Бесплатный фрагмент - Часы, идущие вспять

Точка в браке

Наша история с Женечкой Бабичевым началась так давно, что кажется, будто я знала его всегда. Мы вместе росли: детский сад, одни и те же школьные коридоры, общая парта и ворох детских секретов. Женя был воплощением надёжности — добрый, сильный, всегда готовый защитить от хулиганов, поделиться шоколадкой или терпеливо разжевать сложную задачу.

Мы жили в одном подъезде, наши родители дружили, и эта близость предопределила наш путь, связав нас по рукам и ногам ещё до того, как мы успели что-то осознать. В подростковом возрасте он подарил мне первый поцелуй — и все последующие тоже. В двадцать мы поженились, уверенные, что впереди у нас целая вечность.

Но вечность оказалась совсем не такой, как я себе представляла. Дети так и не появились: сначала Женя хотел встать на ноги, потом — заработать на квартиру, затем — на машину. И вот теперь у нас есть всё: достаток, уют, стабильность. А самого главного нет. Я всё чаще ловлю себя на мысли: была ли между нами настоящая любовь? Или наши чувства незаметно выцвели, превратившись в удобную дружбу, где я для него — лишь привычный, комфортный спутник?

Страсть давно угасла, нежность испарилась, а те маленькие радости, что когда-то согревали, теперь кажутся отголосками чужой, далёкой жизни. Я жажду огня, хочу, чтобы сердце замирало от одного взгляда, хочу нежности и детского смеха в доме. Я хочу чувствовать себя любимой женщиной, а не просто частью интерьера.

Кто-то скажет: «Многие так живут, и ничего». Возможно. Но я больше не могу притворяться. Ещё немного — и я просто задохнусь в этой безупречно выстроенной, но пустой жизни.

И вот теперь, когда я наконец решилась поставить точку, осталась одна нелепая деталь — экскурсия к пещерам между Большим и Малым Араратом. Поездка оплачена, и Женя настаивает: «Деньги уплачены — надо ехать». И я снова уступила. Как уступала ему всю свою жизнь.

— Эй, нам через два часа выезжать. Ты собралась? — Женя вышел из кухни, дожевывая бутерброд. Он оглядел меня с ног до головы и, заметив красный костюм в белую крапинку, усмехнулся: — Да уж, не зря ты решила вернуть девичью фамилию. Одеваешься под стать ей — настоящий мухомор.

— Давай только не будем перечислять все прозвища, которые ты придумал мне еще в школе, — я раздраженно закатила глаза. — Я их и так помню: «мухомор», «ядовитая», «хвост»… Ты видимо моё имя забыл? Напомню, раз память подводит: Галя.

Я сверкнула глазами в сторону практически бывшего супруга и поплелась в свою комнату.

— У меня все готово. Встретимся в машине через два часа.

— Хорошо… — Бабичев скривил губы и удалился.

Он так и остался красавчиком. Мужчинам в этом плане проще: природа одарила его сполна, и возраст ему только к лицу. Широкоплечий, темноволосый, с пронзительными голубыми глазами и вечным хитрым прищуром — он всегда нравился женщинам. Я часто ловила себя на мысли: может, у него появилась другая, поэтому интерес ко мне так быстро угас? Да и на развод он согласился сразу, даже не пытаясь отговорить.

Я подошла к зеркалу и внимательно посмотрела на своё отражение. Потухший взгляд, тёмные круги под припухшими от частых слез глазами… Впрочем, я все ещё была ничего: правильные черты лица, тонкая, субтильная фигура. Зелёные глаза, которые в юности напоминали цвет свежей листвы, сейчас немного поблёкли, но не утратили глубины.

Я отбросила выбившуюся прядь волос за спину и показала самой себе язык.

— Ничего, Мухоморова, мы ещё всем покажем, — я улыбнулась и подмигнула отражению. — Несколько дней мучений, а потом — свобода и поиск долгожданного счастья.

Мы вышли из дома, не глядя друг на друга. В руках — рюкзаки и сумки, тяжёлые не столько вещами, сколько грузом затянувшегося молчания. Щелчок замка отрезал нас от квартиры, где когда-то всё начиналось так красиво.

В машине тишина стала почти осязаемой. Женя молча завел двигатель, я поправила ремень, уставившись в окно на серые контуры двора. Дорога до аэропорта тянулась бесконечно: только шум шин, редкие вспышки светофоров да равнодушные к нашей боли городские огни.

В аэропорту всё шло по заученному сценарию: регистрация, багаж, досмотр. Мы двигались, как партнёры в танце, где каждый шаг выверен до автоматизма, но музыка давно умолкла. Мы проходили через рамки, предъявляли паспорта — с той механической точностью, которая приходит, когда чувства спрятаны так глубоко, что их почти не видно.

А потом — выход на посадку, гулкий переход по рукаву, последний взгляд на родной город. Гул шасси, рывок, и земля уходит вниз. Самолёт нёс нас в Турцию, к древним пещерам, но мне казалось, что я лечу не к морю, а сквозь собственную пустоту, а человек в соседнем кресле — главная ошибка моей жизни.

Стюардесса подошла к нашему ряду — лёгкая, улыбчивая, почти воздушная. Её голос, ровный и приветливый, привычно прорезал приглушённый гул салона:

— Курица или рыба?

Женя даже не взглянул на подносы, бросив с игривой небрежностью:

— Давайте рыбу. Курицы мне и своей хватает. А вот такую птичку, как вы, я бы с удовольствием испробовал.

Стюардесса лишь чуть приподняла бровь, но в глазах мелькнула весёлая искорка:

— Эта птичка уже занята, — она с иронией посмотрела на меня. — Зачем же вы так о супруге? Она у вас совсем не курица, я бы сравнила её с колибри.

— С таким же длинным клювом? — вставила я, натянув на лицо дежурную улыбку.

Девушка заметно заволновалась:

— Что вы, я имела в виду яркость оперения!

— Мухомор, — прошептал мне на ухо Бабичев. — Поверь, она именно про клюв и говорила.

Стюардесса мило рассмеялась, подмигнула Жене и двинулась дальше, оставив после себя лёгкий шлейф парфюма и ощущение чего-то живого, настоящего — в противовес той тяжёлой тишине, что сковывала нас с самого выхода из дома.

Я сидела, глядя сквозь поднос с едой, и сама не понимала, почему меня так царапнуло это привычное, почти автоматическое кокетство Жени. Не ревность — нет, в этом не было смысла. Скорее обида на то, как легко он мог «щёлкнуть выключателем» и снова стать тем самым обаятельным парнем, который когда-то заставлял моё сердце биться чаще. Теперь эта искра летела мимо, не задевая меня, и от этого становилось горько.

— Кстати, — я метнула убийственный взгляд на супруга, — ещё раз позволишь себе подобное при посторонних, и я куплю обратный билет в аэропорту. В свои пещеры поползёшь сам.

— Извини, не удержался, — Женя накрыл мою ладонь своей и похлопал по ней. — Прости, обещаю держать себя в руках.

— Никаких больше мухоморов, понял?

— Как скажешь, Галчонок, — он одарил меня сиянием своих тридцати двух зубов.

В салоне снова повисла тишина, но теперь она ощущалась иначе: не как стена между нами, а как пустота, в которой эхом отдавался этот нелепый, неуместный флирт. Женя откинулся на спинку кресла и довольно улыбнулся, видимо, считая, что одержал маленькую победу. А я смотрела в иллюминатор, где небо сливалось с горизонтом, и думала о том, как же всё странно в этой жизни. Ещё недавно улыбка любимого мужчины была моей вселенной. А теперь она готова светить кому угодно.

Самолёт начал плавное снижение, разрезая крыльями плотную пелену облаков. Мягкое касание полосы — и всё, мы наконец приземлились на чужой земле, но такой манящей своей тайной. Мы с мужем покинули салон, вдыхая влажный, пряный воздух, пропитанный солью и чем-то неуловимо восточным.

Путь до отеля пролетел незаметно: за окном такси мелькали узкие улочки, яркие вывески и старинные фасады. В номере пахло лавандой и свежим бельём.

— Может, пошалим напоследок? — Бабичев поиграл бровями, вызвав у меня лишь нервный тик.

— С чего это ты решил заняться играми? Последние два месяца ты ими себя не утруждал. — Женя замолчал и насупился. — Не расстраивайся, муженёк. Твои игры ждут тебя впереди: вот разведёмся, и наиграешься всласть. Потерпи.

— Да я пошутил, мухо… — Женя осёкся и прикусил губу. — Галина Олеговна, не бери в голову, просто хотел разрядить обстановку. Нет так нет, — он пожал плечами.

Мы торопливо распаковали вещи и сменили дорожную одежду на ту, что не стесняет движений — в такой удобно лазить по каменистым тропам и заглядывать в тёмные уголки гротов.

До начала экскурсии оставалось три часа — достаточно, чтобы перевести дух и присмотреться к тем, с кем предстояло разделить этот путь. Возле отеля уже столпилась небольшая группа: всего пятеро. Две пожилые пары; в их неторопливых разговорах слышалась тихая радость от совместного путешествия и того, что годы не отняли у них желания открывать новое. А чуть поодаль стоял он — импозантный турок, статный, с внимательными глазами и лёгкой полуулыбкой. Казалось, он знал какую-то особенную тайну этого места, но пока не спешил ею делиться. Это и был наш проводник. Заметив нас, он оживился и подошёл ближе.

— Вай, какие красивые молодые люди к нам присоединились! А я уж думал, веселья не будет, — он посмотрел на меня, и его глаза загорелись. — Вы супруги?

— Мы разводимся, — я растянула губы в улыбке, наблюдая, как Женю перекосило.

— Какое счастье! — обрадовался проводник. — Глядишь, обзаведусь в этом походе новой супругой, белокурой богиней. — Он взял мою ладонь и нежно коснулся её губами. — Какая красавица, какая красавица… — вдыхал он. — Наконец-то и мне улыбнулась удача, а то всё дедушки да бабушки, да голубки влюблённые.

— Эй, — одёрнул его Бабичев, — хорош ворковать. Может, обсудим дорогу?

— Конечно, дорогой, не серчай, — он протянул Евгению руку, и они обменялись крепким мужским приветствием. — Ахмет. Вас я знаю, — он раскрыл блокнот и пробежался по записям. — Со всеми уже познакомились, остались вы — Галя и Женя.

