Бесплатный фрагмент - Человеческое и пост-человеческое

Глава I. Природа и общество

1.

У Генриха Гейне есть замечательное философское стихотворение «Fragen». Юноша стоит перед волнующимся морем, под неподвижными звездами на ночном небе и задает вопросы… «Скажите мне, волны, что́ есть человек? Откуда пришёл он? Куда пойдёт? И кто там над нами на звёздах живёт?» Но, «Волны журчат своим вечным журчаньем; Веет ветер; бегут облака; Блещут звёзды безучастно-холодные… И ждёт безумец ответа!».

А почему юноша «безумец» (в оригинале у Гейне — «ein Narr», дурак, шут)? Потому что он обращается не по адресу. Человек, с одной стороны, — творение природы, ее часть, такая же часть как рыба, муравей, обезьяна, море, звезды и т. д. И в более глубоком смысле, в данном случае, природа в лице юноши, своей активной сознательной части, обращается к своей бессознательной части, морю и звездам. Но неживая природа и животное царство, как бессознательная часть природы, полностью определяются природой как целым. Напротив, место человека уникально, потому что он, будучи частью природы, но имея разум и волю, определяет себя сам. Как? Через деятельность в которой только лишь и проявляется его разум и воля. Но деятельность человека не может осуществляться никак иначе, кроме как деятельность в рамках системы взаимной связи и взаимной зависимости людей, т. е. в человеческом обществе. Человеческое общество всю свою историю борется с природой. Современному обитателю технологического мира данный тезис может показаться непонятным и странным. Стоит напомнить, однако, что без ресурсов природы — нефти, газа, металлов и т. д., технологическая цивилизация моментально остановиться и распадется. Ресурсы «зеленой энергетики» — ветер, солнечные лучи, вода — также есть ресурсы природы. Но что такое извлечение природных ресурсов (или работа с данным природой материалом) как не борьба с природой? Разумеется, борьба не должна принимать форму войны на уничтожение, ибо, уничтожив природу, человек уничтожит себя.

Борьба с природой это постоянный фундаментальный процесс, в некотором роде прозаическая основа истории, над которой строится местами величественное, местами монструозное здание человеческой социальности. Здание постоянно и радикально перестраивается в ходе глубоких социально-экономических трансформаций. Изменяется, вместе со зданием и его обитатель — человек. Отсюда ясно, что человек — «незавершенный проект», субъект в процессе постоянного становления (поэтому юноша из стихотворения Гейне «дурак» еще и потому, что он ищет законченную формулу, вечно-каменный ответ на вопрос «Что есть человек?).

2.

Как ребенок в первые годы жизни полностью зависим от родителей, целиком находится в их «власти», так человек поначалу полностью зависит от природы. Это так называемое «первобытное общество» в котором еще нет человеческой индивидуальности. Субъект здесь — биологическое в своей основе социальное образование — род, племя. Выживанию рода подчинено все. Доисторическое примитивное общество — самый длительный период в жизни человеческого рода, многие десятки тысяч лет. И если бы не то, что можно условно отнести к зачаточным проявлениям индивидуальности, то человечество до сих пор жило бы в пещерах. Не всем членам рода вдруг, одновременно, приходит мысль добывать огонь трением и использовать его для приготовления пищи и обогрева или прикрепить заостренный камень к палке и сделать таким образом копье для охоты на зверя. Эти и другие технические изобретения и приемы пришли в голову отдельных, конкретных первобытных людей. Изобретатель универсальной паровой машины Джеймс Уатт опирался на цепь научных открытий в области термодинамики, теории газов, химии, теплотехники и др., а также на опыт предшественников, создававших несовершенные модели паровых машин. Первобытный изобретатель отталкивался от чувственного созерцания, наблюдения за живыми природными процессами. Но и тот и другой «распредмечивали» предметность. Одному предметность была дана в виде накопленного знания, другому — в виде природного материала. Интеллектуальная способность переосмыслить предмет, увидеть его иначе — есть, по определению, индивидуальная способность. Таким образом, мы видим, что даже там, где индивидуальность еще отсутствует как экзистенциальный и социальный факт, все же ее зародыш, тень, элемент — играет важнейшую роль, придавая человеческому сообществу импульс движения.

3.

