто-то выкладывал скриншоты оценок, хотя оценок ещё не было.

Он ввёл в поиск свою фамилию. Нашёл три совпадения.

«Чернов — слишком красиво для дебютанта. В смысле совсем нигде до этого?»

Он придвинулся к ноутбуку ближе и читал дальше:

«Да ИИ, скорее всего. Сейчас все так умеют, если нормально задать».

Ниже поставили четыре плюса.

Он закрыл вкладку резче обычного. Палец соскочил с тачпада и ударил по краю корпуса. На кухне давно выключился чайник.

Хорошо. Пусть ИИ. Пусть кот с фотографии. Им какая разница, чем платить за операцию.

Под сообщением про ИИ появился ответ: «Не всё, что лучше вашего, нейросеть».

Никита прочитал его дважды, запомнил имя пользователя и закрыл.

Чернильница стояла рядом с проводом зарядки. Никита коснулся её костяшками пальцев. Прохладная. Прохладнее обычного, будто ждала не меньше, чем он сам.

Вот уже и посуда нервничает. Отлично.

В одиннадцать он поставил таймер на пять минут.

До сигнала оставалось две минуты сорок секунд. Он проверил почту с телефона. Ничего.

В больницу позвонил после полудня. Мать не ответила. Через семь минут пришло сообщение: «На обходе. Всё хорошо».

Он написал: «Ела?»

Мать прислала фотографию тарелки. Каша, кусок масла, пластиковая ложка.

Никита увеличил фотографию, потом уменьшил.

«Роскошно», — написал он.

Мать ответила смеющимся лицом. Он поставил телефон экраном вниз и открыл почту на ноутбуке.

Днём бывший заказчик напомнил о себе. «Получили сообщение?» Никита ответил, что сейчас занят большим проектом. Это была почти правда. Заказчик немедленно уточнил, когда освободится окно. Никита не ответил.

В половине шестого он спустился в магазин и купил хлеб, яйца и пакет молока. Письмо пришло, пока он разбирал покупки. Никита увидел значок на экране, телефон взял не сразу. Сначала поставил молоко в холодильник, а яйца оставил на хлебе.

Тема письма: «Голос поколения. Результаты первого этапа».

Он сел.

«Никита, поздравляем! Ваша работа прошла первый этап конкурсного отбора».

Ниже было ещё несколько строк. Он перескочил их.

«Размер выплаты: 100 000 рублей».

Никита положил телефон на стол. Взял снова.

Сто тысяч.

Это были не баллы, не сертификат на обучение и не скидка на издание собственной книги тиражом сто экземпляров.

Рубли. Настоящие.

Он открыл личный кабинет. Рядом с рассказом появилась зелёная отметка. Под ней — сумма и кнопка подтверждения реквизитов. Он проверил последние цифры счёта. Затем первые. Потом весь номер, по четыре цифры.

На почту пришло второе письмо. В нём говорилось о следующем этапе. Никита оставил его непрочитанным.

Он ждал банковского уведомления. Теперь пять минут были слишком длинными. Когда деньги появились, он сначала проверил баланс. Потом историю операций. Потом снова баланс. Сто тысяч не исчезли.

Счёт клиники лежал в папке «Мама», где были ещё снимки, выписки и файл с вопросами врачу. Он открыл счёт и скопировал реквизиты. В назначении платежа трижды перечитал фамилию матери.

Банк спросил, уверен ли он. Да. Приложение потребовало код. Он ошибся в одной цифре. Выругался и ввёл заново.

Квитанция появилась на белом фоне. Никита сохранил её, отправил бухгалтеру клиники и написал: «Первый платёж. Остальное будет позже».

Мать позвонила через час.

— Сынок, ты нашёл деньги?

Голос дрожал. Никита придвинул к себе чашку с холодным утренним кофе.

— Нашёл, мама, не волнуйся.

— Мне сейчас сказали, что поступление…

— Да. Всё нормально.

— Это кто-то дал? Никит, ты только не бери у этих…

— Мам. Не у этих.

Он смотрел на чернильницу.

— Я заработал.

Мать долго не отвечала. В трубке что-то шуршало. Потом она спросила, ел ли он.

— Да.

Яйца всё ещё лежали на хлебе.

— А что?

— Омлет с ветчиной.

— Ты молочко добавляй. Без него омлет сухой.