Бабичев приблизился к уху турка и что-то тихо прошептал. Ахмет посмотрел на меня, кивнул и направился к трансферу. Затем обернулся, послал мне воздушный поцелуй и бросил напоследок мужу:

— Дурак ты, Женя. Такую девушку упустил — настоящий бриллиант! И меня не запугать: я, в отличие от тебя, не дурак.

Я заметила, как после этих слов супруг напрягся, но лишь досадливо махнул рукой и потопал обратно в гостиницу.

Когда пришло время отправляться, наша группа, подхватив рюкзаки, покинула отель и тут же окунулась в зной турецкого полдня. Солнце плавило асфальт, отбрасывая от домов и пальм резкие, почти чёрные тени. Водитель трансфера молча кивнул, помог загрузить багаж в просторный минивэн, и машина плавно тронулась, увозя нас прочь от курортной суеты — туда, где город уступал место степи, а степь — горам.

Сначала дорога петляла по широким трассам мимо верениц грузовиков, ярких рекламных щитов, рынков с горами гранатов и инжира, мимо мечетей с тонкими минаретами. Но вскоре асфальт сузился, повороты стали круче, а пейзаж — суровее. Поля сменились каменистыми склонами, где за жизнь цеплялись лишь редкие кустарники. Вдали, едва заметная, возникла громада Арарата: две вершины, суровые странницы, разделённые узкой полосой седловины.

По мере того как мы забирались выше, воздух становился прозрачнее, а тишина — глубже. Ее нарушали лишь гул мотора да редкие фразы вполголоса. Кто-то из попутчиков не отрывался от окна, боясь упустить момент, когда гора станет ближе; гид сосредоточенно перепроверял снаряжение; а одна из пар просто закрыла глаза, впитывая дрожь дороги и предчувствие чего-то значимого.

Асфальт окончательно сменился грунтовкой, петлявшей среди валунов и сухих русел. Машина замедлилась, осторожно выбирая путь. Теперь Арарат нависал над нами — величественный, равнодушный, вечный. Между пиками чётко проступила Сардар-Булакская седловина — узкая, каменистая, похожая на шрам на теле горы. Именно туда лежал наш путь.

Трансфер остановился на небольшой площадке. Мы выбрались наружу, вдыхая прохладный воздух, пахнущий полынью и камнем. Сумки перекочевали на землю, рюкзаки привычно легли на плечи. Ахмет кратко обрисовал маршрут, указал на седловину, где начиналась тропа, и добавил: дальше дорога пойдёт только вверх, шаг за шагом, через осыпи и ветер, к самому началу восхождения.

Мы выстроились в шеренгу, оглядывая предстоящий путь. Впереди вилась узкая лента тропы, ведущая к древним пещерам и тайнам, спрятанным в сердце горы. Солнце клонилось к закату, окрашивая склоны в золото и пурпур, и в этом свете даже камни казались живыми. Мы переглянулись и шагнули вперёд — навстречу восхождению.

Пожилые пары, на удивление, не выказывали ни малейшего признака усталости — по всему было видно, что это люди опытные, отлично подготовленные к восхождению. Женя скакал вверх, будто горный козел. Я молча завидовала его прыткости, но старалась не отставать, чтобы не задерживать группу.

Наконец мы добрались до базового лагеря у подножия Сардар-Булакской седловины. Площадка была небольшой — ровный пятачок среди каменной россыпи, кем-то заботливо расчищенный. С одной стороны нависал крутой склон, с другой открывался вид на седловину — узкую полосу между двумя величественными вершинами, похожую на застывшую волну.

Проводник коротко кивнул и указал, где ставить палатки. Кто-то споткнулся о камень и тихо выругался, кто-то рассмеялся собственной неловкости — этот звонкий, чуть нервный смех тут же улетел в прозрачный воздух, растворяясь где-то под пиками Арарата.

Чуть в стороне, из трещины в скале, бил Сардар-Булакский источник. Вода бежала по узкому жёлобу, собиралась в каменную чашу и снова исчезала в камнях. К нему потянулись наши спутники: кто-то наполнял бутылки, кто-то просто умывался, смывая дорожную пыль. Холодная вода обжигала пальцы, стекала по запястьям, и с каждым глотком становилось легче — высота понемногу переставала давить на грудь.

Палатки ставили быстро, без суеты: здесь каждый понимал, что лишние движения отнимают силы. Ткань шуршала, колышки глухо стучали по каменистой почве, верёвки натягивались с тихим скрипом. Вскоре лагерь обрёл очертания: несколько палаток полукругом, общий тент и небольшой очаг из плоских камней, где вскоре затеплился согревающий душу костёр. Все расселись вокруг.

Ахмет ходил между нами, говорил негромко, но твердо: напоминал про завтрашний поход к пещерам, про то, что ветер может оказаться сильнее, чем сегодня, и про то, что нельзя отставать. Его слова ловили жадно, стараясь удержать в памяти каждую мелочь, которая завтра может уберечь от ошибки.

Солнце клонилось к закату, и свет менялся: из золотистого он становился янтарным, потом медным. Тени вытягивались, темнели, заползая между камнями. Вершины Арарата вспыхнули алым, и на несколько минут весь лагерь замер, очарованный этим зрелищем. Даже разговоры стихли — слышно было лишь, как вода в источнике тихо шепчет что-то своё, древнее, не менявшееся столетиями.

Мы с женщинами заварили чай на горелке; его аромат смешался с запахом сухой травы и камня. Мужчины склонились над картой, водя пальцами по извилистой линии тропы. А Бабичев просто сидел, откинувшись на рюкзак, и слушал, как затихает день, уступая место тишине, в которой отчётливо слышно собственное дыхание.

Здесь, в маленьком лагере у подножия великой горы, время замерло. Впереди ночь, а за ней — скрытые тайны. Шаг за шагом, навстречу разгадке, что прячется в древних пещерах. Но сейчас была эта короткая, драгоценная пауза: миг перед последним рывком, когда можно просто быть, смотреть на пылающие в закате вершины и чувствовать, как ровно и сильно бьётся сердце, готовое к грядущим испытаниям.

— Завтра вас ждёт самое удивительное, — зашептал наш гид Ахмет, не отрывая взгляда от пламени костра. — Пещеры…

Все дружно закивали. Лишь Бабичев скептически скривил губы. Заметив этот жест, Ахмет перевёл взгляд на меня и весело подмигнул.

— Галочка, а вы знаете легенду о древних пещерах? — я отрицательно качнула головой. — О, это удивительное место! — заговорщицки проговорил он и послал мне воздушный поцелуй. — На стенах сохранились древние знаки: кресты, изображения птиц, геометрические узоры. Поговаривают, там скрывались от гонений первые христиане. А кто-то утверждает, что древние племена проводили в них свои обряды.

— А ещё есть известный факт, — вмешался Женя, широко зевнув, но глядя на меня серьёзно. — Герой Артавазд был заключён злыми духами в пещере Арарата и скован цепями. По преданию, две собаки беспрестанно грызли его оковы, пытаясь освободить, но кузнецы вновь брали молоты, и от каждого их удара, цепи снова становились прочными. Существует поверье: когда оковы спадут, Артавазд выйдет на свободу и вернёт гору армянскому народу.

— А ты подкован, Женя! — Ахмет одобрительно поднял большой палец. Он достал из рюкзака шоколадный батончик, подсел ко мне и протянул его: — Ешь, Галя. Худенькая ты и очень печальная, а сладкое поднимает настроение.

Я улыбнулась, принимая угощение.

— Тебе очень идёт улыбка, красавица. Прямо светлее стало, — заметил он. Сидящие рядом женщины согласно кивнули и теснее прижались к своим мужьям.

— Скажи, Ахмет, часто от мужей получал за приставания к их супругам? — внезапно распетушился Бабичев.

— Насколько я понял, ты свою жену отпустил в свободное плавание? — турок изогнул бровь, и в его тёмных глазах сверкнул гнев.

— А есть ещё легенды, связанные с этим местом? — поспешила я вмешаться, чтобы разрядить обстановку. Поведение Жени шокировало: и сам не ам, и другим не дам.

— Конечно, белокурая нимфа, — тут же откликнулся Ахмет, снова обращаясь ко мне. — Местные, что бывают в гротах, иногда слышат оттуда отдалённый звон или стоны. Говорят, есть скрытые подземные ходы, которые когда-то служили тайными путями для искателей ковчега. В пещерах прятали реликвии, и души тех, кто оставил там свою жизнь, до сих пор охраняют сокровища от посторонних.

Через пару часов наступила темнота. Пожилые пары разошлись по палаткам, а у костра остались мы втроём — я, Ахмет и Женя. Все молчали. Каждый понимал: стоит кому-то нарушить тишину, и это взорвёт хрупкое равновесие, восстановившееся у огня.

— Я, пожалуй, тоже пойду отдыхать, — сказала я, вставая и направляясь к своему укрытию.

— Спи спокойно, красавица, пусть ангелочки охраняют твой сон, — прозвучал голос проводника. Я обернулась и усмехнулась. Он громко рассмеялся и добавил: — Ты сама похожа на божье создание, так почему бы ангелам не подарить сладкие сны своей белокурой подружке?

Я промолчала, заметив, как заиграли желваки на лице Жени. Как только я улеглась, в палатку вошёл Бабичев. Он лёг рядом и тут же засопел, как паровоз. Я прикрыла глаза, пытаясь отвлечься, но тут раздался его грозный голос:

— Совсем невтерпёж? Готова с любым мужиком в койку упасть?

— Ты не обнаглел ли, Евгений? — я привстала и попыталась в темноте рассмотреть нахальную физиономию.

— О, наконец-то прорвало, — Бабичев повернулся ко мне и зашипел: — Конечно, я обнаглел! Это я тихо подал на развод, без объяснений. Чего тебе не хватало, милая?

— Всего, Женя, — не выдержала я, и слова полились сами собой: — А больше всего бесило твое безразличие, апатия, непонимание, равнодушие, отсутствие близости… Продолжать?

— Так дело только в сексе? — встрепенулся муж. — А ты не думала, что мужчине может надоесть женщина? Что ты сделала, чтобы разжечь во мне огонь? Чтобы я желал тебя?

— Ну ты и наглец, Бабичев, — выдохнула я. — Между прочим, дорогой, я не изменилась ни на йоту: стройна, красива и привлекательна. Но почему-то именно ты этого не видишь, — я сжала челюсть и с горечью добавила: — Все разговоры бессмысленны, Женечка. Ты стал чужим, другим, далеким. Я больше не хочу терпеть такое отношение к себе. Прости. С твоей предприимчивостью ты один не останешься, и поверь, я тоже. — Я отвернулась, и по щеке скатилась злая слеза.