Постепенно человек начинает освобождаться от полной зависимости от природы, движение ускоряется. Чем больше в руках первобытного человека оказывается орудий труда, методов и техник добычи благ, иначе говоря, чем лучше он вооружен в противостоянии с природой — тем быстрее появляются новые орудия, методы и техники. Происходит переход от пассивного присвоения — охоты и собирательства, к активному воздействию на материал природы — земледелию и скотоводству. Переход сопровождается революцией в орудиях труда (обработка металлов) и средствах передвижения (изобретение колеса). Трансформируется социальная организация. В наиболее благоприятных для земледелия регионах Земли (т.н. «Плодородный полумесяц» Ближнего Востока, а также долины крупнейших рек Китая) на смену родовой организации приходит организация в форме общины крестьян — соседских семей. Уходят в прошлое шаманы, старейшины рода и вожди племен. Как надстройка над общиной крестьян возникает азиатская форма государства — военно-бюрократическая деспотия. В Европе распад родового строя происходит позже. Здесь государство принимает иную форму — форму полиса (город-государство). Свободные крестьяне-общинники в Античных Греции и Риме принимают активное участие в жизни полиса. Как известно, демократия появилась в Элладе.

Различие между азиатской, деспотической, и европейской, полисной формой государства объясняется практической необходимостью. Земледелие в районах Нила, Тигра и Ефрата, Инда и Ганга, Янцзы и Хуанхэ требует ирригации. Строительство ирригационных систем в Древнем мире требовало координации усилий и трудовой дисциплины крестьянских общин. Централизованная вертикаль военно-бюрократической деспотии стала той политической формой, которая наиболее эффективно решала эту проблему. Ее дальнейшая экспансия в регионы, где ирригация не требовалась, вызвана уже фактором распространения специфической культуры. Египет, Мессопотамия, Индия, Китай давали (часто в процессе непосредственного завоевания территории) сопредельным с ними регионам технику (приемы и орудия труда), модели хозяйственного и социально-политического устройства. Эллада и Рим по отношению к Востоку были периферийными «островами» и поэтому на их почве смогли развиться самобытные формы социальной организации и культуры.

4.

В рамках жесткой схемы вульгарного марксизма за рабовладельческим строем следует феодализм. Однако, господствующей формой хозяйства, в точном марксистском смысле этого понятия (как главный источник прибавочного труда и прибавочного продукта), рабовладение было только в короткий период поздней Римской республики и Ранней империи, во время расцвета крупных поместий — латифундий, а также крупных ремесленных мастерских, шахт и рудников (I век до н.э. — II век н.э). Все остальное время «рабовладельческого строя» основную массу продукта производили лично свободные крестьяне-общинники. Прибавочный труд крестьян присваивался полисом или деспотией (через налоги и повинности). С другой стороны, рабство юридически и фактически существовало в Западной Европе в период «феодализма», вплоть до XIII века. В Азии — вплоть до XVIII века. Можно еще напомнить, что в Риме существовала типично «феодальная» сословная система, были сословия сенаторов, всадников, плебеев, вольноотпущенников и т. д, был монарх — император. Таким образом, граница между «рабовладением» и «феодализмом» сильно размыта. В познавательном отношении более продуктивно рассматривать весь период истории от распада примитивного родового общества до капитализма как период «аграрного общества». Термин «аграрное общество» подчеркивает два существенных момента — то, что главной ценностью в этом обществе является земля, и то, что основным производителем является крестьянин.

5.

В родовом, первобытном обществе у человека, по большому счету, нет индивидуальности. Его жизнь неотделима от жизни рода, санкционирована родом (изгнание из рода равносильно смерти, исторгнутый из рода человек принимает свою обреченность, как бы гибнет еще до своей физической смерти) и протекает исключительно для воспроизводства рода. Здесь все равны, но все одинаковы. Первобытный человек наделяет известные ему природные явления душой. Равным образом, умершие присутствуют в его мире как духи. Дух камня ни чем не хуже и не лучше духа живого (или умершего) члена рода. Родовой человек уравнен, слит с живой и неживой природой. И только следствия проблесков индивидуальных способностей распредмечивания, накапливаясь в течении многих тысячелетий, в конце концов приводят родовой строй к распаду и гибели. Начинается «всемирная история».