— Добавил, я помню.

После разговора он открыл холодильник и достал молоко. Постоял с пакетом в руке.

Сто тысяч. Это, конечно, не два миллиона, но и не три тысячи за обогреватели, где требовалось пять раз сказать «уют» и ни разу не повториться.

Он убрал яйца с хлеба. На ужин сделал омлет и съел прямо со сковороды.

Письмо о втором этапе Никита прочитал после девяти.

В личном кабинете открылось новое поле для загрузки. Тема была свободной. Небольшой текст о человеке, чья жизнь меняется. Он прочитал условия ещё раз, пытаясь найти ограничения по жанру. Никаких серьёзных запретов не было.

Человек, чья жизнь меняется.

У него было несколько старых заготовок. Доставщик без велосипеда. Женщина, которая двадцать лет звонила на собственный домашний номер. Мужчина, получивший чужую медицинскую карту.

Он открыл папку, но через минуту закрыл. Все они сейчас выглядели придумками человека, которому не нужно было срочно зарабатывать деньги.

Никита достал чистую бумагу.

Перо лежало поперёк блюдца. Он взял его, повертел между пальцами. На большом остался след от старого пореза, который мешал держать перо.

К хорошему быстро привыкаешь. Даже если хорошее приходится макать.

Он подумал об Анне.

Вспомнил, как она убирала волосы от лица во время разговора — быстро и сразу всю прядь. А если та возвращалась, Анна заправляла её за ухо и оставляла торчать.

И ещё — палец на ручке чашки. Когда чай уже выпит, и пора уходить, она держала чашку за ручку и большим пальцем водила по месту соединения. Там маленький шов, который она всегда находила.

В последний раз они виделись у метро. Анна отдала ему контейнер с едой. Сказала, что случайно приготовила слишком много. Контейнер он так и не вернул.

Никита опустил перо в чернильницу.

Он хотел записать про чашку. Просто, чтобы начать. Поставил острие на бумагу. Перо двинулось само.

«Она была из тех женщин, что умеют ждать. Не терпеливо, не покорно, а с той тихой уверенностью, что всё будет правильно. И когда она поправляла волосы, казалось, что весь мир замирает на секунду».

Он дошёл до точки. Поднял руку и прочитал — он не мог вспомнить, что только что написал.

Как это может быть?

Он прочитал повторно, складывая в уме все образы воедино. На самом деле Анна не любила ждать. В очередях у неё начинала дёргаться нога. Она говорила, что самый отвратительный звук на свете — «ваш звонок очень важен для нас». Но начало было хорошее. Это же не протокол. Никита продолжил.

На третьей странице затекла шея. Он переложил исписанные листы и повертел головой. За окном захлопнули дверь машины. Вода прошла по трубе в стене. Он писал дальше.

В тексте было всё, чего он обычно добивался на третьей или четвёртой правке. Ничего не пришлось вытаскивать из предложения. Он попытался вернуть одно слово, но, перечитав, вернул обратно.

В половине первого он начал перепечатывать. Через сорок минут текст был набран. Имя Анны он изменил в тексте — не хотел привлекать её излишнего внимания к его мотивам сделать героиню её тёзкой.

Он отправил работу в час четырнадцать. На экране появилось: «Материал загружен». Никита проверил вложение. Открыл первую страницу, последнюю. Всё было на месте.

Перед сном написал Анне: «Первый прошёл. Сто тысяч уже получил».

Ответ пришёл сразу.

«Ты серьёзно?»

«Нет, собираю статистику реакций».

Он посмотрел на сообщение ещё раз, прежде чем допечатать следующее. Потом допечатал: «Уже перевёл маме в клинику». Сообщение ушло. Он закрыл ноутбук и почувствовал, как в комнате стало тихо. Не спокойно, но тихо.

Анна прислала голосовое. Он прослушал его в темноте. Сначала был короткий вдох. Потом:

— Никит. Господи! Ну, наконец-то!

На этом запись закончилась. Он прослушал её ещё раз.

Анна позвонила на следующий день, когда он пытался найти второй носок.

— Я прочитала.

— Что?

— Твой текст. Не делай вид, что у тебя их сорок за ночь вышло.

— Всего два.

— Очень смешно. Ты можешь выйти сегодня?

Он посмотрел на стол.

Листы лежали под ноутбуком. Блюдце с пером он вчера не убрал.