— Не сомневаюсь, — пробубнил супруг. — Вперёд к турку в гарем, может, там получишь то, о чём мечтаешь. — Не дождавшись ответа, он замолчал.

Я почти не спала всю ночь. Когда же мы стали такими чужими, перестали слышать друг друга? Мысли крутились в голове, не находя ответа.

Я проснулась первой. За пологом палатки занимался бледный, пепельный свет: солнце ещё не взошло, но небо над Сардар-Булакской седловиной уже наливалось холодным серебром. В этом предрассветном мареве оба конуса Арарата проступали, похожие на призраков: Большой — массивный, тяжёлый, увенчанный короной вечных снегов; Малый — стройный, суровый, с застывшими потоками лавы, похожими на шрамы от ударов могучего оружия.

Наша компания начала просыпаться. Высота в две тысячи шестьсот метров давала о себе знать: каждое движение требовало лишнего вдоха, а воздух был таким сухим и прозрачным, что казался стеклянным. Я зашнуровала ботинки, закинула на плечи рюкзак и взглянула на Бабичева. Тот ответил мне обиженным взглядом. Наконец, мы двинулись в путь.

Тропа вела на восток, через ту самую одиннадцатикилометровую перемычку, где когда-то сходились границы трёх империй: Российской, Персидской и Османской. Теперь от них не осталось и следа — лишь камни, снег да редкие свидетельства того, что здесь когда-то проходили караваны.

Местность менялась с каждым шагом. Сначала — альпийские луга с прижатыми к земле подушками астрагалов и жёсткой травой, серебристой от росы. Выше трава исчезла, уступив место россыпям вулканического щебня — чёрного, тёмно-красного, с вкраплениями обсидиана, блестевшего в первых лучах, как осколки зеркал. Пахло камнем, снегом и чем-то древним, неуловимым — тем самым, что чувствовали паломники, поднимавшиеся сюда столетиями.

Замыкающий наш отряд Ахмет внезапно остановился и указал вверх. Над склоном Малого Арарата, описывая широкие круги, парил гриф — огромный, почти неподвижный на фоне светлеющего неба. Мы замерли, наблюдая, как он снижается, а его тень скользит по каменистой осыпи, прежде чем птица резко ушла вверх и скрылась за гребнем.

— Они всегда там, где пещеры, — негромко сказал проводник. — Гнездятся в скалах, знают каждую расщелину.

Тропа стала круче, выходя на скалистый борт седловины. Здесь уже не было ни травы, ни лишайника — только голый камень, изрезанный ветрами. В трещинах кое-где ещё лежал грязный, зернистый снег с прожилками вулканической пыли. Мы двигались медленно, цепляясь за неровности скал. В какой-то момент нога соскользнула, подошва предательски поехала, и тело по инерции качнулось назад. Но опытные руки Ахмета подхватили меня и крепко прижали к себе.

— Не пугай меня так, красавица. Внимательнее, — сказал он, ставя меня на ноги.

За очередным каменным выступом тропа нырнула в узкую расщелину. Сердце замерло. Ахмет провёл ладонью по стене и обернулся к нам с лицом, которого я раньше не видела: в нём не было ни радости, ни волнения — только благоговение.

— Здесь, — сказал он. — Сюда.

Мы остановились у входа. Тёмная, неровная пасть грота зияла в скале. Первый луч солнца, пробившийся из-за гребня Большого Арарата, упал на камень справа, высветив очертания креста. Простой, высеченный в камне, с короткими засечками по бокам — раннехристианский символ, которому не одна сотня лет. Рядом виднелись другие: почти стёртые, полузабытые, с остатками неразборчивых букв.

Женя присел на корточки и провёл фонарём по стене. Луч выхватил из темноты новые знаки — едва угадываемые, но несомненно рукотворные. Кто-то приходил сюда молиться — быть может, ещё в те времена, когда Арарат принадлежал армянским царям.

Ахмет достал второй фонарь. Белый луч вонзился вглубь грота, открывая проход: он уходил вниз, петляя уступами и терялся в недрах скалы.

— Вперед! Нас ждут невероятные приключения, — Ахмет подтолкнул меня в спину, сияя от нетерпения.

Мы всей компанией рассмеялись и счастливые шагнули внутрь.

Над входом нависала тяжёлая каменная арка. Ветер, гулявший между вершинами Арарата, доносил ледяное дыхание высот, тревожно шепча в узких расщелинах.

Ахмет поднял фонарь. Луч света выхватил из темноты шершавую стену, испещрённую полустертыми символами: крестами, спиралями, загадочными знаками — кто-то пытался оставить здесь послание сквозь века.

— Здесь тихо, — произнёс проводник. Его голос прозвучал неестественно гулко. — Слишком тихо.

Мы двинулись вглубь, осторожно ступая по неровному полу, где камни перемежались с плотным, веками оседавшим песком. Свод уходил вверх, теряясь во мраке, а стены, казалось, сжимались, стоило отойти от света фонаря. Капли воды срывались откуда-то сверху, падая с монотонным, почти ритуальным ритмом: кап… кап… В воздухе висел тяжёлый запах сырой глины и чего-то старого, давно забытого.

Коридор разветвлялся: один проход уходил вниз, другой — вбок, растворяясь в густой тьме. Ахмет остановился у стены, где на камне темнел крупный, грубо высеченный крест.

— Говорят, здесь молился тот, кто принёс свет в эти земли, — тихо сказал он. — Даже камни помнят.

— Да ладно, заливать, — хохотнул Женя. — Может, ты сам это нацарапал, чтобы впечатлять туристок?

Кто-то из женщин шагнул вперёд, чтобы рассмотреть резьбу, и в этот миг снаружи донёсся глухой, тяжёлый грохот, похожий на вздох самой горы. Все замерли.

Второй удар — и сверху посыпались мелкие камни, застучав по полу, как град. Ахмет резко вскинул фонарь: по своду пробежала тонкая, но отчётливая трещина, похожая на молнию.

— Назад! Быстро! — крикнул он.

Группа рванулась к выходу, спотыкаясь и цепляясь друг за друга, глотая пыльный, спёртый воздух. Мы с Женей почти вырвались наружу, когда раздался яростный рёв камня о камень. Земля дрогнула, и вход в пещеру обрушился, взметнув облако пыли, которое на мгновение поглотило всё вокруг.

Когда пыль осела, стало ясно: мы остались одни. Мы стояли в нескольких шагах от завала, прижавшись друг к другу, и смотрели на груду камней, перегородивших путь к свету. Тишина внутри пещеры изменилась — она перестала быть благоговейной, став тяжёлой, давящей, будто гора сомкнула свои ладони.

Бабичев коснулся моего плеча, но этот жест лишь подстегнул мой страх, переходящий в ярость. Я резко отдёрнула его руку.

— Мы выберемся, — сказал он, хотя в голосе слышалось не столько убеждение, сколько обещание самому себе.

— Бабичев, почему ты такой? Вся жизнь с тобой наперекосяк! Ты специально затащил меня сюда, чтобы мы умерли в один день?

Слова застряли в горле, смешиваясь с пылью и липким страхом. Я вгляделась вглубь пещеры: тьма там казалась почти живой, плотной, непроницаемой для человеческой воли.

Мы с мужем попытались разобрать завал, но глыбы лежали слишком плотно. Каждый наш толчок отзывался новым шорохом сверху, и мы замирали, прислушиваясь к зловещему дыханию свода.

— Надо искать другой выход, — наконец тихо произнёс Женя, оглядывая тёмные проходы, уходящие в недра горы. — Где-то должен быть ещё один путь.

— Даже не надейся, Бабичев, — отрезала я. — Я не полезу вглубь, как червяк. У меня клаустрофобия!

— Хватит звать меня по фамилии, Мухоморова! — взбесился супруг. — И правда, не зря у тебя такая фамилия. А отчество — Олеговна… Убери «Оле», и всё сразу станет ясно.

— Ох и гад же ты, Женечка. Решил по моему папе пройтись?

— По нему пройдёшься, как же! Он вечно встревал в наши отношения, — рявкнул Женя, передразнивая тестя противным, писклявым голосом: — «Бедная моя Галчонок, ей нужен мачо, а не этот клоп!»

— Может, тогда вспомним твою мамочку? Прекрасная женщина! Помнится, покоя от неё было не сыскать, пока она жила у нас.

— Ядовитый гриб ты, Мухоморова, — прошипел он. — Как только выберемся из этой передряги, я с удовольствием соглашусь на развод. Видеть тебя больше не хочу.

— Аналогично, — выплюнула я.

В этот момент сверху снова посыпались камни. Я инстинктивно закрыла голову руками и рухнула на землю. Женя бросился на меня, прикрывая своим телом. Мы лежали, вжавшись в пыль, пока лицо не обдало свежим ветром. А затем сверху донёсся голос супруга:

— Какого хрена здесь происходит?

Шаг сквозь время

Я подняла глаза — и мир молниеносно треснул по шву. Ещё мгновение назад вокруг нас с мужем была пещера, заваленная камнями. А теперь… воздух стал плотнее, пахнул иначе — солью и дымом. Мы с Бабичевым лежали под открытым небом.

Перед нами раскинулась долина — не ровная и ухоженная, как на спутниковых снимках, а изрезанная оврагами, с обнажёнными пластами красноватой глины. По склонам тянулись узкие тропы, вытоптанные тысячами ног и копыт; местами они спускались вниз, к широкой мутной ленте реки, которая текла тяжело и лениво.

Вдали, на краю долины, стоял город — не из стекла и бетона, а из сырцового кирпича, рыжевато-коричневый, явно вылепленный из самой земли. Дома слипались друг с другом, образуя плотные кварталы, между которыми змеились узкие улочки. Над крышами поднимались столбы дыма — не от выхлопных газов, а от очагов и печей; запах был другой — копчёный, пряный, с горькой нотой горящих трав.

На горизонте темнело огромное, непривычно спокойное море — его поверхность казалась маслянистой, почти безжизненной. От него веяло не свежестью, а тяжёлой, давящей тишиной.

Я провела ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть наваждение, но пыль, прилипшая к коже, оказалась настоящей — мелкой, въедливой, с привкусом соли. И тогда я для себя осознала: это не современный мир. Здесь не было ни проводов, ни вышек, ни дорог с разметкой. Только земля, камень, дым и небо — слишком большое и слишком близкое.

