Бесплатный фрагмент - Через рассыпанные волны

Воскрешение времени

«Повсюду волновалось море,

обильное рыбами, кораблями и чудовищами.»

Фейхтвангер

Давным-давно сгинули надменные римляне, прозвавшие его Меотийским болотом, а Азов все еще гневается. Порой он закатывает настоящий шторм. И тогда ревет ураган, и волны вздымаются до небес. Своей воды для такого буйства не хватает, и он высасывает ее из мелководных прибрежных лиманов. В такой день море уходит далеко от берега, оставляя длинные песчаные косы, разделенные лужами с водорослями.

Надев сапоги и взяв с собой маленькое ведерко можно часами гулять по недавнему дну, вылавливая из луж бычка или морскую иглу. Иногда попадается и мелкая камбала. А порой в ловушке между отмелей оказывается и странное существо по имени морской кот. Его плоское тело, не крупнее камбалы, снабжено длинным и тонким хвостом, на конце которого — костяное шипастое жало. Резко взмахнув им, кот может больно поранить беспечного зеваку.

А над головой в сторону моря дует ровный упругий ветер. Как в такую погоду не запустить с обрыва воздушного змея? И нужно для этого всего лишь отщепить несколько реек от рассохшейся фанеры, найти лист газеты, катушку ниток десятого номера и старую тряпку для хвоста. Аккуратно сделав пута, готового змея нужно нежно положить на ветер.

И вот уже мелькает высоко в сером небе крохотная юркая запятая. Мгновение (а может быть часы?), когда трепещущая реальность не в состоянии понять кто она: мальчик, запускающий бумажного змея, или змей, которого запускает мальчик? Но как бы ты ни был искусен, рано или поздно порыв ветра порвет нить, и змей, кувыркаясь, улетит куда-то в сторону Бирючего острова.

А когда стемнеет, на Бирючем начнет мигать еле видимый глаз маяка.

В летнюю жару можно отправиться по обрыву в сторону пересохшего Утлюка. Горячая пыль сочится между пальцами босых ног. А местами к морю спускаются узкие кривые дороги. В их отвесных стенах можно найти входы в катакомбы, неведомо кем и когда прорытые, и уходящие под землей на целые километры.

А в ночь полной луны в порт заходит огромный океанский корабль с надписью «Ньюпорт бэй» на корме. И по мостовым и бульварам разносят запах мазута, табака и рома горланящие на незнакомом языке веселые матросы.

Но, увы, вы уже не увидите и не услышите этого, если вам больше 14 лет. В этом возрасте миллионы случайных связей между уголками души начинают исчезать, душа обретает устойчивую форму и прочность, необходимые для взрослой жизни, но платит за это фантазией. С этого момента, вспоминая свое детство вы найдете в нем лишь цепь событий, более или менее отчетливых, событий реальных, лишенных того чуда, которое когда-то естественно обитало в них.

Но не затем ли и дана нам магия, чтобы найти путь к невыразимому? К тому же все необходимые компоненты сейчас можно приобрести почти в любом супермаркете.

Сочные до хруста зеленые перцы, молодой кабачок с прозрачной янтарной кожицей, баклажан, похожий на детскую боксерскую перчатку. На большом огне, на широкой сковороде, на нерафинированном подсолнечном масле обжарьте крупно нарезанный перец, активно перемешивая добавьте крупными кубиками порезанный кабачок, и в завершение очищенный, также порезанный и предварительно замоченный в соленой воде баклажан. Когда баклажан заберет все масло (а масла не жалейте) и начнет темнеть, посолите, добавьте мелко нарубленные чеснок и укроп, перемешайте и снимите с огня.

Теперь закройте глаза и глубоко вдохните запах.

Конечно, сотворение затевалось исключительно ради духа, но и материя тоже волшебна. Отведайте, и вы не оторветесь до тех пор, пока края сковороды не вытрете хлебным мякишем. Брынза и зеленые перья лука вам в помощь. А если позволяет здоровье, то и стопка «украинской степной».