— Могу.

— На Покровку? Я тут застряла с работой. К четырём придёшь?

— А ты до четырёх не закончишь?

— Не оскорбляй мой темп.

Она засмеялась. У него тоже вышел короткий смешок.

По дороге Никита зашёл в аптеку за влажными салфетками.

В кафе было тесно. Два столика у окна, стойка и лестница вниз. С улицы вошёл мужчина с мокрым самокатом. Колесо оставило чёрную дугу на плитке.

Анна сидела у стены. Ноутбук занимал почти весь её стол. С одного края висел провод, с другого лежала бумажная салфетка с огрызком карандаша.

Увидев Никиту, она подняла обе руки.

— Иди сюда, богатый писатель.

Он наклонился. Она обняла его за шею. Волосы попали ему в рот.

— Фу. Убери.

— Сам убери, у меня тут всё падает.

Она поймала локтем провод. Никита удержал ноутбук.

— Очень представительная встреча.

— Я репетировала.

Её чашка стояла на стопке распечаток. На верхнем листе расплылся коричневый круг. Анна заметила его и перевернула лист.

— Ничего не было.

— Я свидетель.

— Ты теперь ненадёжный. У тебя всё красиво получится.

Он сел напротив.

Анна заказала ему кофе, себе ещё чай. Спросила о матери. Не «как она», а ел ли с ней кто-нибудь сегодня, удалось ли дозвониться врачу, нужно ли отвезти вещи.

Никита отвечал коротко. На третьем вопросе достал телефон, чтобы проверить сообщение.

— Сегодня анализы назначили. Пока предварительные.

— Уже хорошо.

Она потянулась к его руке. Пальцы у неё были холодные с улицы.

— Ты хоть спал?

— Между приступами успеха.

— Никит.

— Да спал, не волнуйся.

Она не стала спорить. Подвинула к нему тарелку с половиной булочки.

— Ешь. Я уже не хочу.

На срезе остался след ножа. Она отрезала булочку, а не откусывала. Он отломил кусочек. Анна закрыла ноутбук не до конца.

— Слушай. Я правда не знала, что ты так можешь.

— Я тоже.

Она посмотрела на него.

— То есть знал. Но рынок обогревателей не был готов.

— Я сейчас серьёзно.

Он положил булочку.

Анна поправила волосы, отводя прядь от щеки и задерживая пальцы возле уха, словно собиралась закрепить её чем-то невидимым, потом опустила руку на стол.

— Я чувствую, что ты описал меня.

Никита потянулся за чашкой.

— Я просто хорошо тебя знаю.

— Там не всё про меня. Но местами… Очень.

Она улыбнулась и подождала говорить. Никита сделал глоток. Кофе обжёг язык.

— Ты про второй текст?

— Ну да.

— А ты его откуда взяла?

— Из системы. Открыла твою карточку, а там уже следующая работа.

— Она уже видна?

— У меня есть доступ. Я же всё-таки редактор со связями.

Она улыбнулась. Никита достал телефон.

— Никит, я не взламывала конкурс.

— А зря. Могла бы заодно результаты поправить.

Анна засмеялась. Он нашёл свою страницу. Под первым рассказом стоял второй. Рядом — значок открытого просмотра. Вчера он его не заметил. Даже название не поменял.

— Я думал, пока проверяют…

— Могу сделать вид, что не читала.

— Да ладно, не надо.

Он убрал телефон.

Чай принесли в толстой белой чашке. Анна сняла с блюдца пакетик и положила на салфетку. Раньше она оставляла его в воде до конца. Говорила, что иначе чай не успевает стать чаем. А теперь взяла чашку обеими руками, подведя ладони снизу, обхватив нагретые бока так, что ручка осталась свободной, ненужной, повёрнутой к окну.

У него было написано именно так. Никита посмотрел на её пальцы.

— Горячо же.

— Нормально.

Она подержала чашку, прежде чем отпить, и поставила точно в круг блюдца.

— Мне нравится, что там никто никого не спасает.

Анна повернула чашку.

— Она просто решает жить иначе.

Она посмотрела на чашку и погладила шов, куда крепилось ушко от неё. Он взял булочку и откусил слишком большой кусок.

— Ты сегодня прямо…

Анна подняла брови. Он энергично жевал.

— Что?

— Выспавшаяся, наверное.