— Женя, что происходит? — я заерзала под супругом. Он откатился в сторону и встал, помогая мне принять вертикальное положение. — Как это понимать? — я не могла подобрать слов. — Где грот? Где наши милые бабульки с дедульками, Ахмет?

— Вот именно сейчас отличное время вспоминать об этом турке, — обиделся Женя. Его голова не переставала крутиться из стороны в сторону. — Либо я сошёл с ума, либо это скачок во времени. Ну нет, я не верю в этот бред. Скажи, ты тоже видишь всё это? — он махнул рукой на раскинувшийся старый город, возникший из ниоткуда. — Слушай, а может, меня посетила белочка? А что? Хотя я не пью… — рассуждал он вслух.

— Угомонись, — я дёрнула его за рукав и ущипнула так, что он вскрикнул. — Видишь? — я победоносно подняла палец вверх. — Тебе не чудится. Мне этот унылый городишко тоже прекрасно виден. Я, конечно, не историк, но на первый взгляд этому сооружению век двадцатый… до нашей эры. И это обескураживает. Я слышала про норы, переносящие людей во времени, про порталы, но чтобы вот так… — я пожала плечами, переводя взгляд на Евгения. — А может, здесь снимают историческое кино? — я схватила рюкзак и достала телефон. — Нет, связи нет, ни единой чёрточки. Да и как объяснить, что мы только что были в пещере, а сейчас она исчезла, будто её и не было вовсе?

— Черт, черт, черт… — зло проговорил муж, почёсывая подбородок. — И что теперь делать?

— Предлагаю дойти до поселения и осмотреться. И неплохо бы снять тёплую одежду, жарковато, не находишь? — я стерла выступивший со лба пот.

— А не боишься, что там нас того? — Женя провёл пальцем по горлу. — Может, стоит переждать здесь? Глядишь, всё само рассосётся.

— Ну и жди, — буркнула я, стягивая с себя куртку и оставаясь в футболке. — А я, пожалуй, прогуляюсь и разведаю обстановку.

Я запихнула лишнюю одежду в рюкзак и направилась в сторону виднеющихся старых ворот.

Я шла к проходу. По обочинам дороги белели камни — выжженные солнцем, сухие, как старые кости.

Впереди выросли стены. Это был не бетон и не кирпич, а слои высушенной на солнце глины — неровные, шершавые, хранящие тепло веков. Сами ворота, массивные, из потемневшего дерева, были окованы тяжёлой бронзой; петли казались слишком громоздкими для привычного мне мира. Над проёмом виднелись резные знаки — угловатые, чужие, лишённые всякого смысла.

У входа замерли стражники в грубых полотняных накидках. Их копья, с исцарапанными и потемневшими от долгих походов древками, выглядели пугающе надёжно. Стражи переговаривались низкими, гортанными голосами, в которых не угадывалось ни единого знакомого звука. Рядом, у стены, дремал осел, привязанный к вбитому в землю колу. Его бока вздымались в ровном, древнем ритме, бесконечно далёком от городской суеты.

Я остановилась в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе.

— Чего встала? Страшно? — голос супруга раздался прямо за спиной так неожиданно, что я вздрогнула и вскрикнула.

— Женя! Никогда больше так не подкрадывайся, я чуть копыта не отбросила! — возмутилась я, прижимая руку к груди.

— Не стоит, — хохотнул муж, — они тебе ещё пригодятся, когда придётся улепётывать от стражи.

Он крепко взял меня за руку и потянул в сторону, указывая на прорехи в глиняной стене, окружающей странный городок.

— Давай пока минуем местную охрану, оглядимся, — он наклонился к самому моему уху. — А вдруг здесь тебя примут за ведьму?

Он посмотрел на меня с таким серьезным видом, что у меня дернулся глаз.

— Успокойся, я шучу, — добавил он, когда я толкнула его в бок. — А чего ты хотела? Кто знает, куда мы попали. Вдруг здесь красивых женщин сжигают на кострах?

— Так, значит, я стала красивая? — я лукаво приподняла уголки губ и поиграла бровями. — Думала, уже не дождусь от тебя комплиментов.

— Не обольщайся, Мухоморова, это я так, обстановку разрядить, — супруг рассмеялся и, увлекая меня за собой, решительно направился к проходу в стене.

Мы с Женей замерли у выемки в каменной кладке, на мгновение задержав дыхание. Он осторожно заглянул внутрь, чуть наклонив голову, а я прижалась плечом к его руке, ища опору в этом внезапном, чужом мире. За проёмом плавно открывалось пространство: всего в пяти метрах раскинулся местный рынок — шумный, пёстрый, живой.

Рынок был устроен по кругу, с узкими проходами, где едва могли разойтись двое. По периметру тянулись навесы из грубого полотна, кое-где прикрытые пальмовыми листьями; под ними теснились прилавки из необработанного дерева и каменных плит. На верёвках покачивались связки сушёных трав, тяжёлые гроздья фиников, корзины с тёмным изюмом и круглыми плодами, похожими на смокву. Воздух был пропитан густым, пряным духом: дым жаровен, терпкость мирры, сладковатая горечь ладана, запах свежих лепёшек и чего-то копчёного, совершенно незнакомого.

Местные двигались быстро. Женщины в длинных полотняных накидках переговаривались, придерживая на головах плетёные корзины; мужчины в простых туниках и кушаках спорили у прилавков, размахивая руками. Дети шныряли между взрослыми, смеялись, дёргали прохожих за края одежд и тут же исчезали в толпе. Где-то рядом хрипло кричал осёл, а неподалёку звенели медные чаши — кто-то отбивал ритм, зазывая покупателей.

Мы вслушивались в говор, ловили обрывки фраз, и с каждым мгновением становилось яснее: это не наше время. Диалект был резким, гортанным, с непривычными окончаниями и странными интонациями. Отдельные слова звучали знакомо, но смысл ускользал, как песок сквозь пальцы. Я взглянула на Бабичева — в его глазах отразились те же изумление и тревога, что терзали меня.

— Бред какой-то, — прошептал муж. — Тебе не кажется, что они говорят на древнееврейском?

— Ты прав, — я кивнула на торговца булками. — Он постоянно произносит халб. Почти как наш хлеб.

Женя покачал головой, пытаясь отогнать наваждение, но быстро взял себя в руки. Его голос стал твёрдым:

— Я не верю ни глазам, ни ушам, но это происходит. Слушай, во-первых, нам нужно облачиться в нечто похожее на их одежду. Во-вторых — выяснить, куда нас забросило. А в-третьих… — он нахмурился, — у меня сосёт под ложечкой. Поверь, нас ждёт немало опасностей.

До крайней торговой точки было рукой подать. Она стояла чуть в стороне, почти у самой стены из сырцового кирпича, замыкая этот вихрь жизни. Там не толпились люди, не спорили и не смеялись — тишина казалась почти неестественной на фоне общего гомона. Зато на вбитых в стену крюках висела одежда: туники из небелёного льна, широкие кушаки, накидки с бахромой, простые кожаные сандалии. Ткань была грубой, выцветшей от солнца и пропитанной пылью веков.

Не сговариваясь, мы синхронно рванули туда.

Солнце палило нещадно. Я мечтала лишь об одном: сбросить с себя тяжёлую одежду и облачиться в лёгкие ткани, в которых щеголяло местное население. Мы подошли к прилавку, и я внимательно осмотрела продавца.

Торговец оказался приземистым, плотным мужчиной с тяжёлой, уверенной осанкой человека, привыкшего держать всё под контролем. Его густые, смоляно-черные волосы, слегка вьющиеся, падали на лоб небрежными прядями, а сзади были собраны в тугой узел, перехваченный кожаным шнурком. В них уже пробивалась седина — тонкие серебряные нити у висков, свидетельство лет, проведённых под беспощадным солнцем.

Лицо грубоватое: крупный нос с выраженной горбинкой, широкие ноздри. Губы толстые, сухие, потрескавшиеся от зноя. Но взгляд… именно он притягивал внимание. Тёмные, почти угольные глаза с пронзительным блеском выдавали в нем хитрость, усталость и вечную готовность к торгу. Они не задерживались на предметах, а постоянно скользили, оценивая и вычисляя. Увидев нас, мужчина удивлённо округлил глаза, разглядывая нас как диковинку.

Я попыталась объясниться жестами: провела ладонью по плечу, изображая струящуюся ткань, и указала на стопку накидок. Женя добавил пантомиму: приставил ладони к ступням и энергично закивал. Торговец лишь хмурился, пожимал плечами и тыкал пальцем то на товар, то на себя, настойчиво повторяя что-то на незнакомом наречии. Его взгляд всё чаще соскальзывал к карману Бабичева.

— Похоже, он нас не понимает. Или ждёт чего-то взамен, — шепнула я мужу.

Женя не выдержал и достал телефон. Экран вспыхнул ярким прямоугольником, и торговец ахнул. Бабичев открыл графический редактор и несколькими уверенными движениями набросал силуэт туники, сандалий и лёгкой накидки. Линии легли просто и безошибочно.

Торговец наклонился, вгляделся, и его лицо озарилось пониманием. Он закивал так энергично, что серебряный амулет на шее зазвенел, и принялся сгребать нужные вещи, бросая их на прилавок. При этом его глаза жадно следили за светящимся экраном — в них читалось детское любопытство пополам с алчностью.

— Сейчас, друг, кое-что покажу, — Женя подмигнул мужчине. — Держись крепче за свой кушак.

Муж улыбнулся и открыл галерею. На экране одна за другой поплыли фотографии: женщины в купальниках, коротких юбках, обтягивающих комбинезонах. Торговец застыл, зачарованно глядя на мелькающие лица, будто перед ним открывалась целая вселенная, и только тихо цокал языком.

— Не думала, что ты у нас любитель собирать подобную коллекцию в галерее, — я выгнула бровь, стрельнув глазами в супруга.

— Как знал, что пригодятся, малышки. Гляди на мужичка — может, он нас ещё и накормит бесплатно.

Я промолчала. Женя протянул руку, предлагая продавцу подержать телефон, и показал, как листать картинки. Торговец взял устройство осторожно, начал водить толстым пальцем по стеклу, обалденно кивая.

Мы тем временем быстро переоделись. Наша привычная одежда была скомкана и упрятана в рюкзаки. Ткань обновок оказалась грубоватой, но лёгкой; она приятно холодила кожу и не сковывала движений.

— Красотка, — присвистнул Женя. — Не отходи далеко, боюсь, выкрадут такую милаху.

— У них своих милах полно, — улыбнулась я.

