Бесплатный фрагмент - Чары Болотной Тени

Чары Болотной Тени

♥

Эта книга также посвящается моему любимому ковену — в честь дней рождения каждого из его участников: трёх очаровательных ведьмочек, одного мудрого колдуна и нашего ласкового ведьмовского кота.

Пусть этот год принесёт всем вам чары радости, гармонии и магического вдохновения!

Примечание

Помимо вымысла автора, любые совпадения с реальными людьми и событиями — не случайны…

В Преддверии Бури

«Поддаться мороку может любой,

но скинуть с себя чары обмана

дано только тем, чья воля крепче иллюзий…»

К. Лалори

— Какая тяжёлая-то, ё-моё! — пыхтел Михаил Егорович, упираясь плечом в деревянную громадину. — Она что там корни пустила?

Уже почти полчаса мы с ним пытались вырвать нашу старую лестницу, что стояла за сараем, из цепких лап сорняков, которые, как живые, обвивали её перекладины. Высокая трава, крапива и какие-то колючие кусты плотно оплели основание, будто не желая отпускать её из своего зелёного плена.

Вокруг стоял душный июньский полдень, и над полем за домом дрожало марево.

— Да она тут с прошлого века, вот и приросла, — усмехнулся я.

Михаил, кряхтя, поддел ломом один край, а я поспешил ухватиться за другой. Лестница была добротной, дубовой и весила как чугунный мост. Её массивные перекладины, стёсанные по краям, были отполированы поколениями рук, а боковины, хоть и покрылись трещинами, всё ещё оставались крепкими.

— На кой чёрт она сдалась-то нам? — шутливо ворчал Михаил, когда мы тащили её через двор. Периодически он терял равновесие, наступая на комья земли и цепляясь за сухие ветки, что валялись на тропинке. Останавливаясь, чтобы перевести дух, он ставил эту махину на землю, упирал руки в бока и возмущался:

— Так бы залезли по крыше сарая!

— Да я пробовал, никак не нашёл в итоге, как на чердак залезть, — ответил я, еле сдерживая смех.

Идти по дороге ровно у меня не особо получалось: ноги подкашивались, и я то и дело замедлялся, чтобы отдышаться. Ноша и правда была неподъёмной, впитав в себя тяжесть всех тех лет, что простояла в тени сарая. Михаил, глядя на мои потуги, тоже начинал веселиться, и мы стояли посреди тропинки, хохоча, как два дурака.

— Надо было её на тележке доволочь, — шутил Михаил, вытирая пот со лба рукавом рубахи.

— Ну, точно, лестницу тащить, ещё и тележку вдобавок, — подхватил я, вновь рассмеявшись.

— Тётка-то моя, Елена Петровна, — начал он серьёзно, когда мы медленно побрели по тропинке, — знахаркой была. Мать рассказывала, что она с молодости людям помогала. Лечила хвори разные, заговоры всякие делала. Бывало, к ней даже из соседней деревни шли, если со сном беда или ребёнок ночью плакал без причины. Она травы собирала, отвары варила, мази готовила. Говорили, что её настойки мигом на ноги ставили, а заговорённые узелки на удачу рыбакам помогали полные сети домой приносить. Даже скотину лечила: если корова молоко давать переставала, тётка приходила, шептала что-то, и всё налаживалось.

Он замолчал, переступая через груду хлама — обломков мебели, что мы вынесли из дома накануне, расчищая последствия погрома.

— Но мать её не жаловала, — добавил Михаил. — Говорила, нечистая сила ей помогает и держаться надо от неё подальше. Вот там, на чердаке, всё её барахло и осталось… Я как переехал — даже не заглядывал.

Мы прислонили лестницу к стене. Верхняя перекладина доставала до маленькой, почти незаметной дверцы — она была выкрашена в цвет брёвен, и только ржавый амбарный замок выдавал её присутствие.

— Чёрт тебя дери! — выругался Михаил. Он полез первым и долго возился с заржавевшим механизмом. Наконец раздался щелчок, и замок с глухим стуком упал в траву.

Дверь открылась со скрипом, выпуская облако пыли, и Михаил закашлялся, размахивая перед лицом рукой. Когда серое облако немного осело, он замер, широко раскрыв глаза.

— Ну что там? — не выдержал я.

— Это ещё что за… — прошептал он и, пригнувшись, пролез внутрь.