— Спасибо. Это комплемент? Теперь я знаю, как выглядела раньше.

Она поправила медленно волосы, будто вспоминала, как это делается.

Никита моргнул. На соседнем столе завибрировал телефон. Женщина в куртке сказала: «Я же просила без звонков», — и взяла трубку.

— Ты меня слушаешь? — спросила Анна.

— Да.

— Я спросила, когда второй результат.

— Откуда я знаю.

— А у них не написано?

— У них много чего написано.

Он открыл личный кабинет и через секунду закрыл. Телефон положил возле чашки. Пальцы Анны на секунду коснулись ручки. Никита успел посмотреть туда.

Нет. Не тот жест. Просто подвинула.

— Мне вчера редактор вернул кусок рукописи, — сказала она. — Просит живее. Я спрашиваю: что именно? Он пишет: «Чтобы чувствовалось дыхание».

— Пришли ему спирометрию.

— Что?

— Ничего. Это из медицины.

Он помешал кофе, хотя сахар не добавлял. Анна смотрела на ложку.

— У тебя всё хорошо?

— Сто тысяч за рассказ. Я пока осваиваю выражение лица.

Она рассмеялась. Быстро, носом. Очень знакомо.

Никита перестал мешать.

Вот. Всё нормально.

Телефон под его рукой коротко дрогнул. Сначала он увидел только название конкурса. Потом — «Поздравляем». Никита открыл уведомление.

«Ваша работа прошла второй этап».

Ниже стояла сумма. 200 000 рублей.

Он посмотрел на время. Шестнадцать двадцать три. Вспомнил час четырнадцать на экране ноутбука. Прошло меньше суток.

— Что там? — спросила Анна.

Он повернул к ней телефон. Она наклонилась и прочла. Вскрикнула так, что женщина за соседним столом отняла трубку от уха.

— Никита!

Анна встала не до конца, перегнулась через стол и обняла его. Локтем зацепила чашку. Та ударилась о блюдце, и чай выплеснулся на распечатки.

— Чёрт, подожди.

— Плевать.

Она прижала его к себе. Никита обнял её за спину. Ладонь попала на тёплую кожу возле лопатки. Он пока не посмотрел.

— Я знала, что у тебя получится.

Он уткнулся лицом ей в плечо.

Знала.

С придыханием на первом слоге, с коротким ослаблением голоса перед вторым, так что слово вышло не уверенным, а почти облегчённым, хотя всё предложение утверждало обратное.

На бумаге хватило бы одного глагола перед репликой. Или вообще ничего. Пусть слышно само.

Анна ещё держала его. Он прижал её чуть крепче, но было слишком поздно — она уже собиралась сесть.

— Прости, — сказал он.

— За что?

— За чай.

— Ты же его даже не трогал. Не бери в голову.

Она собрала салфетки. Никита помог. Бумага сразу размокла. На столе осталось липкое полукольцо.

— Триста, — сказала Анна.

— Да.

— Триста тысяч, Никит.

— Аня, я умею складывать. Это входило в обязанности копирайтера. Символы с пробелами.

Она положила мокрые распечатки на соседний стул.

— Не шути сейчас.

Он кивнул.

Банковское уведомление пришло через несколько минут. Никита открыл приложение под столом и проверил зачисление. Анна уже писала кому-то в ноутбуке, быстро, двумя пальцами.

Он посмотрел на сумму ещё раз. Деньги были на счету. Можно перевести вечером или даже прямо сейчас. Он нашёл прежний платёж, выбрал повторить. Изменил сумму и подтвердил.

Телефон стал скользким от ладони.

— Отправил? — спросила Анна.

— Да.

Она накрыла его руку своей.

— Хорошо. Я горжусь тобой, Никит.

Никита кивнул ещё раз. Он отпил холодного кофе и поставил чашку, не допив.

Анна убрала ноутбук чуть в сторону.

— Я вчера думала…

Никита поднял глаза.

— Я устала быть… удобной. Хочу быть собой, знаешь, даже если это неудобно другим.

Он держал чашку за ручку. Большой палец сильно упирался в керамику. Ноготь побелел.

Перед словом «неудобно» она остановилась. Ровно на столько, насколько и должно было быть. У него там стояло тире.

Официант с пустым подносом прошёл за её спиной. На чёрном фартуке тянулась светлая нитка. Никита проследил за ней до стойки.