— Не скажи. Блондинок здесь нет, ты выглядишь как инопланетянка. Поверь, не стоит светить своей шевелюрой, иначе беды не оберёмся.

Женя потянулся, чтобы забрать телефон, но торговец вцепился в него мёртвой хваткой. Он яростно замотал головой, выставил ладонь вперёд, а затем, указав свободной рукой сначала на одежду, а потом на гаджет, сложил пальцы в красноречивый жест: «Это — за это». В его глазах читалась непоколебимая уверенность: сделка состоялась, плата получена.

— Ты обнаглел? Знаешь, сколько он стоит? Вся твоя лавка не окупит мой телефон! — Бабичев попытался вырвать своё сокровище, но не тут-то было: мужичок ловко увернулся, спрятал мобильник за пазуху и припустил наутёк.

— Вперед! — скомандовал супруг, и мы рванули в погоню.

Мы нагнали воришку лишь у самых ворот. Торговец, задыхаясь, метнулся к плотной кучке людей и резко остановился возле одного-единственного человека. Тот не суетился и не размахивал руками, а стоял спокойно, чуть расставив ноги, будто пустил корни в эту землю.

На вид ему было около сорока. Одет он был скромно: простая туника без украшений, на плечах — неброская накидка цвета выжженной травы, сандалии с потёртыми ремешками. Ни золота, ни ярких тканей, ни броских амулетов — ничего, что выделяло бы его из толпы. Но окружающие ловили каждое его слово, поворачивались к нему, кивали ещё до того, как он успевал договорить. Это выдавало в нём лидера — человека, чьё слово здесь весило больше крика и кулака. В его осанке, в сдержанном взгляде, в неторопливости движений сквозило нечто, отчего он казался воплощением местного правосудия: строгого, беспристрастного, готового вынести приговор одним движением бровей.

Продавец затараторил, сбивчиво тыча в нас с Женей дрожащим пальцем. Слова сыпались, как горох, сливаясь в неразборчивый гул, но смысл угадывался без перевода. Из потока речи я выхватила лишь обрывки: «малхут», «валей», «цедек», «эмет».

И тут все — абсолютно все, кто собрался у ворот, — наконец заметили нас. Ещё мгновение назад воздух гудел от криков, торга, смеха и ржания ослов, а теперь воцарилась глубокая, звенящая тишина. Она накрыла толпу, как тень от тучи, и в этой тишине стало слышно, как где-то вдалеке падает камешек.

Люди оглядывали меня, задерживая взгляды на моих белых локонах, выбившихся из причёски, на бледности кожи, не тронутой здешним солнцем. Перешёптывания поползли по рядам, как змеи по сухой траве: тихие, шипящие, опасные. Кто-то кивнул, кто-то нахмурился, кто-то отступил на шаг.

Женя коротко глянул на меня, и в его глазах мелькнуло то самое выражение, которое появляется, когда понимаешь: ситуация выходит из-под контроля. Он мягко, но твёрдо подтолкнул меня себе за спину, закрывая собой от настороженной толпы.

— А я тебе говорил, — тихо, почти на ухо, съязвил он, хотя в шутке слышалась натянутая струна тревоги, — надень на голову что-нибудь. Теперь готовься, точно сожгут на костре…

Я хотела возразить, сказать, что всё не так страшно, но слова застряли в горле.

— Простите, — проговорила я, выглядывая из-за спины мужа. — Мы друзья, — я вытянула руки перед собой, стараясь говорить по слогам, — всё хорошо. Мы не в обиде. Пусть мужчина оставит себе телефон, а нам пора, — я указала пальцем в небо, — жарко, понимаете? Мы вас больше не станем смущать.

В этот момент главный медленной походкой двинулся к нам. Я шумно сглотнула, вытаращив глаза, но он лишь низко поклонился, протянул мне руку и непонятно заговорил.

— Ну, отвечай красавцу, — прошептал Женя. — Гляди, как старается.

— Чёрт, вот я идиотка, — психанула я и выудила из рюкзака свой телефон.

— Ага, самое время шариться в мобильном, — скривился муж.

— У меня переводчик есть, он работает без интернета, — я победоносно посмотрела на супруга, у которого от удивления отвисла челюсть.

— А чего ж ты молчала? — возмутился он. — Мы могли бы нормально объясниться с торговцем, не лишаясь моего сотового!

— Ну извини, забыла, — пожала я плечами. — У меня бывает позднее зажигание в экстренных ситуациях.

Я нажала на кнопку распознавания речи и переключила на русский. Динамик тут же повторил слова доброжелательного мужчины:

— Государи мои, прошу вас, зайдите в дом мой, к слуге вашему. Там сможете омыть ноги и переночевать.

Мы с Женей переглянулись и замерли. Я снова нажала на кнопку телефона, и устройство мгновенно перевело мои слова на местный диалект:

— Спасибо, мы с удовольствием примем ваше приглашение.

Бабичев закатил глаза, но промолчал, а я продолжила:

— Мы всегда ценим гостеприимство.

Мужчина снова склонился в поклоне:

— Простите меня, раба Божьего Лота, но я и помыслить не мог, что один из ангелов окажется женщиной.

— Отлично, — взъелся Женя. — Только этого не хватало! Он принял нас за посланников Господа. Не знаешь почему? — Я невозмутимо посмотрела на мужа. — Это потому, что ты тыкала пальцами в небо! Он и решил, что мы оттуда. И не хочу повторяться, но в следующий раз — если он, конечно, будет — прикрывай волосы.

— Женя, — попыталась я успокоить супруга, но осеклась. Смысл слов мужчины начал доходить до моего сознания.

— Чего? — Бабичев злился всё сильнее.

— Это Лот… И он решил, что к нему пришли два ангела…

— Достала Мухоморова, я слышал, что этот парень Лот, — не унимался муж. — Похоже, мы попали в какую-то секту… — Он внезапно замолчал, и в его глазах мелькнул страх. — Что ты сказала? Лот? — Я кивнула. — Ты хочешь сказать, что мы находимся в… — Женя замолчал, стоя с открытым ртом.

— Это Содом, Женечка. И, насколько я помню библейский сюжет, именно с приходом двух ангелов к Лоту начнётся катастрофа, которая уничтожит весь город. Ах да, помимо этого поселения, гибель настигнет и Гоморру.

— Не верю. Подумаешь, Лот! — Женька усмехнулся, пытаясь скрыть нервозность. — Просто совпадение. С чего ты взяла, что мы в Содоме? Может, это вообще другая локация? Я отказываюсь в это верить.

Он вырвал у меня телефон и шагнул к мужчине:

— Скажите, что это за место? — увидев озадаченное лицо Лота, Женя поспешно добавил: — Мы два ангела, посланных с небес, и нам нужно удостовериться, туда ли мы попали.

Я удивленно вскинула брови, глядя на мужа. Бабичев выдохнул:

— Ладно, к черту всё. Это Содом?

— Да, — невозмутимо ответил Лот и поклонился. — Прошу, следуйте за мной. Я ждал вас.

Женя крепко сжал мою ладонь. Его тревога передалась и мне: реальность вокруг казалась невозможной. Мы двинулись следом за Лотом, чувствуя на себе липкие, безумные взгляды толпы. Их шёпот, доносившийся со всех сторон, заставлял кожу покрываться мурашками.

— Пока мы плетёмся за этим святошей, — зашептал мне на ухо муж, нервно поглядывая по сторонам, — давай обменяемся информацией. Выкладывай, что тебе известно об этой истории с гневом Божьим?

— Не думаю, что знаю больше твоего, — усмехнулась я. — Помню из прочитанного: Бог явился Аврааму, дяде Лота, и предупредил о гибели городов, погрязших в разврате, жадности и жестокости. Аврааму удалось вымолить милость: Господь пообещал, что если в Содоме и Гоморре найдётся хотя бы десять праведников, города будут спасены.

— Дальше я и сам знаю, — подхватил Женя. — В итоге праведной оказалась только семья Лота. Два ангела вывели их из города как раз тогда, когда на него обрушился огненный дождь. Выжили только наш святоша, идущий впереди, да две его дочери. Ничего не упустил?

Я пожала плечами, а муж добавил с усмешкой:

— Только вот неувязочка: где ангелы? Мы-то с тобой явно не они. Или я чего-то о тебе не знаю?

— Не богохульствуй, — одёрнула я его, понизив голос. — Я сама в шоке и ничего не понимаю. Может, крылатые создания появятся позже, у дома Лота?

— Супер. Значит, ждем, — выдохнул Женя. — Других вариантов всё равно нет. Дойдём до дома, куда нас позвали, а там разберёмся на месте.

Я согласно кивнула.

Дорога от городских ворот к дому Лота петляла по узкой улице, вымощенной неровными плитами желтоватого известняка. По обе стороны теснились двухэтажные дома из сырцового кирпича; их стены были выбелены до ослепительной яркости, город явно пытался спрятать свою тень под слоем белоснежного света. Над крышами клубился дым очагов, смешиваясь с ароматом жареной баранины и едкой солёной нотой — дыханием Мёртвого моря, просачивающимся в самые глухие переулки.

Мимо спешили люди в длинных льняных одеждах, перекрикивались торговцы, звенели бронзовые браслеты, скрипели колеса повозок. В этом шуме и суете дом Лота казался островком тишины. Он стоял чуть в стороне от главной улицы, за невысокой оградой, увитой вьюнком. Ворота, хоть и не из дорогого кедра, выглядели крепкими, с потемневшими от времени медными накладками. На косяке виднелся знак — простой резной узор, напоминающий раскрытую ладонь: оберег, призванный отвести дурной глаз.

Когда мы с Женей подошли к двери, из глубины двора донёсся тихий смех. Дверь распахнулась, и нас встретила девушка в простой тунике. В её глазах мелькнуло любопытство, смешанное с настороженностью: я её прекрасно понимала — в Содоме не каждый день видели чужеземок, да ещё с таким цветом волос.

Внутри дом был устроен так, чтобы хранить прохладу даже в самый знойный день. Толстые стены не пропускали уличный жар, а узкие окна-бойницы рассеивали свет, делая его мягким и золотистым. В центре комнаты дымился очаг, над которым висел бронзовый котёл; рядом лежали ещё тёплые лепёшки и миска с оливками. Вдоль стен тянулись низкие скамьи, устланные шерстяными покрывалами, а в углу виднелась ниша с глиняными сосудами — вероятно, с маслом, вином или зерном.