И море Черное, витийствуя, шумит

«Мы сотканы из вещества времени.

Время — река, которая уносит меня,

но эта река — я сам;

тигр, который пожирает меня,

но этот тигр — я сам…»

Борхес

«…в поздний период своего творчества Айвазовский охотно писал самого себя. В Феодосийской картинной галерее находятся два его портрета во весь рост. На одном он изобразил себя в адмиральском мундире (написан в 1892 г.), в своем кабинете, на фоне марины. Грудь его увешана большим количеством орденов и медалей. Айвазовский очень дорожил своей близостью к военно-морскому флоту, но и он сам, видимо, сознавал некоторую странность своей внешности в подобном наряде.» Так об автопортрете в мундире пишет Николай Степанович Барсамов.

В «Между собакой и волком» Саша Соколов развивает эту мысль. «Автопортрет в мундире. Полотно настолько своеобразное — просто диву даешься. Рассказывают, что завершив работу, автор был прямо-таки потрясен глубиною самопроникновения; успех застает художника в совершенный расплох. Нелюдимо замкнувшись в ателье, располагавшемся тогда в оранжерее, он, сомнамбулически потерявшись меж мелко цветущих фотиний и безразличных ко всему манекенов и все повторяя — не верю, не верю, — упорно отказывается верить, что это не он там, в углу, прислонился к мольберту, а всего лишь изображение его, пусть и невероятно схожее с оригиналом. А когда близкие, с помощью садовника и закройщика высадив дверь, наконец убедили мастера в его собственной оригинальности, — разрыдался.»

Оставив исследование влияния прозы Барсамова на Сашу Соколова более матерому литературоведу, обратим наше внимание на один из шедевров Айвазовского — батальную картину «Бой брига „Меркурий“ с турецкими судами». Вот как ее сюжет комментирует первый из упомянутых выше авторов. «Этот бой произошел 14 мая 1829 года. Восемнадцатипушечный бриг „Меркурий“, курсируя у берегов Босфора, неожиданно встретился с турецкой эскадрой. … Искусно маневрируя и не давая противнику воспользоваться десятикратным превосходством в артиллерии, бриг „Меркурий“ нанес такие поражения неприятельским кораблям, что после трехчасового боя они прекратили преследование.»

«Наш капитан — настоящий тигр, — примерно так рассказывал впоследствии один из офицеров „Меркурия“, — если при попутном ветре он видит впереди превосходящие силы противника, то никакая сила не удержит его от атаки».

Но это утро у Казарского явно не задалось. В составе группы кораблей, в которую входили еще фрегат «Штандарт» и бриг «Орфей», он крейсировал на траверзе Пендераклии, когда из Босфора вышла турецкая эскадра — два линкора и корабли сопровождения. При таком перевесе вопрос о сражении не возникал. «Взять курс, при котором судно имеет наилучший ход,» — поступил сигнал со «Штандарта», и русские пустились наутек.

Слабый низовой ветер. Поставлены бом-брамсели, стаксели, лисели, но все-равно кургузый «Меркурий» уступает в скорости хода и своим кораблям, и, что куда важнее, турецким линкорам. Матросы налегли на весла, но неприятель медленно и неуклонно приближается.

Это только в книгах и фильмах про пиратов морские сражения проистекают стремительно: погоня, перестрелка, абордаж — мелькают ядра, полуголые тела, звенят клинки. Реальная жизнь на море дает время спокойно трубку докурить до конца, спокойно улыбку стереть с лица. Погоня продолжалась несколько часов, русские корабли уже исчезли из вида. В половине третьего первые турецкие снаряды попали в паруса и такелаж «Меркурия».

Только в начале года Казарский принял команду над кораблем, Казарский заботился об экипаже, Казарский мечтал о подвигах и славе. 31 год — неужели всё? Это безумие: вступать в бой с 110-пушечным «Селимие» и 74-пушечным «Реал-беем».