— Совпадение, — пробормотал он.

— Что?

Он разжал пальцы.

— Да так, ничего.

— Какое совпадение?

— С работой. У меня тоже… Когда всем удобно.

Анна подождала. Он взял салфетку и вытер сухое место на столе.

Она читала. Просто прочитала, вот и запомнила. Хорошая фраза запоминается. Сам постоянно таскаю чужие слова и не замечаю.

— Ты это вчера думала? — спросил он.

— Да.

— А текст когда открыла?

— Утром. А что?

— Да так просто.

Анна посмотрела на него внимательнее.

— Я не про тебя, если что.

— Что?

— Ну, про удобную. Это не про тебя.

— Да я не…

Он махнул рукой и замолчал.

Она сказала что-то про редактора. Про просьбы, которые приходят вечером пятницы. Никита слышал отдельные слова. «Всего». «Пять минут». «Выручишь».

Он знал эту историю. Анна уже жаловалась на него. Тогда она говорила быстро, перебивала сама себя, передразнивала голосовые сообщения.

Сейчас закончила предложение и подождала. Потом следующее. Никита посмотрел ей на плечо. Платье было серым.

Он видел его с самого начала, но до этого видел только Анну. А теперь заметил ткань. Мелкое плетение, узкий шов на плече. Когда она повернулась за сумкой, вырез на спине открылся целиком: глубокий, почти до середины лопаток. Именно туда легла его ладонь.

Но он помнил этот вырез иначе, не рукой. Несколько строчек перед концом второго листа. Серое платье. Открытая спина. Ещё там была фраза, которую он хотел убрать, но не убрал.

— Оно новое? — спросил он.

Анна проследила за его взглядом.

— Что? Платье?

— Угу.

— Нет. Просто редко ношу.

У неё было два платья для выходов. Чёрное, с пуговицей у шеи, и синее, которое она называла собеседованием: купила для встречи, на которую не пошла. А летом носила длинное, полосатое. Ещё был сарафан с порванной петлёй.

Он знал это, потому что помогал перевозить её вещи. Всё поместилось в один чемодан, если не считать зимнего. Но серого не было.

— Тебе идёт, — сказал он.

— Спасибо.

Анна отвернулась к сумке, подтягивая её со стула и одновременно отводя волосы от выреза, освобождая спину так аккуратно, будто край ткани мог зацепиться за прядь, хотя между ними оставалось несколько сантиметров.

Никита посмотрел на чашку.

Две руки. Снизу. Голос. Волосы.

Он разблокировал телефон, хотя не знал зачем. На экране осталась банковская квитанция. Он спрятал телефон обратно.

— Что? — спросила Анна.

— Нет, ничего.

— Ты сегодня очень много говоришь «ничего».

— Экономлю слова. Теперь это актив.

Она не засмеялась. Он взял булочку, оставляя за собой крошки.

— Аня, ты помнишь дачу твоей тёти?

Анна подняла голову.

— Какую дачу?

— Ну, ту, куда мы ездили прошлым летом? Таруса. Комары.

Он сказал это легко, почти между делом. Взял последнюю сухую салфетку и сложил пополам.

Анна ждала.

— Ты ещё говорила, что у них там особый вид. Которому репеллент как соус.

— Никит, мы никуда не ездили прошлым летом. У меня нет тёти.

Он разгладил сгиб салфетки ногтем.

— Не родная, но ты её почему-то тётей называла.

— Кого?

У дома было покосившееся крыльцо. Нижняя ступенька качалась. Он наступил на самый край и чуть не упал с пакетом продуктов. Анна смеялась из дверей.

Река пахла тиной и мокрым деревом. До неё шли вниз по дорожке. У забора росла крапива. Он обжёг ногу, когда пропускал Анну вперёд.

— Там ещё пол скрипел, — сказал он. — В кухне, возле холодильника.

Анна опустила глаза на салфетку в его руках. Он порвал её по сгибу.

— Никит, ты меня с кем-то путаешь. Может, ты с другим ездил? Или с другой?

— Здрасте, с тобой.

Получилось резко. За стойкой включили кофемолку. Несколько секунд они смотрели друг на друга через этот шум. Потом Никита достал телефон.

— Сейчас.

Галерея открылась на фотографии счёта из клиники. Он начал скролить. Скриншот конкурсного кабинета. Мать в больничной кровати, недовольная тем, что её снимают. Фотография этикетки на банке.