Сгорая от любопытства, я стал быстро подниматься по лестнице. Перекладины скрипели под ногами, а в лицо ударил спёртый, затхлый воздух. Первое, что я увидел, — Михаила, стоящего у стола с каким-то блестящим предметом в руках, похожим на тонкий искривлённый нож.

— Это что? — осторожно спросил я, пробираясь между разбросанными банками и свёртками.

— Ведьмина игла, — пробормотал Михаил, испуганно бросая её обратно на стол. — Да ты посмотри вокруг…

Комната, в которой мы оказались, была похожа на настоящее ведьмино логово. В полумраке, прорезаемом лучами света, пробивавшимися сквозь ставни и приоткрытую дверцу, вырисовывались мистические предметы. На деревянном столе лежали пучки сушёных трав, перевязанные грубыми нитками, и маленькие глиняные горшочки, запечатанные воском. Рядом стояли медная ступка, покрытая зеленоватой патиной, и оплывшие свечи. На верёвках, натянутых через весь чердак, висели связки перьев, костей и каких-то амулетов, сплетённых из верёвок и бусин. Вдоль стен тянулись стеллажи, заставленные банками с сушёными насекомыми, корешками и чем-то похожим на заспиртованные органы. На полке около окна стояли книги, а рядом с ними сидела маленькая кукла из ткани, с пришитыми пуговицами вместо глаз, от одного взгляда на которую по спине пробежали мурашки.

— Ну, только метлы не хватает, — попытался пошутить я. Мой голос эхом отразился от низкого потолка, и я тут же пожалел о своих словах, потому что взгляд невольно упал на угол, где, будто нарочно поджидая, стояла метла… Длинная, немного кривоватая рукоять, вырезанная из чёрного дерева, была покрыта замысловатыми узорами, которые поблёскивали в тусклом свете. Прутья, собранные в плотный пучок, были не из обычных веток, а из колючих толстых стеблей, переплетённых тонкими нитями, напоминающими паутину. К моему удивлению, метла была невероятно тяжёлой — стоило мне поднять её, как холодное, отполированное дерево приятно охладило ладонь.

— Охренеть! — воскликнул Михаил и, увидев этот лётный атрибут, стал отступать назад, пока не упёрся в рассохшийся старый сундук, стоявший у стены. — Пойдём-ка отсюда, Андрюха, подобру-поздорову! Не трогай тут ничего, а то подохнем невзначай!

За окном, заросшим плющом, хмурое небо затягивали тяжёлые грозовые тучи, и ветер гудел, стуча ветками в стекло, усиливая ощущение, что мы забрели туда, куда людям входить не стоило. Стало не по себе.

— Да это же сокровищница, Михаил Егорович! — рассмеялся я, пытаясь отогнать шутками страх, и поставил метлу обратно в угол. — Сейчас я Серёге позвоню, пусть тоже придёт, посмотрит!

— Ну, здорово, — буркнул Михаил, бросая на меня сердитый взгляд. Он забавно скрестил руки на груди и прислонился к стене. — Все тут вместе и подохнем!

Ветер за окном взвыл сильнее, и ставни на ржавых петлях жалобно заскрипели, словно вторя словам Михаила о том, что лучше бы нам уйти. Но любопытство уже взяло верх, и я, не слушая предостережения внутреннего голоса, вытащил из кармана свой новый телефон, выбрал из списка номер друга и нажал на кнопку вызова.

***

К тому моменту, когда Серёга, заинтригованный нашей находкой, подходил к дому, Михаил уже спустился с чердака и теперь стоял у крыльца, энергично отряхивая свою куртку. Желания задерживаться в этом мрачном месте у него больше не было. Вместо того чтобы копаться в грудах хлама, он предпочёл пойти домой, ворча под нос о том, что куда разумнее было бы захватить Роса и отправиться на рыбалку, где можно спокойно посидеть у воды, вдыхая свежий воздух. Тяжело ступая по вытоптанной земле, он зашагал прочь, оставляя за собой лишь лёгкие облачка, поднятые его ботинками с пыльной тропы.

Ветер снаружи набирал силу, свистя в узких щелях деревянных стен, а небо, плотно затянутое грозовыми тучами, изредка озарялось слепящими вспышками молний. Следом рокотал гром, но дождя всё не было.