В аграрном обществе человек впервые обретает индивидуальность, становится способен сознавать себя как личность, «Я». Почему именно тогда? Первая и основная причина — дифференциация трудовых функций. Как показывают современные исследования, в примитивном обществе не было четкой дифференциации даже между трудом мужчин и женщин. Женщины и даже дети принимали участие в охоте (иногда во вспомогательных ролях, иногда самостоятельно), в то время как мужчины, в силу обстоятельств, нередко переключались на собирательство. В аграрном обществе происходит обособление различных видов труда, а эти виды труда (земледелие, скотоводство, ремесло, умственный труд) в свою очередь дифференцируются на множество специализаций. Например, в античном аграрном обществе появляется наука, в особые типы труда выделяются деятельность в сфере культуры и искусства, политическая деятельность, деятельность по управлению хозяйством и т. д. Все это специализации умственного труда. Таким образом, умственные и физические силы отдельного человека концентрируются на особенной, конкретной деятельности. Отдельный человек сознает отличие своей деятельности от других видов деятельности и различие между видами деятельности в целом. Так как первым шагом к самосознанию всегда становиться отличение себя от окружающего мира («Я» становится собой только через отличения себя от «не-Я»), а человек проявляет себя в деятельности — разделение и специализация труда выступают как реальная, объективная основа для появления индивидуального «Я». Индивидуальность рождается как выделение человека из неразличенного единства общеродовой деятельности.

Еще одна причина — социальная дифференциация. На место родового единства приходит разделение общества на классы, сословия, социальные группы. Возникает собственность. Один христианский богослов писал, что: «потерял любовь тот, кто первый сказал „это моё“. И первым, кто произнёс эти слова, был Каин» (1). В светской интерпретации мысль повторяется у Руссо: «Первый, кто, огородив участок земли, придумал заявить: „Это моё!“ — и нашёл людей достаточно простодушных, чтобы тому поверить, был подлинным основателем гражданского общества. От скольких преступлений, войн, убийств, несчастий и ужасов уберёг бы род человеческий тот, кто, выдернув колья или засыпав ров, крикнул бы себе подобным: „Остерегайтесь слушать этого обманщика: вы погибли, если забудете, что плоды земли — для всех, а сама она — ничья!“» (2). Богослов и Руссо правы, собственность — источник раздора, конфликтов и борьбы между людьми, большими группами людей и государствами. Но в момент своего появления частная собственность представляла собой шаг вперед. Собственность, как и дифференциация труда — реальная основа отличения «Я» от «не-Я», форм-фактор самосознания. Исторически, наряду с дифференциацией труда, собственность стала фактором рождения человеческой индивидуальности из неразличенной тьмы пещеры примитивного общества. Однако, этот шаг вперед был оплачен Каиновой печатью вещественной частной собственности — «борьбой всех против всех», отчуждением человека от других людей, от природы и от самого себя. Развитие человеческой индивидуальности, таким образом, с самого начала всемирной истории происходит под гнетом деформирующей силы.

Соответственно трудовой и социальной дифференциации развиваются религиозные воззрения аграрного общества. Духи предков и природных явлений забыты. В языческом многобожии боги выступают как олицетворение какой-либо человеческой деятельности или социальных отношений. Гермес — покровитель торговли, Марс — бог войны, Гефест — бог кузнецов, Апполон — бог искусства, Зевс, правитель Олимпа — гипостазированный образ социальной иерархии и т.д и т. п. По мере усложнения общества, роста неравенства и социальных противоречий возникает потребность в такой форме религии, которая в большей степени могла бы предотвратить дезинтеграцию общества. Такой формой стал монотеизм. Исторически монотеизм возник в Палестине как религия небольшого племени, со всех сторон зажатого могущественными соседями (Египтом, Ассирией, Финикией, Вавилонией), как ответ на угрозу этно-культурной и политической дезинтеграции. В дальнейшем монотеизм развивается как форма существования мировых религий.

Примечательно, как в монотеизме находит отражение факт появления человеческой индивидуальности. С одной стороны, бог в Ветхом Завете выступает как племенной бог иудеев. С другой стороны, бог «общается» с племенем не непосредственно, а через избранных индивидов — Авраама, Иакова, Моисея и череду пророков. Книга Иова вообще оставляет за рамками повествования тему племени и представляет собой напряженный и острый диалог бога и человека. В Новом завете судьба племени переосмысливается. Бог воплощается в человека, на первый план выходит индивидуальное спасение через веру и жизнь по заповедям. Таким образом, и в Ветхом, и, особенно, в Новом Завете сверх-естественное обращается к «Я» человека, в религиозной форме выделяется и подчеркивается человеческая индивидуальность. Этим монотеизм резко обособляется от язычества и, и, тем более, от первобытного анимизма.