Он перешёл к месяцам. Июль. Нет, август. Слишком много снимков документов. Зачем он их фотографировал, если всё равно не мог найти.

— Никит, не надо, — сказала Анна.

— Секунду.

Там была фотография старого дома. Он точно её помнил. Они попросили соседку сделать фото. Та держала телефон обеими руками и всё время закрывала пальцем объектив.

Первый снимок получился розовый. Второй кривой. Третий нормальный. Он нашёл розовый. На следующем дом заваливался вправо, у Никиты не было видно половины головы. Анна стояла рядом.

Следующий. Вот, наконец-то. Они вдвоём у крыльца. Анна босиком. Одной рукой держит его под локоть, другой — тапочки. Никита щурится. За ними дверь с отставшей внизу краской. Правая стойка крыльца уходит в сторону.

Он помнил её смех. Потом соседка спросила, где нажимать, хотя уже сняла три раза. Никита повернул экран к Анне.

— Вот.

Она протянула руку и посмотрела. Никита ждал. Анна увеличила снимок. Лицо на экране стало крупнее. Она сдвинула фотографию пальцем, потом вернула назад.

— Это не я. Это кто-то другой. Похожа, но не я.

Никита смотрел на её руку. На правом запястье у неё была тонкая красная царапина. Никита раньше не заметил.

— Ань.

Она протянула телефон. Он не взял сразу. Ей пришлось подержать его над столом.

— Я бы помнила, — сказала она.

Никита взял телефон. На снимке Анна смеялась. Во рту был виден чуть кривой нижний зуб. Она собиралась его исправить. Говорила, что когда-нибудь, когда закончатся расходы поважнее.

Он опустил телефон экраном вниз.

— Ладно, забыли.

— Ты не спишь совсем?

— Сплю.

— Может, сегодня попробуй без работы?

— Хорошо.

Анна что-то говорила про прогулку до бульвара. Можно просто пройтись, если он не хочет говорить. Он сказал, что обещал позвонить в клинику. Анна кивнула и не стала его удерживать.

Пока она убирала ноутбук, он расплатился. На улице Анна застегнула куртку. Серое платье осталось видно только у коленей.

— Напиши вечером, я волнуюсь за тебя — сказала она.

— Напишу. Всё хорошо, Ань.

Она коснулась его щеки. Он посмотрел на её пальцы. Потом всё-таки на лицо. Анна стояла близко и ждала ответа, который он уже дал.

— Всё нормально, — сказал он.

Она убрала руку.

Дома Никита не включил свет в прихожей. Снял куртку. Один рукав вывернулся. Он оставил так.

Телефон всё ещё показывал фотографию. По дороге Никита открывал её четыре раза. Увеличивал лицо и разглядывал руку с тапочками, выискивая что-нибудь, что можно было перепутать.

Он выключил экран и сел на край кровати. В комнате было душно. Окно закрыто. На столе лежали вчерашние листы. Никита потянул рукав.

Пятно выросло.

Утром он не проверял. Вчера — только мельком. Теперь оно было почти с монету. Край расползся неровными языками к тыльной стороне ладони.

Он повернул руку. На изгибе слева виднелась вертикальная полоска, похожая на букву. Не целиком, но уже и не бесформенная клякса.

Никита достал влажную салфетку. Салфетка была чистой. Потёр сильнее. Кожа вокруг покраснела, но само пятно осталось чёрным.

Он пошёл в ванную. Намылил запястье и резко тёр большим пальцем другой руки, пока кожа не стала скользкой. Смыл водой, но всё осталось по-прежнему. Он ухватился за жёсткий край мочалки, и остановился только тогда, когда стало больно.

Чернила! Конечно, это чернила! Какие-нибудь старые, с дрянью внутри. Без химии здесь не обошлось. Надо было надеть перчатки.

Он опустил рукав и вернулся к кровати. Сел. Встал. Открыл ноутбук.

Сначала хотел написать Анне. Набрал её имя в поиске, хотя переписка была второй сверху.

«Ты точно…»

Стёр.

«Извини за…»

Стёр и это.

Открыл файл второго рассказа.

Надо было проверить только платье. Найти и закрыть. Никита открыл «поиск» и ввёл слово «серое».