Когда в следующий раз вам посчастливится побывать в Воронеже, постойте рядом с Мандельштамом: запрокинув взгляд в небеса он читает вторую половину списка кораблей. Мимо юного Петра, опершегося на якорь, спуститесь к Адмиралтейской площади. И вот он — первый линкор Императора — «Гото Предестенация». «Меркурий», построенный боле века спустя, по размерам почти такой же. Пройдитесь по палубе, спуститесь в каюты. Какой же он крошечный! — прогулочный катер, и тот больше… И на этой скорлупе шли на смерть среди волн. По нынешним меркам и те турецкие линкоры не великие посудины, но каждый из них как минимум вдвое больше «Меркурия»: моська против двух слонов.

Ах, Александр Иванович, российский капитан, — он лично поговорил с каждым из пяти офицеров. Жизнь спустя в донесении адмиралу он напишет:

«…Мы единодушно решили драться до последней крайности, и если будет сбит рангоут или в трюме вода прибудет до невозможности откачиваться, то, свалившись с каким-нибудь кораблём, тот, кто ещё в живых из офицеров, выстрелом из пистолета должен зажечь крюйткамеру.»

И лишь после этого появляется тигр.

Начало боя с почти документальной точностью описано в романе Рафаэля Сабатини «Одиссея капитана Блада»: «Наконец «Арабелла» полностью оказалась между испанскими кораблями. Дон Мигель прокричал что-то трубачу, который, забравшись на ют, стоял подле адмирала. Трубач поднес к губам серебряный горн, чтобы дать сигнал стрелять из бортовых пушек. Но едва он успел поднести к губам трубу, как адмирал схватил его за руку. Только сейчас он сообразил, что слишком долго медлил, и что капитан Блад воспользовался этой медлительностью. Попытка стрелять в «Арабеллу» привела бы к тому, что «Милагроса» и «Гидальго» обстреливали бы друг друга. Дон Мигель приказал рулевым резко повернуть корабль влево, чтобы занять более удобную позицию. Но и это приказание запоздало. «Арабелла», проходя между испанскими кораблями, как будто взорвалась: из всех ее тридцати шести бортовых пушек одновременно раздался залп в упор по корпусам «Милагросы» и «Гидальго».

«Если в великих деяниях древних и наших времен находятся великие подвиги храбрости, то сей поступок должен все иные помрачить и имя сего героя достойно быть начертано золотыми буквами на храме славы: оно называется капитан-лейтенант Казарский и бриг «Меркурий», — изумленно воскликнул один из турецких штурманов, участвовавших в бою.

Три часа экипажи «Орфея» и «Штандарта» слышали дальние звуки канонады, и когда они стихли, в честь погибших товарищей приспустили флаги. А победоносный «Меркурий» в это время направлялся в Созополь.

Что за город такой Созополь, и откуда он взялся в нашем рассказе? Вопрос законный, но вместо ответа я расскажу сказку. Сказку не потому, что дальнейшее будет вымыслом (хотя я и позволю себе некоторые вольности), а потому, что о сказочных городах рассказывать что-то другое невозможно.

А Созополь действительно сказочный город и не столько по внешности, сколько по аромату. Старая его часть расположена на полуострове, выдающемся в Черное море. Небольшой порт на севере от полуострова прикрыт от штормов островом святого Кирика, сейчас соединенным с материком насыпанным в 1927 году волнорезом, а чуть дальше в море находится остров святого Ивана — крупнейший в Болгарии на Черном море — и рядом с ним крошечный островок святого Петра. На острове святого Ивана видны развалины монастыря святого Иоанна Предтечи, в свое время бывшего главным духовным центром Болгарии. В центре острова белой свечой стоит маяк, обозначающий вход в Бургасскую бухту и построенный французами в 1884 году на фундаменте древнеримского маяка II века. К этому осталось добавить гостиницы для отдыхающих, протяжные пляжи, многоэтажки новых районов, толчею сувенирных и барахольных лавок, фруктовые развалы, чтобы сложились волшебные черты городка, куда в детстве случалось приезжать на летние каникулы. Но случайный порыв ветра, крик чайки, солнечный блик на стекле — и за этой декорацией неторопливо поворачивается история.