Вся семья Лота — жена и две дочери — собралась у очага. При виде отца их лица просияли.

— Дорогой, к нам гости? — поинтересовалась жена Лота, стройная женщина в платье из тонкого льна с внимательным, проницательным взглядом.

— Это ангелы, о которых я говорил тебе сегодня утром, — ответил Лот.

Женщина с содроганием впилась в нас с Женей глазами.

— Я ожидала увидеть двух мужчин с волосами цвета солнца, — проговорила она, изучая Женю, — а оказывается, божьи создания бывают и темноволосыми, как мы… И такими хрупкими, — она перевела взгляд на меня и улыбнулась. — Ну что ж, добро пожаловать. Прошу, разделите с нами трапезу.

— Мы не против, — одарил её улыбкой Бабичев.

Во время перекуса Лот поведал нам о своём ночном видении: он слышал голос Господа, предупреждавший о надвигающейся беде. Бог обещал прислать ему в помощь двух ангелов, которые выведут его семью в безопасное место. Я слушала внимательно, пытаясь осознать услышанное. Единственным вопросом оставалось отсутствие тех белокурых созданий, которых Лот ждал на самом деле и которыми мы, очевидно, не являлись.

За разговорами время незаметно перетекло к позднему вечеру, и улицы города начали погружаться во тьму. Я ждала: вот-вот послышится стук, и придут те, кого здесь ожидали. Мы с Женей понимали, что мы — не они, но остальные верили, что посланники уже явились в наших образах.

— Где божьи дети? — спросил меня Бабичев, нервно отстукивая ритм ногой.

— Я-то откуда знаю? — психанула я. — Ты спрашиваешь с меня так, будто я транслирую им мысли в небо или строчу сообщения.

— Что-то не так? — поинтересовался взволнованный Лот, не понимая нашей речи без переводчика.

— Давай, скажи мужчине хоть что-то, — толкнул меня в бок Женя.

— Слушай, Бабичев, а что, если никаких ангелов не было? — мои мысли закрутились в водоворот, а супруг посмотрел на меня как на сумасшедшую. — Ну подумай: вдруг нас забросило сюда не случайно? Может, мы и есть те, кто должен помочь этим людям? Посланные Богом, но сами не ведающие об этом?

— Демагогия, Мухоморова… — огрызнулся Женя.

Я включила переговорное устройство и обратилась к хозяину дома.

— Лот, вы знаете самый короткий путь к горным пещерам? — спросила я. Честно говоря, я даже не была уверена, есть ли здесь поблизости горы, просто помнила по прочитанному, что эта семья спаслась именно в гроте.

— Да, — спокойно ответил мужчина. — Нужно идти на юг, в сторону города Сигор. Там есть пещеры, вы о них спрашиваете?

— Опять пещеры, Мухоморова? — возмутился Женя. — Я больше никуда не полезу, где нас может завалить камнями!

— Даже если сверху на тебя посыплется дождь из огненных валунов и серы? — я усмехнулась, заметив, как на лице Жени отразилась паника.

— Так чего же мы ждём? — заёрзал муж, оглядываясь на остальных. — Пора рвать когти!

В этот момент в дверь дома забарабанили кулаками, в окна посыпался град ударов, а с улицы донеслись яростные крики толпы:

— Эй, Лот! Выводи к нам ангелов, особенно ту, с белоснежными волосами! Мы тоже хотим ими любоваться и восхищаться!

— Вот этого… — с иронией произнесла я, подмигнув опешившему супругу. — По библейскому сюжету толпа пришла к дому Лота, чтобы надругаться над его гостями-ангелами, а после Бог обрушил на нечестивцев свой гнев.

— В смысле надругаться? — возмутился Женя, вставая и разминая затёкшую шею. — Нет, это уму непостижимо! Сейчас я выйду и пересчитаю парочке зубы.

Я схватила мужа за руку, и в этот же миг под ногами ощутилась вибрация, а следом — лёгкий толчок.

— Лот, нам пора, — я вскочила и заметалась по комнате. — Скорее, есть у вас другой выход?

Мужчина кивнул.

— Тогда быстрее! Сейчас начнётся то, что повергнет всех живущих здесь в дикий ужас. Прошу, ведите нас кратчайшим путем к тем пещерам, о которых я спрашивала.

Лот молча поднялся, взял дочерей за руки, кивнул жене, и они направились к неприметной двери, ведущей на задний двор. Едва мы оказались на улице, как подземный толчок повторился, став гораздо сильнее. Я поторопила Лота, и он, не споря, перешел на бег, увлекая за собой семью.

— Эй, люди! — раздалось позади. Нас заметили и бросились в погоню. — Хватайте ангелов! Они пытаются сбежать! Мы не хуже Лота, мы тоже хотим лицезреть божественные создания!

Один из парней догнал меня и грубо дёрнул за руку, но Женя с разворота врезал ему в челюсть, отправив в нокаут. В этот момент мир озарила ослепительная вспышка. Толпа зажмурилась, застыв в замешательстве. Лот тоже остановился, в ужасе глядя в небо. Я закричала во все горло, активировав переводчик:

— Бегом! Быстрее! Не оглядывайтесь! Наше спасение только в пещерах!

Лот кивнул, и мы помчались прочь, не разбирая дороги.

Ночь ещё не успела сгуститься, когда мы вырвались за городские ворота. Лот не оглядывался. Не оглядывался никто из бегущих.

Улица, полная людей, осталась позади. Где-то за стенами нарастал глухой гул — не гром, не крик, а стон самой земли, разверзшейся от боли. Воздух изменился: стал тяжёлым, густым, с горьким привкусом, который оседал на языке и разъедал глаза. Старшая дочь Лота прижимала к груди узел с хлебом, тихо всхлипывая. Младшая бежала молча, вглядываясь в темноту перед собой так, будто видела там нечто недоступное остальным. Жена Лота держалась чуть поодаль. Она не плакала и не проронила ни слова, лишь дыхание её было рваным — так дышит человек, бегущий не от страха, а от чего-то большего, чему нет названия.

За воротами открылась узкая каменистая дорога, уходящая на юг, к Сигору. Лот прибавил темп. Дочери, придерживая подолы, не отставали. Шлепки сандалий по камням казались нелепо обыденными — будто все спешили на рынок, а не прочь от гибели. Мы с Женей неслись следом, замыкая процессию.

Первый удар настиг нас, когда мы были ещё близко к стенам.

Это был не звук, а свет. Вспышка полоснула небо с такой силой, что на миг стало светло, как в полдень — только свет этот был мертвенным, белым, безжалостным.

А потом началось.

С неба посыпалось. Сначала — мелкий град из раскалённых камешков, кусков обожжённой глины и горячего пепла. Они барабанили по дороге, по одежде. Один угодил Лоту в плечо — он вскрикнул, но не замедлил бега. Младшая дочь вскрикнула следом, прикрыв голову руками. Старшая схватила её за запястье и рванула вперёд.

Снаряды падали повсюду, но нас с Женей словно обносило стороной. Как после такого не поверить в Бога?

Затем настало нечто пострашнее. Камни с тяжёлым грохотом врезались в землю, выбивая искры и фонтаны пыли. Воздух пропитался едким смрадом серы, палёной земли и горелой плоти. Дышать стало нечем: каждый вдох обжигал лёгкие. За спиной, там, где стоял Содом, небо полыхало багрово-черным, и столбы пламени уходили в дымную высь. Грохот стоял непрерывный, словно тысячи кузнецов разом ударили молотами по наковальням. Из города доносились крики — короткие, обрывающиеся на полуслове. Каждый обрыв означал, что ещё один голос замолк навсегда.

Мы бежали, не чувствуя ног. Подошвы горели, сандалии раскалились, каждый шаг отдавался болью, но страх был сильнее. Я слышала судорожные всхлипы дочерей Лота — они били прямо в сердце.

Жена Лота бежала позади нас с Бабичевым. Вдруг она остановилась. Лот этого не видел. Я краем глаза заметила, как она замерла, глядя на свой город. Раздался короткий, сдавленный крик — не от боли, а от ужаса перед тем, что она увидела в огне.

Я обернулась на звук, но её уже не было. Там, где стояла женщина, высился лишь белый, застывший столп — гладкий, безгласный, похожий на соляные наросты, которыми так богата долина Мёртвого моря. Я закричала. Хотела броситься к ней, но Женя вцепился мне в руку и потянул прочь. Мои ноги, непослушные и ватные, сами понесли меня вперёд, подальше от места, где она погибла.

Дальше стало только хуже. Камни падали всё гуще. Воздух сделался почти твёрдым — его нельзя было вдохнуть, он царапал горло, как наждак. Пепел оседал на кожу, на волосы, на ресницы; мир вокруг стал серым. Лот спотыкался, падал на колени, вскакивал и бежал снова. Его дочери держались за руки, и лица их казались одинаковыми — бледные, мокрые от пота и слез, с выражением, которое не описать ни страхом, ни отчаянием. Это был взгляд человека, который ещё жив, но уже не верит в собственное спасение. Рядом рухнул камень — так близко, что земля подпрыгнула, обдав нас жаром и мелким щебнем. Я вскрикнула и прижалась к Жене. Он обнял меня, и в этом объятии было всё, что он мог дать: не защита, не спасение — лишь обещание, что он рядом.

Мы бежали. Впятером. По дороге, скрытой под слоем пепла и камней. В воздухе, который нельзя было вдохнуть. Под небом, которое уже не было небом.

Грохот стихал постепенно — будто катастрофа, насытившись, отступила, оставив после себя тишину, которая пугала больше, чем шум. Пепел еще падал, но реже, мягче. Воздух оставался горьким, но уже не обжигал. И тогда мы увидели впереди тёмную щель в скале.

Я не заметила, как мы перешли на шаг. Ноги не держали. Старшая дочь Лота шла, обхватив себя руками — ей было холодно, хотя воздух оставался тяжёлым и тёплым. Младшая молчала. Тропа вела вверх, в горы, где светло-серые скалы были изрезаны трещинами. В одной из них, невысоко над землей, зиял вход в пещеру: узкий, полукруглый, заросший колючим кустарником. Изнутри тянуло сыростью и холодом.

Лот вошел первым. Нагнулся, чтобы не удариться о каменный свод, и замер, привыкая к темноте. Обернувшись, он протянул руку старшей дочери. Она вошла без звука. Младшая — следом, и там, в прохладной тьме, она наконец заплакала: тихо, без всхлипов, просто слезы потекли по серому от пепла лицу.

Мы с Женей зашли следом за семьёй, которую помиловал сам Бог.