Одно совпадение. Он прочитал абзац, потом предыдущий. Чашка была выше. Он помнил где — две руки снизу. Даже поворот ручки к окну.

В кафе она читала его текст и могла повторить жест. Люди повторяют жесты. Он сам после фильмов неделю разговаривал как идиот.

А платье купила давно. Он не обязан знать всю её одежду. И дачу перепутал.

Он открыл фотографию на телефоне и положил возле ноутбука. Нет.

Никита потёр глаза основаниями ладоней.

В тот день на даче было жарко. Потом к вечеру похолодало. Они сидели на ступеньках. Он принёс плед из комнаты. Зелёный, колючий, с короткой бахромой. Один угол был прожжён. Анна просунула в дырку палец и сказала, что теперь это пончо.

В файле он нашёл слово «плед». Синий, с якорем. Он прочитал предложение ещё раз.

Откуда якорь?

Синего он не помнил. Ни в доме, ни в машине, ни у Анны. У неё вообще был один плед, коричневый, с катышками. На даче был зелёный. Он нёс его под мышкой, пока в другой руке держал две кружки.

Никита закрыл глаза.

Что на ней было вечером? На фотографии футболка. А после реки? Она переодевалась. В доме пахло нагретой пылью. Дверь в комнату не закрывалась, надо было приподнять за ручку.

А волосы? Как она их заплела?

Он попытался вспомнить руки у затылка. Резинку. Она всегда носила резинку на запястье. Чёрную или…

«Заплетать волосы наспех, одним движением — это была не просто привычка Анны. Это была привычка женщины, которая перестала верить, что кто-то будет ждать, пока она наведёт красоту».

Он открыл глаза. Курсор мигал в поисковой строке. Нет, не то.

Она сидела на ступеньке. Держала кружку. Плед был зелёный. Волосы она убрала, потому что комары…

Никита захлопнул ноутбук. Телефон подпрыгнул на столе от удара. Фотография погасла.

Он стоял над столом и тяжело дышал ртом. Рукав прилип к мокрому запястью. Вдох не доходил до конца. Приходилось делать ещё один, короткий, поверх первого. Под рёбрами что-то стучало чуть быстрее пульса.

Он отодвинул стул ногой, дошёл до окна. Открыл.

Снизу пахнуло сигаретным дымом. Проехала машина с дребезжащим багажником. В соседнем окне ребёнок повторял одно и то же слово, пока взрослый не прикрикнул.

Никита стоял и дышал. На подоконнике лежала мёртвая мошка. Он смахнул её наружу.

Потом прикрыл окно.

Чернильница была тёплой. Никита взял её со стола, чтобы переставить на чистое место. Но задержал в руках — фарфор нагрел ладони.

Он посмотрел на закрытый ноутбук.

Спал четыре часа. А до этого — сколько? Три? Кофе вместо еды. Сутки смотрит в один текст. Конечно, разные фразы лезут в голову. Такое бывало и раньше. После рекламы обогревателей он две недели думал словом «теплоэффективность». Ничего нового.

Он поставил чернильницу справа.

— Мама ждёт. Хватит пустых мыслей.

Сказал негромко, чтобы проверил, как звучит. Нормально.

Перо лежало на блюдце. Кончик засох. Никита протёр его, налил в стакан немного воды. Подождал и вытер насухо.

Ноутбук открылся на том же файле. Он сразу закрыл его, не перечитывая. В личном кабинете появилось задание третьего этапа.

Никита прочитал условия. Затем ещё раз, но уже медленнее.

Он достал бумагу. На телефоне высветилось сообщение Анны.

«Ты дома?»

Он ответил: «Да. Лягу пораньше».

Она прислала: «Пожалуйста».

Он перевернул телефон.

На первом листе вывел название. Перо царапнуло бумагу. Никита изменил наклон. Строчка пошла ровнее. Через несколько минут он перестал смотреть на часы.

Когда закончилась первая страница, он отложил её слева. Вторую положил поверх и почесал дёргающийся глаз. На третьей пришлось заправить рукав рубашки под локоть: манжета задевала ещё влажные строки.

Работу закончил до полуночи. Перепечатал, проверил количество знаков, удалил случайный двойной пробел. Потом выбрал файл и нажал кнопку отправки. Появилось подтверждение. Никита сохранил его на всякий случай.

На кухне он налил воды из фильтра и выпил полстакана. Остальное принёс к столу.