Я сидел на чердаке, окружённый густым полумраком, где свет едва проникал сквозь паутину и трещины в крыше, и с неутолимым любопытством листал книги, что стояли на ветхих, скрипящих полках. Это были древние фолианты в потрёпанных кожаных переплётах, от которых веяло неуловимым холодным дыханием забытых проклятий: кожа потрескалась, местами выцвела, и на ней темнели выдавленные непонятные символы. Страницы были заполнены замысловатыми рисунками: детальными анатомическими схемами человеческих тел, изображениями причудливых растений с искажёнными лицами, выражающими муки, и неведомыми знаками, от которых по спине пробегали колючие мурашки. Некоторые из них были написаны на странном языке; буквы извивались, напоминая скандинавские руны, и разобрать мне ничего не удавалось.

Одна из книг притягивала взгляд сильнее остальных. Она была огромной, очень тяжёлой, с обложкой, сшитой из грубых, неровных кусков кожи разного оттенка — от глубокого бурого, как высохшая земля, до почти чёрного, напоминающего бездонную ночь. Швы были выполнены толстыми чёрными нитками и лежали неровно, как будто их накладывали в спешке. В переплёт были вклеены пучки седых, жёстких волос, а местами торчали мелкие, пожелтевшие человеческие зубы. От книги исходило зловоние, но я не мог заставить себя вернуть её на место. Несмотря на отсутствие видимых замков или следов клея, открыть её у меня не получалось. Я тянул изо всех сил, но книга, словно живая, упорно сопротивлялась, охраняя свои мрачные тайны от посторонних. В итоге решив, что это может быть лишь ловкая обманка, муляж или хитроумный тайник, который без особого ключа не открыть, я с досадой положил её на лавку, на которой сидел, и вытер вспотевшие ладони о джинсы.

— Ну и пылища тут, конечно… — пробормотал Серёга, поднимаясь на чердак. Он тут же чихнул, потёр нос рукавом, чихнул ещё раз и принялся рыться на полках, разглядывая мутные стеклянные банки с высохшими травами, источающими горький аромат, и какими-то алхимическими снадобьями. Ветер снаружи взвыл особенно громко, и всё вокруг заходило ходуном, будто сам дом откликался на его зов, скрипя балками и пробуждаясь ото сна.

— Это чё такое?… — Серёга взял в руки одну из банок и стал её рассматривать. Внутри, в жёлтой жидкости плавал какой-то сгусток слизи. — Прикинь, это же язык! Ого… Видимо, кто-то лишнего взболтнул Елене Петровне! — Серёга громко рассмеялся, довольный своей шуткой, и поставил банку обратно.

Он ещё раз чихнул, выругался и вдруг заметил в углу старинный сундук, накрытый тряпками. Глаза его сразу загорелись, и он, забыв про банки, направился решительным шагом к этой интригующей находке.

— Как ты думаешь, тётка Михаила реально ведьмой была? — спросил я, наблюдая, как друг с увлечением роется в сундуке, вынимая оттуда резные деревянные коробочки, украшенные замысловатыми узорами и древними орнаментами. Некоторые из них, похоже, были надёжно заперты, и Серёга, чертыхаясь, пытался поддеть крышки кривой металлической иглой, которую Михаил обнаружил на заваленном хламом столе. Игла была странной — тонкой, с лёгким изгибом, и больше походила на миниатюрный нож. От неё веяло той же гнетущей энергией, что и от книг.

— Да какой ведьмой-то?! Ты чё, головой ударился, что ли? — ответил Серёга, не отрываясь от своего занятия. Одна из шкатулок выскользнула из его рук и стукнулась о доски с глухим звуком. — Чё они запаянные, что ли, все? — горячился он, постукивая иглой по полу. — Я бы назвал её врачом нетрадиционной медицины… или как там это сейчас модно называется… эм… альтернативной терапии. Ну или что-то в этом роде.

— Что ты там так упорно ковыряешь-то? — спросил я, следя за тем, как он тряс шкатулку. Было слышно, что внутри, приглушённо побрякивая, перекатывались мелкие предметы.

— Во-от, слышишь? — сказал друг с азартом. — Полная, небось, всяких дорогих безделушек, драгоценных камушков или монет. Не думаю, что Егорыч их носить будет или на память оставит, ну а деньги на ремонт ему сейчас придутся как нельзя кстати.

— Я тоже не смог книгу открыть, — признался я, кивнув в сторону древнего фолианта, что лежал рядом со мной на лавке.

— Книгу? — Серёга удивлённо поднял брови и заулыбался, будто я сказал что-то смешное. — Ты не смог открыть… — Он улыбнулся шире, явно сдерживая смех. — Она на замке, что ли, или ты сегодня плохо позавтракал и сил не хватило?