Одну деталь этой декорации можно увидеть благодаря чуду кино. В сентябре 1966 года в Болгарию по приглашению режиссера Павла Любимова приезжает Александр Галич. Несколько сцен для фильма «Бегущая по волнам» по его сценарию снимается на курорте «Солнечный берег», большая часть карнавала в Гель-Гью — в Несебре. А однажды попадает в кадр и темная улочка Созополя. Галич написал и исполнил для фильма несколько песен, не все из них звучат в окончательной версии, например, пропали такие строки:

«Говорят, что где-то есть острова,

Где неправда не бывает права,

Где совесть — надобность,

А не солдатчина,

Где правда нажита,

А не назначена!

Вот какие я придумал острова!»

Казалось бы — что за причуда: экранизировать в Болгарии роман, написанный в Феодосии? Но прочитаем, каким Гель-Гью предстает в описании Грина: «…выложенный, под мраком, листовым золотом света, озаряющего фасады. Это были по большей части двухэтажные каменные постройки, обнесенные навесами веранд и балконов. Они стояли тесно, сияя распахнутыми окнами и дверями.» А в следующем фрагменте: «Повернув еще раз, я очутился на улице, почти пустой. Справа от меня, загибая влево и восходя вверх, тянулась, сдерживая обрыв, наклонная стена из глыб дикого камня. Над ней, по невидимым снизу дорогам, беспрерывно стучали колеса, мелькали фонари, огни сигар.» — вы без труда узнаете южную часть старого Созополя. И, возможно, вспомните и это:

«Под старость или в расцвете лет,

Ночью или средь бела дня,

Твой голос придет, как внезапный свет,

И ты позовешь меня.»

В одной из сцен, вырезанных цензурой, Галич говорит: «Не надо меня бояться… Нет, нет, не спорьте! В первые месяцы, после того, как я бежал оттуда, — я тоже сторонился своих соотечественников! Мне казалось, что беда и одиночество — заразны, как болезнь…». А концерт в новосибирском Академгородке будет еще впереди. Но это уже совсем другая история.

А я начну свою сказку о Созополе, и начну с одного из самых ярких эпизодов в истории российского флота. В феврале 1829 года в ходе Русско-Турецкой войны город, в котором благодаря выгодному стратегическому положению находилась хорошо укрепленная турецкая крепость с полутора тысячным гарнизоном, был занят отрядом из русских кораблей во главе с контр-адмиралом Кумани. Подобно штурму крепости Корфу, память о котором была еще свежа в российском флоте, эскадра подошла к городу и силами корабельной артиллерии подавила береговые батареи противника, а высаженный с кораблей десант взял крепость штурмом. Чтобы оценить величие этого подвига достаточно в штормовую погоду взглянуть на скалы Созополя с острова святого Ивана. Брызги взлетают вверх на десятки метров, и стоит гром. Попытка отбить город, предпринятая турецкими войсками, была отражена русскими моряками и болгарско-греческим ополчением.

После этого в Созополе была размещена оперативная база Черноморского флота, и именно отсюда 14 мая вышел в боевой рейд бриг «Меркурий».

По Адрианопольскому мирному договору Созополь был возвращен Турции, но ровно через полвека русские вернулись. Рядом с шоссе, перед въездом в город со стороны Бургаса, на мемориальной доске мы читаем: «От тук на 7 II 1878 год преминаха освободителните руски войски от летяшият бургаски отряд на генерал-майор Александр Михайлович Лермонтов които освободиха Созопл от османско рабство».

Дважды освобожденный русскими, город спасения (а именно так переводится его греческое имя — Созополис) по злой иронии судьбы дважды стал гибельным местом для русских воинов. В январе 1920 года, спасаясь от красной армии, в городе оказалось около ста тяжелораненых русских офицеров из инвалидной роты Севастопольского офицерского батальона. Волевая, целеустремленная деятельность закончилась, когда Севастополь растаял за кормой. Их вынесло на берег в Созополе, и, оставленные силами судьбы, лишенные какой бы то ни было помощи, они ночевали на чердаках, в сараях и прямо на пристани. Была зима.