6.

Римская империя I — II века нашей эры представляла собой пик экономического развития аграрного общества на Западе. Установленные современной наукой факты свидетельствуют, что уровень римских технологий в ремесле, сельском хозяйстве и строительстве, равно как и общий объем производства был достигнут в Западной Европе только к XVII — XVIII веку. Упадок и падение Рима и растянувшаяся вслед за этим почти на полторы тысячи лет историческая яма Средневековья — напоминание об ошибочности веры в линейный поступательный прогресс. На самом деле, катастрофичность свойственна всемирной истории так же как и прогресс, точнее говоря, прогресс в истории всегда пробирался сквозь трупные испарения различного рода социальных, экономических и природных катастроф.

Еще один факт, развенчивающий иллюзии (как «анти-капиталистов», так и «про-капиталистов») о том что экономика всегда и при любых условиях важнее сознания, идеологии и социальной структуры состоит в том, что на протяжении всей истории аграрного общества, вплоть до начала XIX века, Китай и Индия по своей экономической силе превосходили Европу. По данным исследований, в 1820 году на Азию приходилось почти две трети мирового населения и три пятых мирового дохода. На Китай и Индию вместе взятые приходилось половина мирового населения и мировых доходов.

Но почему, не смотря на высокий уровень экономического развития, ни Рим, ни азиатские гиганты не смогли осуществить переход от аграрного общества к индустриальному, к капитализму как форме социальной организации?

В Римской империи развивались прото-капиталистические отношения. Работала система ссудного процента и финансовых операций (кредиты и депозиты, безналичные расчеты, откупа на сбор налогов и пошлин, на поставку товаров и т.д.). Существовали товарищества торговцев (societas) с целью объединения средств для торговых и коммерческих предприятий. Сущестовала разветвленная система цехов (collegia). В торговые, производственные и финансовые предприятия были вовлечены не только купцы (negotiatores) и банкиры (argentarii), но и представители высших сословий — всадники и сенаторы. О высоком уровне римского производства, торговли и социальной организации говорит тот факт, что Римское право стало основой для коммерческих кодексов капиталистических стран в Новое время. И тем не менее, пазл не сложился, перехода к капитализму не произошло.

Следует сразу отвергнуть поверхностные и внешние причины упадка и гибели Рима, на которые иногда указывают. Натиск «варваров» на римские границы был во все время существования республики (например, еще в 390 г. до н.э. галлы захватили и сожгли Рим) и империи. Однако, до внутреннего кризиса, Рим не только справлялся с ним, но и проводил активную завоевательную политику. Не является причиной упадка так называемая «Антонинова чума» 165 — 180 г.г. н. э., хотя это был сильный удар, по разным оценкам унесший от 5 до 10 миллионов жизней (10% — 15% населения империи). Однако, например, во время «Юстиниановой чумы» 400 лет спустя, процент погибших был гораздо выше (до 25% населения, по современным оценкам) но эпидемия не привело Византию ни к глубокому кризису, ни к гибели. Эпидемия сифилиса (который в те времена протекал в очень агрессивной и смертоносной форме) на рубеже XV — XVI веков унесла около 5 миллионов жизней из 60-миллионного населения тогдашней Европы (без учета Османской Турции и России), но это никак не остановило (и даже не приостановило) бурное развитие западноевропейского общества. Еще менее заслуживают внимания псевдонаучные вульгарные гипотезы типа свинцовых водопроводных труб, подорваших здоровье римлян.

Теоретически Рим имел возможность начать движение от аграрного общества к индустриально-капиталистическому. Этому помешала, главным образом, рассогласованность, десинхронизация, ряда, условно говоря, «прогрессивных» процессов в структуре римского социума и в сфере идеологии.