Пещера была тесной: каменные стены, каменный пол, низкий потолок. В углу — сухие листья и ветки, оставленные, быть может, пастухами, а может, зверями. Свет проникал только через вход — узкая полоса, делившая темноту надвое. В этом луче лениво кружился пепел, будто ему уже некуда было спешить.

Лот сел на камень, прижавшись спиной к стене. Дочери опустились рядом. Они дышали тяжело, хрипло, и каждый вдох был доказательством: они живы. Он жив. Всё, что осталось от семьи — трое, прижатых друг к другу в каменной нише на краю мёртвого мира. Снаружи, далеко внизу, небо ещё тлело багровым. Но здесь, в пещере, было темно, тихо и холодно. Эта тишина стала первым подарком, который мир сделал им за всю ночь. Лот закрыл глаза. Он не молился. Он не думал. Он просто слушал, как дышат его дочери — единственное, что у него осталось. Мы стояли у входа, не в силах нарушить это молчание.

— Я счастлив, — Женя притянул меня к себе, зарываясь носом в волосы. — Ты жива, я жив… Знаешь, я впервые в жизни так испугался. И честно скажу: не за себя — за тебя.

Я слушала молча, не перебивая. В моменты, когда жизнь висит на волоске, приходит горькое осознание, и мешать Бабичеву выговориться было бы неправильно. А он продолжал:

— Галочка, если вернёмся, запишу тебя на лёгкую атлетику. Бегаешь — не хуже страуса! Такая спортсменка пропадает, это же просто преступление.

— Ты шутишь? — я посмотрела на мужа, на губах которого играла озорная улыбка. — Я чуть лёгкие не выплюнула по дороге, бежала на одном упрямстве и энтузиазме.

— Ну, кажется, свою миссию мы здесь выполнили, — Бабичев кивнул в сторону семьи Лота. — Пора домой.

— Полностью согласна, — я огляделась, прислушиваясь к тишине. Ничего не изменилось. Я снова посмотрела на мужа: — Ну как?

Женя лишь тяжело вздохнул и пожал плечами.

Мы подошли к мужчине, который продолжал сидеть у стены с закрытыми глазами, крепко обнимая дочерей.

— Лот, ваша жена… — я попыталась подобрать слова, но он лишь приоткрыл веки и благодарно кивнул.

— Я знаю. Я почувствовал, когда её не стало.

— Она обернулась на город, замешкалась… — я опустила взгляд.

— Она нарушила ваш завет, ангелы, — с придыханием проговорил Лот. — Не нужно было оборачиваться, вы же просили. Но все хорошо. Сейчас разведем костёр, согреемся. Мы с дочерьми вам благодарны. Останетесь с нами погреться?

— Пожалуй, да, — я улыбнулась, сбросила рюкзак и уселась на него.

— Отец, можно мне прилечь вздремнуть? — попросила младшая дочь.

— Конечно, милая, — ответил Лот, поднимаясь, чтобы заняться костром.

Бабичев достал зажигалку из своего рюкзака, а затем протянул его младшей дочери Лота и подмигнул:

— На, используй в качестве подушки.

Девушка зарделась, с благодарностью приняла рюкзак и аккуратно прилегла, бросая на Женю влюбленный взгляд. Тем временем Лот собрал по углам хворост и уложил его в центре. Бабичев осторожно поджёг дрова, и пещеру озарило пламя. Спасённая семья смотрела на него во все глаза, как на мессию.

— Женя, хватит шокировать собравшихся, — прошептала я ему на ухо. — На тебя и так младшая дочь Лота смотрит с обожанием. Гляди, влюбишь в себя всю семью — не отпустят.

— Ревнуешь, Мухоморова? — Бабичев подмигнул. Его, как всегда, надолго не хватило: снова позёрство и попытки перетянуть внимание на себя. — Ты ведь, кажется, хотела со мной разводиться? — напомнил он.

— Женя, Женя… — я лишь покачала головой, не найдя, что ответить. Я отвернулась и стала всматриваться в танцующие языки пламени.

Я не успела опомниться, как сон накрыл меня с головой. Последнее, что помню — как мысли постепенно затихают. Я не видела, как Женя бережно переложил меня, уложив голову себе на колени. Он обнял меня, согревая, и тихо прошептал: — Дурочка ты, Мухоморова. Не отпущу тебя никогда от себя, как бы ты ни старалась. Я ведь люблю тебя. Он уснул прямо так, сидя, не разжимая тёплых объятий.

Я провалилась в сон — и мир вокруг мгновенно выдохнул и замер. Исчезли образы, лица, дороги и дома. Остался лишь ровный, глубокий голубой тон — мягкий, как вечернее небо после долгого тёплого дня. В этой глубине не было пустоты; напротив, она казалась удивительно наполненной.

По голубому полю неспешно плыли лёгкие белые вкрапления. Они не складывались в узоры и ничего не пытались изобразить — они просто были, и этого хватало, чтобы внутри разливалось тихое, согревающее тепло. Оно рождалось где-то в самой глубине груди и медленно растекалось по телу, смывая усталость и тревоги, унося прочь всё лишнее.

Душа раскрылась, как цветок на рассвете. В этой распахнутости не было страха — только доверие и покой. Я чувствовала себя защищённой, а ещё кто-то очень мудрый и добрый держал меня за руку, хотя лица его я не видела. Умиротворение накрывало волнами — мягкими, неторопливыми. Хотелось просто быть: без мыслей, без планов, без спешки.

И тут сквозь голубую тишину пролился голос. Негромкий, но отчётливый, он звучал не извне, а из самой глубины моего сердца.

— Всё созданное удивительно, — шептал он. — Всё существует: от крошечной травинки до далёких звёзд. Люди… сколько в каждом из вас силы и слабости, сколько боли и света. Очаровательно, когда эти противоположности сплетаются в живой узор жизни. А любовь — это тихий свет, согревающий даже в самые тёмные ночи. Сила человека — в способности подниматься после падений, видеть красоту в обыденном и выбирать добро, даже когда это трудно.

Слова невидимого гостя не давили и не поучали. Они звучали как старая добрая песня, которую знаешь наизусть. В этом голосе было столько понимания, что на глаза наворачивались слёзы — не от горя, а от щемящего желания верить, что всё именно так, как он говорит.

Я слушала, боясь пошевелиться и спугнуть мгновение. В какой-то миг показалось, что я не просто слышу эти слова — я их вспоминаю. Будто знала их всегда, но забыла, пока бежала по своей дороге жизни. А теперь вспомнила — и стало легко, будто с плеч свалился тяжёлый груз, который я носила так долго, что уже перестала замечать его вес.

Сон окутывал, как тёплый плед, а голос продолжал звучать, сплетая из простых слов целую вселенную смысла. И в этой вселенной нашлось место и моим страхам, и надеждам, и маленьким победам. Всё это вдруг перестало быть случайным — стало нужным, важным, по-настоящему моим.

— Галчонок… — голос в голове звучал встревоженно. — Пора выходить из сумрака.

— Хорошо, — едва слышно прошептала я. — Ты Бог?

— Ого, как тебя проняло в прошлый раз, Мухоморова, — голос стал до боли знакомым. — Локация снова сменилась, так что вытряхивай мусор из головы и вставай. Мы опять в полной жо…

Я замерла, узнав говорящего, и распахнула заспанные глаза. А когда сфокусировала взгляд на том, что нас окружает, не удержалась и присвистнула.

Тяжелое дыхание океана

Тёплый, влажный ветер обжигал кожу, а песок под пальцами был удивительно мелким, почти как пудра. Я не видела ничего, кроме полосы воды, мерцавшей в лунном свете. Где-то совсем рядом, за границей тьмы, шелестели крупные, тяжёлые листья. В воздухе висел дурманящий, сладковатый и совершенно незнакомый аромат. Океан передо мной не шумел — он гудел низким, вибрирующим звуком, от которого дрожали кончики пальцев. И только когда на берег выкатилась волна и коснулась моей ноги прохладной пеной, я окончательно пришла в себя.

— Ну и где мы? Что теперь делать? — Женя ходил взад-вперед, нервно размахивая руками.

— Расслабься, Бабичев, — я улыбнулась мужу. — Главное, что мы выпорхнули из Содома, а это уже победа. — Я встала и отряхнулась. — Посмотри, какая красота вокруг — закачаешься.

— Ты лучше на нас посмотри, — Женя оттянул край своей туники, демонстрируя нелепый наряд, купленный в Содоме. — В таком виде я выгляжу как дурак.

— Так переоденься. Благо, мы запихали в рюкзаки порядочно шмотья, — я открыла свою сумку и начала доставать шорты и майку. — Как будто предвидели приключения.

— Мой рюкзак, кажись, всё, — супруг подошёл ближе и заглянул мне через плечо. — По всей видимости, остался на память дочке Лота.

— А не нужно было проявлять джентльменство, — съязвила я. — Вот теперь ходи так и сверкай голыми коленями.

Я огляделась по сторонам, подмечая, что в этот раз мы, кажется, попали в наш век.

— Мухоморова, не будь язвой, — обиделся Женя и надул губы. — Лучше поройся у себя в вещах. Я же знаю, ты наверняка взяла те огромные трусы и вытянутую футболку, в которых так любишь спать. С удовольствием одолжу их у тебя.

Я открыла рот, чтобы возмутиться, но Бабичев поспешил добавить:

— Не бесплатно, Галя. Как вернёмся домой, проси что хочешь… — моя хищная улыбка растянулась на всё лицо, — …кроме развода, — закончил он и подмигнул.

Я, скрипя зубами, промолчала. В данный момент не было смысла обсуждать это — не время и не место. Я выудила свои любимые безразмерные вещи для сна и отдала их довольному мужу. Переоделись мы как раз вовремя: издалека послышались весёлые голоса парочки, идущей в нашу сторону.

Мы стояли у кромки прибоя, стараясь не шевелиться. Воздух был тяжёлым, пропитанным солью и влагой. Темнота вокруг казалась живой, пульсирующей в такт далёким звёздам.

Женя прикрыл меня плечом. Я вцепилась в край майки, чтобы унять дрожь. Мы замерли, вслушиваясь в шорохи: шелест волн, скрип песка, крик ночной птицы. Но вскоре сквозь них проступило другое: шаги, приглушённый смех, обрывки чужих слов.

Из темноты вышли двое. Они шли по пляжу, не замечая ничего вокруг. Девушка смеялась — тихо, но в ночной тишине этот звук казался оглушительным. Парень что-то шептал ей на ухо, и она, запрокинув голову, не видела, как из полумрака за ними наблюдаем мы.