А там, где шоссе из Бургаса бежит к Созополю вдоль берега залива, слева, на небольшом мысу можно встретиться с памятью еще одной трагедии. Здесь установлена необычная стела из вертикально поставленного широкого уголка, сваренного из стальных листов, на половине высоты раздваивающегося на отдельные полосы. Она производит угнетающее впечатление, болезненность которого еще усиливается странным мотком ржавой железной ленты у подножия. При взгляде из космоса этот клочок суши похож на падающую в волны бескозырку, над которой развиваются две ленточки. А когда стоишь рядом, то кажется, что это души погибших в пучине, среди груды искореженного металла, устремились вверх, но растаяли не достигнув солнца.

Недалеко от этого места в середине ноября 1941 года утихающий шторм вынес на берег тела двух погибших советских подводников. Личности их были установлены только в 1969 году: ими оказались боцман и помощник командира с подводной лодки С-34, отправившейся из Поти восьмого ноября 1941 года на позицию №22 в район мыса Эмине. Судьба ее доныне неизвестна.

Я оказался в Поти пол века спустя. Снова была война. Солдаты в красивой черной форме строем, скрипя кирзой, повзводно маршировали в столовую. В порту, в надежде пристроиться на транспорт, уходящий на большую землю, слонялись беженцы, а крупнокалиберный пулемет, установленный на крыше морского вокзала, смотрел дулом в море декабря. Устроившись палубным матросом на самоходную баржу, из взъерошенного города я отбыл в Севастополь. Пожилой, грузный таможенник, проверяя документы предупредил, что районы к северу контролируют добровольческие отряды, и ночью с берега могут обстрелять. И мы шли на закатное солнце, пока суша не исчезла из вида — только горы обозначались туманной полосой. После двух недель шторма погода благословила наше трехдневное плаванье ясным небом и свежим ветром.

Славно бежать зимой! Всю теплую одежду можно надеть на себя, а в сумку бросить только документы, иголку с ниткой и запасные носки. Мир примет тебя и таким. Стоя у могилы Барсамова на старом кладбище в Феодосии, невольно думаешь: а каково было ему в последнюю ночь сентября сорок первого уходить в мир на теплоходе «Калинин» с грузом картин из галереи Айвазовского? И когда с кучи бесценных ящиков на борту он увидел несметную толпу беженцев на причале Новороссийска, первой мыслью было: Это конец…

Откуда нам знать, что испытание дается по силам? Откуда нам знать, что все зависит от нас?

А в Созополе, после реставрации памятника погибшим подводникам, в 2010 году рядом с обелиском были установлены пять гранитных плит, на которых увековечены имена членов экипажей всех советских подводных лодок, погибших у берегов Болгарии в годы Великой Отечественной войны. Возрождение мемориала (а за пол века, прошедших после его создания, бюджет города позволил лишь дважды покрасить стелу серебрянкой) было осуществлено по инициативе фонда поддержки монументов советским воинам на территории Болгарии. Заметную часть необходимых средств составили пожертвования российских граждан, проживающих в небольшом жилом комплексе «Санта Марина», который расположен на противоположной стороне шоссе прямо напротив обелиска. Поселок назван в честь небесной покровительницы города Созополь — святой великомученицы Марины Антиохийской.

На тот момент, когда город получил свое нынешнее христианское имя, святая Марина почиталась как избавительница от напастей и бед, от неправедного суда и беззаконного приговора, а ее морское имя было залогом покровительства рыбакам и мореплавателям. В странах православных, и в особенности славянских, почитание ее обросло множеством традиций и народных примет. День святой Марины, подручной Ильи-пророка управляющей молниями, отмечается 17 июля (а в Созополе этот день празднуется еще и как день города — наверное, именно в этот день «Нырок» и пришел в Гель-Гью) и венчает собой триаду «горешниц» — горящих дней, каждый из которых величается собственным именем: Люта, Чурута и Опалена Марина. В эти дни нельзя зажигать лучину в доме, а хлеба могут быть подожжены сухими молниями.