Как уже было сказано, рабовладение достигло наивысшего пика в I — II веках н. э. Но, наряду с этим набирала силу противоположная тенденция. Как известно, раб абсолютно не заинтересован в результатах своего труда. Видя возможности большего дохода, многие рабовладельцы отпускали рабов на волю. Бывший раб, а теперь вольноотпущенник (libertus), при этом становился лично зависимым от своего бывшего хозяина (patronus). Он отдавал своему патрону часть доходов с участка земли, лавки или мастерской (аналог денежного оброка) или безвозмездно работал на него определенное время (аналог барщины). Вольноотпущенники стали массовым сословием в Римской империи. С другой стороны, свободнорожденные крестьяне-общинники подверглись массовой пауперизации. Не выдерживая конкуренции с латифундиями, крестьяне массово продавали свои участки и либо мигрировали в города, где оказывались в положении безработных люмпенов, либо соглашались на условия зависимости от крупных землевладельцев. Достигнутый в Риме высокий уровень развития товарно-денежных отношений и массовое обезземеливание непосредственного производителя создавали объективные предпосылки для возникновения отношений наемного труда и капитала.

Это не значит, масштабных социальных потрясений, кризиса, можно было бы избежать. Нигде и никогда переход от аграрного общества к индустриальному не совершался эволюционно и мирно. Переход западноевропейского общества от аграрного к индустриальному можно рассматривать как растянувшийся на три с половиной века (1492 — 1848) кризис социальной трансформации, отмеченный религиозными и гражданскими войнами (революциями), культурно-политическими движениями (Ренессанс, Реформация, Просвещение) и противо-движениями (Инквизиция, «охота на ведьм», Контр-реформация, «Священный союз»). Вопрос стоит не о неизбежности кризиса, а о том, куда открывается дорога из кризиса.

Капитализм это программа подчинения природы человеку, программа минимизации зависимости человека от природы. Капитализм требует соответствующих ему идеологических форм, без которых он просто не может быть работающей системой. Духовный переворот вырастает на почве объективных тенденций, служит катализатором этих тенденций и всегда предшествует социально-политическому перевороту. Духовный переворот начался в Европе в XVI веке в религиозной форме, как Реформация.

Кризис Рима привел не к исходу в капитализм, а к распаду и историческому провалу Средневековья, прежде всего потому, что адекватный духовный переворот так и не состоялся. Христианство было узаконено лишь тогда, когда экономический и социальный кризис прошел «точку невозврата». При этом легитимизирована была та версия христианства, которая работала на упрочение сословной иерархии и власти императоров, на консервацию жизни общества и недопущение всего нового. Течения в христианстве, сходные с протестантизмом — гностицизм, монтанизм, донатизм и др. были объявлены ересью, против них развернулись репрессии. Если бы римские императоры с самого начала позволили бы свободное распространение христианства и если бы христианство утвердилось в своей изначальной, близкой к протестантизму форме — римское общество, конечно не сразу, а со временем (предположим, за два-три столетия), могло бы трансформироваться в индустриально-капиталистическое общество.

Языческие боги умерли для римлян задолго до того, как они уверовали в воскресшего Исуса. Некоторые императоры (Калигула, Нерон, Домициан) объявляли богами самих себя еще при жизни. Умерших императоров причислял к римскому пантеону Сенат. Философские учения стоиков, эпикурейцев, скептиков, неоплатоников были малодоступны и непонятны широкой плебейской массе. В жизни римлян образовался своего рода духовный вакуум. Разорившиеся крестьяне стекались в Рим и другие города империи и жили за счет подачек и пособий раздаваемых императорской властью, а также магистратами и патронами. Знаменитый клич «Хлеба и зрелищ!» стал смыслом жизни многих поколений. Хлеба и зрелищ, зрелищ и хлеба требовала люмпенско-плебейская масса и власть шла ей навстречу как могла. Свободнорожденные римляне, находясь даже в нищете, не соглашались на наемный труд. Их останавливало глубоко укоренившееся убеждение, что физический труд на какое-либо лицо за деньги сродни рабству. А свободный римлянин презирал рабов, и даже бывших рабов, вольноотпущенников. В похожих условиях обезземеливания и пауперизации оказались, спустя полторы тысячи лет, европейские крестьяне. Они также двинулись в города. Но там их встретила королевская власть, не раздающая подачки, а жестоко преследующая за нищенское бродяжничество, и, самое главное, их встретило протестансткое вероучение, которое, сверх того, что подтверждает «во Христе нет ни раба, ни свободного», еще и благословляет труд как путь к материальному достатку и богатству, видит в самом достатке и богатстве благословение божие, негативно относится к «расточительству» и «бессмысленным» тратам и призывает к сбережению и накоплению. Таким образом, именно застой и сбои в духовной жизни общества, в сфере идеологии и культуры, внесли основной вклад в то, что кризис Рима стал безысходным.