— Да нет вроде, — улыбнулся я в ответ, пожав плечами.

— Покажи, — сказал Серёга, поднимаясь с пола. Он подошёл ко мне, плюхнулся рядом на лавку и взял книгу в руки. Его пальцы скользили по грубой шершавой коже, цеплялись за чёрные нитки, но обложка не поддавалась. — Да что за… — прошипел он сквозь зубы. — Сейчас я её… — Он снова схватил кривую иглу, крепко сжав её в кулаке. Игла, острая и изогнутая, блестела в тусклом свете, отбрасывая зловещие тени на его сосредоточенное лицо. Серёга начал поддевать обложку, вставляя кончик иглы в шов между кусками кожи. Он давил всё сильнее, бормоча под нос ругательства, как вдруг остриё соскользнуло и со всей силы вонзилось ему в ладонь.

На секунду время замерло. Мы оба, ошеломлённые, уставились на руку, из которой торчала игла, глубоко вошедшая в плоть. Тёмная, густая кровь начала проступать вокруг металла. Серёга побледнел, и губы его задрожали от шока и боли.

— Блин… — выдохнул он еле слышно и, стиснув зубы, рывком вытащил иглу. Кровь хлынула потоком, заливая его джинсы, книгу и капая на пол. Струйки стекали по пальцам, и, морщась от острой боли, он лихорадочно зажал рану, пытаясь остановить кровотечение. Я вскочил, чувствуя, как паника подкатывает к горлу, сжимая его ледяными тисками.

— Сейчас, погоди, погоди! — засуетился я, оглядываясь в поисках хоть какой-то тряпки, чтобы перевязать руку. Всё было покрыто толстым слоем пыли — мешки, обрывки ткани, ветхие занавески, опутанные паутиной. Ничего подходящего! Я уже собирался оторвать кусок от своей футболки, когда Серёга вдруг замер и прошептал:

— Стой, Андрюха, смотри…

Я перевёл взгляд туда, куда он показывал, и почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Кровь, что капала на книгу, не растекалась, а… впитывалась в обложку. Маленькие алые капли шипели, превращаясь в тонкие облачка красноватого пара, и исчезали в коже переплёта. Мне показалось, что я услышал тихий, но отчётливый щелчок, словно сработал механизм. Серёга, забыв о боли, раскрыл том.

— Ну ни хрена себе! — выдохнул друг. Перелистнув несколько потемневших от времени страниц, он отложил книгу в сторону и вернулся к сундуку. — Может, и с этим сработает… — пробормотал он, схватив одну из шкатулок. Сжимая раненую руку, он стал капать на крышку, размазывая пальцами алые пятна по резному дереву. — Ну давай, открывайся! Дава-а-ай! — злился он. Дерево окрасилось мгновенно, впитывая каждую каплю, но чуда, как с книгой, не произошло, и хитрый ларец остался закрытым.

— Да оставь ты в покое этот хлам, — беспокоился я, подходя к нему. — Давай тебе рану перевяжем лучше.

— Не надо, всё хорошо, — отмахнулся он, показывая руку.

Кровь и вправду уже почти перестала течь, что было странно, потому что рана казалась глубокой, но затягивалась неестественно быстро.

— Это просто царапина, — продолжил Серёга. — Надоело мне тут, пойдём домой.

Бросив последний взгляд на сундук, он направился к двери.

— Пойдём, — согласился я.

Мне почему-то не хотелось оставлять книгу здесь, было любопытно, что же скрывалось за такой неприступностью. Поэтому, зажав её подмышкой, я стал аккуратно спускаться следом, замечая на деревянных перекладинах лестницы свежие пятна крови.

Холодный ветер подхватил нас и понёс по дорожке, всё настойчивее подталкивая вперёд, а раскаты становились громче, словно кто-то крушил небесный свод грозовым молотом. Острая озоновая горечь защипала ноздри, и глухой треск сухих веток, сорванных порывом, слился с оглушающим рёвом леса.

Когда мы подбегали к дому, тучи, сгустившиеся до непроглядной черноты, словно разверзлись. Над деревней грянул гром — удар был такой силы, что воздух дрогнул, и сразу вслед за ним хлынул яростный ливень. Вода хлестала по крышам, выбивая глухой, дробный ритм. Улицу затопило в считанные мгновения, а лужи, вспыхивавшие в свете молний, напоминали разлитую ртуть.