В банковском приложении было два перевода в клинику. Триста тысяч. Четыреста.

Он открыл калькулятор. 100 000 +200 000 = 300 000. Отнял от двух миллионов. Получилось 1 700 000. Записал остаток на обороте конверта.

Ещё много, но уже не бесконечно.

Он открыл переписку с матерью. Утром она написала, что клиника назначила предварительные анализы. Сказали, это первый шаг.

Он написал: «Всё отправил. Завтра позвоню».

Надо поспать хотя бы шесть часов, а завтра поесть до кофе и вернуть Анне контейнер.

Он положил перо на блюдце, параллельно краю стола, и закрыл чернильницу.

Глава 7. То, чего не было

Они вышли из метро и пошли привычным маршрутом — через двор с высохшим фонтаном, мимо шашлычной, которая работала даже зимой, к скверу, где скамейки были повёрнуты спинками к дороге. Никита знал этот путь наизусть: с той стороны, где трещина в асфальте, Анна обычно перешагивает её, не глядя, будто нога сама помнит.

Сегодня она перешагнула трещину слишком широко. Как будто впервые.

Сумку она несла иначе — не на плече, как всегда, а прижимая к боку локтем, обхватывая снизу, будто внутри было что-то, что могло выпасть. Никита посмотрел на сумку, потом на Анну. Ничего особенного. Просто иначе.

— Ты будешь смеяться, но начальница снова сказала мне, что я слишком мягкая для дедлайнов, — начала Анна, и в её голосе была та лёгкость, с которой она обычно рассказывала рабочие истории, готовые обрушиться в смех на финальном слове.

Смех обрушился раньше, на середине фразы. Он оборвался, не долетев до конца, — коротко, будто кто-то щёлкнул выключателем на полпути к яркости.

Никита ничего не сказал.

Совпадения бывают у всех, подумал он. У всех людей случаются несмешные шутки. Кроме меня, разумеется — мои опережают время.

Эта мысль развеселила его на секунду и тут же показалась глупой.

Они прошли ещё квартал. Анна заговорила о матери подруги, о работе, о том, что устала быть той, кем её хотят видеть на всех этих собраниях. И потом произнесла фразу, от которой Никита остановился на середине шага:

— Иногда я так устаю от чужих ожиданий, что хочу выбрать что-то… неправильное. Но своё.

Пауза перед словом «неправильное» была той же самой паузой, которую он поставил позавчера вечером, когда писал третий текст и вставлял туда эту реплику для одного из вымышленных персонажей конкурсного сюжета — реплику, которая должна была придать герою объём. Он помнил, как долго подбирал место для этой паузы. Как переставлял слово «неправильное» то раньше, то позже, добиваясь именно такого дыхания фразы.

Анна произнесла её с тем же лёгким наклоном головы влево, который он тоже описывал, хотя не помнил точно, вставлял ли его в текст или просто представлял, когда писал.

Он вёл счёт. Не вслух, не на бумаге — в голове, невидимой таблицей, столбец против столбца: слева слова из текста, справа слова Анны. Строка совпадала со строкой. Пауза совпадала с паузой. Наклон головы совпадал с наклоном головы. Он листал эту таблицу, как корректор проверяет вычитанную гранку, ищет опечатку и не находит её, потому что опечатки нет — есть точное совпадение, слово в слово, звук в звук.

Люди формулируют похожие вещи, подумал он. Это обычное наблюдение. У всех похожие мысли об усталости от чужих ожиданий.

Внутренний голос, который должен был быть его собственным, прозвучал иначе. Он прозвучал как редакторская пометка на полях рукописи: реплика согласуется с ранее заданной характеристикой персонажа. Пауза выдержана точно по разметке.

Никита моргнул и отогнал мысль рукой, будто она была мухой. Мысль вернулась через десять шагов и села на то же место.

Если жест не согласуется с описанной биографией героини, его нужно либо убрать из текста, либо объяснить дополнительной сценой.

Он не помнил, писал ли он эту фразу когда-то в методичке для копирайтеров, читал ли её в книге по драматургии, или она родилась сейчас, сама, из ничего — но она звучала знакомо, привычно, как чужой голос, который слишком долго жил в его голове и решил, наконец, заговорить открыто.

— Ты меня слушаешь? — спросила Анна.

— Да. Извини. Задумался.