Триггером для безнадежного развала римского хозяйства послужил финансовый кризис. Императоры постоянно конфликтовали с магнатами, с сословием сенаторов. В борьбе с магнатами они искали поддержку плебса, покупали его лояльность масштабными подачками. Но главное, всю эту массу людей, лишенных какого-либо дела, просто необходимо было кормить, чтобы они не грабили и не бунтовали. Различные празднества в имперском Риме достигали половины дней в году. Плебс получал свой хлеб и зрелища. В Риме часто вспыхивали гражданские войны между различными претендентами на императорскую власть. Соответственно, лояльность легионов тоже необходимо было покупать. Кроме того, экспансионистская и оборонительная политика по всей огромной протяженности римских границ требовала средств. Чтобы все это оплачивать, императоры начали прибегать к порче монеты, то есть к снижению количества серебра или золота в монетах при сохранении их номиналов. Это привело к гиперинфляции, росту натурального обмена, сокращению торговли и производства. Для сравнения, в XVI веке в Западной Европе разразился острейший финансовый кризис, вызванный избытком привозимого из испанских колоний золота и серебра. Также сорвалась с цепи гиперинфляция. Однако это не привело к коллапсу, и в каком то смысле даже укрепило зарождавшиеся капиталистические отношения (например, финансовые центры Европы переместились в протестантские Нидерланды и Англию, тогда как старая финансовая элита итальянских и немецких городов, тесно связанная с королями, папами, князьями и прочими феодалами, потеряла свои позиции).

Античный Рим, как и античная Эллада, предоставили людям (увы, только свободным гражданам, не рабам) значительное пространство для индивидуального развития. По крайней мере куда более значительное, чем последующие темные века Средневековья и даже эпоха Ренессанса. Ведь Ренессанс был в большой мере возвратом давно утраченного и забытого, античного. И даже гораздо позже Великая Французская Революция, создавая новый, буржуазный мир, нарядилась в одежды Древнего Рима. В Риме, с его высокоразвитой культурой, правом, ценностями личного достоинства и личных достижений, не было недостатка в энергичных и сильных людях. И тем не менее, римский мир оглушительно рухнул. Там, где когда-то стояли роскошные императорские дворцы и величественные храмы немногие оставшиеся жители пасли коз…

7.

Хотя аграрное общество несравнимо более динамично, чем первобытное, все же само по себе, оно достаточно консервативно и не склонно к переменам. Это легко объяснимо, ведь оно, по существу, подстраивается под циклы природы, сельскохозяйственные циклы. А природные циклы — возвращение того же самого. Кроме того, агарное общество не ставит перед собой цель накопления богатства и расширенного воспроизводства, как это делает капитализм. Излишки общественного богатства расстрачиваются через религиозные и государственные праздники, масштабное строительство (храмы, дворцы и т. п.), роскошь элит, непосредственное потребление населения.

При этом, восточная, азиатская модель аграрного общества отличалась значительно меньшим динамизмом чем западная. Дело в социальной структуре. Западноевропейская история Средних веков и Нового времени отмечена борьбой различных «центров силы». Города боролись со светскими и церковными феодалами за свои права и привилегии, королевская власть, опираясь на города, боролась с феодалами, императоры Священной Римской империи (войны гвельфов и гиббелинов) и французские короли («Авиньонское пленение» пап) боролись с папами, внутри христианства протестанты боролись с католиками и т. д. Автономия различных социально-политических субъектов была институциализированна через право. На низовом уровне западноевропейский крестьянин обладал большей, чем его восточный собрат, степенью хозяйственной и правовой независимости как от самой общины, так и от феодала. Крестьянская земля на Западе находилась в наследственном держании или аллодиальной собственности семей, отсутствовали регулярные уравнительные переделы наделов, а община не отвечала круговой порукой за государственные налоги и подати каждого двора.