Ослепляющие зигзаги рассекали небо каждые несколько секунд. Резкий белый свет на миг вырывал мир из темноты, заставляя его замирать в неестественно чётких, острых тенях. Затем накатывал грохот — оглушительный, разрывающий тишину на осколки. Деревья гнулись до скрипа, ветки и листья хлестали по заборам, а дождь барабанил по подоконникам, сливаясь в тревожную, хаотичную симфонию.

Мы бежали к крыльцу, промокшие насквозь, и казалось, что сам воздух дрожит от буйства стихии: каждый вздох был наполнен ледяными брызгами, каждый шаг — рыбистым плеском, словно мы передвигались по живой водяной скатерти. Когда мы, наконец, пересекли порог, грохнуло так, что дом задрожал и окна зазвенели с такой силой, что заболели уши.

Дома было тепло. Дедушка и Михаил сидели у камина, окружённые мягким сиянием пламени. Они о чём-то с жаром спорили, как всегда, не обращая внимания ни на нас, ни на бурю за окном. Рос, обычно такой бесстрашный и готовый носиться по двору за любым шорохом, сегодня был не похож на себя. Испуганный, с поджатым хвостом и дрожащими лапами, он встретил нас у порога, жалобно поскуливая. Его густая шерсть, обычно лоснящаяся, была взъерошена, а глаза, полные тревоги, блестели в полумраке, отражая свет камина. Едва мы сняли промокшую одежду, Рос юркнул под кухонный стол, словно это деревянное укрытие могло защитить его от гнева стихии. Каждая вспышка заставляла его вздрагивать, а шерсть на загривке вставала дыбом, выдавая его страх.

— Храбрец-то наш, под стол спрятался. Гроза, видать, ему не по нраву! — засмеялся дед.

Михаил, потягивая чай из своей большой кружки, тоже усмехнулся, бросив взгляд на тёмное окно, за которым небо снова озарилось вспышкой. А я, стряхивая капли дождя с волос, подошёл к столу и заглянул под него. Рос посмотрел на меня, будто прося защиты, и я невольно улыбнулся — такой большой пёс, а боится грозы, как маленький щенок, но я понимал его как никто другой.

— Не бойся, — сказал я, глядя ему в глаза, — это всего лишь гроза, уже скоро она закончится и снова выглянет солнце.

Но гроза не собиралась утихать всю ночь, и казалось, что каждый новый разряд молнии, прорезающий чернильную тьму небес, ищет себе жертву с той же настойчивостью, с какой та жуткая книга пила кровь.

Рассветная Пелена

Воскресное утро началось, как всегда, с ароматного кофе, чей горьковато-терпкий запах витал над верандой, смешиваясь с утренней свежестью. Многолетний клён, что рос у дома, задумчиво шелестел листьями, а солнце, только-только поднявшееся над горизонтом, золотило деревянные перила. Погода была мягкая, с лёгкой прохладой, обещающей тёплый день. Я, зевая, держал в руках горячую кружку и наблюдал за утренней суетой, будто за сценой из какого-то бразильского сериала, где все герои говорят громко, спорят и эмоционально размахивают руками.

Дед с Михаилом Егоровичем затеяли поход на рыбалку. Рос, услышав заветные слова «рыбалка» и «озеро», мгновенно оживился. Его угольная шерсть, слегка всклокоченная после сна, заблестела на солнце, а хвост закрутился с такой скоростью, что, казалось, сейчас оторвётся. Он радостно тявкал, подпрыгивал на месте, а потом принялся носиться кругами по веранде, едва не опрокинув маленький столик, на котором стояла банка с остатками вишнёвого компота. Он то и дело подбегал к деду, тыкался мокрым носом в его руки, словно подгоняя: «Ну же, собирайтесь быстрее!»

Дед с Михаилом Егоровичем тем временем увязли в спорах о снастях. Они стояли у раскрытого сарая, где на полках рядами выстроились удочки, катушки, коробки с крючками и приманками. Дед, в своей любимой клетчатой рубашке и кепке набекрень, теребил бороду и хмурился. Он держал в руках добротную бамбуковую удочку, словно жезл, и размахивал ей, доказывая свою правоту.

— Миш, я тебе говорю, на блесну сегодня надо! — заявил дед, потрясая блестящей металлической приманкой, которая сверкала на солнце, как маленькая рыбка. — Окунь на неё точно пойдёт, я ж знаю нашу рыбу-то, ну!