Писаная красавица, дева пламенная, Марина была обезглавлена по клеветническому обвинению во времена гонения на христиан при правлении императора Диоклетиана. За день до казни, находясь в темнице, она вызвала на рукопашный поединок самого Сатану. Схватив дьявола за рог, попавшимся под руку медным молотом она лупила его промеж глаз до тех пор, пока изможденный враг рода человеческого не канул в преисподнюю. Картину этого единоборства вы можете увидеть в одной из церквей города Несебр, северного соседа Созополя. Несколько тысячелетий эти города воевали за рынки сбыта своей продукции и источники природных ресурсов, сейчас их соперничество сместилось в сферу культуры: они в равной степени привлекают туристов, как заповедники архитектуры болгарского возрождения. На иконе в Несебре Марина представлена в момент своей схватки с Сатаной и выглядит этакой благообразной матроной, все внимание которой, кажется, сосредоточено на одной мысли: как бы не попасть молотком себе по пальцам. Тогда как по легенде на момент казни ей было всего 15 лет. В таком возрасте хочется порой уединиться в тихом местечке и помечтать ни о чем… «И часами смотреть в никудали, и нюхать полынь…»

Давайте прямо за поселком «Санта Марина» свернем с шоссе на грунтовую дорогу, уходящую вправо вдоль почти незаметного, пересыхающего летом ручья. Она, огибая нависающий над шоссе холм, приводит на поляну к маленькому белому домику, размером с летнюю кухню. Его двухскатная крыша крыта черепицей, а перед дверью крошечный портик. Здесь же, на поляне, колодец с воротом. Чуть слева от входа приземистое, кряжистое дерево. Ствол его у самого основания рассечен и обожжен молнией. Уцелевшие части были стянуты стальной проволокой — и дерево выжило. Сейчас оно пышно зеленеет, а на его нижних ветках повязаны многочисленные белые ленточки.

Домик — это параклис (небольшая часовня) святой Марины. (Во времена турецкого владычества строить высокие храмы православным болгарам было запрещено, и в наследство от тех времен в Созополе, как и по всей стране, осталось большое количество крошечных часовен.) А за параклисом грунтовка проходит чуть дальше, и у второго колодца исчезает, превратившись в тропу, поднимающуюся среди кустов к вершине холма. На вершине устроили свой лагерь местные археологи, занимающиеся раскопками фракийского поселения, существовавшего здесь, одновременно с греческим городом, в течение нескольких тысяч лет.

Здесь же на вершине начинаются постройки современного города, и широкой дугой уходит вправо улица Одеса, огибая новый район Харманите (названный так из-за расположенных здесь когда-то многочисленных ветряных мельниц — харманов, от которых ныне уцелела только одна — как антураж небольшого ресторана), и затем спускаясь к морю. А влево, вдоль обрыва над шоссе из Бургаса, застроенная многоэтажками, замыкает город улица Вихрен, название которой становиться понятно в период осенних штормов. Улица заканчивается на холме, откуда как на ладони виден старый Созополь, с узкими улочками и двухэтажными домами (в которых второй этаж, эркер из черного дерева, шире первого, каменного), с яхтами у причала, с золотыми куполами двух храмов, построенных уже после освобождения Болгарии.

«Старый» Созополь… А на сколько же он стар? Пройдясь по городу, наряду с предсказуемыми для приморского поселка Рыбарской и Крайбережной, вы наткнетесь и на три улицы с именами странными: Аполлония, Милет и Анаксимандр. Имена, оставшиеся последним наглядным указанием на древнегреческое прошлое этих мест.