На Востоке община была основой всего социального порядка, базисом над которым возвышалось государство. Возьмем для примера Индию. На протяжении тысячелетий Индийский субконтинент пережил калейдоскопическую смену царств, империй, нашествий завоевателей, которые несли с собой свои религии и основывали свои царства и империи. Но все это проносилось как шторм на поверхности океана, оставляя неподвижным его глубины. В глубине лежала индийская крестьянская община и кастовая система. Именно поэтому так легко и быстро менялись царства и империи. Мир общины ограничен миром одной, отдельно взятой деревни. Естественно, что в отсутствии промежуточных, в известной степени автономных и институционализированных «центров силы», роль главного организатора всей социальной жизни сосредотачивается в руках централизованной государственной власти. Конкретно в азиатском аграрном обществе государство оформилоось в виде военно-бюрократической деспотии.

Гипер-усиление государства, неразвитая конкуренция между элементами социальной структуры, высокая степень подчинения крестьянина не только государству и отдельным представителям военно-бюрократической иерархии, но и косной крестьянской общине — все эти факторы обусловили то, что ни Индия, ни Китай, несмотря на их тогдашнее превосходство над Европой по объему экономики и уровню богатства, не смогли своевременно перейти от аграрного общества к индустриальному. Как мы далее увидим, решение проблемы исторического отставания потребует от них иных путей.

8.

В русской литературе нашла отражение мысль об уникальности русской истории. Здесь достаточно привести слова Чаадаева: «Мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человеческого рода, ни к Западу, ни к Востоку, и не имеем традиций ни того, ни другого», и его же итогового вывода о том, что «…мы пришли после других для того, чтобы делать лучше их, чтобы не впадать в их ошибки, в их заблуждения и суеверия. Тот обнаружил бы, по-моему, глубокое непонимание роли, выпавшей нам на долю, кто стал бы утверждать, что мы обречены кое-как повторять весь длинный ряд безумств, совершенных народами, которые находились в менее благоприятном положении, чем мы, и снова пройти через все бедствия, пережитые ими… у меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество» (3).

Россия изначально возникла на перекрестке торговых путей между двумя мирами, Востоком и Западом, и впитывала в себя культурные влияния обоих миров. Тем не менее, до монгольского нашествия Россия, в целом, была восточной периферией Запада, занимала примерно тоже место, что Польша и Венгрия. Монгольское нашествие принесло огромные разрушения и замедление развития, но оно же избавило Россию от очень печальной судьбы. Ибо, основываясь на примере Южной Руси, можно предположить, что, скорее всего, Россия превратилась бы в аналог Речи Посполитой, несуразного государственного образования, внутренне сгнившего задолго до того, как его поделили соседи. Политическая анархия, всевластие и безумства земельных магнатов, непригодная ни к какой практически полезной деятельности, но, при этом, наглая и заносчивая шляхта, зверская эксплуатация крепостных крестьян ради доходов от экспорта хлеба в Западную Европу (та степень эксплуатации крестьян, которая всегда была в Речи Посполитой, практиковалась в России только короткое время, при Екатерине II) — все это привело Речь Посполитую к закономерному краху.

Не став Западом, России не стала и Востоком. Петр I, пересаживая на русскую почву внешние европейские формы, прекрасно понимал, что Россия не может и не должна быть Европой, он видел ее самодостаточной и идущей своим путем.

Но и до Петра Великого и после, царская Россия оставалась аграрным обществом. С начала XIX века росло ее отставание от западноевропейских стран. Отмена крепостного права и реформы Александра II не сделали Россию индустриальным обществом. В начале XX века, перед революцией, крестьяне составляли около 80% населения. Около 60% населения было неграмотно.

Россия была слишком велика, слишком многообразна и слишком противоречива для того, чтобы пойти по «прусскому пути» перехода к индустриальному обществу, пути «мучительно-медленного отмирания гниющих частей народного организма» (4), по выражению Ленина. Альтернативой «прусскому пути» был революционный путь. И, естественно, он требовал своей идеологической формы. На Западе идеологической формой индустриальной революции служил сначала протестантизм, затем секулярные идеи французских энциклопедистов (формальное равенство гражданских прав, разделение властей и т. п.). В России такой идеологической оболочкой явился марксизм.

9.