Михаил Егорович скептически хмыкнул, поправляя очки на носу. В руках у него была коробка с разноцветными поплавками и мотками лески.

— Да ну, блесна твоя только щуку дразнить! — возразил он, копаясь в коробке. — Лучше на червя, надёжно. Или на кукурузу, я вчера банку как раз прикупил.

— Червя?! — дед аж крякнул от возмущения, ткнув пальцем в сторону озера. — Да там рыба на твоих червей только смеяться будет! Бери блесну, говорю, и не спорь!

Ещё минут десять они перебирали удочки, то и дело выхватывая друг у друга коробки с приманками, пока Рос, уставший ждать, не улёгся демонстративно у порога сарая, положил морду на лапы и стал нетерпеливо подвывать.

Мы с Серёгой сидели в удобных плетёных креслах и наблюдали за этим спектаклем. Друг, в своей неизменной мятой футболке, неспешно листал детектив с такими же измятыми, кое-где даже рваными страницами. Время от времени он откладывал его на колени, чтобы вставить пару слов в разговор или просто посмеяться над дедовыми колкими замечаниями. Я же, честно говоря, еле держал глаза открытыми. Выходной, а мы зачем-то встали в такую рань! Я уже мечтал, как все разойдутся, и я завалюсь обратно в кровать, укрывшись мягким одеялом с головой. Пока же я просто потягивал кофе и с улыбкой следил за перепалкой, которая становилась всё громче.

Наконец, компромисс был найден. Было решено взять две удочки: одну с блесной, как хотел дед, а вторую с поплавком и кукурузой, как предлагал Михаил. Дед, ворча, всё же согласился, что кукуруза может сгодиться для леща, а Михаил, в свою очередь, признал, что блесна не помешает, если решит показаться щука. Они собрали снасти в рыбацкий рюкзак, кинули туда пару катушек лески, коробку с крючками и банку с кукурузой. Дед ещё прихватил свой любимый складной стульчик, а Михаил — его походный термос с чаем.

Когда они наконец-то вышли из сарая, Рос уже не мог усидеть на месте и, схватив в зубы плетёную корзинку, в которую мы сложили перекус, побежал к калитке.

В корзинке, кстати, лежали три спелых красных яблока, пара ещё тёплых варёных яиц и несколько кусков пирога с картошкой. Испекли мы его вчера вечером, и вышло просто на славу. Корочка была хрустящей, румяной, а внутри пряталась нежная, сочная начинка из рассыпчатой картошки, сливочного масла и лука. Аромат стоял настолько восхитительный, что даже сейчас, с веранды, я улавливал его.

Рос, похоже, тоже высоко оценил это угощение. Я никогда раньше не видел, чтобы собака с таким аппетитом ела выпечку! Вчера, во время дегустации, пёс сидел у стола, преданно глядя на каждого, кто откусывал хоть кусочек. Стоило деду уронить крошку, как Рос тут же подхватывал её, причмокивая и облизываясь.

Наш пёс был всеядным: от огурцов до котлет — вообще всё, что появлялось на нашем столе, вызывало у него восторг. Вот и сейчас он нёс корзинку с таким видом, будто это его личный ланч-бокс.

Наконец собравшись, наши горе-рыбаки двинулись в сторону озера. Дед с решительным видом шагал впереди, слегка прихрамывая из-за того, что споткнулся в сарае о лопату. За ним шёл Михаил, неся рюкзак со снастями, и посмеивался над дедовой привычкой вечно ворчать по пустякам. Рос скакал рядом, то забегая вперёд, то возвращаясь, чтобы ткнуться носом в дедовы ноги и поторопить хозяев. Тропинка к озеру вилась через луг с высокой травой, за которой вся наша троица благополучно скрылась из виду.

— Рос себе покушать прихватил, а ворчунам, похоже, только чай и достанется! — подметил Серёга, глядя им вслед.

Я рассмеялся, представив, как Рос, усевшись у озера, примется за пирог, пока дед с Михаилом Егоровичем будут спорить, кто виноват, что рыба не клюёт. Я допил кофе и решил, что теперь, когда все разошлись, можно наконец-то пойти и завалиться спать.

Серёга ушёл копаться в бане. Он ещё со вчерашнего вечера решил заняться подсохшими вениками и собрать их, чтобы они не пылились в предбаннике.