Первое греческое поселение возникло здесь за 50 лет до правления персидского царя Кира (что примерно соответствует 609 — 611 году до нашей эры) на месте деревни фракийских племен нипсеев и скирмиян, обитавших в лесах Странджанских гор. Название деревни — Антея — сохранялось еще около пятидесяти лет, до прибытия новой апойкийи (колониальной экспедиции) из Милета, возглавляемой Анаксимандром, сыном Праксиада. В честь Аполлона, считавшегося в Милете покровителем колоний, город был назван Аполлония Понтика.

Удивительны причуды судьбы — сам Милет, один из крупнейших древнегреческих городов Малой Азии, ныне превратился в деревушку на окраине турецкого города Дидим. В Дидиме вы сможете увидеть и останки храма Аполлона (грандиозного, но так и не достроенного, и поэтому не ставшего чудом света подобно храму Артемиды в Эфесе). А когда маршрутка уедет назад, на пустыре останется лишь соловая собака, дремлющая в желтой пыли, да ветерок, лениво перелистывающий страницы старой газеты. Где твоя слава, Милет? Даже память о тебе померкла, а в одной из многочисленных твоих колоний, в домах с названием Милет на табличке, по-прежнему продолжают жить люди…

Предводитель греческих колонистов, математик, философ, путешественник и естествоиспытатель Анаксимандр милетский достиг выдающихся успехов во всех своих начинаниях. Многие современные науки, например, картография и навигация, числят его среди своих предтеч. Корифей при жизни, он на многие века остался одним из самых авторитетных мыслителей древности. Подтверждением этому может служить, например, легенда, возникшая в пифагорейской школе через несколько веков после его смерти, согласно которой Пифагор, будучи учеником Анаксимандра, совершил с ним вместе путешествие в Персию, где они встречались с Заратустрой. Во многих западных учебниках по истории философии Анаксимандра называют первым европейским ученым. Не столько потому, что свой основной труд — двухтомную книгу «Пери фюсеос» — он написал в Аполлонии, на Балканах, сколько потому, что в ней он впервые сформулировал программу развития естествознания, которую европейская наука продолжает выполнять до настоящего времени. И как знак того, что начиная именно с Анаксимандра наука выделилась в самостоятельное явление из живого организма, составленного из мифологии, философии и поэзии, «О природе» — это первая научная книга, написанная не стихами, а прозой.

Сама книга «О природе», как и все остальные сочинения Анаксимандра, до нас не дошла, и нам приходится довольствоваться несколькими пересказами, суть которых можно кратко представить примерно так. Космос Анаксимандр уподобил полису древних греков. Во главе мироздания стоит правитель — вечная и неизменная Природа. Она дает материальным вещам кредит на существование, и она же устанавливает законы, которым вещи должны подчиняться в своих действиях. Законы эти являются отражением справедливости, и если какая-нибудь вещь в силу своего нрава нарушит закон, она совершает несправедливость по отношению к другим вещам. Тогда обиженные подают на нее в суд и верховный судья Природы — Время — приговаривает ее к исчезновению. Исследование природы с целью открытия ее законов Анаксимандр провозгласил задачей науки. Поклонники этого ученого его высказывание: «Но из чего ведут свое происхождение все вещи, туда же они и гибельно канут, сие неизбежно,» — склонны трактовать и как первую в истории формулировку закона сохранения материи.

Рафаэль, на своей фреске «Афинская академия», изобразил Анаксимандра печальным плешивым старцем, склонившимся над свитком, тогда как в Болгарию философ прибыл моим ровесником. И сейчас, когда я смотрю с холма на созданный им город, к которому спускается каменная лестница, осененная золотыми плодами маклюры, невидимый некто стоит рядом со мной, и третий между нами — улыбающийся тигр по имени Время.

— Анаксимандр, а правда ли, что в Созополе ты начал брать уроки вокала, чтобы фракийские мальчишки не смеялись над твоим мурлыканьем?

— Ох уж, и выдумщики эти потомки! Если ты, Анатолий, удостоишься их внимания, то о тебе они будут рассказывать, что ты насаждал культ Ники в Гипербореях и научил людей настаивать чай на водке…

И мы улыбаемся вместе с тигром.