Изначально марксизм, конечно, не сводился к программе индустриальной революции, хотя признавал ее необходимость и поддерживал ее. В русской версии (большевизме) аутентичный марксизм претерпел значительную метаморфозу. Не менее значительную метаморфозу, однако, он претерпел и в западноевропейской, социал-демократической версии. Программа социальной гармонии на базисе капитализма, удовлетворения наемного труда за счет высокой зарплаты и системы социальных пособий, апологии буржуазной демократии — отвергалась Марксом как иллюзорная. Но самое главное в том, что, объективно, по самой сути своей, она шла вразрез с тем пониманием антропологической проблематики, которая является центром, исходным и конечным пунктом, Альфой и Омегой теории Маркса (к этому вопросу мы еще вернемся).

Причины по которым в Европе возобладала социал-демократическая версия марксизма коренятся в особенностях социальной структуры. Между буржуазным государством и низовыми социальными слоями здесь находился и находится мощнейший и разветвленный сетевой аппарат институтов «гражданского общества» — политических, профессиональных, корпоративных, коммерческих и некоммерческих, культурных, научных и рекреационных объединений. Практически весь это аппарат находится под контролем крупной, средней и, особенно, мелкой буржуазии. Европейский пролетариат начал обуржуазиваться еще при жизни Маркса и Энгельса и быстро потерял черты класса, которому «нечего терять кроме своих цепей» (5). В свою очередь, мелкая буржуазия всегда составляла огромную часть европейского общества. Европейский мещанин никогда не хотел и не хочет ничего иного кроме сытой и спокойной жизни. За счет кого и чего — это его мало интересовало и интересует. В относительно благополучные времена, европейский филистер поддерживает разнообразных социал-демократов. Во времена, когда привычный ему социальный порядок начинает шататься, он поддерживает фашистов. Тут речь не идет об отдельных людях. Отдельные представители любых классов и социальных групп могут быть сколь угодно морально и интеллектуально развитыми, прогрессивными, человечными, «хорошими» людьми. Речь об ориентациях и настроениях массы, заданных объективными условиями.

В царской России между военно-бюрократической государственной иерархией и обществом существовали лишь зачатки институтов «гражданского общества» (безвластные и бедные земства и т. п.). Более того, государство петербургского, имперского периода все более и более отчуждалось от общества. Между помещиками-латифундистами, крупной буржуазией с одной стороны и массой полунищих крестьян и рабочих с другой стороны, не существовало такого большого, как в Европе, слоя зажиточной мелкой буржуазии.

Русская революция и большевизм стали тем «уроком», который изучила Азия. Без русской революции не было бы революции в Китае. Китай, как и Россия, примерил одежды марксизма дабы совершить ускоренный, по историческим меркам, переход от аграрного общества к индустриальному. «Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут» (6), — говорил Сталин в 1931 г. СССР, а затем и Китай, решили задачу индустриализации, и, в целом, свели к минимуму (а во многих сферах ликвидировали) экономическое и технологическое отставание от Запада.

Невозможно игнорировать при этом то, какой ценой были решены эти задачи. И вполне логично возникает вопрос: «а стоило ли оно того?» Но этот вопрос не имеет решения. В одинаково сомнительную позицию встают как те, кто преклоняется перед «объективным ходом истории» не замечая его человеческого измерения, так и те, кто занимается скрупулезным подсчетом жертв, избегая понимания причин, контекстов и смыслов. Первые не смогут внятно объяснить, почему цели, которые ставили перед собой сами участники грандиозной исторической драмы, так и не были достигнуты. Вторые не смогут внятно объяснить, по какому пути пошла бы всемирная история, если бы в России не произошла революция. Однако, стоит напомнить им, что в 1917 году весь не-западный мир представлял собой либо колонии (большая часть мира) либо полу-колонии (Китай, Латинская Америка). Что касается России, то ей грозила реальная опасность превратиться в полу-колонию. Очевидно, что если бы история шла по тому пути, по которому она шла до 1917 года, то сегодня весь не-западный мир находился бы в положении африканских стран (возможно, даже в еще худшем положении), со всеми сопутствующими проблемами в гуманитарном отношении. Считают ли эти люди, что, в таком случае, калькуляция жертв и человеческих страданий была бы меньшей? Понимают ли они, что такой разрыв в уровне развития в конечном счете привел бы все человечество, западное и не-западное, к катастрофе?

10.