Я же устроился на веранде, на наших деревянных качелях, цепочка которых немного поскрипывала. Недавно мы купили для них новую, большую подушку — мягкую, обтянутую плотной тканью тёмно-зелёного цвета с красивым узором из листьев. Она была такой удобной, что качели теперь казались чуть ли не самым уютным местом во всём доме. Я залез на качели с ногами и укрылся лёгким, пушистым пледом. Он приятно пах лавандой — бабушка всегда добавляла в шкаф саше с травами. Откинувшись на спинку и чувствуя, как мягкая подушка буквально обнимает меня, я улёгся поудобнее и приготовился раствориться во сне. Глаза медленно закрылись, и мысли мои поплыли куда-то далеко. Я представлял себе бескрайнее поле, залитое розовым светом заката, где в воздухе парили невесомые мыльные пузыри, похожие на маленьких бегемотиков. Они переливались, как радужные шарики, медленно покачиваясь, словно в невесомости. Всё вокруг было таким красивым, нежным, почти сказочным — свет, мягкие очертания, лёгкое покачивание бегемотиков, будто они танцевали в тёплом летнем мареве.

Внезапно налетел резкий порыв ветра, холодный и злой. Он закружил моих розовых бегемотиков, и те, беспомощно кувыркаясь, понеслись прямо на тёмные, острые заросли терновника, которые выросли из ниоткуда. Один из бегемотиков, маленький и пухлый, с огромными испуганными глазками, закричал тоненьким голоском: «Помогите!» Он приближался к зарослям, и вот уже острый шип коснулся его блестящей кожи. Раздался громкий хлопок — бегемотик лопнул, оставив после себя лишь облачко розового тумана. Второй бегемотик, ещё более отчаянно крича «Помогите!», тоже понёсся к колючкам. Он задрожал, и, наткнувшись на шип, тоже лопнул с таким же звуком.

Я резко открыл глаза. Розовые бегемотики исчезли, растворились, как дым, но крик «Помогите!» всё ещё звенел в ушах. Сначала я подумал, что это остатки сна, но звук повторился: «Помогите!» — слабый, далёкий, жалобный, словно обрывок ветра.

Я вскочил с качелей, плед соскользнул на пол, но я, не обращая на это внимания, быстрым шагом направился к бане. Дверь жалобно скрипнула в унисон крику о помощи. Серёга осторожно снимал связки с бечёвки, на которую мы с дедом, кажется, только недавно их подвешивали. Он стряхивал мелкие сухие листочки, с шорохом осыпавшиеся на дощатый пол, и бережно укладывал веники в холщовые мешочки, сшитые бабушкой. Дед объяснил мне тогда, что изготавливаются они из такой ткани потому, что льняные волокна не подвержены воздействию плесени и ещё по куче очень важных причин. В общем, они были специально предназначены для хранения веников и даже имели небольшие завязочки, чтобы раскрошенный случайно лист не сыпался. Серёга старался не поломать хрупкие веточки, которые всё равно предательски потрескивали в его руках, будто жалуясь на неосторожное обращение.

— Пойдём со мной, послушаешь, — обратился я к другу. — Может, у меня с головой беда.

Серёга, прищурившись, посмотрел на меня.

— Так у тебя давно с головой беда, — заржал друг, кладя мешочек на стол и вытирая руки о джинсы. — Долго же до тебя доходило.

Я не стал реагировать на его колкость и только махнул рукой, чтобы он шёл за мной. Небо затягивали серые тучи, и ветер, тот самый, что разогнал моих воображаемых бегемотиков, теперь трепал ветки яблонь, росших в саду у забора. Примерно на середине двора я остановился и сказал:

— Слушай!

Мы замерли, вслушиваясь в окружающие нас звуки. Шум ветра… где-то вдалеке залаяла собака… кто-то из соседей колол дрова… и тут снова раздался тот же жалобный зов: «Помогите…» — слабый, но отчётливый, будто кто-то звал издалека, из самой глубины леса.

— Вот, слышал? — я схватил Серёгу за руку, чувствуя, как пальцы холодеют от волнения.

Друг нахмурился и покачал головой:

— Нет, — сказал он, глядя на меня с лёгким беспокойством. — А что я должен услышать?

— Кто-то на помощь зовёт, — ответил я и, не теряя времени, быстрым шагом направился к калитке.

— Куда? — Серёга рванул за мной, догоняя в два шага. — Я с тобой!