— Догонишь — получишь то, что так сильно любишь… — игриво хихикнула девушка, легонько толкнула кавалера в плечо и бросилась наутёк.

— Ну держись, любовь моя! Обязательно догоню, а потом замучаю объятиями и поцелуями, — отозвался парень. Он настиг её в два счёта, повалил на песок и принялся жадно сжимать её бёдра.

— Кхм-кхм, — раздалось сухое покашливание Бабичева. Парочка мгновенно замерла, навострив уши. — Прошу прощения, что бесцеремонно прерываем вашу прелюдию. Не хотелось бы, чтобы вы смущались ещё сильнее, когда дело зайдёт дальше. А судя по вашему напору, это случилось бы через пару секунд.

Я лишь закатила глаза, предпочтя промолчать.

Молодой человек поднялся, помог встать своей спутнице, и они, приблизившись, принялись с любопытством нас разглядывать.

— Простите, — парень улыбнулся и протянул руку. — Меня зовут Коля. А это моя жена, Машенька. Мы здесь отдыхаем… — он подмигнул мне и добавил: — Медовый месяц, как-никак.

— Понимаем, — Бабичев приобнял меня за плечи. — Мы, собственно, по тому же поводу. Я Женя, это моя супруга Галина.

Я кивнула, прижимаясь к мужу ближе, чтобы не вызывать лишних подозрений.

— А вы странные ребята, — Николай присвистнул, переводя взгляд на рюкзак у моих ног. — Решили разбить палатку прямо на берегу? — они с женой дружно рассмеялись.

— А может, милый, — вступила Маша, — у них там костюмы для ролевых игр? Помнишь, как мы грешили этим на Мальдивах до свадьбы?

— А вы из какого отеля? — поинтересовался Коля. — Из «Сантики»? Или бунгало сняли? Удивительно встретить здесь кого-то ночью. Этот полузаброшенный пляж знаем только мы — туристы предпочитают места поближе к гостиницам.

— Бунгало, — спокойно ответил Бабичев. Я видела, как он напрягся, пытаясь сориентироваться в ситуации, имея на руках минимум информации.

— А вы здесь впервые? — я решила перехватить инициативу и улыбнулась Маше. — Какая красота вокруг — глаз радуется, а воздух… — я с наслаждением вдохнула полной грудью.

— Точно! — живо подхватила Мария. — Мы впервые на Суматре. Знакомые посоветовали: говорят, в декабре Индийский океан особенно завораживает. Персонал здесь — просто сказка, очень отзывчивые люди. А кухня… это отдельный экстаз.

— Как и ты, любовь моя… — прошептал Коля, целуя жену в ушко.

— Может, мы вам мешаем? — спросил Женя, и в его голосе проскользнула тревога.

— О, совершенно нет! — хором ответила парочка. — Подождите нас здесь, никуда не уходите. Мы сейчас вернёмся.

Они удалились, переговариваясь шёпотом, оставив нас одних.

Ночной берег дышал солью и влажным песком. Тяжёлые океанские валы с грохотом обрушивались на сушу, и в темноте вспыхивала фосфоресцирующая пена — казалось, она вобрала в себя весь лунный свет. Чёрные силуэты пальм тянулись к небу, а над водой застыла тишина, прерываемая лишь мерным гулом прибоя. Мир вокруг утратил плотность, став похожим на зыбкий сон, который грозил развеяться от одного неосторожного движения.

— Почему мы здесь? — тихо спросила я, боясь услышать что-то ужасное.

— Не знаю, — ответил Женя. — Но под ложечкой начинает сосать, а это значит, что ничего хорошего нас здесь не ждёт. Нас явно забросили сюда не ради загара и купания в океане. Интересно, какой сейчас год? Судя по одежде той парочки, мир современный. Я, конечно, не эксперт по Суматре, но огненного камнепада здесь точно не будет, и это уже радует.

— Даже не знаю, радоваться этому или нет, — я сглотнула, глядя на Бабичева. В его глазах читалась ирония. — Да, огня с небес не будет, но мы на острове. Представь, если нагрянет ураган? Спрятаться негде — верная смерть.

— Не притягивай неприятности, Мухоморова.

— Отлично! А ты что себе представляешь? Прибудет белый теплоход, который увезёт нас домой? Лично я после первого приключения ничего хорошего уже не жду, — я хмыкнула и отвернулась.

В этот момент послышались голоса наших знакомых: они спешили к нам, размахивая бутылкой и какими-то пакетами.

— У нас кое-что припрятано было, охлаждалось неподалёку, — Коля потряс бутылкой шампанского. — Давайте, ребята, за знакомство! К сожалению, у нас лишь два бокала, так что один вам, другой нам.

Маша расстелила на песке накидку и присела.

— Сейчас, Машенька достанет нарезку, и будет закуска. Да, я знаю, такой напиток требует фруктов, но я очень люблю это мясо. Оно из дома, наше, русское, — подмигнул парень, плюхаясь рядом с супругой.

Я села напротив них, Женя последовал моему примеру. Наш импровизированный стол заполнился упаковками колбасы, ветчины и сыра. Вскоре зажглись две толстые свечи, придавая ночному побережью сказочный вид и давая достаточно света, чтобы получше разглядеть наших новых знакомых.

Парочка выглядела совсем юной — я бы дала им не больше девятнадцати лет. Они смотрели друг на друга с нескрываемым обожанием, их глаза светились, а руки постоянно тянулись к рукам партнёра. Коля оказался рыжим, с россыпью веснушек, а его жена Мария — настоящим бельком: светлая блондинка с тёмными, выразительными глазами.

Пока ребята переговаривались, откупоривая бутылку, я взяла одну из упаковок и поднесла ближе к свече. На этикетке красовалась дата: срок годности истекал тридцать первого декабря две тысячи четвёртого года. Я осторожно толкнула Женю локтем, указывая глазами на цифры.

— Не переживай, Галочка, — заметила мой жест Маша. — Сегодня двадцать шестое, до конца срока ещё пять дней, не отравимся. Тем более продукт подкопчённый.

— О, я просто показывала Жене, что вы случайно взяли именно ту колбасу, от которой я схожу с ума, — быстро выкрутилась я.

Наши спутники довольно закивали.

Мы приступили к трапезе. Шампанское оказалось на удивление приятным: в меру сухое, именно такое, как я люблю. Я потягивала напиток, наблюдая за влюблёнными, которые сидели напротив и без умолку щебетали о будущем. Они строили планы: через пять дней вернутся в Москву, никогда не расстанутся, будут путешествовать, наслаждаться обществом друг друга, а потом нарожают целую ораву ребятишек.

Я искоса взглянула на Бабичева. Он слушал ребят, едва заметно кривя губы в усмешке. Что ж, я разделяла его скепсис: все проходят через эти розовые облака, ожидая бесконечного счастья и страсти, но постепенно всё это утихает, растворяясь в пучине быта.

Через пару часов Коля и Маша отправились гулять по кромке прибоя, оставив нас с Женей одних. Мы прекрасно понимали их: им не терпелось наконец осуществить то, ради чего они пришли на этот пляж. Когда их фигуры растворились в темноте, я прикрыла глаза, позволяя себе расслабиться.

— Как думаешь, — голос Жени раздался совсем близко, у самого уха, — когда к ним придёт отрезвление? Ведь всё, что они говорят о бесконечной любви — полная чушь.

— Кто знает, — проговорила я, не открывая глаз. — Может, у них будет иначе, не как у всех? Бывают же исключения из правил.

— Бывают, — рука Жени легла на моё бедро, плавно скользя вверх и вниз. — Но я могу сказать наверняка: когда мужчина по-настоящему любит, он не кричит об этом на всех углах. Поверь, пустая болтовня так и останется болтовней. Когда придёт время помочь любимой в трудной ситуации, такой человек спасует, потому что всё у него — лишь слова.

— А ты бы помог? — я повернула голову к супругу и убрала его руку со своей ноги.

— Да, — просто ответил он, устремив взгляд на океан. — Я не переставал тебя любить, Галя. Просто в жизни бывают моменты, когда мужчина запутывается в клубке собственных заблуждений. А когда наконец распутывает его… — он тяжело вздохнул, — жена уже подаёт на развод.

— Ну, извини, — во мне заклокотала злость. — Клубок-то хоть стоящий был?

— Прости меня, Галчонок, — прошелестел он едва слышно. — В жизни каждого мужчины время от времени появляется искушение, которое отключает мозг.

Я молчала. В груди давило, слушать его исповедь было невыносимо.

— Но я никогда, ни разу тебе не изменил, клянусь. Желал другую — да, но вовремя остановился. А потом корил себя и не мог простить за это.

— Успокойся уже, Бабичев, — я рассмеялась, сглатывая подступивший к горлу ком. — Мне на это уже глубоко плевать.

Я легла на песок и снова закрыла глаза. Предательская слеза скатилась по щеке, теряясь в волосах. Женя молчал. Я чувствовала, как он сидит рядом, сверля меня тяжёлым, немигающим взглядом. Я притворилась, что задремала, а спустя время ощутила, как крепкие мужские руки обняли меня, прижимая к себе и согревая своим теплом.

Я проснулась от резкого, пронзительного вскрика Маши — звук ворвался в сон, разорвав плотную тишину побережья. Я распахнула глаза, и первые мгновения мир казался чужим: нечёткие очертания, незнакомая тяжесть рядом, вязкий гул в ушах. В груди всколыхнулся холодок паники — я не понимала, где нахожусь.

А потом почувствовала его — надёжное, живое тепло супруга. Он крепко прижимал меня к себе, пытаясь уберечь от всего на свете. Его прикосновение вернуло меня в реальность, стёрло остатки растерянности. Я осторожно высвободилась из объятий, стараясь не потревожить Женю, и села. Песок под пальцами был прохладным, влажным и пугающе чужим — на миг показалось, что сама земля шепчет о чем-то недобром.

И тут я увидела то, от чего перехватило дыхание.

Океана не было. Там, где ещё ночью накатывали волны, где плескалась и пела вода, теперь лежало обнажённое дно. Океан отступил на километр, а может, и больше, оставив после себя сюрреалистичный пейзаж: тёмные складки ила, блестящие лужицы, похожие на осколки зеркал, и водоросли, беспомощно повисшие на камнях. Горизонт стал пугающе широким, а привычная линия прибоя исчезла, будто её стёрли ластиком.